Кирилл Казанцев

Волчара выходит на след

…свет, который в тебе,

не есть ли тьма?

Лк. 11,35

АНТОН ИВАНЫЧ

Шквалистый, с норовом, ноябрьский северяк чудил за огромным, в полстены звуконепроницаемым окном. То бешено тряс голые сиреневые кусты на подбегающей к особняку недавно отсаженной аллее. Пригибал их к самой земле, словно пытаясь выдрать с корнем. То вдруг притихал на минуту. Ворошил в раздумье груды опавшей листвы. Нервно подхватывал их. Крутил в причудливых шатких взвихренных змейках, поднимая все выше и выше, и, словно игральные карты, распускал широким веером по голому пустынному двору. И снова ярился. И рвал и метал.

Но в широком обширном притемненном зале, плотно заставленном дорогой импортной мебелью под старину, было тепло и уютно. Не хочешь, а замурлычешь в голос от полного удовольствия.

Похожий на упитанного лесного клопа, толстоплечий, с массивным, оплывшим туловищем и несоразмерно хилыми, будто атрофированными конечностями, Антон Иванович Сукоткин, недавно ставший у кормила мэр города Зареченска, в одиночестве нежился у пышущего жаром, отделанного добротным белоснежным мрамором камина, распахнув ворсистый махровый халат и откинувшись на спинку кресла-качалки. И мурлыкал, мурлыкал, мурлыкал…

Теперь, когда долгожданные бразды правления городом наконец-то в руках – можно и расслабиться, и пар выпустить. Отнюдь не возбраняется теперь такая фишка. Уже не надо озираться, поминутно страховать тылы. Все, без остатка, ушлые, борзые «оппоненты» давно уже слиты. А те, что остались – умытые и покорные, – мнутся у твоих ног в ожиданьи крохи с барского стола. В общем, как в детстве болтали, – «кино и немцы»…

К власти шел долго, но упорно…

Все, как обычно… Как и у многих других конкретных пацанов…

Неполная семья. Отца в глаза не видел… Девять классов отстойной сельской школы – одна сплошная забойная расслабуха. Первая победа в кровавой драчке… Первый косячок… Первый трах с сикушкой Веркой в грязной кабинке туалета… Первый стойкий авторитет среди одноклассников, добытый не столько убойной свинчаткой, сколько благодаря изощренному жестокому коварству… Первый привод… Второй, третий…

Уступил сопливой мамаше – пошел сдуру в совхозные свинари, когда из школы выперли. Почти два месяца, как глупый мытарь, вонючим хрюшам хвосты крутил… Вконец достало. Рванул в город к тетке. Удачно притерся в кодлу к буйному Паше Берцу, бывшему десантнику, отмотавшему немалый срок по сто восьмой за «тяжкие телесные», под крыло… Прибился к «людям» и тоже человеком себя почувствовал.

Первая ходка – как и у многих – за хулиганку. По двести шестой, часть первая. Повезло – всего полгода. Учли, что семья неполная.

Откинулся и снова – в родную кодлу. А куда еще? И снова покатило… Весело и с выдумкой ломили лохов у кабаков да на вокзале.

Но погулял недолго. Опять влетел. По той же двести шестой, но уже – часть вторая. Спасибо Паше – не зажался. Судье башлянул грамотно и душевно, чтоб тот списал статью на легкую. Светила-то чистая сто сорок пятая – «вооруженный грабеж»! А там срока – мало не покажется!

Отпахал пятеру. Потом – по УДО[1]. Год на «химии» на местном ДОКе…

Ну, а потом – вообще умат! Совок в один момент неожиданно загнулся, и пошло-поехало…

Кругом бабла – немерено! И челноки, и папики крутые, и мелкие валютчики, и биксы с сутенерами… Да только успевай раскручивай. Замучаешься доить, уже руки сводит.

Накосил изрядно. Но не промотал, не спустил, как тупые корешки. Купил втихаря (не украл, а действительно купил у знакомого барыги!) пару японских видаков да в подвале покосившейся развалюхи салон слабал, но так, без отрыва от «основного производства». Посадил своих прикормленных телок порнушку и мультяшки крутить. Боевики там, триллеры разные… И попал на жилу! Рекой потекло! Дальше – больше. Еще салон. И еще.

И пацаны не окрысились. А потом и вообще – в тему въехали. Потянулись к делу, поднимая в авторитете.

А тут и Паше Берцу кирдык приплыл. Замочили «нижние» на очередной стрелке. Как чувствовал – не поехал. Очко вовремя сыграло.

Пресек бучу сходу. Удалось – вылезло. Кого-то весомого из кодлы прикупил втихаря, благо зелень уже в избытке водилась, а кого-то и лбами столкнул влегкую. В общем – пришлось мал-мал подсуетиться. Зато – в точку легло. Признали в конце концов. Догнали, черти, что главное – не пудовые кулаки, а чтобы репа варила.

А она варила. Да еще как! Давно уже понял, в отличие от Паши дуболома, что не всегда надо переть-то буром – иногда желательно и мозгой шурупить. А главное – везде своих людей иметь. И в той же ментуре не западло, что бы там братва на этот счет ни петрила. И не жилиться. Сегодня ты щедро мазанешь – завтра сам прочным мазом[2] будешь. И на своих, ясный перец, – тоже бабла не жалеть…

К себе никого близко не подпускай. Держи на расстоянии. И чтоб в кодле всегда полный мутняк был. Так сделай, чтобы никто из них друг дружке не верил, чтобы спиною друг к дружке повернуться ссали. Короче, как у классика – разделяй и властвуй. Ничего сложного. Обыкновенная бодяга – кого-то вовремя опустить донельзя, кого-то резко приподнять на время другим на злобу. И чтобы не застаивались и не расслаблялись. Не знали, чего в следующую минуту от тебя ожидать: вдруг ни за что покараешь, ни за что – помилуешь.

И зелень не копим. Сразу – в оборот. В дело. Все, что с «воза» падает, – тут же слету подбираем. И «швейку» обнищавшую, и мебельную фабрику, и водоканал – само собой… Короче говоря – ни с кем не делимся. Никому не уступаем. А если падла какая-то вскипишнуть посмеет – без слов в очко сливаем. Благо бригада всегда под рукой. Да какая! Уже не те вчерашние зеленые гопники и рэкетня мелкая. Теперь – солидное частное охранное агентство. Стволов и наворотов всяких, колес приличных – под завязку. И все – теперь в законе. Хрен ты ко мне подъедешь! Да и ехать-то уже некому. Вся городская головка, вся ментура с прокуратурою давно уже вот где – в кулаке. Не выпущу…

Под «москвичей» не клонимся. Своя приморская братва – пока еще в полной силе. Уже не одних от корыта отвадила. И черножопым, и комсомольчатам укорот давала. Да и не только. На жирный пирог у всех зубки чешутся.

А так – под нужным знаменем, в нужной партии – без всяких там проблем! Не лохи небось, прекрасно видим, откуда ветер дует, прежде чем из штанов вытаскивать…

Антон Иванович переменил позу. Спина изрядно затекла. Надо бы пару дровишек в огонь подкинуть, но никого из «черни» пока звать не хочется. И одному побыть – в радость. Не часто получается. Хорошо, жену-идиотку с дочкой на неделю в Таиланд спровадил.

Поерзал, покряхтел, потирая шейный позвонок: «Хондроз, собака, заедает… Пора опять к корейцам – на иголки… Пора, да все недосуг». Все-таки поднялся. Подкинул несколько звонких сухих березовых полешек, снял лэптоп с каминной полки и, опустившись в кресло, примостил его на острые волосатые коленки. Открыл закладку с любимым порносайтом – сплошь нимфетки, не больше двенадцати – самые смачные. Прищурился и вожделенно повел тяжелым ноздреватым носом: «Надо будет Геннадию звянуть, чтобы вечерком двоих доставил. Черненькую и беленькую. Гулять так гулять!»

Сильно потянуло ледяным сквозняком из-за спины: «Опять падла Нюшка лоджию плохо закрыла! Вот выброшу сучку!.. На этот раз – точно выброшу!»

С трудом разогнувшись, поднялся на ноги, но развернуться не успел. Что-то тонкое и острое скользнуло под кадык:

– Сиди смирно!

– Ты кто? – пискнул испуганно. – Какого… – Но договорить не смог. Хрипанул. Петуха пустил. Удавка затянулась, впилась в горло.

– Сиди, сказал…

А через мгновенье в рот грубо и плотно забили кляп, и в шею сбоку что-то болезненно кольнуло. Но Антон Иваныч не трепыхнулся даже, пребывая в каком-то диком ступоре. А через полминуты и вовсе руки-ноги уже нешуточно свело. И страшный сковывающий холодок покатил мурашками по спине, по всему распаренному разнеженному телу.

Безропотно стыл, как мышь под наркозом, и лупал вылезшими из орбит, переполненными ужасом глазами на то, как какой-то стремный мужик в потертом армейском бушлате, в черной с прорезями трикотажной шапочке на башке зачем-то бесстрастно и деловито копается у него в промежности. Глядел, а в перехваченном петлею горле метался беззвучный крик: «Ты что это?!.. Ты что там, падла, делаешь?!!!»

САЗОНОВ

– Нет, ну ты послушай, Андрей Степаныч, а Тоша-то все-таки попал конкретно?! – восторженно брякнул худющий, как Кощей, конопатый рыжий живчик Саша Комов – словно подросток, сбежавший со съемок рекламы «Клерасила», – двадцатишестилетний следователь Зареченской прокуратуры. Глаза его лихорадочно блестели. – Вот уж попал – так попа-а-ал!.. Я тебе скажу!.. Просто дичь какая-то!

– Да уж… Не поспоришь, – хмыкнул в ответ старший следователь по особо важным делам Андрей Степанович Сазонов – все еще крепкий коренастый пятидесятилетний мужик с хитрым прищуром добродушного проныры, в изрядно помятом темно-синем полушерстяном костюме, заметно припудренном перхотью по плечам. Оглядел с лукавинкой во взоре своего молодого коллегу, и лицо его совершенно разгладилось и посветлело. К Саше Комову с первых дней его прихода в прокуратуру дышал неровно. Уж больно импонировало старому прожженному спецу его пока еще неистребимое, нерастраченное жизнелюбие. А потому и, предельно сократив дистанцию, намеренно держал себя с ним наедине почти запанибрата, зная, что это серьезно поднимает парня в собственных глазах. Придает ему уверенности в своих силах. «Вот и пусть малец подольше поиграет, – про себя резонно рассуждал Сазонов. – Ведь для него еще вся эта наша тягомотная рутина – не что иное, как просто увлекательная, будоражащая воображение игра… Еще успеет в свое время до горлышка «глистов набраться»… Еще успеет поскрипеть зубами…»

– И что – под самый корень? – быстро выдохнул Комов.

– Да я же говорю – вчистую… Все… Не ходок уже… Так только – пописать… и ничего другого…

– И как же он не загнулся-то?!.. Там же кровищи, наверно, с полведра, как из борова?

– А этот парниша, народный мститель, все сделал предельно грамотно. Буквально зуба не подточишь. Все там ему перевязал, заткнул, где надо… И «Скорую» ему вызвал… Сам вызвал…

– Так значит, получается, что убивать он его не хотел? Только покалечить?

– Да не просто покалечить, Саш… Он же его за самое живое ухватил… За самое-самое, что ни на есть, понимаешь?.. Тоше же теперь без этого-то дела – просто жизнь не в кайф. Он же не пьет, не курит. Здоровье старательно бережет. Одна лишь блажь у мужичка – путем перепихнуться…

– Да уж! Прямо в точку… Тогда уж не поспоришь… А молодец, блин, парень!.. Благое дело провернул, а, Андрей Степаныч?.. Эта же гнида мордатая, говорят, уже все старшие группы в «детке»[3] переимел. Уже за младшие принялся… А что?.. И для директора – пучком. Он же ему, как щедрый спонсор, целую кучу бабулек отвалил! И лично ему, и центру… Кровати там новые, телевизоры, компьютеры. В общем – по полной программе. Он же спонсор официальный. Да еще какой!

– Да уж, спонсор, блин… – вздохнул Сазонов. – Ну, хоть так прошло, скотине… Не все ж коту масленица…

– Слушай, а этому всему нельзя по-скорому научиться?

– Чему?!.. Не понял!

– Да я про другое… Ну, кастрировать так, чтобы без последствий?

– Да шут его знает, Сань?.. Абрамыч говорит, что подготовка соответствующая все-таки нужна… И практика, естественно… А он – мужик серьезный. Свистеть понапрасну не будет. Как-никак пятнадцать лет в травматологии…

– Слушай, а как он вообще так тихо провернул? Там же у Тоши, как я думаю, охрана-то неслабая?

– Да никакой, Сашок, толковой там охраны. Этот же паханок наш борзый всех конкурентов своих давно убрал. Сам же знаешь… Только в конце прошлого года за две недели – семь трупяков. Ты же помнишь… Вот и расслабился, видно… Да и на его охрану, естественно, полная расслабуха напала… Да я ж тебе говорю, что и охрана-то давно – одна видимость. Два туповатых хмыря из агентства. И те в это время спокойно в очко резались. На мониторы даже не смотрели…

– А если б глянули?.. Это ж полный абзац бы вышел?!. Это же на грани фола!.. Да-а-а… Рисковый парень!..

– Ну, он, наверно, сначала все как следует издалека отсмотрел. И не раз, не два, я думаю. Все учел скрупулезно. Готовился, по всему видно, очень тщательно… Собак приборчиком выключил. И звуковуху. Остались только камеры слежения… Но все равно, не спорю, рисковал он капитально… Крутой, наверное, мужик? Нервишки действительно крепкие…

– А запись что-нибудь дала?

– Да я пока ее не видел… Шеф сам там что-то маракует… Но, думаю, что тоже – ничего существенного. Ведь парень, ясное дело, в маске был…

– И как ты теперь, Андрей Степаныч?

– Да что там мудрить, Сашок?.. Все равно скорее всего важняка из краевой пришлют. Он следственной бригадой руководить будет. А нам-то что заранее заморачиваться?.. Практически не наша компетенция… Да и вообще… – сказал Сазонов и оборвал себя на полуслове.

– Согласен с тобой… Полностью… – понимающе усмехнулся Комов и, уже держась за дверную ручку, скорчил напоследок страшную рожу: Нет, Андрей Степаныч, ну я все-таки как подумаю об этом… просто мороз по коже! Бр-р-р!.. Врагу не пожелаешь… Полный атас, блин!.. Святая инквизиция!

– Да уж… – отозвался Сазонов.

– И вот еще что думаю… Как ему, вообще-то, все это не гадко было? Это ж такая мерзопакость?! Представь себе на минутку – чей-то чужой аппарат в твоей руке?!

– Санек…

– Да нет, извини, Андрей Степаныч, это я так, для красного словца… Тут же весь, наверно, с головы до ног обрыгаешься, если ты мужик-то нормальный, а не педрилка какой-нибудь… Я тут, знаешь, что вспомнил… Точно не скажу… Вроде бы в романе про Ермака или про Разина, не помню точно, был такой эпизод, когда какому-то там инородцу дали казаки грязный хрен понюхать. Так он в момент откинулся от омерзения!.. Просто раз – и каюк! Раз – и помер! Представляешь?!

– Ну парень-то, наверное, в резиновых перчатках был… Да и Тоша – явно не засранец. Он же из сауны не вылазит. А она у него такая, говорят, что и в Москву не стыдно.

– А все равно – абзац, – хмыкнул Комов. – Ну, ладно, Андрей Степаныч… Я побегу… Надо еще по последней бытовухе в девятиэтажке обвиниловку добить. Шеф уже вконец задергал… Извини, что отвлек.

Когда дверь за Сашком захлопнулась, Сазонов посмотрел в приоткрытое окно, за которым осенний ветер нудно гремел жестянками водосточных труб, разбойно посвистывал в обвисших проводах. С силой потер пальцами виски, пытаясь согнать накопившуюся усталость. Снова попытался пробежаться по протоколу первичного осмотра места происшествия. Но едва дошел до середины, энтузиазм его иссяк.

Половина восьмого вечера. Прокурор давно уже должен был вернуться из мэрии. «Сколько ж можно там всем скопом охать и ахать? Четвертый час заседают?.. Но ждать-то все равно его придется. Тем более сегодня, после этой жути… Это ж надо понимать?!.. Не какого-то там смерда вонючего, а самого дорогого и уважаемого нашего городского голову погано отманьячили! Сейчас же такой бедлам поднимется, что только держись!..»

«Ну, ладно – сегодня… Но что же ему, вообще-то, дома не сидится? – в который уже раз, уже просто автоматически задавался Андрей Степаныч одним и тем же намозолившим язык риторическим вопросом по поводу идиотской привычки прокурора выдавать указивки непременно через пару-тройку часов после официального окончания рабочего дня. – И жена еще вроде ничего, в самом соку. Только-то тридцать щелкнуло… И дом – конфетка… Ну, в общем-то, понятно почему… Здесь же у него – зала тронная. Натуральным халифом себя, наверно, чувствует… Ольга-то совсем не склонна его высокие амбиции поддерживать. Она же только от себя самой тащится… И какого б ей муженьку восторги расточать?»

Надо было сидеть и смиренно дожидаться очередного тягомотного «разбора полетов» и постановки очередных «животрепещущих» задач. Надо было. Но Сазонову вдруг дико захотелось домой. Пожевать бы чего-то вкусненького, запить горячущим крепчайшим молотым кофейком да завалиться на диван у телевизора. Хотя бы часок-другой, понежиться в сладкой полудреме, пока вся эта гнусная свистопляска еще не началась. Отдохнуть бы, хоть чуток, в свое удовольствие, перед очередной бессонной ночью: «И пошли они все на! И будь что будет!»

Вскочил как ошпаренный. В момент сгреб бумаги со стола. Сунул кучей в сейф. Накинул пальто и, застегиваясь на ходу, бросился за дверь.

Машину решил не брать: «Пусть маячит на стоянке… Пешочком прогуляюсь… Да рядом».

Неторопливо вышагивал по слабо освещенной улице, усыпанной густыми ворохами жухлой листвы. Шлепал по глубоким грязным лужам, ежась от сводящей зубы ноябрьской холодрыги. Для себя уже решил, что будет участвовать в предстоящем расследовании что называется спустя рукава. Не тот случай, чтобы из кожи вон лезть: «Пускай важняк из края из-за этого ублюдка наизнанку выворачивается… Обкорнал его какой-то там неведомый Робин Гуд, и – поделом ему. Давно уже заслужил, урод толстомясый! Иначе бы, наверно, так и оставался навечно в шоколаде… А как же?! Теперь же – их время!..»

Заходя в супермаркет «5+», на время выбросил из головы неприятные мысли.

Заглядывал сюда при каждом удобном случае. Это доставляло ему немалое удовольствие. Создавалось полное впечатление, что ты не в Зареченске, а в Москве или в Питере. Во Львове. Ну, на худой конец – во Владике, а не в забытой Богом Тьмутаракани. Приятно было побродить в тепле по чистейшим, выдраенным до блеска полам между ровными аккуратными рядами длиннющих полок, заполненных под завязку всякой вкусной всячиной. Неброский, но качественный, почти европейский дизайн. Везде чувствуется рука настоящего умного хозяина. Понятное дело – крупнейшая торговая сеть, накрывшая буквально весь Дальний Восток. Не то что во всех других зареченских магазинах. Наляпают, как обычно, что попало. Законченная вопиющая безвкусица. Провинцией так и прет из каждого угла. Да еще и грязь, пылюга кругом. И продавщицы с вечно недовольной миной на лицах. Вроде одолжение тебе делают за твои же деньги. «Сколько, интересно, еще десятилетий нужно, чтобы выветрился окончательно из провинции этот застоялый замшелый совок?! – кривился от негодования Андрей Степанович. – Уже двадцать лет как рухнул, а до сих пор ничего существенным образом не меняется…»

Набрал почти полную корзинку. И курочку копченую. Вредно, конечно, но очень вкусно! Разве устоишь? Салями. Нарезанную тонкими аппетитными пластинками семгу в вакуумной упаковке. И парочку банок любимых маслин, фаршированных анчоусами, прихватил до кучки. И маленькую плоскую – с паштетом из гусиной печенки, мысленно облизываясь в предвкушении обалденного холостяцкого ужина.

Уже подойдя к кассе, встав в очередь, опять зачем-то достал из корзинки крошечную золотистую баночку паштета. Еще раз, теперь внимательнее, перечитал надпись на этикетке: «Чешское качество – за бабки». Подкинул, повертел в руке, соображая. И почувствовал, как где-то внутри будто щелкнул какой-то переключатель и оттуда начала подниматься тяжеленная волна закипающей лютой злобы: «Вот же сволочи!.. И тут уже со своей фенюгой?!.. Хозяева жизни гребаные!» Сжал, сдавил жестянку в кулаке, едва не сплюснув, и, не глядя, с силой зашвырнул на ближайшую полку с бакалеей. Раздался грохот. На пол посыпались упаковки с вафлями, печеньем. Шмякнулся и лопнул пакет с сахарным песком, разметав во все стороны белые ровные пунктиры, будто лучики от солнца на детском рисунке. Все стоящие в очереди моментально обернулись. Испуганно глянула в его сторону молоденькая кассирша. «Извините… Я сейчас… соберу», – пробормотал сконфуженно и, шагнув к полке, не чинясь, присел на корточки.

АНДРЕЙ

– Слышь, ма, а Манька-то со своим на Рождество на Майорку катит! Круто, да?.. – восторженно встрепенулась Ксения и тут же, переменившись в лице, обиженно скуксилась. – Везет же рыжей?!. Весной в Нормандию ездила, а теперь на Майорку… Вот бы мне!.. Ну чем я хуже ее?.. Скажи? А, мам?

– Никто же не говорит, что ты хуже… Не болтай глупостей, – тут же откликнулась Ольга. – Да и вы же с Колей тоже почти два месяца летом в Хургаде провели?

– Ну разве можно сравнить какую-то стремную Хургаду и Майорку? Ну ты сказала, ма! Это же полный отстой! Почти совок ваш… Ну, может быть, чуть-чуть получше…

– Ничего. Придет время, и вы с ним съездите…

– Да уж, придет!.. Ему же таких денег и за год не сделать… Точно…

– И как в институте? Нравится? – воспользовавшись паузой, робко вклинился в разговор Мостовой, устав от роли бессловесного и безликого статиста.

– Нормально, – коротко бросила Ксения, не отрывая взгляда от раскрытого ноутбука, продолжая чатиться с подружкой. – Вау!.. Слышишь, ма! Иди посмотри, в каком бунгало они жить будут! Иди скорей – Манька сбросила… Круто, да? Вот это я понимаю – мужчина! Не то что некоторые…

Какой-то попсовый хит неожиданно громко грохотнул басами в наступившей тишине. Ксюша тут же подхватила телефон, приложила к уху, небрежно отбросив в сторону мешающий завиток вьющихся, как и у Ольги, светло-каштановых волос. Молча выслушала абонента и, быстро отключившись, вскочила на ноги:

– Все ма… па, я побежала. Ребята приехали. Буду вечером… Подождешь? – вполоборота бросила отцу.

– К сожалению, не получится… – смутился Мостовой. – У меня же самолет в три…

– Ну, ты же еще приедешь?.. Правда? – спросила, не поднимая глаз, явно для проформы. И, не дожидаясь ответа, подхватила сумочку и метнулась к порогу.

– Конечно… – начал было Мостовой и тут же растерянно осекся. Ксении в комнате уже не было.

Не вышло у Мостового после трех лет, проведенных в разлуке, никакого задушевного разговора с повзрослевшей дочерью. Да он на это и не особенно рассчитывал, ведь никаких действительно близких, доверительных отношений между ними никогда и не было. Ксюше едва исполнилось десять лет, когда в одночасье глупо и страшно рухнул совок и началась эта дикая, изматывающая душу гонка на выживание. Она отнимала тогда у Андрея буквально все силы, и он в какой-то момент допустил непоправимую ошибку – практически самоустранился от воспитания ребенка, продолжая тешить себя наивной надеждой, что Ольга, как и всякая другая разумная женщина, все-таки будет по-прежнему поддерживать в глазах дочери его отцовский авторитет. Но все произошло с точностью наоборот. Ольга путем нехитрых, а иногда и просто не совсем чистоплотных ухищрений постепенно низвела этот его и так уже очень зыбкий авторитет до полного нуля. И когда подрастающий ребенок, с легкой маминой подачи, совсем перестал воспринимать его всерьез, когда из его лексикона как-то совершенно незаметно выпало слово «папа», пытаться что-то исправить было уже поздно. Андрей так и остался в полном одиночестве на своей стороне расползающейся пропасти, все больше и больше с каждым годом разделяющей их семью.

Теперь он сидел и с тоской смотрел на свою повзрослевшую дочь, превратившуюся из угловатого подростка в красивую и уже явно знающую себе цену молодую женщину. Смотрел и запоздало сожалел о своей давнишней катастрофической ошибке. И тут же утешал себя мыслью, что это где-то даже хорошо, что Ксюша уже давно привыкла обходиться без его участия и помощи. Ни алименты, ни частые посылки с подарками помощью, естественно, не назовешь. Это скорее похоже на жалкий банальный откуп.

Получалось, что он где-то в глубине души даже доволен тем, что нисколько не похожая на него, со своими полностью сформировавшимися, в точности слизанными у матери, примитивно меркантильными понятиями о жизни, она теперь совершенно не зависит от него, и груз ответственности за нее уже не так сильно давит ему на плечи. Такая гнусная подоплека уважения к себе ему, естественно, не прибавляла, но как бы там ни было, а против правды не попрешь.

– Она живет с мужчиной? – хрипнул Мостовой, нарушив затянувшееся молчание.

– … – Ольга не ответила, только поджала губы, словно он допустил в разговоре какую-то явную бестактность. Но через мгновение, старательно уводя разговор в сторону, спросила: Сертификат-то получил?

– Нет еще, – неохотно ответил Мостовой: В следующем году вроде обещают.

– А твои-то однокурсники давно уже получили. По крайней мере те, кто у нас, в Питере, – произнесла она с явной подначкой, и глаза ее словно укоряли: «А ты все такой же пентюх непутевый!» – Паша Григорьев так и вообще – на четверых! Представляешь? Он даже маму туда вписал каким-то образом. И свою квартиру в закрытом гарнизоне умудрился приватизировать и продать…

– Я очень рад за него, – язвительно отозвался Андрей, по инерции ввязываясь в ненужную пикировку, ожидая от своей бывшей «благоверной» привычного продолжения. Дальше непременно пойдут ее горькие жалобы на безрадостную, полную «жутких лишений» жизнь с законченным недотепой, не способным «устроиться, как все другие». Потом обязательно последует ничем не мотивированный мерзкий переход на личности. На его, конечно же, родню – до седьмого колена, якобы страдающую всеми известными человеческими недостатками и пороками. Но этого, к его удивлению, не произошло. Ольга вовремя опомнилась:

– Извини… Это уже, к счастью, меня не касается.

– Естественно, – буркнул Мостовой, теперь уже, в свою очередь, легко пропустив мимо ушей это ее «к счастью», и, посмотрев Ольге в глаза, устало ухмыльнулся: «А ведь ты тоже, родная, заметно изменилась. Да и все мы меняемся с возрастом. Не без этого…»

– Слушай, Андрюша, ты так неожиданно… – спохватилась Ольга. – У меня же совсем пустой холодильник!

– Ничего не надо, я все принес. Зашел в магазин по пути.

– Ну что ты там принес? Все равно мне надо. Я же борщ как раз варю. Хватилась, а томат-паста кончилась. Посидишь немного? Я мигом. У нас здесь маркет – за углом. Да ты же знаешь, – и зачем-то накрыла его руку, лежащую на кухонном столе своей теплой ладошкой. Мягкой ухоженной ладошкой с закругленными, трубочкой, ноготками с идеальным светло-перламутровым маникюром. Со знакомым круглым пятнышком детского ожога в ложбинке между большим и указательным пальцами, к которому когда-то так сладко было прикасаться губами. И уже давно забытое чувство ответной нежности шевельнулось у него внутри. Шевельнулось, но тут же и затихло.

– Посиди… Я быстро, – после небольшой паузы, по-видимому, вполне удовлетворившись результатом своей мелкой безобидной провокации, улыбнулась Ольга. – Можешь курить здесь. Сейчас дам пепельницу. Только окно открой пошире.

– Не надо, – откликнулся Мостовой. – Я лучше на балконе…

Дикая сумасшедшая какофония огромного города неприятно ударила по ушам. Мостовой недовольно скривился, бросив взгляд на забитый бесконечным автомобильным потоком Староневский проспект, зажмурился от холодной мороси, моментально забившей глаза. Тщетно попытался размять отсыревшую сигарету. Прикурил, чувствуя, как смог мерзкой вонючей отравой вливается в легкие вместе с табачным дымом. И курить моментально расхотелось. Сделал только пару коротких неглубоких затяжек и, растерев о донышко стеклянной банки недокуренную сигарету, вернулся обратно в кухню и плотно прикрыл за собой балконную дверь.

Стойкий, прилипчивый запах волглой хвои. Тихий, занудливый шелест дождя в сосновом бору на северной окраине Озерковского кладбища. Лица отца и мамы – с покрытой дрожащими прозрачными каплями овальной фотографии на темном граните… Еще молодых – едва за пятьдесят, глядящих прямо в глаза с каким-то непонятным немым укором…

Только сидя в самолете, расслабился, выдохнул с полным облегчением. Встреча с Ольгой и дочерью получилась и скомканной, и тягомотной одновременно. Впрочем, того и ожидал. Ведь нет ничего глупее попытки вернуться в прошлое. И неважно – каким это прошлое для тебя было: светлым и безмятежным или совершенно безрадостным. Это как глупая блажь – поковыряться на старом пепелище. Да если и отыщешь что-то важное – так все равно давно и окончательно испорчено огнем и водой. Ни к чему эту находку уже не приспособить. Никуда уже она не годится.

Но ощущение того, что все-таки сделал что-то, пусть и неприятное, но крайне важное для себя, Мостового уже не покидало. Как будто камень с души снял…

Чуть больше получаса до «Павелецкого» в скоростном экспрессе из «Домодедово» – словно продолжение затянувшегося полета. Гудящий, раздражающий людской муравейник в переходе с «Кольцевой». Гулкая полупустая платформа «Владыкино». Знакомый дешевый частный магазинчик – на углу панельной пятиэтажки.

Не утерпел. Заскочил в соседний подъезд. В два длинных глотка прикончил плоскую фляжку бренди, и мгновенно оттаяло, потеплело внутри.

Выходя из грязного обшарпанного, залитого водой перехода к гостинице «Алтай», едва не угодил под машину, резко, с громким визгом затормозившую в полуметре. Вяло отбрехался «по матушке» в ответ на дикий вопль возмущенного водилы.

По пути к номеру грубо отбрил нарисовавшегося в пустынном, темном и мрачном, пахнущем пыльными дорожками коридоре назойливого сутенера. Закрыл дверь на два оборота и, распахнув настежь окно, рухнул в одежде на застланную свежим накрахмаленным бельем узкую односпальную кровать. Надо было встать и раздеться. А иначе – какой сон? Но шевелиться совершенно не хотелось. Сил уже не было.

ВАН ДЭН-лао[4]

– Да, Ван лаоши[5], я все понял… Вам не следует беспокоиться. Я все проверю… И на полигоне, и в лаборатории. И он поймет, что с вами нельзя шутить, – заверил Ли Вэйгу и склонил голову в почтительном полупоклоне.

Ван Дэн-лао посмотрел на приемыша долгим испытующим взглядом. Он все-таки успел заметить, как в его глазах сверкнула искорка радости, и старые сомнения опять проснулись внутри. Но он не позволил им разрастись и набрать силу. Для этого пока еще не было никаких серьезных оснований. Мальчишка, кажется, не особенно изменился после длительного общения с этими слабыми, никчемными, потерявшими элементарное достоинство русскими. По крайней мере, это пока совсем незаметно… А научиться надежно скрывать от окружающих свои эмоции он еще, конечно же, успеет. Ведь ему едва исполнилось тридцать три. И только через два года он получит свою новую почетную приставку к фамилии.

– Хорошо, – согласился Ван Дэн-лао, – тогда ты можешь отдохнуть перед дорогой. – И, по-отечески потрепав Вэйгу по плечу, прибавил: – И будь теперь построже с ними. В особенности – с Бельдиным. Он очень скользкий и ненадежный человек… Я уверен, что ты не забыл своего просчета с Глотовым?.. Можешь не отвечать, сяо Ли… Я знаю, что это так…

После ухода Вэйгу Ван Дэн-лао долго стоял, скрестив руки на груди, пристально, как будто в первый раз, разглядывая ажурный колченогий столик с головами грифонов по углам, покрытый темным матовым лаком. Потом, не без усилия, словно настраиваясь на какую-то тяжелую, но необходимую работу, скользнул взглядом на старинный дисковый телефон с изящной золоченой трубкой в виде изрыгающего пламя летящего дракона. Но так и не решился протянуть к ней руку. Время еще позволяло слегка отсрочить смертельно опасный, но давным-давно назревший звонок в Сянган.

Его долготерпению действительно пришел конец. Он больше не мог и не хотел мириться с совершенно очевидной несправедливостью. Он был просто обязан наконец исправить это крайне унизительное для себя положение. Хотя бы для того, чтобы в какой-то мере восстановить утраченное самоуважение.

«Этот старый скряга, – неосторожно возвращаясь к застарелой незаслуженной обиде, опять продолжал исходить кипящей желчью Ван Дэн-лао, – покупает у меня тигриную шкуру за какие-то жалкие двадцать пять тысяч… И тут же, выставляя ее на аукцион, назначает стартовую цену в пятьдесят, а то и в семьдесят пять… Уходит же этот ценнейший штучный товар минимум за сто, а иногда и за двести пятьдесят тысяч долларов! Без малого четверть миллиона каждый раз неизменно оседает в его бездонном кармане!.. Ну разве это справедливо?! Или та же медвежья желчь, кабарожья струя?.. Любое снадобье, приготовленное в его аптеках на их основе, стоит уже в пятьдесят-шестьдесят раз дороже изначальных ингредиентов! А оттого и прибыль его во столько же раз выше моей!.. Теперь же, когда речь идет об алмазах, стоимость вопроса вообще возрастает стократно!!! И это при его минимальном риске, ведь он же принимает товар только в Гуанчжоу. А оттуда уже просто рукой подать до Сянгана!.. Всего каких-то жалких семьдесят пять миль!.. А мне-то приходится доставлять груз буквально через весь материковый Китай?!»

«Что же я делаю?! – спохватился Ван Дэн-лао, и его круглое лоснящееся лицо перекосило от внезапного испуга. – Надо немедленно остановиться!.. Надо немедленно успокоиться… В таком состоянии ни в коем случае нельзя вести разговор с этим прожженным хунхузом… Это совершенно недопустимо!»

Ему опять предстояло унижаться и лебезить, но он прекрасно понимал, что на этот раз и этого будет мало. Убедить Энди Лу пойти на уступки ничуть не легче, чем уговорить кобру поделиться пойманной добычей. Одно-единственное неверное, неосторожное движение – и тут же последует молниеносный бросок, от которого уже не увернуться. И недели не пройдет, как прибудет в Хэйхе отправленный им из Сянгана «гонец смерти»[6]. И тогда уже ничего не исправишь, не отыграешь назад… С Энди Лу шутки плохи.

Необходимо было предельно сосредоточиться и продумать все до тонкостей. Взвесить на самых точных, безупречно откалиброванных весах каждый нюанс, каждое слово, каждую интонацию предстоящего разговора. Ведь «даже Будда, если он из глины, не уцелеет, переходя реку вброд»[7]. И, чтобы как можно быстрее вернуть себе утраченное душевное равновесие, Ван Дэн-лао несколько раз глубоко и протяжно вздохнув, задержал дыхание и прикрыл глаза. Но это не сработало. Не помогло. Не принесло никакого облегчения. Раздражение по-прежнему не отпускало. И тогда он решил прибегнуть к самому надежному, не раз проверенному, действительно радикальному средству. Решительно пересек комнату и опустился на широкую и низкую софу, покрытую огромной тигриной шкурой. Откинулся на спину и замер в ожидании. И только теперь, ощутив под ладонями густой и пахучий зимний кошачий мех, почувствовал, что его инь и ян начинают постепенно приходить в привычную полноценную гармонию, и в растревоженной душе наконец наступает долгожданный покой.

И, погружаясь в вязкую и сладкую истому, он, вспомнив вдруг старое китайское поверье о том, что долгий контакт с тигриной шкурой может превратить человека в зверя, самодовольно ухмыльнулся: «Не мне же, в конце концов, этого бояться?.. Ведь я же и так – настоящий Ван…»[8]

ЛИ ВЭЙГУ

Трогаясь с места, слишком сильно нажал на педаль газа своего новенького серебристого «Geely Vision». Машина рванулась вперед и едва не задела бампером неожиданно вылетевший на встречную полосу микроавтобус. В самый последний момент успел ударить по тормозам. Кровь прилила к лицу, но Ли Вэйгу быстро справился с собой и продолжил движение. Перевел обогреватель на усиленный режим работы, и в салон тут же полилось мягкое обволакивающее тепло. Приспустил боковое стекло и прикурил.

Очень скоро пришлось до предела снизить скорость и включить «дворники». Мелкий моросящий дождик как-то совершенно незаметно перешел в сильный снегопад. Крупные мокрые хлопья закружили в воздухе, с каждой минутой все больше ухудшая видимость.

«Нет, – мысленно возразил Ли Вэйгу, возвращаясь к прерванным размышлениям, – хозяин, конечно же, не прав, утверждая, что все, без исключения, русские – люди безвольные и никчемные. Это, естественно, не так. Они такие же разные, как и мы… Порою просто удивляют своей целеустремленностью и твердым характером… Если бы не эта их поголовная, просто какая-то патологическая тяга к алкоголю, привычка непременно заливать вином буквально все – и радости, и печали… По какой-то непонятной причине совершенно не понимают, что это только мешает делу. Каждый раз отбрасывает на несколько шагов назад… Да еще это глупое и недостойное мужчины желание облегчить душу в пьяном состоянии… Сколько этих жалких, слезных пьяных откровений пришлось уже выслушать за долгие годы общения с ними!.. Да тут никакого пресловутого азиатского терпения не хватит!»

Рассуждал неторопливо и обстоятельно. Как и привык: всегда и по любому поводу. А ведь еще каких-то пятнадцать лет назад даже самый строй его мыслей был до крайности примитивен и неуклюж. И дело было не только в возрасте… Просто тогда он был никем… Жалкий, забитый изгой… Без имени… Без фамилии… Без всякого права на жизнь…

Третий незаконнорожденный[9] ребенок в нищей семье крестьянина Ли Дзявея из небольшой деревушки, приткнувшейся к излучине мутной извилистой речушки в полутораста километрах от Хейхе…

Не жил, существовал, как загнанный, затравленный зверек, вздрагивая от каждого шороха, в темном углу крытого прелой соломой покосившегося сарая. Да и сама эта жалкая, скотская жизнь его тогда буквально висела на волоске. Стоило любому посетившему местечко чинуше, даже самому мелкому и незначительному, заглянуть в этот темный вонючий сарай, как она могла тут же оборваться. Оборваться через минуту…

Но все в его жизни вдруг изменилось в одночасье. Так, видно, было угодно провидению.

Богатый и влиятельный Ван Дэн-лао, владелец самого дорогого в Хэйхе ресторана «Синь янь», подарил ему новую жизнь. Купил ему настоящее имя и фамилию. И в благодарность за это он совершенно растворился в своем новом хозяине. С собачьей преданностью в глазах бросался выполнять любые его поручения. А уже через полгода научился безошибочно предугадывать все его желания – даже самые потаенные, тщательно скрываемые от окружающих, обещая в минимальный срок стать безупречным образцовым слугой.

И Ван Дэн-лао, присмотревшись к мальчишке повнимательней, решил в очередной раз одарить его своей милостью – позволил получить начальное образование. А потом и среднее. И Вэйгу не разочаровал хозяина. За два года по уровню знаний абсолютно сравнялся с одноклассниками, а кое в чем и даже обогнал их за счет своей неуемной тяги к чтению. Он стремился всегда и во всем быть только первым, до последнего юаня оправдывая вложенные в него немалые средства.

Когда Вэйгу исполнилось двадцать лет, Ван Дэн-лао назначил его в помощники к Ву Дай Линю, контролирующему один из самых трудных и проблемных участков нелегального контрабандного бизнеса – работу с русскими поставщиками. И здесь Вэйгу не оплошал. Показал себя с самой лучшей стороны. В минимальный срок изучил все нюансы непростого и опасного дела.

Казалось бы, дальнейшая судьба его теперь была окончательно определена, но провидение снова вмешалось в ход событий. Уже понимая, что из мальчишки может получиться нечто большее, чем еще один, пусть и на редкость преданный слуга, хозяин решил продолжить его образование в России. К тому времени отношения между стремительно меняющимися соседними странами начали понемногу налаживаться. Появились реальные возможности для ведения теперь уже и вполне легального совместного бизнеса. И Ван Дэн-лао, дабы опередить потенциальных конкурентов, немедленно принял участие в создании в Хабаровске одной из первых российско-китайских консалтинговых компаний. После успешного окончания Хабаровского института экономики и права Ли Вэйгу, по милости хозяина, занял в этой уже успешно миновавшей период становления компании место полномочного представителя китайской стороны. Взялся за дело засучив рукава, стараясь не ударить в грязь лицом перед своим щедрым покровителем, и очень скоро удвоил, а потом и утроил количество заключаемых компанией контрактов, тем самым многократно увеличивая получаемую Ван Дэн-лао прибыль.

Жизнь его постепенно устоялась и наладилась. Все в ней теперь было удобно и продумано до мелочей. Уютная двухкомнатная квартира с дорогим евроремонтом в престижной многоэтажке на Шеронова. Отличная машина, с тремя восьмерками[10] на номере, совсем недавно сошедшая с конвейера Пекинского автозавода, приобретенная в пику более дорогим и престижным «японкам» вовсе не из-за отсутствия средств, а лишь исходя из сугубо патриотических побуждений. Обставленный добротной современной мебелью офисный кабинет в старинном здании, находящемся буквально в двух шагах от городской администрации. Молоденькая безотказная секретарша Маша, за щедрое вознаграждение, кроме всего прочего, предоставляющая ему интимные услуги «без отрыва от производства», прямо на рабочем месте…

Неожиданный вызов в Хэйхе грянул для него как гром среди ясного неба. И особенно огорчило Вэйгу то обстоятельство, что хозяин на этот раз приказал ему временно сдать дела помощнику. А это означало, что нынешний вояж предполагает собой длительную отлучку из Хабаровска. Но после шести лет безмятежной жизни уже совсем не хотелось, даже «на время», возвращаться в опасный нелегальный хозяйский бизнес и снова ходить по лезвию ножа. Его нисколько не прельщала гнусная перспектива при любой допущенной ошибке угодить в цепкие руки российских спецслужб или стать разменной картой в банальных, но от этого ничуть не менее опасных бандитских разборках. Или, что еще хуже – поменять свой давно уже обжитой комфортабельный офисный кабинет на лишенную света камеру на нижнем[11] этаже китайской тюрьмы. И долгие годы, а может быть, и до самой смерти, окончательно оглохнув и ослепнув, ползать на карачках по скользкой жиже, поминутно отбиваясь от крыс. От такой перспективы все сжималось у него внутри, и начинало погано сосать под ложечкой. Ему впервые захотелось ослушаться хозяина. Но, понимая, что это не приведет ни к чему хорошему, он, сцепив зубы, все-таки вернулся в Китай.

Как он и ожидал, новое поручение хозяина было связано с огромным риском. Ему надлежало посетить с «инспекторской» проверкой укрытый в глухой приморской тайге нелегальный алмазный прииск – место очередных крупных хозяйских инвестиций. А скорее всего – и не только хозяйских. Можно было с большой долей уверенности предположить, что через Ван Дэн-лао туда закачиваются средства весьма высокопоставленной пекинской номенклатуры… И особое внимание во время этой «инспекционной» поездки Вэйгу должен был уделить состоянию дел в расположенной на территории этого прииска лаборатории, производящей психотропные вещества по личному заказу хозяина. Естественно, не будучи специалистом ни в одной из этих областей, Ли Вэйгу не мог самостоятельно разобраться во всевозможных технических тонкостях, но этого от него и не требовалось. Соответствующие специалисты, загодя направленные Ван Дэн-лао на прииск, давно уже дожидались его на месте. В его же задачу входило общее руководство их работой, как особо доверенного хозяйского лица. Его личное непредвзятое впечатление от увиденного – вот что, очевидно, было очень важным для хозяина… Кроме всего прочего, ему надлежало выполнить и еще одно строго конфиденциальное хозяйское поручение. И, как догадывался Ли Вэйгу, именно это и было главным во всей его опасной инспекционной поездке… Одно утешало Ли Вэйгу – Ван Дэн-лао пообещал после возвращения и доклада о результатах опасного таежного вояжа отпустить его в Хабаровск и больше уже никогда не привлекать к участию в своем насквозь криминальном контрабандном бизнесе. А ради этого, конечно же, стоило постараться! Конечно – стоило! Игра в этом случае, безусловно, стоила свеч…

Въехав в Суйфенхэ с северной стороны, Ли Вэйгу, уверенно пропетляв по грязным кривым закоулкам, выбрался на прямую, как стрела, дорогу и через несколько минут подъехал к буддийскому храму. Оставив машину на стоянке, медленно, в раздумье, поднялся по крутым щербатым ступеням и замер, остановившись у подножья статуи богини милосердия и сострадания всеблагой шестирукой Гуань-Инь. Но на колени опускаться не стал, а только почтительно склонил голову и зашептал слова своей незатейливой, но искренней импровизированной молитвы. Холодный осенний ветер лез за воротник, злобно швырял в лицо пригоршни мокрого снега, слепил, вышибая слезу, пронизывал его насквозь. А он все шептал и шептал, униженно и отрешенно, все больше и больше входя в раж, надеясь, что всемилостивый бодхисатва[12] услышит наконец и поймет все то, что давно тревожит, гнетет его. Поймет и поможет ему освободиться от «цепей» и обрести свободу. Поможет ему стать хозяином своей судьбы.

АНДРЕЙ

Огромная площадь трех вокзалов гудела, как гигантский пчелиный улей. Громкой разноголосицей буквально хлестало, било по ушам. Мостовой с трудом, чертыхаясь под нос, пробился через мельтешащую перед глазами толпу на знакомую крайнюю платформу. Свежеокрашенная бело-сине-красная «Россия» уже стояла на первом пути. Началась посадка.

Поздоровался с молоденькой конопатенькой проводницей, подал билет и паспорт. Кто-то сзади сильно пихнул его в плечо. Андрей резко обернулся с намерением отпустить по адресу наглеца пару ласковых, но так и застыл с открытым ртом:

– Саня?! Ты?!.. Какими судьбами?!

– А угадай из трех? – весело трепанул Сашка Славкин. Сграбастал, сдавил Мостового, как в тисках. Здоровенный, вечно улыбающийся дылда-баламут, бывший сослуживец, с которым не меньше пяти лет когда-то состояли в тесных дружеских отношениях. Еще молодыми летехами служили в одной части в пятидесяти километрах от Хабаровска. Только Андрей в батальоне связи, а Славкин в разведроте. Потом их пути-дорожки разошлись. Мостового перевели в Зареченск, а друг его в тот же день улетел в Ташкент, что означало тогда однозначно – в самое крутое пекло – в Афган.

– А что в наши-то края?

– Так я ж в Ольховке сейчас… Почти рядом с тобой… Ты-то как, – еще лямку тянешь? – спросил Саня.

– Да что ты?.. Давно на пенсионе. Еще в девяносто пятом – по оргштатным… А ты?

– Аналогично… Как уволился, так и застрял… Слушай, Андрюх, я тут в соседнем – в СВ. Стой здесь. Не садись пока. Сейчас мы все организуем, – протараторил Славкин и бережно с озорными зайчиками в глазах облапил кажущуюся крохой в его широких лапищах проводницу: Ух ты, какая сладенькая!.. Сам бы ел!.. А скажи-ка, прелесть моя, в каком у нас тут вагончике бригадир?

– Во втором, но сейчас он где-то здесь – на перроне. Недавно видела, – явно млея в его объятьях, откликнулась девчушка, скромно пряча загоревшийся взгляд за редкими короткими белесыми ресничками.

– Премного благодарны! – продолжая балагурить, восторженно брякнул Славкин и, нагнувшись к самому девичьему ушку, что-то жарко и быстро зашептал. А через несколько мгновений щеки проводницы зацвели густым румянцем. – Да век воли не видать! – уже погромче, на публику, изрек Санёк и звучно чмокнул ее в пунцовую щечку. – Так что жди, солнышко… Вечерком на огонечек загляну… То бишь – заглянем…

В ресторан не пошли. Хотелось побыть наедине. Немало за прошедшие годы у обоих на душе накипело. Каждому из них было чем со старым другом поделиться.

– Ну, давай, старче, давай-давай, рассказывай, – поторопил Саня, едва дождавшись, пока официант накроет на стол и выйдет из купе.

– Мне… долго, – отнекался Мостовой. – Давай-ка ты, Санёк… Как там Ирина? Детишек завели?

– А то!.. Уже шестнадцать дочери… Но… с Ириной мы давно разошлись… Так уж получилось… Сейчас вот ездил в Саратов навещать… А дочурка у меня – умница! Красавица – вся в мать… Языки «глотает» запросто! Вот окончит школу и – в иняз. Да и вообще – хороший вырос, добрый человечек…

– Ну вот, – хмыкнул Андрей, отвинчивая пробку с коньячной бутылки. – На первый тост, считай, с тобой наскребли… Я же тоже к своим-то ездил… Уже три года с Ольгой врозь живем… Так что давай потянем за холостяцкое святое братство…

– Извини, Андрюша, – мягко возразил Славкин, и улыбка сошла с его лица. – Давай за это – по второй… А первый не чокаясь…

– Прости, Санек… Забыл, что ты воевал… Да и мне, можно сказать, вроде как… тоже пришлось… Так что есть… кого помянуть…

– Где?

– Потом расскажу… – увильнул от ответа Андрей. – Ну, давай, Сань, – поехали.

Пили. Закусывали. Гоготали во все горло, вспоминая свои былые бесчисленные молодецкие забавы и каверзы. И вроде как теплее на душе становилось. И легче вроде.

А потом и о серьезном речь зашла. Куда уж без этого? Да еще и коньяк, конечно, язык подразвязал.

Первым Саня исповедался. Внешне бесстрастно, еще не сильно захмелел к тому времени, делился воспоминаниями о своей тяжелой и страшной боевой работе. Делился скупо, по капле, без каких-либо красочных ненужных описаний. Потому и крепко хватали его слова за сердце. И першило в горле. И руки непроизвольно сжимались в кулаки. И словно виделось все воочию… Газни… Кандагар… Горящий кишлак под Калатом… Оторванные взрывом ножки ребенка… Блестящие цинки «двухсотых» в раскаленном чреве вертолета… Один на одном, как ящички в архиве…

Слушал его молча, не перебивая. Пускай до конца выговорится, облегчит душу. Да и время не торопил. Совсем не хотелось почему-то в свою очередь сокровенным делиться. И даже с ним – с проверенным и верным другом. Уж слишком личное все!.. Слишком!

Но все равно пришлось. Как ни юли, а куда ты денешься после стольких дружеских откровений. И в момент словно кто-то на плечи каменную глыбу навалил. Слова больные и убогие рождались у него внутри долго и мучительно, как режущиеся молочные зубы у младенца. Изо всех сил напрягал и напрягал себя, стараясь рассказывать обо всем по порядку. Почти обо всем. Почти без утайки. И снова вставали перед ним страшные картины из прошлого… Дикая бойня на таежной заимке… Петрович на полу с перерезанным горлом… Серега – с торчащим из затылка напильником… Извивающееся в пламени горящего снегохода тело Глотова… Его истошный предсмертный вопль… И остекленевшие, широко распахнутые глаза Трифона… И срезанные пулеметной очередью кержаки, падающие на землю, как сбитые пустые кегли… И бьющее по натянутым нервам предсмертное ржанье Моркошки из ловчей ямы…

А потом, когда уже стал окончательно задыхаться, словно горло опять, как когда-то, перехватило прочною стальной удавкой – и белое восковое лицо лежащей в гробу Танюшки… И рыжий непослушный завиток ее волос, выбившийся из-под желтой пергаментной полоски на лбу с золочеными буковками отпечатанной на ней молитвы… И стылый обжигающий холод ее щеки – на своих твердеющих и отмирающих губах…

Продолжили в вагоне-ресторане. Естественно – не хватило. Но теперь уже никто не мог им помешать. Никого вокруг уже не замечали. В переполненном народом шумном помещении для них теперь как будто бы стояла полная, первозданная тишина.

Да и выплеснув наболевшее, теперь уже все больше молчали. И пили. Пили – без тостов. Не чокаясь. Словно опять и опять – за помин.

– И что, Андрюха, ты все это… так и оставил?.. – прохрипел уже в конец осоловевший Славкин. – А, браток?.. Отвечай, давай…

– Да нет… Не бросил… Нет… До всех доберусь… – ответил Мостовой, мотнув отяжелевшей головой. – Я их теперь… калечить буду… Понимаешь?

– Ка-ле-чить, бр-а-ат? – задумчиво протянул Санёк. Прицокнул языком. – Не-е-ет, Андюха, так дело не пойдет… Совсем не в дугу, браток… Все это, паря, – полная шняга… Гасить их надо… Мочить, как сук, въезжаешь?

– …

– Чего молчишь?.. Чё ты молчишь, а?

– Пойдем-ка в тамбур покурим. Здесь не хочу.

– Пошли…

– Смотал на хрен! – рявкнул Славкин на курившего у окошка мужика.

– Саня, кончай… Не бучи… Чего ты к человеку привязался? – попытался Мостовой утихомирить друга. Но больше никакого заступничества с его стороны уже не потребовалось. Мужик, решив, как видно, не обострять ситуацию, не нарываться на неприятности, мигом затушил бычок и пулей выскочил за дверь.

– Так говоришь – калечить?.. – вернулся к прерванному разговору Саня. – Дурак ты, Андрюш!.. Дебил ты безмозглый! – начал он постепенно заводиться. – Да что ты один вообще-то можешь? Да чё ты умеешь, парень?!

– Ладно… Завязывай бочку катить, – примирительно проговорил Мостовой и дотронулся до его плеча.

Неожиданно Славкин качнулся вперед и ухватил запястье Мостового. Резким движением взял его руку на излом и сбил Андрея с ног. Грубо подмял под себя. Схватил за волосы. Болезненно приложил, пристукнул головой к металлу. Да так, что у того зазвенело в ушах, заломило в затылке.

– Ты что озверел, идиот?! – заорал Мостовой, вырываясь. Но крепкие лапы Славкина держали его на месте, как громадные клещи.

– Мудак! – цедил Санек сквозь зубы, брызгая слюной. – Да что ты вообще-то знаешь?!.. Да кто тебя вообще-то учил?! Да что ты один-то можешь?! – Шипел и шипел он с пеной у рта, а мертвые холодные его глаза совершенно спокойно и равнодушно смотрели на Андрея с побелевшего, перекошенного от злости лица.

АЛИНА

– Точно не будешь? – с явной издевкой переспросил Самвел Арутюнян – глава порядком потрепанной «в боях», но еще не совсем растерявшей вес армянской диаспоры Зареченска.

– Нет, – с небольшой заминкой ответила Алина Васильевна Савченко (бывшая жена бывшего начальника ГОВД, некогда – преуспевающая бизнесвумен, а ныне – начальник Управления торговли и экономики городской администрации), стараясь не глядеть на стоящее на столе громадное глиняное блюдо с пышущей жаром аппетитно пахнущей бастурмой[13].

– А, может быть, хаш[14] или мусаху?[15] – не унимался Самвел. По его довольной лоснящейся физиономии с тройным жабьим подбородком было видно, что ситуация его откровенно забавляет. – Тебе же кушать надо?! Совсем дошла, бедная…

– Ну я же сказала – нет, – нетерпеливо прервала его Алина, – только катнапур[16]…

– Ну, как хочешь, дорогая… Тогда жди, – с показным сочувствием вздохнул Самвел, отдал подбежавшему официанту новое распоряжение и снова хитро прищурил свои поросячьи глазки: – Диета, да?

– А ты не знаешь? – недовольно буркнула Алина. – Слушай, давай уже ближе к делу, – сказала, но тут же, опомнившись, торопливо извинилась, сообразив, что перешла в разговоре с патроном на неверный опасный тон.

Самвел сделал вид, что пропустил допущенную ею непозволительную вольность мимо ушей, благодушно улыбнулся и, не глядя больше в ее сторону, сосредоточил все свое внимание на давно заждавшейся любимой еде. В предвкушении предстоящего удовольствия вожделенно размял свои крупные ярко-красные, словно вывернутые наизнанку, губы, похожие на сложенные половинки разрезанного помидора. Церемонно оттопырив толстый волосатый мизинец, осторожно взял с блюда маленькую шпажку с кусочками истекающей соком мраморной баранины. Указательным пальцем другой руки, таким же толстым, как сарделька, сосредоточенно покопался в гарнире. Выудил покрытую расплавленным жиром лимонную дольку и замер в нерешительности, соображая, чему отдать предпочтение, что отправить в уже исходящий слюною рот в первую очередь.

Алина, стараясь отогнать подступающую тошноту, судорожно сглотнув, отвела глаза и принялась рассматривать унылый ноябрьский пейзаж за окном. Притихшую обмелевшую реку с редкими чахлыми кустиками по обрывистым скалистым берегам. Длинные ряды перевернутых у причала разноцветных лодок.

Молчала, терпеливо дожидаясь, пока флегматичный слоноподобный Арутюнян с омерзительно громким чавканьем набьет наконец до отказа свою необъятную ненасытную утробу, и можно будет приступить к серьезному разговору.

Прошло почти три года с того злополучного дня, когда ее безотказного и бескорыстного по отношению к ней «ангела-хранителя» Стасика, продолжающего и после развода питать к ней самые нежные чувства, казалось – «всемогущего и непотопляемого хозяина района», банально слили и упекли на «зеленую» зону. Но, лишившись его поддержки, униженная, обобранная до нитки, Алина сдаваться и не думала. Да не на ту напали! Она не дрогнула. Не растерялась. Недолго думая, решилась на предательство. Легла под своего заклятого врага. И не ошиблась. Не прогадала. Самвел Арутюнян пригрел ее, помог остаться на плаву, пристроив на хлебную должность в городской администрации. И даже приблизил к себе, предполагая в дальнейшем использовать ее «лучшие» качества в своих далеко идущих планах. Ведь он прекрасно понимал, что такой, как она – прожженной и беспринципной фурии, порою просто цены нет. На собственном опыте знал, как трудно устоять здоровому мужику перед смазливой сексапильной бабенкой, да еще к тому же если ее Бог умом не обидел. Как трудно быстро просчитать ее, прояснить для себя настоящую мотивацию ее поступков.

Но и не только это принимал во внимание Самвел, приближая к себе Алину. Немало баб переимел, но ни одна из них ей и в подметки не годилась. Только Алина способна была в считаные минуты расшевелить его, раззадорить, заставить опять поверить в свои неиссякаемые мужские силы. Слыша ее громкие стоны, ощущая, как бьется она под ним буквально всем своим пронизанным похотью бабьим телом, похожий на старого бегемота, давно и неизлечимо страдающий «зеркальной болезнью» Арутюнян, словно возвращаясь в далекие молодые годы, снова чувствовал себя неотразимым и полным энергии мачо. А уж это точно дорогого стоило!..

Наконец, насытившись под завязку, Арутюнян звучно рыгнул и обессиленно отвалился от стола. И крепкое дубовое кресло испуганно завизжало под его массивным задом:

– А вот теперь… рассказывай, дорогая… – с трудом справляясь с подступающей икотой, выдавил он. – Детально и по порядку…

– В общем, так, Самвел, – моментально откликнулась она, – у нас сейчас там – полный переполох. Все буквально на ушах стоят… В полной растерянности… Кто?.. Зачем?.. Ну, сам понимаешь?..

– Да… Ситуация действительно кошмарная… Антоша капитально облажался… Я так думаю, что никаких следов не нашли?

– Никаких!.. А главное – непонятно кому вообще все это нужно?

– Ну, врагов у него хватает… Как и у каждого из нас. Хоть и проредил он их основательно… Я у Гургена спрашивал: команды сверху не давали… И как он там, кстати? Живой-то будет?

– Да нет… Ну, это же не смертельно, – покривилась Алина. – Пару недель поваляется, и все… Этот маньяк даже «Скорую» к нему вызвал. И кровотечение профессионально остановил… Короче говоря – настоящий фильм ужасов!

– Вот именно что – ужасов… Только зачем? Кого-то еще испугать? Панику посеять?.. Зачем?

– Не знаю, Самвельчик. Я тоже ничего пока не понимаю… – развела руками Алина. И, изменившись в лице, заговорщицки нагнулась к патрону. – Слушай, а может быть, воспользуемся ситуацией и свалим его? Пока они все в полной растерянности? Вернулся, мол, этот жуткий маньяк обратно и добил его?.. У тебя же, я знаю, есть для этого нужные люди?..

– Ты что, дура?! – испуганно хрюкнул Арутюнян и опасливо закрутил головой по сторонам. – И не заикайся больше! Поняла?

– Поняла, поняла…

– И на алмазы эти даже рот не разевай, дура!.. И зачем держу такую глупую?..

– Ну, я не подумав ляпнула, Самвельчик… Ну, не сердись. Хорошо?

– Ладно, – успокоился Самвел, – прощаю… И чтобы больше ни одного слова я об этом не слышал. Надо законченной идиоткой быть, чтобы не понимать, какие большие люди за этим стоят. Это тебе не дериваты там всякие таскать. Здесь деньги просто сумасшедшие – нам не по зубам. Понимать же надо… Не девочка…

– Ну, не сердись, Самвельчик… Прости ты глупую бабу…

– Наоборот, надо помочь им… его найти. Первыми найти надо… Соображаешь?

– Теперь да, – загорелась Алина. – Я уже все понимаю…

– Так что слушаешь там все и везде, ясно?.. Чтобы я был постоянно в курсе всех дел. На тебе – администрация. Поняла? – отрубил и, помолчав немного, убрал недовольство со своей заплывшей жиром физиономии и снова разулыбился, расцвел, как майский день: – Пойдем-ка лучше, девочка-проказница, я тебя как следует отымею. А хочешь, наверно, да? Хочешь, а?

– … – Алина тут же поплыла, томно закатив глазки. По-блядски откровенно облизала кончиком языка свои ярко накрашенные губки и бросила на Арутюняна призывный похотливый взгляд, умело разыгрывая привычную, годами отработанную роль. Она медленно поднялась из-за стола, огладила блузку на все еще крепкой соблазнительной груди и поспешно отвернулась, боясь, что на лицо прорвется гримаса с трудом скрываемого отвращения. Высоко подобрав тесную и без того короткую юбчонку, она, не спеша, покачивая бедрами, как дешевая прошмандовка, спускалась вниз по лестнице, слыша за спиной хриплое дыхание распаленного страстью Арутюняна, а в голове ее крутилось и крутилось какое-то дикое, неизвестно откуда выдранное двустишие: «Ну, подожди, скотина!.. Подожди!.. Ты мне, урод, за все еще заплатишь…»

БЕЛЬДИН

Алексей Константинович Бельдин посмотрел в зеркало, покрутил головой и удовлетворенно улыбнулся одними краешками тонких и острых губ. Стрижка его вполне удовлетворила. И даже бачки молодой, но, к счастью, достаточно опытный парикмахер только подровнял, а не сбрил начисто, как это сейчас принято у молодежи. Обыкновенная традиционная аккуратная «канадочка», безо всякой претензии на изменчивую моду.

Расплатившись, задержался у кассы. Поглядел на улицу через застекленную пластиковую дверь и непроизвольно передернул плечами. Выходить из теплого помещения на промозглый осенний холод вовсе не хотелось.

Главный жизненный принцип Алексея Константиновича Бельдина был прост и понятен – всегда и везде держаться в тени. И принципа этого он старался придерживаться неукоснительно. Никогда не стремился на первые роли, сознавая, что это чревато самыми непредсказуемыми последствиями при любой мало-мальски серьезной ошибке. Ведь только человек с невысоким IQ стремится к публичной известности, подобно глупому земляному червяку, что в жаркий солнечный летний полдень лезет на самое пекло, хотя гораздо разумнее, как ни крути, следовать за прохладной спасительной тенью.

В справедливости данной жизненной установки Алексей убеждался с младых ногтей. А потому с этих же пор, обладая незаурядными способностями, умышленно оставался в числе серых невзрачных середнячков. Отсиживался и отмалчивался, легко, без борьбы, пропуская вперед напористых однокашников, а потом исподтишка, с немалой долею злорадства наблюдал за тем, как этим законченным идиотам достаются не столько лавры, сколько многочисленные пинки и шишки. Так было и в школе, и в Московском химико-технологическом, куда поступил по настоянию отца. И позже, в Санкт-Петербургском горном институте, куда после тягомотных четырех лет пришел уже по собственному зрелому разумению. Здесь царила атмосфера, совершенно не поощряющая никакого неформального лидерства и инакомыслия. Уже сама обязательная к ношению форменная одежда с бейджиками на пиджаке, казалось, была просто создана для того, чтобы превращать студентов в какое-то унылое овечье стадо. Но Алексею как раз, в отличие от большинства сокурсников, в этой атмосфере дышалось совершенно комфортно. И он не склонен был разделять с ними негодование по поводу строгих институтских порядков и правил, вылившееся в глупую студенческую поговорку: «Кто учился в Горном, тот в цирке не смеется». А поэтому и никогда принципиально не принимал участия ни в каких студенческих акциях протеста. Да и вообще никогда не роптал, не высовывался и благодаря этому, даже не отличаясь высокими оценками в зачетке, всегда устойчиво котировался среди преподавателей и институтской администрации. То бишь – твердо стоял на матушке-земле, в отличие от большинства однокурсников и коварно задавленного слабосильным Гераклом Антея[17].

Бурные девяностые только на краткий миг вышибли Алексея Константиновича из седла. В перипетиях нового дня он сориентировался очень быстро – искусством духовной мимикрии овладел к тому времени практически в совершенстве. Да и никакими глупыми моральными «принципами», в отличие от большинства, он не страдал, а потому ему и нечем было жертвовать. Нечем было поступаться.

И без работы по специальности, как миллионы растерявшихся соотечественников, угодивших в новую страшную реальность, естественно, не остался. Правда, теперь приходилось трудиться на благо натуральных бандитов, принявшихся под шумок азартно выгребать из земных недр разнообразные богатства, разведанные еще в незапамятные советские времена. Но это обстоятельство тоже Алексея Константиновича абсолютно не напрягало. Известное дело: «Кто платит – тот и девушку танцует». Тем более что очень скоро так все забавно переплелось, что теперь уже отличить госчиновника от какого-нибудь натурального урки просто не представлялось возможным.

Новый таежный прииск, где ему посчастливилось угнездиться, сулил немалые дивиденды его высокопоставленным хозяевам. А там, где большие деньги, непременно удастся с барского стола и для себя лично что-нибудь существенное урвать.

Так и было. Потому очень скоро суммы, лежащие на его счетах, предусмотрительно открытых в зарубежных европейских банках, стали просто радовать его многочисленными нулями, обещая в будущем вполне устойчивое и безмятежное благосостояние.

Однако, как известно, аппетит приходит во время еды. Естественно – захотелось большего. И тогда в один прекрасный день посетила Бельдина исключительно дельная и своевременная мыслишка: а почему бы не использовать «подведомственную» территорию попутно еще и, так сказать, в своих сугубо личных нуждах? Почему бы не наладить здесь еще и свой личный, скрытый от хозяев, побочный бизнес? Какой? Да разве это вопрос для химика-технолога, получившего отличное вузовское образование? Конечно же, наиболее прибыльный и востребованный в новых российских реалиях – производство синтетических наркотиков. И для начала хотя бы легких. Один, конечно же, такую темку не поднимешь, но, если подумать о привлечении к делу «авторитетного» Витюши, начальника приисковой охраны, задуманное сразу же начинает представляться вполне осуществимым. Лаборатория уже имеется в наличии. Недостающее оборудование прикупить недолго. И «спецов» подыскать не проблема. И надежное инкогнито с помощью того же Вити нетрудно обеспечить. И свободные площади в недавно построенном приисковом жилом городке, естественно, найдутся. Да и со сбытом продукции никаких сложностей возникнуть не должно. Витя – еще тот тертый зечара, и связи с нужной блатотою у него наверняка имеются.

Организационный период завершили с Витюшей в рекордные сроки. Уже через месяц лаборатория практически вышла на проектную мощность. Поначалу гнали банальную «кислоту»[18]. Потом Бельдин вдруг неожиданно для себя увлекся. Вспомнил о своих давнишних, еще студенческих задумках: а почему бы не попробовать что-то поинтереснее, вроде простейших транквилизаторов или нейролептиков? Сказано – сделано. Но поднапрячься теперь уже пришлось не шутейно. Знаний, полученных в Московском химтехе, уже не хватало. Пришлось серьезно проштудировать немало необходимой литературы. И в Интернете долгими часами сидел безвылазно. Но овчинка, конечно же, стоила выделки, а потому и работал на совесть, не делая себе никаких поблажек. И положительных результатов все-таки добился.

Обеспечить надежный рынок сбыта новой «продукции» представлялось Бельдину уже более сложным, но тоже, естественно, возможным. Немало ушлых ребят криминального толка готовы были оторвать ее с руками. Ведь это же однозначно круто – иметь реальный шанс в считаные минуты превратить своего волевого и неуступчивого противника в податливую тряпичную куклу, натурального зомби, готового беспрекословно выполнить любой, даже смертельно опасный приказ! Но так ли много людей способно заплатить за такой эксклюзивный товар настоящую цену?

И тут Бельдина буквально осенило. А почему бы не подключить к новому бизнесу Ван Дэн-лао, китайского соинвестора в разработке хозяйского алмазного месторождения? Почему бы, в конце концов, не наладить с ним взаимовыгодного сотрудничества? В таком случае к тому же «продукция» лаборатории не будет больше светиться на российской стороне, а это в значительной мере снижает риск попасть в зону внимания соответствующих силовых структур. В том, что жадный до денег китаец даст свое согласие, Алексей Константинович ни минуты не сомневался. Надо просто элементарно знать китаезов – круг их интересов никогда не ограничивается одной или двумя сферами. Привыкли пихать яйца в разные корзины. Любая мало-мальская возможность увеличить прибыль ими тут же без промедления используется.

И дело пошло. Постепенно от «кислоты» пришлось отказаться. Не стоило понапрасну распылять свои силы. Тем более что ее производство давным-давно и в широких масштабах было налажено на китайской стороне. Поэтому система заказов со временем стала обоюдной. В Китай – психотропные вещества. Оттуда – легкие наркотики. Своеобразный «бартер» с предоплатой и доплатой, в зависимости от сложности произведенного заказа.

И все поначалу шло прекрасно. Но лишь до того момента, пока тупоголовый Ван Дэн-лао, самовольно решив наладить еще один канал переброски товара через границу, не приказал своим людям выкрасть жену у проживающего в приграничной полосе российского фермера. Совершил тем самым полную и законченную глупость, совершенно не учитывая менталитета русского мужика.

С этой минуты ситуация абсолютно вышла из-под контроля, перестала быть понятной и предсказуемой. Пришлось немедленно подключать к игре и Витиных отморозков. Мужик, однако же, не сдался, озлобился, ринулся на поиски «базы» в надежде захватить во вражеском стане «весомого» заложника и обменять его на свою жену.

Все, что случилось дальше, Алексей Константинович вспоминал с непреходящей душевной болью. И боль эта в буквальном смысле тут же становилась для него телесной. И опять начинало нещадно ломить израненную ногу, и давно зажившая мочка уха, насаженная в тот далекий и страшный день на вилку, как банальный пельмень, опять горела и саднила, словно политая концентрированной кислотой. Тогда он действительно совершил непоправимую ошибку, приблизив к себе пленного мужика, опрометчиво полагая, что щедрыми посулами вернуть ему жену удалось обеспечить его полную лояльность. Да не тут-то было! Не купился он! Оказался совсем не так прост, как казалось! И пришлось тогда уже на себя с содроганием примерить поганую шкуру заложника! Все тогда переменилось в один ужасный неуловимый миг!

Жуткий изматывающий бег по таежным дебрям… Купание в ледяной воде… И встреча с громадным и злобным зверем… И долгие дни и ночи на тонкой грани жизни и смерти…

И страшные выпученные глаза окончательно прозревшего мужика, прожигающие насквозь!

Как удалось тогда выжить и уцелеть?.. Как удалось избежать возмездия?!

Случай?.. Удача?.. Улыбка провидения?

Но удалось, однако! Выжил. Уцелел… Спрятали наивные, как дети, кержаки. Спрятали в глухой тайге за какие-то минуты до прилета пограничной вертушки… Ото всех спрятали…

Алексей Константинович встрепенулся. Усилием воли отогнал от себя неприятные воспоминания. С трудом унял противную дрожь в руках. Повернул ключ в замке зажигания и, аккуратно вырулив со стоянки, направил автомобиль в сторону районной прокуратуры.

АНДРЕЙ

– А может, потянем еще по граммульке? – смиренно заглядывая в глаза Мостовому, спросил Славкин. – Один не хочу. Пошли, а?

– Нет, Саша, я не буду, – отрезал Андрей и осторожно потрогал едва начавшую заживать ссадину на подбородке. Скула еще и теперь ныла изрядно: «Ну, удружил, братишка!» – Хватит уже. И так, считай, два дня не просыхали… Да и тебе не советую. У тебя же после третьей железно крышу сносит. Смотри – наломаешь как-нибудь дров по глупости…

– Да есть немного, – покаянно вздохнул Санек, пригладил широкой пятерней сбившиеся в колтуны нечесаные волосы. – Сам понимаешь… Ладно… Заметано. Не будем – так не будем… Все. В завязке. Дуем чай с лимоном до полного просветления. Сейчас проводника озадачу.

«Наверное, зря я ему все это рассказал? – огорченно подумал Мостовой, когда за другом со стуком захлопнулась дверь купе. – Наверное, не следовало мне этого делать?.. Теперь не отвяжется. Его уже до донышка пробрало. Жажда деятельности так и прет наружу… Но положиться на него я никак не могу. Нельзя его все-таки к делу привлекать – пускай и спец он действительно классный, и помощь от него была бы точно стоящей. Как никак, а три года в Афгане командиром разведроты! И понимает он, естественно, во всех этих боевых премудростях намного больше моего… Но он же определенно болен. Не прошла вся эта батальная мерзость для него бесследно. Алкоголь психологический барьер снимает, и тут же лезет из него наружу этот гребаный абстинентный синдром[19]. И это, наверно, уже не лечится. Он же теперь просто тащится от жуткой грубости и насилия! Без этого ему теперь, наверно, и жизнь – не жизнь? Одна законченная преснятина безо всякого драйва? Он же теперь попросту опасен для окружающих. Конкретная машина для убийства…»

– Сейчас нам проводилка наш еще одну хорошую партейку притаранит! – возбужденно гоготнул Славкин, отвлекая Андрея от нелегких размышлений. И, едва не расплескав, водрузил на стол четыре стакана в гнутых кривых подстаканниках со свежезаваренным, крепким до черноты листовым чаем с толстыми ярко-желтыми дольками, надетыми на края – на манер коктейля. – И лимончик нам, паршивец, махом отыскал – стоило только вдумчиво его, засранца, попросить. А витаминчик С, Андрюша, – это ж первейшее дело в отходняк! По десятку черепушек с тобою опрокинем, и будешь ты опять – аки херувимчик непорочный. Уж верь мне, старый!.. Давай-давай, двигай! Налегай, пока не остыл. Ну, чё ты ждешь?

Мостовой поддел за тонкую верткую ручку подстаканник, пригубил: – Горячий, блин! Пусть остынет немного. Не люблю такой. Все нёбо к черту обожжешь…

– Ну и зря, братишка. Весь же смысл – в этом. Надо, чтобы кишки напрочь продирал – тогда побыстрей сработает. Въезжаешь? – спросил Славкин и, заметив хмурое выражение лица Андрея, брякнулся рядом с ним на полку, крепко обхватил за плечи, дохнул, нагнувшись, стойким густым перегаром: – И не бойся ты, Андрюх! Я ж тебя не подведу! Я еще пока вполне в состоянии с этой хренью своей военной справиться… И не думай – я больше и в рот не возьму! До полной победы нашей – ни единой капелюшечки! Обещаю… А ты ж меня знаешь…

Выдули, обливаясь потом, по четыре стакана.

– Я все, – отфукиваясь, пробормотал Андрей.

– Какой «все»?! – вскинулся Славкин. – Мы же только начали?! А знаешь, сколько мы этого чифирка ядреного на грудь в Афгане после рейда принимали? По полведра на братца…

– Да все, сказал… Не буду больше. И так полночи теперь в очко носиться.

– А ты чё, братиша, спать собрался? И не думай даже! Забыл, что ли, что мы с тобою той деточке курносенькой с пятого вагона обещали? Какой вечер ждет… Поди уж заждалась, сердешная. В конце концов – и совесть иметь надо.

– Так это ж ты обещал, Санек. Не я, – рассмеялся Мостовой.

– Ты ли, я ли? Все равно – вдвоем. Ты что, от инфаркта загнуться хочешь?

– Не понял?

– Да прочитал я где-то, помню, что сперматозоид, зараза вредная, если слишком долго в мошонке задержится, запросто может в нервном расстройстве до самого сердца дойти. Он же махонький да верткий – страсть! Так вот я и спрашиваю тебя, Андрюша, ты что же это – хочешь от постыдной смертушки загнуться?

– Да хватит тебе нести, балаболка. Давай курнем да отбиваемся.

– Да я серьезно, Андрюх… По-любому идти надо. Пять дней уже без женской ласки. Кошмар да и только!

– Ну, так иди, если приспичило, а я однозначно отбиваюсь. После пьянки этой никаких сил уже не осталось. Уже глаза слипаются.

– Ладно… Не настаиваю… Как знаешь, – шустро засобирался Санек. И по его цветущей физиономии было видно, что отказ друга составить компанию ему настроения нисколько не подпортил.

– И скажи там проводнику, чтобы больше никакого чая не таскал… Я все равно не буду…

Оставшись в одиночестве, Мостовой еще долго лежал на полке с открытыми глазами, закинув руки за голову. Спать хотелось зверски, но монотонный, размеренный стук вагонных колес почему-то не убаюкивал его, как обычно. Напротив – раздражал и тревожил. Казалось, что-то зловещее таится в этом занудном грохочущем металлическом звуке. Какое-то смутное, необъяснимое предостережение.

САЗОНОВ

– Так что ты все-таки на это скажешь? – теряя терпение, спросил у подчиненного прокурор Зареченска Иван Петрович Степанчук, и его широкое массивное лицо с выступающими вперед надбровными дугами и рубленым подбородком пошло багровыми пятнами, как у штангиста, пытающегося зафиксировать предельно тяжкий вес. – Ну, может, возникло в голове хоть что-то дельное? – Спросил и, запустив за воротник рубашки короткопалую пятерню, попытался ослабить тугую резинку галстука.

Вот уже в десятый раз, наверное, оставшись после совещания вдвоем в кабинете, они гоняли взад-вперед опостылевшую запись с камеры наблюдения – единственный вещдок с места жуткого, взбудоражившего город происшествия.

– Да ничего пока на ум-то не приходит, – с усталым вздохом ответил Сазонов, не отрывая глаз от монитора. – Надо бы, Иван Петрович, со спецами поглядеть… Пускай они помаракуют… Все здесь почистят и подправят, приведут в нормальный вид… Тогда, возможно, что-нибудь существенное и проклюнется… А пока тут ни черта не разберешь… Одна муть сплошная… – Сказал, а сам подумал: «И какого ж хрена ты, павиан старый, в таком случае эту запись столько времени у себя держал? Корпел и чах над ней, как Кощей над златом? Так хотелось из нее хоть что-то самому выдавить, чтобы подчиненным в очередной раз нос утереть? Показать, какой ты до сих пор дюже вумный да глазастый?»

– Вот и смотри, если нужно… – раздраженно брякнул прокурор. – А результат – чтобы к вечеру…

Изображение действительно было отвратительного качества: темное, неконтрастное, дрожало и двоилось. Мало того – большая часть двора начисто выпадала из поля зрения камер. А потому и сама запись, фактически с единственной из них, дробилась на четыре коротких, буквально трехсекундных фрагмента. По два в одну и в другую сторону.

«И что тут можно разобрать в этой дикой мельтешне? – едва слышно бубнил под нос Сазонов. – Надо точно быть полным идиотом, чтобы так камеры расположить… Вот он, циркач, – махнул через забор и тут же исчез, пропал из вида… Едва из-за угла показался, а через пару мгновений уже вон – в окно лезет…»

– К вам Бельдин, Иван Петрович, – раздался в тишине голос секретарши.

– Проси, – моментально, без раздумий, откликнулся прокурор и дернулся в сторону двери, но вовремя, через пару шагов передумав, остановился и, подобравшись, оправил китель, при этом воровато глянув на Сазонова краем глаза: не заметил ли тот его неловкого, постыдного телодвижения.

Дверь неслышно распахнулась и на пороге, улыбаясь во всю щеку, замер одетый с иголочки лощеный хлыщ – чуть выше среднего роста, лет пятидесяти с небольшим:

– Разрешите?.. Или я не вовремя?

– Да что вы, Алексей Константинович? – осклабился Степанчук. – Для вас – всегда вовремя, – засуетился Степанчук. – Ну, что же вы стоите? Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Я сейчас освобожусь. Одну минутку… – И, резво развернувшись, торопливо бросил подчиненному: Андрей Степаныч, вы сбросьте все на флешку. Потом со своими как следует обмозгуете…

– А можно мне полюбопытствовать, если, конечно, это не сугубо конфиденциальная информация? – неожиданно попросил Бельдин.

– Да-да, пожалуйста, Алексей Константинович, – сходу согласился прокурор, словно речь зашла о чем-то совершенно тривиальном. – От вас же однозначно – никаких секретов.

Бельдин подошел к столу и по-хозяйски, бесцеремонно уставился на экран. Потом попросил прокрутить запись еще раз.

– Так это и есть, значит, ваш загадочный неуловимый потрошитель? – спросил с нескрываемой иронией.

– Ну, зачем же так, Алексей Константинович? Почему – неуловимый? – обиженным тоном пробасил Степанчук. – Следствие ведь еще только в самом начале… Пока вроде рановато делать какие-то выводы…

– Да-да, конечно… – легко поправился Бельдин. – Извините, Иван Петрович… Я не совсем это имел в виду…

– Вы все уже? Закончили? – сурово сдвинув кустистые брови, спросил у подчиненного прокурор.

– Да. Я уже все закончил, – спокойно отозвался Сазонов, извлекая флешку из разъема.

– Тогда свободны… В восемнадцать жду доклада… И чтобы – полный план мероприятий…

«Да вот же гнусь какая! – негодовал Сазонов, нервно вышагивая по длинному, заполненному людьми коридору прокуратуры. – И что ж он так помойно лебезит перед этим лощеным гадом? Да прям смотреть противно!.. Чего он так его боится? Такое впечатление, что этот поганец наглый его бульдожьей хваткой за яйца держит… А может, так и есть на самом деле?»

С Бельдиным Сазонов никогда близко знаком не был, хоть и приходилось довольно часто с ним пересекаться. В основном – в высоких кабинетах городской администрации и на ковре у своего непосредственного начальства. Какие интересы связывают этого нахального сладкоречивого типа с городской головой, Андрей Степанович в точности не знал. Да и особо не ломал себе голову на этот счет. Единственный раз попробовал было издалека «закинуть удочку» прокурору, когда до него стали доходить смутные слухи, что где-то в тайге за Преображенкой бандиты наладили нелегальный прииск и Бельдин ко всем этим делам имеет самое непосредственное отношение. Но не успел Сазонов об этом заикнуться, как прокурора просто переклинило, перекосило от страха. Он, как больной, замахал на подчиненного руками. Пришлось мгновенно отыграть назад – того и гляди начальство с перепугу кондрашка хватит. Больше в эту «гнилую тему» Андрей Степанович не лез. Вовремя сообразил – себе дороже. Ведь явно всю эту малину крышует край, а может, и сама Москва. По дури сунешь нос поглубже во все это дерьмо, и тут же отчихвостят по самое не хочу…

До назначенного им совещания следственной группы оставалось чуть больше часа, и Сазонов, войдя в кабинет, закрыл дверь на ключ и загрузил компьютер. У него почему-то тоже возникло желание еще раз самостоятельно отсмотреть запись, пока она не ушла в чужие руки, хотя еще пять минут назад сам же мысленно критиковал своего патрона за подобную «начальственную» глупость. На вопрос, зачем ему это было нужно, Сазонов бы не ответил. Да просто захотелось, и все тут.

«Странное дело, – крутилось у него в голове, – а ведь шеф больше так ни разу и не заикнулся о подмоге из краевой? Вроде как нам самим, безо всякого контроля с их стороны над этим поганым делом корпеть придется?.. Неужели действительно там, наверху, приняли решение Тошу окончательно со счетов списать?.. А что?.. Это вполне вероятно… Он же теперь после такой гнусной опустиловки – фигура весьма одиозная… Да и браткам отнюдь не по понятиям теперь его у руля держать…»

Приготовив крепкий растворимый кофе, Андрей Степанович удобно устроился у экрана. Отхлебывая по глотку горячий ароматный напиток, опять прокручивал запись туда-сюда, останавливал ее в разных местах, гонял покадрово в фотошопе. Но, как ни старался – ничего путного из этого у него не выходило. Эта программа, как видно, не способна была серьезным образом изменить изображение к лучшему. Требовалось что-то более радикальное, какие-то более профессиональные действенные ухищрения, известные только специалистам. Но что-то по-прежнему мешало ему бросить свои жалкие потуги.

Тогда он, остановив изображение в наиболее «читаемом» месте, максимально его увеличил и, подперев кулаком подбородок, замер в глубоком раздумье.

Обыкновенный заношенный армейский бушлат старого образца… Черная лыжная шапочка, натянутая на лицо… В руке – кондовый черный дипломат еще советского производства… Сазонову даже припомнился вдруг тот гулкий грохочущий звук, который, будучи пустой, издавала эта громоздкая штуковина при малейшем к ней прикосновении. Сам когда-то имел точно такой же… Короткие берцы на толстой литой подошве, какие сейчас таскает едва ли не каждый второй неимущий мужик… Ничего… Ни одной существенной зацепки… Но что же тогда по-прежнему держит у монитора? Какая выпадающая из поля зрения деталь мешает закончить пустопорожнее занятие?… И тут Сазонов наконец догадался обратить внимание на вшитые погончики. И радостно хмыкнул от удовлетворения: «Ну как же я не дотукал-то сразу?! Вот эти же черные пятнышки – определенно следы от звездочек!.. И их… – по четыре на каждом погоне. А это значит, что он – капитан?.. Точно – капитан!.. Или был им когда-то?..»

Зацепка, конечно, была достаточно хиловатой, но Сазонов по опыту знал, что очень часто именно такая, на первый взгляд, пустяковая деталь и становится отправной точкой в раскрытии самых запутанных гиблых дел. Потому и отработать ее надо по полной программе. Буквально – от и до.

Андрей Степанович выбрался из-за стола. Подошел к двери, но, взявшись за дверную ручку, застыл в нерешительности, с удивлением обнаружив, что радостное возбуждение от счастливой «находки» уже бесследно растворилось, улеглось внутри. И он неожиданно для самого себя, досадливо поморщившись, обронил вслух: «А все-таки ты, парень, лоханулся!»

БЕЛЬДИН

Выйдя из прокурорского кабинета, Алексей Константинович моментально растерял весь свой лоск. Он пошатнулся. Привалился плечом к стене. Мертвенная нездоровая бледность залила его лицо. С большим трудом, цепляясь за перила, на непослушных ватных ногах спустился по лестнице. Вышел на крыльцо. Доковылял до машины.

Весь взмок, пока удалось с десятой попытки попасть ключом в замок автомобильной дверцы: руки, в полном смысле слова, крутило и ломало, как у эпилептика. Обессиленно бухнулся, рухнул на сиденье. Прикурил и тут же, выпучив глаза, зашелся в кашле, как чахоточный. От едкого дыма горящего фильтра болезненно резануло в горле, в легких. Выругался. Обжигая пальцы, сплющил, затер сигарету в пепельнице и, жалко, постыдно всхлипнув, как ребенок после горькой незаслуженной обиды, уронил лицо в ладони: «Господи, ну неужели?.. Неужели все сначала?!»

Поначалу, просматривая злополучную запись с камеры наблюдения, Бельдин скользил по экрану монитора совершенно равнодушным взглядом. И только на самых последних кадрах будто что-то кольнуло его в груди. Он попросил перемотать запись к началу и запустить ее вторично. Просмотрел еще раз, теперь уже внимательнее приглядываясь к мельтешащей перед глазами фигуре мужика с натянутой до подбородка черной маской… Вот тут-то его и обожгло! Будто крутым кипятком обварило! Он узнал этого страшного человека! Не видя лица, узнал! Опознал со спины, по походке. Вот именно так, очень характерно, тот припадал на правую ногу при ходьбе. Бельдину эта подробность намертво врезалась в память еще тогда, когда он, избитый и униженный бесконечными страшными километрами, тащился за ним по тайге.

И стало худо до тошноты. И все поплыло перед глазами. И только огромным волевым усилием ему все-таки удалось сдержаться, не выдать бушевавших внутри чувств. Удалось дождаться окончания еще недавно такого важного для него, необходимого, а теперь вдруг ставшего абсолютно ненужным разговора с прокурором…

«И что же теперь будет? – немного успокоившись, спрашивал себя Бельдин. – Ведь этот же скот неуемный опять бродит где-то совсем рядом?.. Ведь он же явно мстить затеял?! Да это ж яснее ясного!.. И этот тихий ужас с Тошей – только пробный шар с его стороны… Он же теперь никого из нас в покое не оставит… И до меня доберется рано или поздно… Ну обязательно доберется!.. Да он же маньяк законченный!.. И что же теперь делать? Что?!.. Сдать его ментам? Прокурорским?.. Невозможно! Да это же значит самому себе приговор подписать… И не судейский, а похуже!.. Да он же поплывет на следствии… Непременно поплывет… Такого, сволочь, порасскажет… И про алмазы, и про лабораторию…Тогда уж точно не отмоешься… Никаких концов в воду не спрячешь… Надо как-то опередить… И его, и ментов… А лучше, так вообще – найти его и кончить. Естественно, не самому… Поручить кому-то… Но кому?.. Нет. Надо что-то делать, пока еще не поздно!.. Но что?!. Что?!. Еще и эти китаезы со своей проверкой – так некстати…»

Целый год после тех ужасных, произошедших на прииске событий, он дрожал как осиновый лист, ожидая, что с минуты на минуту участь его решится самым кошмарным образом. Выплывет наружу и дойдет до ушей местного и краевого кураторов, а через них и до высоких московских покровителей вся правда о том, в каких целях использует он приисковую лабораторию, какой «попутный» личный бизнес наладили они с Ван Дэн-лао за спиной своих хозяев. Тогда он был абсолютно уверен в том, что после всего случившегося в тайге Мостового непременно возьмут в оборот спецслужбы. А уж они, как известно, потрошить умеют. Они-то непременно вывернут этого недоделанного Рэмбо наизнанку. Выложит им как миленький все, что знает и не знает…

Но время шло, и ничего существенного на прииске больше не происходило. Ну, пришлось, правда, после того как вышел из больницы, пережить от своего непосредственного начальства легкую головомойку. Но на этом все, к счастью, и закончилось. Больше его уже никто никуда не дергал, не пытал с пристрастием.

А еще через полгода так и вообще вздохнул с облегчением. К тому времени убедил себя окончательно в том, что никаких экзекуций по отношению к нему больше не последует. На этот раз его действительно пронесло. Сошло с рук. Теперь уже можно было и расслабиться. Да и всерьез подумать о том, как наверстать упущенную выгоду, теперь отнюдь уже не возбранялось.

На первой же личной встрече с Ван Дэн-лао обговорили все до тонкостей. Теперь уже постарались учесть каждый нюанс, ведь риск после произошедших событий возрос многократно. И дело сдвинулось с мертвой точки. И постепенно опять наладился между ними взаимовыгодный стабильный бартер: в Китай – психотропные вещества, а оттуда – эфедрин и прочую банальную «кислоту». Благо к тому времени удалось заинтересовать и прочно привязать к делу нового начальника приисковой охраны Виталия Гирейчука, сменившего на этом посту «почившего в бозе» Фому. С этим, правда, уже пришлось изрядно повозиться. Да это и понятно – не какой-то там дремучий урка, а все-таки офицер запаса. Да еще и целый подполковник. Хватает в голове различных идейных пунктиков. Но ничего – немного помахал руками, поратовал за отчизну и, естественно, на контакт пошел. А куда он денется? Деньги, как известно, не для кого лишними не бывают, будь ты хоть насквозь полнейший патриот. Речь ведь не о том, как «продать Родину», а только о том, за сколько.

И вот теперь, по прошествии трех безоблачных, спокойных лет, когда, казалось, уже все давно забылось, когда все пережитые ужасы уже окончательно и бесповоротно остались в прошлом, опять как гром грянул. И снова все внутри дрожит, сжимается от страха. И хочется завыть, заскулить от тоски в предчувствии новой грядущей беды…

«Кому поручить? Кому?.. Кого же нанять? – продолжал усиленно ворочать раскаленными мозгами Алексей Константинович. – Гирейчука нельзя… Это не Фома. Он ни за что на свете на убийство за пределами прииска, а тем более в городе не решится… Но тогда кого? Кого? – И тут в его голове неожиданно просветлело: – Ну, как же – некого?! Есть же вариант!» И больше не тратя времени зря, уже почти оправившись от жуткого мандража, заметно повеселевший Бельдин с легкой душой завел машину и тронул ее с места.

– Вай-вай, какой шикарный гость! Ай, молодец, что заглянул, да! – до приторности сладко закудахтал Самвел Арутюнян, с заметным усилием выдирая себя из кресла. Переваливаясь, как закормленная утка, из стороны в сторону, заспешил навстречу. Но, не дойдя до гостя пару метров, остановился, словно боясь переступить через какую-то невидимую черту. Все-таки заключать такого «большого», как Бельдин, человека в дружеские объятия было бы с его стороны непозволительной дерзостью. Как-никак, а тот принадлежит уже к другому кругу. Под московской крышей крутится. И черт его знает, какие там у него наверху подвязки? Может, вообще ногой в самые высокие кабинеты дверь открывает?

– Проходи, проходи, дорогой. Садись, пожалуйста… – бормотал Арутюнян, проводя гостя к мягкому овальному дивану. – Сейчас я все организую…

– Ты сильно не суетись, Самвел Ашотович, – довольным тоном произнес Бельдин. – Я ненадолго. Посидим, кофейку попьем, и поеду дальше. Дел еще сегодня много…

– Каких дел, слушай, дорогой? Обижаешь, да? Никуда тебя не пущу! И так редко заходишь. Сейчас отдохнешь немного, расслабишься. В бассейне поплещемся. Массаж-пассаж сделаем. Перекусим, – протараторил хозяин и нажал едва различимую кнопку на стене. Не успел отнять от нее руку, как на пороге вырос молодой высокий темнолицый парень, чем-то неуловимо похожий на Арутюняна, хоть и многократно уступающий ему по габаритам. «Наверно, какой-то дальний родственник?» – вяло подумал Бельдин. По слухам, Самвел давно перетащил в Зареченск всю свою многочисленную родню до последнего колена и всех без исключения пристроил к делу. Никого постороннего он к себе близко не подпускал. Доверял мало-мальски только своим кровным.

Через час, разомлев после хорошо прогретой сауны, слегка поплескавшись в теплом нарзане, они удобно развалились в шезлонгах у шипящего пузырьками бассейна. В полном умиротворении лениво потягивали из пузатых «наполеонок» крепкий и ароматный «Ахтамар». Алексей Константинович не торопил события. Терпеливо ждал, когда Самвел сам затронет нужную ему тему.

– Может быть, Лэйлочку позвать, а? – спросил Арутюнян и подмигнул Бельдину своим круглым заплывшим поросячьим глазком. – Спинку тебе помнет?

– Нет, сегодня не хочу… Устал…

– Понимаю, дорогой. Очень понимаю. У меня же тоже так иногда бывает… Возраст, наверно… – почмокал с сожалением Самвел. – Хорошо, когда можешь, но не хочешь. Это – ничего, да?.. А когда как у Тоши? – И они, понимающе переглянувшись, рассмеялись в голос.

– Слушай, ужас, да?! – продолжая потешаться над похабно отманьяченным Сукоткиным, скорчил страшную рожу Арутюнян. – Это хуже смерти, да?! И врагу не пожелаешь!

– Кстати, я тут у прокурора был недавно, – словно походя, мимолетом, ввернул Бельдин: «Ждал, и ведь дождался!» – Говорили мы о нем… – ввернул и замолчал. Потянулся за сигаретами. Неторопливо прикурил. Выпустил изо рта дым тонкой струйкой.

– И как там у него дела? – не утерпел Арутюнян.

– У кого? У Петровича или у Тоши? – И они снова обменялись понимающими улыбками. – Да вроде что-то там поднакопали, – продолжил Алексей Константинович и внутренне подобрался. Наступил самый скользкий момент в разговоре: «Один неверный шаг, и эта сволочь толстомясая заломит цену».

– И что, нашли уже?! – удивленно крякнул Арутюнян. – Так быстро?

– Найти-то не нашли пока, но по отпечаткам вроде как определили кто…

– Так он же, говорят, в перчатках был?

– Ну, уж этого я не знаю, Самвел… – развел руками Бельдин. – Снял, наверно, в какой-то момент. Я у Петровича не уточнял.

– И кто такой?

– Да офицер какой-то. Отставник… Островной, Мостовой… Точно я не помню… Короче – наш, местный. В дивизии служил. Ушел по сокращению.

– И как же они его вычислили?

– Да я же говорю – по отпечаткам. Он там у них по каким-то учетам проходит… Была лет пять назад, ты же, наверно, помнишь, какая-то скверная история с шишкарями?

– Это когда Саву посадили?

– Ну, да, – коротко бросил Бельдин и обомлел. Только теперь до него дошло, что все им задуманное – полная дурь. Что он совершает непоправимую ошибку. Ну, «закажет» он сейчас Самвелу этого мужика, и что с того? Где гарантия, что заказ этот будет в точности выполнен? «Да какой, к бесу, выполнен?! – сцепив зубы, едва удержал стон Алексей Константинович. – Идиот!.. Я же ему сам свои карты под нос сую… Да уже сунул!!!»

И, выронив бокал, Бельдин схватился рукой за впалую чахлую грудь, хватая воздух широко раскрытым ртом.

– Что с тобою, дорогой? – в миг озаботился Арутюнян, заворочался в шезлонге всей своей неохватной слоноподобной тушей. – Что такое?! Сердце, да?! Ай-яй-яй! Не надо было тебе в нарзан лезть, – «участливо» причитал он, а его заплывшая жиром физиономия лучилась от счастья.

– Ничего страшного… – чуть слышно промямлил Алексей Константинович. – Сейчас пройдет. – Сказал, а про себя подумал: «Черта с два!.. Дурака могила лечит…»

АНДРЕЙ

– Подъем, Андрюха! Цигель-цигель! – гаркнул Славкин на ухо Мостовому и нетерпеливо затряс его за плечо. – Ну, давай-давай, старичок, подымайся уже по-скорому. Что ты прям как снулая кетина? Слюдянку ж проскочили. Ты что, забыл?

– … – Мостовой, простонав, спустил ноги с полки, тряхнул головой и, щурясь спросонья, недоуменно воззрился на плотно заставленный пивными бутылками столик: И что?.. Опять?! Да не хочу я! Сколько ж можно…

– Ка-к-кое «не хочу», старина?! – возмущенно прервал его Санек. – Да это же святое дело! Когда еще такого омулька попробуешь? Ты только понюхай, братка! Это же сказка, а не рыбец! – сунул Андрею под нос раскрытый сверток с копченой рыбой.

Запах от нее действительно исходил просто обалденный, но Мостовой, еще не совсем пришедший в себя со сна, раздраженно проворчал: – А, что? Нельзя было с этим до утра подождать?

– Ну, ты даешь, браток, – до утра!.. И это речь не мальчика, но мужа? Да это ж свежачок – в натуре! Понимать же надо… Самый смак! С пылу с жару. Давай-ка, не бузи. Вгрызайся, пока не остыла.

– Ладно, – обреченно выдохнул Андрей. – Подожди… Я сейчас… Пойду умоюсь.

Плеснул в лицо ледяной водой. Вытерся насухо жестким вафельным полотенцем и посмотрел на себя в зеркало: «Да уж!.. Видок еще тот… Краше в гроб кладут…» Глядевшая на него опухшая, отекшая от пьянки, словно разобранная на части физиономия недовольно покривилась: зашевелилась и нудно запульсировала тягучая боль в висках. «А зря я все-таки с ним так разоткровенничался, – опять начало терзать Андрея позднее раскаянье. – Никто ведь, дурака, за язык-то не тянул… И как теперь от него отделаться?.. Конечно, зря…»

– А чего же ты так рано? – возвратившись в купе, не удержавшись, съязвил Мостовой. – Никак облом вышел?

– А можно и так сказать, – охотно, без напряга, согласился Саня, за обе щеки уплетая аппетитную копчушку. – В самый неподходящий момент бригадир приперся. И пошел, паршивец, по ушам стучать – почему, мол, в служебном помещении посторонние… Ну, я, естественно, решил не нарываться. Он же потом как пить дать в покое девку не оставит. Да ничего… Нам же еще с тобою тут трое суток с лишком мотыляться. Глядишь – еще и выгорит…

А хорошо пошел свежайший омулек под свежее пивко! И оглянуться не успели, как осталась на столе только кучка до чистоты обглоданных костей. Мостовой уже собрался было опять завалиться на боковую, но Славкин придержал друга: – Подожди, Андрюш… Разговор есть… – и лицо его стало предельно серьезным и сосредоточенным.

– Да утром поговорим, – отмахнулся Мостовой. – Еще успеется…

– Нет, Андрюш, – уперся Славкин. – Прямо сейчас… Ну, я тебя прошу. Лады?

– Хорошо… И о чем речь пойдет?

– Расскажи-ка мне еще раз, да только теперь уже подробно и без купюр, обо всех своих поганых злоключениях. Чую я, братишка, что далеко не всем ты со мною щедро поделился. Очень многое опустил по какой-то причине… А так негоже. Я ведь для тебя не посторонний…

– Сань…

– Нет, Андрей, и не надейся даже! Теперь уж я тебя одного ни за что не оставлю… И даже не проси… Одному тебе все равно такое дело не поднять. Да эта шобла тертая тебя на раз сожрет. Как ни мудри, а один ведь, парень, в поле не вояка…

– Санек, да что…

– Да подожди ты… Не крути, – настойчиво продолжил Славкин. – Послушай лучше, что скажу… Я же теперь, как и ты, один. Ничто меня больше по рукам не вяжет. А потому имею полное право сам собой распоряжаться… И все. И точка… На этом тему сняли… Теперь давай-ка к делу…

Проговорили до рассвета. Под утро, опустив стекло, прямо в купе дымили – уже недосуг стало поминутно в тамбур бегать. Мостовой, теперь уже почти не таясь, выкладывал перед другом подробности своей таежной эпопеи. Славкин изредка прерывал его, заставлял по нескольку раз описывать один и тот же эпизод. Потом какое-то время молча хмурился, тщательно переваривая полученную информацию. И снова понуждал Андрея рассказывать дальше. И снова терпеливо и внимательно, внешне без всяких эмоций, слушал его откровения.

Дойдя в своем повествовании до последнего акта своей кровавой «вендетты», Мостовой в нерешительности остановился, словно споткнувшись на полуслове, усиленно соображая – следует ли и на этот раз посвящать друга во все детали.

– Ну, давай, давай, Андрюша, давай колись, – поторопил его Саня. – С кого из них начал?

– С мэра, – после затянувшейся паузы с явным напрягом родил Андрей.

– И правильно сделал! – одобрил Славкин. – Без этой сволочи, конечно же, никак не обошлось. Несомненно – он в курсе всей этой алмазной темы. А может, и не просто – в курсе… Кто знает – может, на него там все это и завязано? Так ведь?

– Вполне может быть, – кивнул Андрей. – Хотя на местного куратора он не особо тянет… Вряд ли такому отморозку серьезное дело доверят…

– Так ты его списал? Что-то я не понял?

– Похуже, Саня… – сконфузился Мостовой. – Оскопил…

– Что-о-о?! – глаза у Славкина полезли из орбит. – Это… в смысле – кастрировал, что ли?!

– Вот именно…

– Ну, ты даешь, блин!.. А я-то, дурень, тебя уже грешным делом в толстовцы записал, когда услышал, что ты их не валить, а калечить собираешься… Ну, думаю, после крутого мочилова совсем срубило парня… Не будет больше с него никакого толку… У нас в Афгане такое тоже изредка случалось… А ты, оказывается… – запнулся Славкин, порозовел от напряга, но, так и не сумев выдавить из себя нужное слово, только покачал головой в полнейшем офигении. Потом, уже справившись с собой, наполнил стаканы пивом до краев и, просветив друга долгим и жестким взглядом, твердо произнес: – Ну что ж Андрюха, дернем по последней?.. Теперь не скоро, чую, снова доведется…

ЛИ ВЭЙГУ

Опасно накренившись, сильно припадая на давно изношенные рессоры, автобус медленно развернулся и с тонким мерзким визгом тормозов остановился напротив дверей Гродековского автовокзала. Умаявшиеся за долгую и муторную «ходку» челноки, выдыхая стойкий алкогольный «выхлоп», с веселым гомоном потянулись на выход. Ли Вэйгу терпеливо подождал, пока последний из них покинет душный, провонявший потом, перегаром и дешевой парфюмерией салон, и только после этого с явным облегчением поднялся с неудобного продавленного сиденья в последнем ряду.

Своего бывшего наставника, под началом которого когда-то, будучи еще совсем молодым несмышленышем, постигал азы хозяйского контрабандного бизнеса, Ли Вэйгу увидел сразу. Не успел отойти от автобуса и десятка метров.

– С приездом, Ли сяньшэн[20], – с легкой смешинкой в голосе засеменил ему навстречу заметно постаревший Ву Дай Линь. Подошел, заключил в слабые стариковские объятия, доброжелательно, «по-родственному», похлопал по спине. – Трудна ли была дорога?

– Все хорошо, Ву лаоши, – заметно смутился Ли Вэйгу. Такое обращение к себе из уст Ву Дай Линя он услышал впервые. – Время в пути прошло незаметно.

После выезда из города на федеральную трассу массивный серо-стальной «Ниссан-Патрол», за рулем которого сидел молодой незнакомый Ли Вэйгу китаец, безо всякого усилия за считаные секунды набрал скорость. Километровые столбики замелькали за стеклом с ужасающей быстротой. Но в теплом просторном, отделанном кожей комфортабельном салоне этой скорости совсем не ощущалось. Мощная подвеска легко гасила все неровности дороги, и машина, казалось, едва заметно колышется на стенде, а все, что происходит снаружи, – всего лишь кадры из какого-то документального кинофильма.

Удобно расположившись на мягком и широком заднем сиденье, Ли Вэйгу с Ву Дай Линем завели неспешную беседу. Старый наставник обстоятельно вводил своего бывшего ученика в курс дел, сложившихся на прииске, ненавязчиво подсказывал, с чего начать проверку, на чем следует особо заострить свое внимание. Вэйгу внимательно слушал, при необходимости задавая встречные вопросы, уточняя непонятные моменты. Постепенно в его голове начала вырисовываться вполне определенная картина, и с каждой минутой он все меньше тревожился по поводу своей предстоящей миссии.

Речь между ними шла сугубо о добыче алмазов. О лаборатории Ву Дай Линь не обмолвился ни единым словом, что еще больше укрепило Ли Вэйгу в его убеждении – состояние дел на самом прииске Ван Дэн-лао интересует постольку поскольку. Главное, естественно, – его совместный с Бельдиным бизнес. «Да это и понятно, – отметил про себя Вэйгу, – ведь здесь уже присутствует прямой хозяйский интерес. Здесь уже прибыль в равных долях распределяется между ним и Бельдиным… Но ведут-то они этот бизнес, в отличие от основной «работы», на свой страх и риск. И у хозяина, естественно, могут возникнуть очень крупные неприятности, просочись наружу хоть какая-то смутная информация об этом… Три года назад ему удалось, своевременно свернув производство, предотвратить подобную утечку… Теперь, наверное, он решил заранее подстраховаться после неприятного инцидента с Сукоткиным?.. Хоть тот и не слишком посвящен в суть вопроса, но вполне ведь могут в этом случае и на прииск неожиданно нагрянуть «ревизоры» из Москвы…»

Ехать им пришлось очень долго, и, когда машина свернула с асфальта на лесовозную дорогу, они уже успели переговорить обо всем необходимом. Теперь Ли Вэйгу молча и с интересом глазел по сторонам. Постоянно изменяющийся ландшафт за стеклом все больше с каждым километром напоминал настоящую таежную глухомань. Все ближе подступали к крутой каменистой обочине толстые вековые ильмы, необхватные липы, разлапистые высоченные дубы. Несмотря на то что листва с деревьев уже почти полностью облетела, становилось все темнее. Здесь солнечным лучам уже непросто было пробиваться к земле через близко сдвинутые древесные кроны. А спустя час широколиственный лес и вообще окончательно сменили древние синие кедрачи, несмотря на полуденный час, погруженные в холодный и неприветливый полумрак, и извилистая дорога, тянущая с перевала на перевал, казалось, совсем сузилась и вот-вот упрется в глухой, непроходимый тупик.

Приисковый жилой городок показался совершенно неожиданно. Каким-то странным, неправдоподобным образом тайга моментально расступилась, и, проскочив через услужливо распахнутые рослым и плечистым вооруженным охранником ворота, они вдруг оказались на широкой и прямой, как стрела, выложенной брусчаткой улице. Одинаковые, как близнецы-братья, краснокирпичные коттеджи, с островерхими крышами стояли по обеим ее сторонам. На ухоженных лужайках вдоль пустынных, тщательно выметенных тротуаров выстроились в ряд низкие кованые скамейки с изогнутыми спинками. А рядом с ними, завершая картину полнейшей городской идиллии, – крохотные стилизованные под старину фонтанчики под неоновыми фонарями в виде каких-то неизвестных Ли Вэйгу сказочных персонажей.

Все увиденное, безусловно, впечатляло. Но он не мог позволить себе сейчас отвлекаться по пустякам. Пришло время собраться, полностью сосредоточиться на выполнении ответственной миссии, возложенной на него хозяином.

Бельдин встретил приехавших у крыльца:

– Добро пожаловать!.. Как добрались? – Сухощавый, подтянутый брюнет, лет пятидесяти, одетый дорого, но неброско. В добротной деловой пиджачной паре и мягких кожаных мокасинах в тон одежде. На тонком запястье – стильный хронометр с черным циферблатом.

– Спасибо… Хорошо, – сухо отозвался Ли Вэйгу и, уже отвечая на вялое приветственное рукопожатие Бельдина, почувствовал, что с первой минуты знакомства и без подачи Ван Дэн-лао начинает питать к этому человеку сильную антипатию. Постоянно ускользающий взгляд, написанное на его лисьей физиономии фальшивое, нарочитое радушие… «Этот тип явно – с двойным дном, – сразу же подумалось Ли Вэйгу. – И держать себя с ним надо предельно осторожно».

После обеда и короткого отдыха Бельдин сам вызвался провести для очередного «дорогого гостя» ознакомительную экскурсию на полигон, и уже через несколько минут, переодевшись в рабочую робу и натянув на ноги резиновые сапоги, они втроем сидели в тесной кабине тягача. С громким рыком машина рванулась с места и, выбрасывая из выхлопной трубы густые клубы едкого сизого дыма, покатила вперед по сплошному месиву прямой, как стрела, «рокадной» дороги в направлении видимой издалека высоченной буровой вышки какого-то нереального ярко-желтого цвета. Из-под гусениц то и дело вылетали куски жирной грязи, все больше залепляя и без того не слишком чистое ветровое стекло.

Через полчаса дикой тряски, уже порядком очумев от беспрестанной «газовой атаки», они достигли цели. Стоило откинуть люк, как по ушам тут же ударило жуткой какофонией: вокруг гудело, грохотало, визжало на все лады множество самой разнообразной техники.

Спрыгнув с высокой подножки прямо в глубокую грязную лужу, Ли Вэйгу огляделся и замер в изумлении. Тайга во все стороны, вдоль и поперек, была исполосована, прорезана широченными, уходящими куда-то за горизонт просеками. Масштаб работ, без всякого преувеличения, просто поражал воображение. По всему было видно, что в дело запущены огромные средства.

Бельдин махнул рукой, приглашая их следовать за собой, и они гуськом, по щиколотки увязая в липнущей к ногам противной черной жиже, медленно потащились в сторону стоящих у самого основания буровой синих металлических «сэндвичей».

К большому удовлетворению Ли Вэйгу, их пешее «путешествие» по прииску не заняло много времени. Уже через пару минут они оказались внутри одного из технических помещений с небольшим пультом управления у стены. Как только прикрыли тяжелую двойную дверь, в комнате наступила относительная тишина. Звукоизоляция в помещении оказалась вполне удовлетворительной.

– Я слышал, уважаемый господин Ли, что вы хорошо владеете русским языком? – спросил Бельдин.

– В достаточной степени…

– Прекрасно!.. Тогда, позвольте, я начну…

Поначалу Ли Вэйгу слушал Бельдина очень внимательно, старательно пытаясь вникнуть во все, что тот говорил. И даже что-то выборочно переводил для Ву Дай Линя, забывая, что тому подобная экскурсия явно была не внове. Но очень скоро щедро пересыпанная совершенно непонятными техническими терминами «лекция» стала ему порядком докучать, и он в конце концов абсолютно потерял нить повествования. Монолог Бельдина превратился для него в полнейшую абракадабру. Но и тогда на смуглом и разглаженном лице Ли Вэйгу не дрогнул ни единый мускул. Внешне он остался – весь внимание.

– …На первом этапе нам долгое время не удавалось сформировать камеру нужной конфигурации, – спустя час после начала «короткой ознакомительной экскурсии» все еще продолжал вдохновенно распинаться Бельдин. – Но и эту трудную задачу мы, естественно, разрешили. Установили высокочувствительный ультразвуковой гидролокатор. Он и позволяет теперь полностью контролировать форму камеры на стадии размыва… Да и сами скважины теперь бурим гораздо большего диаметра. Новый «Вирт»[21] нам это позволяет. Ну, а центральную – так и вообще на всю глубину морковки[22]… Далее все предельно просто. Размываем кимберлит из гидромонитора, выделяем из пульпы твердые фракции и складируем вот в этих двух хранилищах. Видите вон там, за просекой, две заглубленные емкости?.. Да-да, вот там. Кстати, у этих вместительных «корыток» идеально ровное дно и стенки, чтобы не единый камешек в какую-нибудь щелочку не завалился… Следующая фаза производственного процесса протекает, так сказать, уже на обогатительной фабрике… Если, конечно, вам это интересно…

– Нет, – все же не выдержав, прервал его Ли Вэйгу. – На сегодня закончим… Здесь закончим.

– Да как вам будет угодно, – согласно кивнул Бельдин и после короткой заминки продолжил, как ни в чем не бывало: – В таком случае, что мне еще хотелось бы добавить в заключение… Что перспективы у месторождения действительно прекрасные… Да что там – прекрасные! От них же просто дух захватывает! – опять заблажил, заохал, увлекаясь. – Вы только представьте себе, милейший, – у нас же здесь – целых полграмма (три карата!) на тонну породы! Да это же просто шахта Venetia![23] Не иначе! – Но, кинув взгляд на каменного, непробиваемого Ли Вэйгу, нахмурился и замолчал, уразумев наконец, что его жаркие профессиональные словоизлияния больше не оказывают на «высокого гостя» никакого должного воздействия: – Хорошо… Тогда попрошу – в машину…

АНДРЕЙ

– Я счас, счас… Погодьте, – едва усевшись, снова, покряхтывая, полез Семеныч из-за стола. Он весь сиял, светился от радости. Шутка ли – и Андрюха из далекой и долгой поездки к родственникам домой вернулся, и друга с собой заодно привез закадычного. – Я тут мигом… Только в подпол слажу… Я ж про липовки совсем позабыл, тетеря старая…

– Андрей… – опять заладил свое, затянул волынку Славкин, как только за Семенычем захлопнулась дверь.

– Да помню я, помню, – хмыкнул Мостовой. – Только и ты пойми… Я же не могу старика вот так сразу, с ходу огорошить… Он же ждал все-таки… Готовился…

– Ну, как знаешь… не пацан… Соображать же должен, что больше ни минуты лишней здесь тебе задерживаться нельзя… Исчез и – с концами… У меня-то уж точно никто тебя искать не будет…

– Да кто там меня вообще-то ищет? Им же просто зацепиться не за что… Отпечатков нет… В лицо меня никто не видел… Говорю же – кроме записи с камер наблюдения, ничего у них больше нет. Ни единой зацепки… Ну, а там, я уверен, хрен что разглядишь… Размазня, наверно, полная…

– Сам же знаешь – лучше перебдеть…

– Ну, все… Все. Не бухти… Сказал же русским языком – утром уезжаем…

Буквально через месяц после Танюшиных похорон вернулись они с Семенычем в Ретиховку. Уступили первому же покупателю за бесценок безо всякого сожаления все свое нажитое добро за «колючкой». Совсем невмоготу стало и тому, и другому в дикой тоске слоняться по осиротевшему опустевшему дому.

Начальник заставы Серега Ковалев (может, сам, а может, и с чужого голоса) пустился было в уговоры:

– Зря вы все-таки, мужики… Столько своего труда сюда вложили… Не жалко, что ли, чужому дяде оставлять?

– А ты, Сережа, наши деньги не считай… И не менжуйся попусту, – через зубы выдавил Мостовой. – Ничего мы про ваши художества в тайге никому не расскажем… Мы же вашим особистам кучу всяческих бумажек подписали… Теперь уж, ясный пень, ни в жисть не разгласим… Тут уж будь спокоен… Да и в игры ваши поганые, как и обещали, больше не полезем… Воюйте дальше сами. У вас же это так прекрасно получается… А то, что вашему Малькову теперь за нами следить труднее будет…

– Да я же не о том…

– О том, о том, Серега. Кончай уже мне вкручивать… Так в этом, я думаю, – ничего страшного… Переживет как-нибудь… Поднатужится…

Как ни странно, но все для них на этом и закончилось. Больше никто и никаких препятствий им чинить не стал… Никаких тебе долгих и канительных судебных разбирательств. Никаких изводящих душу треволнений под грозны очи прокурора. Вся эта поганая история так и осталась для широкой общественности покрыта мраком тайны, будто ее и не было вовсе… А что самое удивительное – их даже в живых оставили. Не стали как баранов на куски резать… Видимо, кто-то там, на самом верху бандитской пирамиды, забыл про них напрочь…

Вернулись в село и снова поселились в стариковской хате. Новый ее хозяин слегка поупрямился, набивая цену, но уступил-таки ее обратно. Да ему-то она к тому времени и совсем не нужна стала – все равно собрался в город переезжать.

Больше уже никакого серьезного хозяйства с дедом не заводили. И с соседями почти не контачили. Копались себе потихоньку на маленьком огороде. Распахали всего пару соток поближе к дому. Изредка выбирались в тайгу на охоту. А иногда – и на заросшую чилимом[24] болотинку в пяти километрах от села потаскать гольянов да ротанов на удочку… Но все это как-то так – не для дела, а для того только, чтобы чем-то время убить, хоть немного да отвлечься от своих тяжелых размышлений. Ну, а чаще всего просто сидели рядом, долгими часами молча глотая сигаретный дым. Зимою – в хате у телевизора, летом – на завалинке. Теперь-то вроде как и говорить им толком стало не о чем. Что в доме, что на кладбище. О том, что внутри болит, – все равно нельзя. Зачем еще больше душу бередить? А больше ничего почти на ум и не приходит.

Первое время Семеныч нет-нет да и глянет пытливо на Мостового, пытаясь обнаружить за его внешним равнодушием опасную затаившуюся злость, которая просто ждет своего выхода. Но время шло, а ничего в Андрюхином облике по-прежнему не менялось. Такой же тихий и безропотный молчун. И глаза даже вроде совсем потухли. Глядят с его темного осунувшегося лица кротко и бессмысленно, будто мертвые шарики из мутного стекляруса. И старик со временем совсем успокоился. Перестал тревожиться. Перестал изводить себя пустопорожними подозрениями.

И напрасно… Обманул его Андрей. Обвел вокруг пальца… Никогда, ни единой минуты с того самого страшного дня, когда стояли они вдвоем со стариком у свежевырытой могилы, не утихала в его груди эта самая неутоленная неуемная злость. Все ворочалась и ворочалась внутри, как сом в надежной, прочной верше. Просто до поры до времени он ей воли не давал. Знал, что надо как следует усыпить пристальное внимание к себе со стороны Семеныча. Не хотелось ему больше рисковать жизнью доброго и отзывчивого на чужую беду старика. Не хотелось, чтобы этот ставший для него действительно родным и близким человек снова лез за ним в самое крутое пекло.

Но не только о Семеныче думал при этом Мостовой. Своим нарочитым, показным равнодушием он настойчиво и терпеливо добивался того, чтобы у приглядывающих за ним «спецов» – а в этом у него не возникало и тени сомнения, кого-то из местных стукачей к ним обязательно приставили – как следует глаз замылился. Чтобы они до конца поверили в то, что он спекся, выгорел до дна. Не боец уже. Не человек даже. Одна пустая никчемная оболочка. Ни на что уже не годен. Не способен ни на какие действия… Добивался и, естественно, преуспел…

– Ну, вот, – удовлетворенно выдохнул Семеныч, пристроив между тарелок глубокую глиняную плошку с политыми маслицем грибками, – теперь уж можно и по первой.

– Извини, Иван Семеныч, я – пас, – без паузы заявил Славкин, безо всякого почтения ощупав взглядом запотевшую с холодка литровую бутыль с ядреным первачом.

– И я тоже, – покосившись на друга, усмехнулся Мостовой.

– Да вы что, ребят? – недоуменно вопросил старик, переводя растерянный взгляд с одного на другого. – Навроде бы – сам Бог велел?.. – И тут же легко сразил обоих наповал, не в бровь, а в глаз шарахнул: – Да вы, никак, затеяли что?

– Да с чего ты взял, отец? – кашлянув в кулак, выпучился на Андрея Саня. – Я вот просто… давно – в завязке… Андрюха тоже решил – за компанию…

– Ну-ну, – хитро сощурился Семеныч. – А что?.. На доброе дело… так и я не буду. – Решительно отодвинул рюмку в сторону.

Хотел, видимо, еще что-то прибавить, но не успел.

– Ложись! – завопил Славкин, срывая его со стула. – Андрюха, на пол!

– Ты что?! – не двигаясь с места, обалдело уставился на него Мостовой.

– Да на пол, бля! Кому сказал?! – снова гаркнул Саня и сильным ударом выбил из-под него табурет.

«Й-ё-ё!.. – заваливаясь на бок, – матюгнулся Мостовой. – Опять началось?!»

– И что дальше? – откинувшись на спину и массируя ушибленный локоть, максимально безобидным тоном спросил Мостовой.

– А какой ты все-таки еще дурак, братиша, – укоризненно протянул Санек. – Ни черта ты еще не умеешь, вояка хренов… Ну, чё ты щеришься? Думаешь – опять поперло из меня? Да ничего подобного!.. Секут за нами в оптику. В кустах напротив бликнуло… Не сомневайся. Не ошибся я… Я эту хрень поганую от любой другой в два счета отличу… Да я ж ее шкурой чую. Давно научен… Иван Семеныч?

– Что, Саш?

– А нет у тебя другого выхода?

– Да нет… Зачем он мне?.. Ежели только… рамы в задней зале выставить?

– Плохо… А щипцы?

– А есть, есть!.. Вон там, в комоде, – снизу справа – ящик с инструментом.

– Хорошо… Все. Так. Собрались, мужики. Пошли, Андрюх, поможешь раму снять по-тихому… Потом вы с батей отвлечете. На крыльце покурите… Опасно, бля, но, думаю, пролезет… Они же всех троих нас срисовали? Валить поодиночке – нет резона. А по-любому лучше, когда всех – до кучи…

Когда через полчаса после начала «операции» Славкин притащил на плече в хату и грубо шваркнул в угол незнакомого мужика, у Мостового отвратно засосало под ложечкой: «Мог ведь и кого попало прихватить!.. С него ведь станется!» Совсем не хотелось еще верить в то, что за ним уже серьезный «хвост» приладили. Но, пристально глянув на Сашкиного языка, – щуплый на вид, горбоносый кавказец, лет тридцати, в потертой серой кожанке и таких же, в тон, помятых серых брюках – однозначно не сельчанин! – он начал понемногу прозревать. А когда из брошенной Славкиным спортивной сумки, принадлежащей незнакомцу, выкатился под ноги знакомый монокуляр, все его сомнения рассеялись махом. Пришел, так сказать, в полную готовность посыпать бестолковку пеплом.

– Ты уж прости меня, Сань, – покаянно затянул он, – я же действительно думал, что ты дуркуешь…

– Да… ладно, братишка, проехали, – еще не успев отдышаться после тяжелой ноши, выхрипел Саня. – Вот, блин, совсем уморился с непривычки… А все водочка, мать ее ети!..Ты лучше посмотри на эту штуку. Знаешь, что такое?

– Знаю, Саш, – Мостовой наклонился и поднял с пола монокуляр. – «Ухо»… Приходилось как-то в руках держать.

– Правильно, паря, – «Суперухо-100». Машинка, конечно, плевая. И дальность слабовата… И набалдашники эти стремные… Есть и на порядки выше… Но в нашем случае, естественно, сгодится. И посмотреть, и послушать можно, а то и кой-что записать при необходимости. Видишь, там, сбоку, кнопочка? Это диктофон встроенный.

– А вот этого я не знал… – обронил Мостовой и передал прибор мнущемуся от нетерпения Семенычу. – Да мне тогда и не нужно было…

– Ишь ты? – восхищенно забурчал старик, завертев в руках «хитрую машинку». – И глядеть, и слушать?.. Вот же, черти, придумают!

– Ладно, Андрюх, давай уже к делу. Вот его сотик. Держи. Глянь там – во сколько и кому этот сучонок в последнее время названивал. А я с ним пока маленько погутарю. – Присел на корточки перед своим задержанным: – Ну, что, обезьянка черножопая, откуда едут-то?.. Из Зареченска?.. Ты не тупи лучше. Я этого страсть как не люблю.

– Да, – презрительно выплюнул кавказец, злобно зыркая на Саню исподлобья, и демонстративно отвернул рожу в стене: мол, на куски пластайте, а больше звука не добьетесь.

– Последний звонок сорок минут назад, – сказал Мостовой. – Какому-то Самвелу.

– Ну, правильно… Он тебя еще на подходе к хате опознал. И тут же брякнул… Кто такой Самвел?

– Помочь, что ли? – И опять, не дождавшись ответа, резко выбросил вперед руку и ткнул кавказца пальцем в глаз.

– А-а-а-а! Птатс путс! Глаз поломал! Сука-а-а! – истошно завопил «язык». Свалился на бок и, прижав руки к лицу, принялся, громко причитая, кататься по полу.

Долго ему кобениться Славкин не позволил. Поймал за шиворот. Вздернул, рванул на себя, возвращая в прежнее положение. Но пленник продолжал ругаться по-своему: «гьёт!», «зхазхтам бераникунем… ду март чессс!!!» Что-то там еще угрожающе шипел, брызжа кровавой слюной во все стороны. Лицо его перекосило. Казалось, он безостановочно подмигивает Славкину, как заведенный. Только не одним глазом, а всей этой перекошенной, переклиненной половиной лица. Чувствительный щипок за мочку уха заставил его на время замолчать.

– Ты мне тут дуру не гони! – зарычал на него Саня. – Еще раз вякнешь что-нибудь на вашей тарабарщине – я тебе нос отрежу. Понял, нет? Ты, тварь, сейчас не у себя в Черножопии, а у меня в гостях, в России-матушке… Хотя кто вас, блядей, сюда-то звал? Гости сраные… Так кто такой Самвел?

– Началник… Балшой чэловэк…

– Кто он конкретно, чурек недоношенный?.. Фамилия? На какой должности?.. Бизнесмен, может?

– Э-э-э, нэ знаю. Нэ видал…

– А врешь, шисенок… – усомнился Славкин, но неожиданно оборвал допрос, будто потеряв к пленнику всякий интерес. – Ладно… Это только время зря терять. – И, помолчав немного, поднявшись на ноги, обернулся к Мостовому: – Сколько, Андрюх, точно до Зареченска?

– Тридцать семь.

– М-да… Маловато… У нас в запасе, думаю, минут двадцать, не больше… Иван Степаныч, собирайся скоренько. Поедешь с нами. Тебе здесь тоже нельзя больше оставаться. С собой бери только самое необходимое. Деньги, документы… Сам знаешь… А у тебя вообще есть где надежно отсидеться?

– …К сыну… могу, – немного подумав, отозвался старик.

– М-м-да… Не особо-то годится… Да ладно… Пока с нами, а там посмотрим. А машина у кого поближе?

– У Витьки Фесуненко. Он егерь бывший. Да я не знаю – на ходу ли? Он же квасит почем зря… Есть еще у Петра Шепитька «Тоётка» старая. Но он навряд ли согласится. Куркулина еще тот…

– Ничего, бать, а мы его попросим… Ласково… За это не волнуйся, – рассеянно проговорил Санек и тут же резко подобрался: – Все. Метнулись! Время…

Пока они с дедом носились по хате из угла в угол, наскоряк собираясь в дорогу, Славкин спеленал пленника по рукам и ногам. А потом еще безжалостно стянул в какой-то скверный бублик. Плотно забил ему рот грязной тряпкой. Оттащил куда-то за угол бани. Мостовому не совсем понравился проведенный другом чересчур короткий и, на его взгляд, невразумительный допрос. Он бы, наверное, все-таки попытался дожать «языка». Да и вопросы задал бы другие. Выяснил бы, к примеру, «как долго вообще вся эта слежка продолжалась?» И «зачем?» Но вмешаться так и не решился. Рассудил здраво: «Саньку видней… Он же спец по этому делу… Да и времени в обрез…»

Перелезли через плетень и пошлепали огородами в сторону дома Шепитько. Не то что бежать, а просто передвигаться в сколько-нибудь быстром темпе совсем не получалось. На практически свежей пахоте ноги постоянно разъезжались, да и уже через минуту на ногах повисли «тонны» липкой грязи.

Когда отошли от хаты на пару сотен метров, Славкин спохватился:

– Вот же, блин! Зажигалку на столе забыл!

– Да и хрен с ней, Сань. У меня же есть, – недоуменно глянул Мостовой.

– Нет, Андрюш, она же памятная. Еще с Афгана… Вы бегите, а я мигом догоню.

– Саня?! – остановившись, подозрительно воззрился на него Андрей.

– Ну, ты чего? – хмыкнул Славкин. – Подумал что плохое? И зря, старик… Ты за кого меня считаешь?

И Саня действительно очень скоро их нагнал. За пять минут, не больше, обернулся. К дому хохла подходили уже втроем.

Никакого звонка у ворот этого Шепитько, конечно же, не было. Его роль исправно выполнял намеренно посаженный хозяином на слишком длинную цепь сенбернар – злобный до предела, размером с двухгодовалого теленка. Весь в репьях и колтунах слежавшейся, свалявшейся длинной шерсти. Стоило мужикам приблизиться, как он тут же метнулся к забору, ударил в него тяжелыми мощными лапами и, навалившись грудью на низкую калитку, зашелся грубым утробным лаем. Подошедший первым Славкин невольно отпрянул, отступил назад. Васькины клыки хищно лязгнули в каких-то сантиметрах от его лица.

Прошло не меньше двух минут, пока в приоткрытую дверь осторожно не выглянула голова хозяина. Он цыкнул на собаку, помедлил и бочком, явно нехотя, вылез на крыльцо – коротконогий, седовласый мужичонка в накинутой на плечи засаленной залатанной, давно уже бесцветной душегрейке. Постоял, близоруко щурясь, закрываясь рукой от солнца. И только потом спустился по ступенькам и мелкими шажками подошел к калитке.

– Дивысь, яки людины?! – радушно заблажил Шепитько, берясь за щеколду. – А я, як байстрюк у хати сижу. Ничого соби не бачу…

– Здоров, Петро, – приветствовал его Семеныч и через силу выдавил: – У меня к тебе… дело есть.

– Мабудь, до мене пидемо? – проигнорировав приветствие, спросил его хохол. Но калитку так и не открыл. Замер в полуметре, переминаясь с ноги на ногу. – А шось таке, диду? Яко ж таке дило?

– Отвезешь нас в город?

– Та ж ни, ни як не можно, – пробормотал Шепитько, потупившись, и разом озаботился: У мене ж и бензину немае ни крапелюшечки… Та и жинка моя знов-таки недугувати… Я так розумию, що вам до Витьки треба…

– До какого Витьки, Петро? – нетерпеливо перебил его старик. – Ты же знаешь, как он ездит? Раз в год, когда случайно протрезвеет. Да мы ж тебе заплатим…

– Та ни, ни… – уперся рогом Шепитько. – Я ж тоби кажу, батько, – ни як не можно… Та мене ж и грошив ни яких не треба…

– Подожди, Иван Семеныч, – не выдержав, вмешался Славкин и, отстранив старика, пошел к калитке: Як же ж тоби не треба, дядько? Це ж для кожниго чоловика дуже потрибна риччю… А ось ми зараз удвох тихенько побалакаем. А раптом домовимося, – сказал и, хитро подмигнув хохлу, приблизился к нему вплотную, цепко ухватил за полу душегрейки и, перегнувшись через калитку, что-то быстро зашептал ему на ухо. «Ну вот же клоун? – вспомнив сцену на вокзале, ухмыльнулся Мостовой. – Любит посекретничать…

САЗОНОВ

Совещание должно было начаться еще пять минут назад, но работники прокуратуры, в отличие от своих «коллег» из РОВД, назначенные в состав оперативно-следственной группы, все еще поодиночке продолжали стекаться в кабинет Сазонова. Громко переговариваясь между собой, они рассаживались на стульях у стены. Андрей Степаныч сидел за столом, склонившись над «филькиной грамотой» – набросанным вчерне планом следственных мероприятий. И только изредка поверх очков в тяжелой роговой оправе поглядывал на коллег с вполне добродушной ехидцей: «Вот же бедлам устроили, паршивцы!.. Ну, правильно – это ж не у прокурора… Там бы рдели, что девицы непорочные. Муху б слышно было…»

Последним, как обычно, в кабинет прошмыгнул запыхавшийся и разобранный на части Саша Комов. Его патологическая неспособность приходить на планерки вовремя давно уже стала притчей во языцех.

– Можно начинать, Андрей Степаныч, – доложил Илья Каморин – старший по возрасту среди входящих в группу оперов. – Все в сборе.

– Добро, – удовлетворенно крякнул важняк. И, сняв очки, сосредоточенно потер костяшкой пальца переносицу. – Тогда и начинай, Илья Михалыч, коль сам назвался…

Каморин медленно, с достоинством, поднялся на ноги, но Сазонов махнул рукой – сиди, мол. Нечего мне тут ненужный цирк устраивать.

Неожиданно ожил лежащий перед Сазоновым телефон. Андрей Степаныч пристально поглядел на дисплей и только тогда, надавив на клавишу приема, поднес к уху.

– Зайди-ка ко мне. Срочно, – раздался в трубке озабоченный голос прокурора. – Прямо сейчас. Давай. Жду.

– Перекур на пару минут, – объявил Сазонов, убирая в сейф бумаги. – Только здесь, мужики, попрошу всем скопом не дымить… Нечего мне здесь вигвам устраивать…

– Ты как там, Андрей Степаныч? Всех уже озадачил? – быстро выдохнул Степанчук и, не дожидаясь ответа, ошарашил подчиненного: – Вот и не спеши… пока… У тебя же есть над чем работать… Разбой, бытовуха на Зеленой… Что там еще? Самострел на новостройке… Да мало ли…

– А как же…

– Я же говорю тебе – не спеши… С Сукоткиным пока ничего еще не ясно… Ни-че-го… Скорей всего – вообще сбросим это дело по месту происшествия в Октябрьский РОВД… Все к тому идет… Да и действительно – трупа нет, подследственность не наша… Баба с возу, так сказать… Понял меня? А?

– Ясно, – рассеянно кивнул Андрей Степаныч. – И что… вообще?

– Я разве говорил – вообще? – недовольно буркнул прокурор и поморщился, будто сдуру жеванул здоровенную дольку горького грейпфрута. – Нет, конечно… И этим тоже занимайся… Но только спокойно и без лишней спешки… Никто нас больше никуда не гонит… Понял?

«Понять-то понял… Не тупой, – выйдя от прокурора, проворчал Сазонов себе под нос. – А что тут понимать-то? Яснее ясного. Поставили на Тоше жирный крест… А может, и по щедрости душевной уже и лоб ему зеленкой намазюкали…»

«Так это же и к лучшему? – продолжил размышлять Андрей Степанович, неспешно, черепашьими шажками спускаясь по лестнице. – Покрутят в РОВД ни шатко ни валко и, как обычно, спишут это мутное дело в разряд бесперспективных. Одним глухариком побольше – невелика беда… Да и мстюга этот, глядишь, и выскользнет… Кому он нужен – по большому счету?..» Последняя мысль была абсолютно крамольной. И Сазонов это прекрасно понимал.

Что-то странное происходило с ним в этот раз. Впервые за все долгие годы работы на следствии ему совершенно не хотелось браться за новое громкое дело. Не хотелось биться над ним, доводить до победного. Так, чтобы никаких потом возвратов на ДС[25], никаких позорных оправдаловок. Не хотелось потому, что в мозгах царила полная мешанина.

С одной стороны, налицо – дичайшее преступление. Чистейшая уголовщина, за которую необходимо карать по всей строгости закона. А с другой? Пострадавший – скотина редкостная. Такую еще поискать нужно. А потому понес вполне заслуженное справедливое наказание. И мужику этому, если по большому счету, памятник поставить за благое дело…

«Но какие, к чертям собачьим, могут быть симпатии к подследственным?! – тут же строго корил себя Сазонов. – Это что за бабство такое слезливое?.. А может, этот Робин Гуд доморощенный такое же дерьмо законченное, как и сам Сукоткин? Да запросто… Ведь что-то их явно связывает. Где-то в прошлом они обязательно пересекались. Вполне вероятно, что этот мстюга когда-то на Тошу и работал. Потом не поделили что-нибудь – деньги или бабу… Скорее всего – бабу… На то похоже… Уж больно неординарный специфический способ мести… Обычная история…»

В этом отношении новое указание прокурора пришлось для Андрея Степановича как нельзя кстати. Оно ложилось как лыко в строку. Теперь можно было уже на вполне законных основаниях спустить пар.

«Но ведь шеф-то вроде не сказал «вообще»?» – уже подходя к своему кабинету, совершенно непоследовательно подумал вдруг Андрей Степанович.

АЛИНА

– Еще немного – и Бельдин совсем у меня в кармане будет! Понимаешь, да?.. Со всеми потрошками, – заявил Арутюнян и, притянув к себе Алину, болезненно ущипнул ее за щеку.

Давно уже привыкшая к его паскудным ласкам, Алина вздрогнула, но стерпела: «Ну что с этим грубым скотом поделаешь?! Приходится пока терпеть… Ведь никуда не денешься…»

– Скоро уже Гагик с людьми до Ретиховки доберется, – продолжил Самвел. – Их там трое, но ничего. Он справится… Да мне живым только этот «хирург» и нужен…

– Ты уверен, что Бельдин тебе его заказать хотел? – спросила Алина, подтянув простыню и украдкой потирая больное место. – Мог ведь и просто так проговориться?

– Э-э-э нет, девочка… Какая ты глупая… Да у него на морде все написано… Он же соврал мне. Никаких там отпечатков не было. Я точно знаю. У меня свои менты прикормлены. Никому он этого мужика не сдал. Ни своим, ни прокурору… Ко мне пришел. Значит – боится чего-то? А чего? Что-то такое этот мужик про него знает… Такое, что… Ну ничего. Скоро я все узнаю. Все. Мне этот мужик все расскажет…

– А может, ты и прав…

– Я всегда прав, девочка. Всегда, – с самодовольным видом изрек Арутюнян. Помолчал и причмокнул языком: – Вай, как мне сильно повезло! Очень повезло!.. Скоро я его как грушицу тряхну. Ай, хорошо платить будет!.. Три года он уже на прииске… Не может быть, чтобы к рукам чего-то не прилипло… И тебе ведь тоже повезло…

– А мне-то почему? Что ты в виду имеешь? – осторожно спросила Алина.

– А что имею, то и введу! – с ходу соскабрезничал Самвел и захрюкал, давясь от смеха. Его огромное брюхо, густо заросшее вьющейся черной волосней, заколыхалось, как студень на тарелке. Отхрюкался, отер слезы: – А хорошо сказал, да? Ай, молодец! – И, по-хозяйски сграбастав своей рыхлой пятерней ее голую грудь, зажал сосок между пальцев.

– Ой-ой! – вскрикнула Алина. – Отпусти, Самвельчик! Я прошу тебя… Ну, пожалуйста – не надо…

– Так говоришь – не понимаешь, что имею? – слегка разжав пальцы, продолжил Арутюнян. – Ты думаешь, я не знаю, что это тот самый парень, который твоего Дорофеева любимого когда-то подстрелил?.. Я все знаю, девочка. Я все знаю… Давно, наверно, хочется тебе ему в глаза коготочки запустить? Мечтаешь, да?

Алина фыркнула и, выскользнув из-под его руки, демонстративно отвернулась к стене. Ей требовалось время, чтобы обдумать свой ответ.

«А угадал ты, сволочь, угадал!», – хмурилась она, с остервенением подгрызая заусенец на мизинце. В последнее время уже не так тщательно следила за собой. Пропало всякое желание: «Эта скотина жирная и так сожрет… Ну, а другим мужикам даже глазки не построишь. Узнает – убьет сразу, хан бухарский! Я же для него, как жалкая наложница. Овечка на закланье…»

И все-таки правду сказал Самвел… Несчетное, немереное количество дней и ночей провела она, исходя, изнывая от жгучей ненависти к этому незнакомому подонку. Ведь это он был причиной всех ее бед. Ведь это он сломал ей жизнь. Легко сломал… Походя… И ей, и Стасику…

Пять лет уже прошло с тех пор, но и теперь еще прячется внутри эта лютая, неутоленная злость. Нет-нет, да и даст о себе знать. Застит, заволочет глаза холодной черной пеленой, стоит только на мгновенье представить себе, как сыто и безбедно продолжала бы она жить до сих пор, не случись тогда этой глупой банальной истории. Убей его тогда Игорек, и ничего бы больше не было! Ничего!.. На этом все бы и закончилось… И сколько раз в своих потаенных мечтах она действительно зримо представляла себе, как ее острые коготки разрывают его кожу и тонут, вязнут, проникая все глубже и глубже в его ненавистную крепкую плоть! Как его поганая теплая кровь сочится из глубоких рваных ран, стекает по ее пальцам, и она жадно слизывает ее капля за каплей!.. Пьет ее досыта, до сладкого онемения!..

Однако всегда, вплоть до сегодняшнего дня все это было просто наивной и несбыточной мечтой. И только теперь она поняла, что это все же может, может стать реальностью!..

«Станет! – прошептала Алина и задрожала от дикого вожделения. И кинуло в жар, и рука оторвалась ото рта, и, опустившись, проворно скользнула в промежность. И нащупала давно уже острый, набухший от прилившей крови бугорок. И тело содрогнулось. И крепко сжались ягодицы. И заходили яростно и ритмично. И сладкий стон прорвался через зубы.

– Э-э-э, ты что? – удивленно хохотнул Самвел. – Сама, что ли? Вай, как стыдно! Давай помогу!

– Отстань! – отбрила его Алина, но тут же благоразумно прикусила язычок.

АНДРЕЙ

– Так би видразу и казали… Щож я – ни чого не розумию? Треба – значить треба, – услужливо распахнув дверцы своей старенькой «Тойоты», верещал без умолку, заливался соловьем седовласый Шепитько. – Сидайте, будь ласка. Зараз и поидимо.

После короткого, но содержательного разговора со Славкиным его как будто подменили. Больше не ерепенился. Сама покладистость. За пять минут собрался, выгнал машину за ворота. Набулькал в бак бензина под самую горловину. Мужики, по случаю заглянув в его приоткрытый гараж, просто опупели от увиденного – там этого бензина оказалось – хоть залейся! И в бочках. И в канистрах. Да пару тонн – не меньше! «Вот же жмот запасливый! – неприязненно подумал Мостовой. – Плюшкин, блин… Да тут же спичку поднеси – и полпоселка, как корова языком слижет!»

Славкин уселся рядом с водителем, а Мостовой с Семенычем расположились сзади.

Солнце спряталось. Небо затянуло низкими стальными тучами. Заметно потемнело. Стал накрапывать мелкий занудный дождик, и Шепитько совсем затупил. Потащился по укатанной совершенно пустой гравийке неоправданно медленно, по широкой дуге объезжая каждую залитую водой колдобинку. Будто новичок на автодроме.

Мостового потянуло в сон. Он уже начал устраиваться поудобнее, чтобы слегка вздремнуть, когда в голову кровь ударила. Нагнулся вперед. Тронул друга за плечо:

– Сань, а ты зачем при этом абреке с дедом откровенничал?.. Он же теперь… – и запнулся, холодея от запоздалого прозрения. – Ты что?.. Что?.. Ты что его прикончил, что ли?!

– Во, бля! – процедил Санек. – Как же мне с тобою тяжело, старик!.. Вот только никак я не пойму – ты что, действительно такой пенек наивный или прикидываешься? Может, ты мне наврал про все, а Андрюх? Про все свои лихие подвиги?

Мостовой отдернул руку от Сашкиного плеча, словно обжегся. Вжался спиной в сиденье: «Вот дебил!.. Ну, теперь-то каша подзаварится!..»

Через минуту Славкин, повернувшись к Шепитько, посверлил его долгим тяжелым взглядом и, нарушая повисшее в машине напряженное молчание, с раздражением произнес:

– Ты что – быстрей не можешь? Чё мы плетемся-то как малохольные?

– А навищо поспишати?.. Машину поберегти треба… Вона ж едина… Вона ж у мене дуже дорога.

– Слушай, дядько, а ты давно в России? Лет двадцать, наверно, не меньше?

– Вже майже тридцять рокив, – с опаской тихо обронил Шепитько.

– Тридцать лет?! Да это же хрен знает сколько! Да это ж – целая жизнь!.. И что, нельзя было за это время язык выучить? Или ты, дядько, просто к москалям – не очень? А?.. Сознайся?.. Не любишь ты нашего брата? Вот чую, что не любишь…

– Нема за що, – оскалился Шепитько, но моментально сообразив, что ляпнул лишнее, с перепугу втянул голову в плечи и крепко зажмурился. Машина резко вильнула в сторону. Славкин едва успел ухватиться за руль и вернуть ее на дорогу:

– А ну тормози, давай… Вылазь… Дальше я поведу.

– Чому?

– Вылезай, говорю.

– Тильки з машиной обережно…

– Да ничего с твоим драбаданом не будет… Не скули. Верну его тебе в целости и сохранности.

Захлопнув водительскую дверцу, Славкин посмотрел на рычаг переключения скоростей, словно впервые его увидел, потом одновременно надавил на сцепление и газ и тут же тычком ладони воткнул вторую. Движок моментально завыл зверюгой. Густо сыпануло гравием из-под колес. А через пару мгновений машина сорвалась с места, быстро набрала ход и, не снижая скорости, с опасным боковым заносом ворвалась в резкий поворот.

– Ой, мати божа, що диется!!! – испуганно заверещал Шепитько, двумя руками изо всех сил упираясь в бардачок. – Що?! Що тепер буде?!!

До выезда на асфальт оставалось совсем немного, когда мимо просвистела встречная машина. Мелким камешком звонко тюкнуло в правый нижний угол бокового стекла. По нему мгновенно поползли длинные косые трещинки и Шепитько действительно тоненько жалобно заскулил, как отшлепанный щенок, но очень скоро ему пришлось заткнуться, чтобы ненароком не отхватить себе весомый шмат языка в сплошной зубодробилке: Санек воткнул четвертую, и двадцатилетняя машина, захлебываясь от избытка топлива, рискуя развалиться на части, понеслась вперед, как гоночный болид.

Мостовой оглянулся:

– Она остановилась… Вроде… разворачивается… То не по нашу душу?

– Вижу, – буркнул Славкин. – Может, и по нашу… Рожи-то явно нерусские. – А через мгновенье отпустил крутого матюга: в ста метрах впереди по курсу раскорячился поперек гравийки черный джип. Он почти полностью перекрывал дорогу. Между его массивным никелированным рылом и глубокой канавой оставалось не больше полутора метров.

– Що?! Що видбуваеться? – опять загнусил, заголосил Шепитько. – Що ты задумав?

– Собрались! – крикнул Саня и, не снижая хода, врубил пятую.

За пять метров до препятствия машина резко накренилась, встала на два колеса и смело шмыгнула в узкий просвет. Раздался глухой удар. Оторвало передний бампер, и он, громко шваркнув по крыше, вспорхнул в воздух и завертелся, как шальной волчок. Машина пролетела еще немного вперед и снова грузно брякнулась на все четыре колеса. Застонала, заскрежетала, цепляя днищем жесткий грунт. Пошла юзом. Но, похабно провихлявшись, как упитая шлюшка, все-таки оправилась. Пошла ровней. Потом совсем ровно, опять упорно набирая ход.

– Кажись, пронесло! – шумно выдохнул Семеныч. – Слава те господи!

– Нет, бать, не думаю, – откликнулся Санек. – На этой кляче вряд ли оторвемся…

И оказался прав. Как в воду глядел! Уже через несколько минут после выезда на трассу расстояние между ними и наседающей на пятки легковушкой стало быстро сокращаться. Славкин выжимал из автомобиля все возможное. Он как-то жалобно, жалко сипел, беспрестанно троя движком, но это уже ничего не могло изменить.

Очень скоро машина преследователей подобралась к ним вплотную, попыталась сразу же пойти на обгон, но встречный автомобильный поток пока еще был слишком плотным для подобного маневра. Сидящий за ее рулем абрек решил не рисковать. Он вернулся на место и цепко повис у них на хвосте.

Их теперь разделяли считаные метры. Славкину это совсем не понравилось. Он слегка притормозил, и вражеская легковуха, не удержавшись, клюнула носом в задний бампер «Тоётки». Урок, как видно, не прошел даром. Погоня слегка приотстала. Но все равно дистанция между машинами оставалась на грани фола – по-прежнему слишком маленькой.

– Что делать будем, Сань? – облизав пересохшие губы, спросил Мостовой. – Боюсь, нам от них все равно не уйти… И оружия как назло, никакого нет!

– Подожди, браток… еще мал-мал… Сейчас я им хитрую финтярку замастрячу… Подожди…

– Ой ти боже! – испуганно икнул Шепитько и звучно пукнул. На нем уже вообще лица не было.

Перед очередным отмеченным предупреждающим знаком поворотом налево Славкин снова начал притормаживать. Сзади идущая машина опять опасно приблизилась. И тут он, неожиданно отвернув вправо, ударил по тормозам. Легковуха абреков, чудом избежав столкновения, по инерции выскочила вперед на корпус. Санек газанул, выскочил на встречку и, резко крутанув руль, стукнул передком в левый подставленный бок машины преследователей. Раздался дикий визг колодок. Легковуха опрокинулась на крышу. С омерзительным скрипом, словно пенопластом по стеклу, протащилась по асфальту еще с десяток метров. Пробила стальное ограждение и, кувыркаясь, рухнула в обрыв.

Мостовой развернулся к заднему стеклу всем телом. Замер, ожидая взрыва. Но секунды текли, а его все не было. И только медленно убегающий назад, постепенно теряющийся из вида извилистый черный след от сожженной резины и покореженные, порванные трубы ограждения напоминали о произошедшем.

– О мати боже… Що? Що тепер буде? – всхлипнул Шепитько, и в салоне снова воцарилась тишина.

САЗОНОВ

– А может, все-таки – заказ? – спросил Саша после скомканного оперативного совещания, практически спущенного Сазоновым на тормозах, оставшись с важняком с глазу на глаз.

– Да не пори ты глупостей, Сашок, – поморщился Сазонов. – Какие, к черту, киллеры? Его бы тупо кончили, и все. Чего напрасно воду-то мутить? Чего там изгаляться?.. И все. Не раздражай меня больше. Гони – чего нарыл…

– А попыхтеть пришлось, Андрей Степаныч… Пятнадцать лет прошло…

– От, блин. Опять ты за свое! Конкретно просто не умеешь, – перебил его Сазонов. – Да я же без тебя знаю, что у базы хранения тот же номер в/ч, что и у сокращенной дивизии. А значит, и архив – на месте. Как был – так и остался. И списки части – соответственно. Испокон веку… Так что давай уже – по делу и без всяких выкрутасов.

– Да так и есть, – картинно опустил плечи Комов. – С тобой совсем неинтересно… – И, тяжело вздохнув, раскрыл дорогую кожаную, с шиком, папку на добротной молнии. Достал из нее и протянул Сазонову стандартный лист бумаги: – Всего тридцать шесть фамилий…

– Вот так бы сразу, – пробубнил Сазонов, пробегая взглядом короткую распечатку с принтера. – Хорошо.

– Но из них, по данным военкомата, только девять человек здесь у нас осталось. Остальные давно разъехались кто куда.

– Вот с них, с этих оставшихся, и начнем… Хотя и остальных нельзя, конечно же, со счетов списывать. Вполне может быть, что он давно стоит на учете в другом регионе. А к нам – наездом. По старой памяти. Так ведь?

– Естественно… – согласился Комов. – Слышь, Степаныч?

– Что?

– А откуда ты вообще-то взял, что он капитаном уволился? Совсем не факт… А может, просто на дело старый бушлат напялил?

– Не думаю, Санек… Насколько я знаю, у них там в это время с обмундированием не густо было. В армии же черти чё тогда творилось. Ходили кто в чем, как оборванцы. Солдата от офицера не отличишь… Хоть ты и прав – зацепка слишком хлипкая. Но ничего другого у нас пока все равно нет. А потому пробиваем все до донышка. Как положено. И по каждому адресу. Глядишь, что-нибудь и проклюнется… И вот еще что… Ты никого из райотдела не дергай. Пускай они там сами в своем компоте варятся… А лучше – участковых подключай…

– Ну, ясный день. Обычная проверка паспортного режима… Так я пошел?

– Давай, действуй, – поднялся со стула Сазонов, чтобы проводить Комова до двери. – Возни тебе немного будет. За пару дней, я думаю, управишься… Из них же большая часть так в гарнизоне и проживает. Да кто бы их жильем одаривал? Как и у нас, списали и – каюк.

– Все ясно… Понял. Полетел.

– Вали уже, летун, – улыбнулся Сазонов и легким тычком в спину придал коллеге ускорения. – Пропеллер только береги.

Прикрыв дверь за Комовым, Андрей Степанович подошел к окну. Прислонился к теплой батарее – коленные суставы с утра паскудно ныли: «Точно снег пойдет… Или дождь?.. Да хрен редьки не слаще!.. Такая же сплошная мерзопакость».

Пора было принять очередную таблетку ибупрофена, но он решил перетерпеть: «Нечего лишний раз эту дрянь химическую в рот толкать. И так уже наглотался под завязку… По самое не хочу… Да что делать, если болячки косяком поперли. Возраст все-таки… Шестой десяток… Шестой десяток?.. Надо же!..»

А кажется, что все это было совсем недавно… Да вот же он, вот – стоит совсем рядом – упрямый и несговорчивый мальчишка, с кучей неуемных амбиций и воистину наполеоновскими планами на жизнь. Новоиспеченный юрист высшей квалификации, молодой зеленый следак… Резким резвым козлецом скачет перед зеркалом, на манер лихого Рэмбо, двумя руками сжимая вожделенный персональный ствол…

Прокурор рапорт подписал, и счастью не было предела! Да это ж дюже круто – с личным пистолетом ходить! Можно ненароком на глазах у девчонок приоткинуть полу пиджака…

«Железку», как натуральный дурачок, таскал почти два года. И «лифчик» УБОПовцы подарили – отпадный – черный, блестящий, на липучках!.. Знал бы тогда, сколько таких же, как он, оформенных сосунков скачет по стране перед зеркалом – от стыда б перекорежило!..

Потом понял, что все это – смешно, игра в индейцев. Сдал – от греха подальше. А со временем и карточка-заместитель куда-то запропала…

Больше всего удручало Андрея Степановича то обстоятельство, что прокурор категорически запретил ему опрашивать пострадавшего. Даже приближаться к нему на пушечный выстрел. Ни к нему, ни к его ближайшему окружению. А ведь это зачастую, по опыту знал Сазонов, – кратчайший путь к успеху. Даже если Сукоткин и не знает точно, кто ему бяку сотворил, то определенно догадывается. И первое, что следовало бы сделать, так это узнать его собственное мнение на этот счет. Может, конечно, он своими догадками делиться и не захочет, и даже пошлет просто-напросто куда подальше, но задать ему парочку конкретных вопросов все же стоило.

Теперь же придется поднимать груду старых уголовных дел, по которым он когда-то проходил, причем – и как непосредственный участник, и как свидетель (что иногда – одно и то же), опрашивать следователей, у которых эти дела находились в производстве. Работа нудная и очень долгая. Дело это теперь перешло в разряд второстепенных, и привлекать к его расследованию большое количество людей Степанчук, естественно, не позволит. Хорошо еще, хоть Комова выделил в его полное распоряжение. И на том спасибо…

Андрей Степанович вернулся к столу. Снова взял в руки лист с распечаткой: «Веденеев Александр Григорьевич, Пашнов Кирилл Мефодьевич, Иваненко Петр Иванович, Мостовой Андрей Геннадьевич, Кривошеев Сергей Ива… Так, стоп-стоп! Мостовой Андрей Геннадьевич… Что-то знакомое… Вроде проходил по какому-то делу? Что-то такое в голове отложилось…» Сазонов подхватил сотовый телефон, пощелкал клавишей, выбирая нужного абонента.

– Добрый вечер, Андрей Степанович, – быстро, после первого же гудка откликнулся Валера Кротов, старший оперуполномоченный уголовного розыска Зареченского РОВД. С ним у Сазонова давно уже сложились ровные дружеские отношения.

– Здравствуй, Валера. У меня к тебе вопрос есть…

– Весь внимание…

– Тебе часом «Мостовой Андрей Геннадьевич» ни о чем не говорит?

– Мостовой?.. Так-так… Подожди, соображу… Д-а-а, был такой у нас… Лет пять назад проходил по уголовному делу… А-а, точно! Помнишь, там целая история была с шишкарями в Ретиховке? Там и огнестрел, и тяжкие телесные… И целую кучу трупов навалили…

– Ага, точно, Валер, припоминаю! Я тогда только из Спасска перевелся… Еще и дела толком не успел принять… Этот Мостовой тогда очень удачно выкрутился. Адвокат у него ушлый был. Сахно. Большую часть обвинений пришлось с него снять за недоказанностью вины. Отделался условным сроком, насколько помню. Слушай, а кто у вас это дело вел? Чумаченко?

– Да нет, Степаныч, Паша Кислов. Но он, к сожалению, сейчас во Владе в командировке…

– Когда обратно?

– Да должен к концу недели…

– Слушай, Валер, а Сукоткин к этому всему никакого отношения случайно не имел?

– Насколько я знаю – нет… Никаким боком… Так, может, тебе пока материалы по факсу скинуть?

– Ты уж будь любезен…

– Добро, Степаныч, сейчас сделаю.

– Спасибо, Валера. Ну, бывай…

Закончив разговор, Сазонов тут же, не мешкая, послал вызов на другой номер.

– Слушаю, Степаныч, – ответил Комов.

– Сань, тут у меня кой-что в мозгах нарисовалось. Начни-ка ты, милок, наверно, с Ретиховки – с Мостового Андрея Геннадьевича. Там участковым Сережа Калютин. Толковый, шустрый паренек. От меня, кстати, привет ему передай. И очень осторожно, Сань. Напоминаю. Никаких вопросов лишних. Только по существу проверки. Просек?

– А то?!. Яволь, партайгеноссе! Будет сделано.

ЛИ ВЭЙГУ

– А вот этот уже – на полкарата! – бодренько верещал Алексей Константинович, и глаза его горели лихорадочным блеском. – Да и цвет, обратите внимание – розоватый, большая редкость! Чаще всего – от желтого до коричневого…

Ли Вэйгу посмотрел на Бельдина со скрытой неприязнью: его начинала утомлять чрезмерная эксцентричность и несдержанность этого русского. Да и голос – слишком высокий и громкий – раздражал и резал слух.

С утра «ознакомительную экскурсию» они продолжили уже вдвоем. Ву Дай Линь, сославшись на неотложные дела, сразу же после завтрака их оставил. Неспеша прогулялись по жилому городку, потом по узкой бетонке подъехали на машине к хранилищу, находящемуся в отдельно стоящем одноэтажном строении у самого начала полигона, густо увешанном по всему периметру камерами видеонаблюдения. Ли Вэйгу отметил про себя, что охрана его поставлена на должном уровне. Надежная электронная система доступа и сигнализации, тяжелые двойные сейфовые двери. Да и сами охранники, рослые и широкоплечие со стальными невозмутимыми лицами, внушали определенное уважение.

Бельдин трещал без умолку. А кроме того, постоянно перескакивал с одного на другое. И снова, как и в первый день, щедро пересыпал свою речь огромным количеством технических терминов. У Ли Вэйгу сложилось стойкое впечатление, что он не только не заботится о том, чтобы быть понятым, а напротив, этой своей бесконечной заумной трескотней упорно пытается рассеять его внимание. Обычно так ведут себя люди, у которых есть что скрывать.

– Вообще-то, цвета различают по шкале от одного до десяти. От дымчатого до прозрачного. И самый лучший – голубовато-белый, – продолжал Бельдин настойчиво нагружать Ли Вэйгу совершенно ненужной для него информацией.

– Ну, а по форме это – додекаэдр. Двенадцать граней. Один из пяти типов правильных многогранников. То есть у него тридцать рёбер, двадцать вершин. В каждой сходятся по три ребра… Кстати, любезный господин Ли, представьте себе, что каждый алмаз, как отпечаток пальца, просто уникален! Двух абсолютно идентичных в природе не существует! Ну, разве это не чудо? Да это же уму непостижимо!

Ли Вэйгу осторожно взял с черного пластикового поддона один из камешков. Повертел его в пальцах. Неограненный «дикий» алмаз он держал в руках впервые. И был слегка разочарован. Ничего особенного. По виду – обыкновенный осколок, меньше горошины, похожий на те, что образуются, когда лобовое стекло автомобиля рассыпается на мелкие части от сильного удара. По крайней мере, он бы не нашел ни одного заметного отличия. Ну, может быть, чуть-чуть потяжелее?

– И обратите внимание, – тут же цепко приклеился Бельдин, – это уже, так сказать, наша частная особенность… Видите – у него края немного стерты? Так бывает только в сугубо аллювиальных[26] почвах… Да, я же совсем упустил… Алмаз – это от арабского слова «алмаас», что означает – несокрушимый. И это действительно так. Есть чему удивляться. Температура его плавления – почти четыре тысячи градусов! Впечатляет?!

– Я получил достаточное преставление о предмете, – сказал Ли Вэйгу.

– Представление, – машинально поправил Алексей Константинович.

– Может быть, теперь поедем в лабораторию?

– А что там сейчас смотреть? – поспешно спросил Бельдин, словно давно уже ждал, когда разговор пойдет в этом направлении. – Мы же на данный момент почти все свернули… В связи с известными вам событиями… Я думаю, вы в курсе?

– Да. Я знаю… И все же…

– Ну, если вы настаиваете…

– Проходите, пожалуйста, – с унылым видом обронил Бельдин, нащелкав код на электронном замке и распахнув перед гостем дверь в лабораторию.

На Ли Вэйгу неприятно повеяло стойким химическим духом и он невольно задержал дыхание. Не двигаясь с места, окинул взглядом помещение. Молча кивнул в ответ на приветствие незнакомого молодого человека в белом халате, замершего с каким-то стеклянным сосудом в руке, и после короткой заминки решительно произнес:

– Нет. Я передумал… Лучше пройдем пока в ваш кабинет. А это откладем на завтра.

– Хорошо, любезный! – с явным облегчением подхватил Бельдин и, моментально захлопнув дверь, протянул руку в приглашающем жесте: – Прошу вас. Это совсем рядом. На втором этаже.

Погрузившись в любезно подставленное хозяином широкое низкое кресло, стоящее перед квадратным столиком-баром из толстого темного стекла, Ли Вэйгу мельком огляделся. Обстановка кабинета отдавала законченным аскетизмом. Небольшой рабочий стол со стильным органайзером и компактным ноутбуком нового поколения. В углу компьютер с плазменным экраном. Застекленный книжный стеллаж в полстены… Ничего лишнего. Каждый предмет строго функционален. Кругом – ни пылинки. Чистота идеальная.

– Может быть – кофе или чай? – засуетился Бельдин, устроив гостя.

– Не сейчас, – отрезал Ли Вэйгу. – Сядьте.

Бельдин вздрогнул от неожиданно жесткого тона гостя. Недоуменно повел плечами и шагнул к рабочему столу.

– Не туда, – остановил его Ли Вэйгу. – Вот сюда, пожалуйста. – И указал на стоящее напротив него кресло. Подождал, пока хозяин устроится, перестанет ерзать и поднимет глаза: – И больше не будем ходить вокруг и около. Пора поговорить на чистую… Вы ничего не можете мне сказать?

– О чем это вы?

– Об очень большой ошибке… Вашей ошибке… То, что вы продали нам два года назад, – обыкновенная фальшивка. Подделка…

– Я не совсем понимаю, о чем идет речь…

– О том, что вы под видом «бета-зет» засунули нам безактизин[27]. Или амизил. Как хотите…

– Ну, это вы зря, милейший, – обиженно насупился Бельдин. – Это стопроцентный хинуклидилбензилат[28]. Вся клиническая картина…

– Прекратите врать! – взорвался Ли Вэйгу. – Вы обманули нас!.. И очень плохо обманули!

Бельдин съежился, прилип к спинке кресла и даже приподнял руку, словно закрываясь от неминуемого удара.

– Не бойтесь, – с нескрываемым презрением в голосе бросил Ли Вэйгу! – Никто вас сейчас бить не будет. И убивать тоже… Пока… – Достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул и бросил его на столик.

– Что это? – испуганно спросил Бельдин.

– Это номера ваших счетов в зарубежных банках. Один в Берне, а второй – в Таллинне. И если через два месяца вы не исправите свою ошибку – они будут совсем пустыми. Сейчас они просто заблокированы. Пока…

– Но два месяца – это слишком мало, – возразил Бельдин, – у меня же нет сейчас в наличии необходимых реактивов… И это очень опасно в данной ситуации. В любой момент может нагрянуть проверка…

– Только два месяца…

– Но я же не успею! Ну войдите же, в конце концов, в мое положение! – взмолился Бельдин, сложив ладони на груди. – И у меня сейчас просто-напросто нет нормального живого материала для подобных отработок. Это же не так просто…

– Я передал вам наши условия, – твердо вымолвил Ли Вэйгу. – Остальное уже – только ваши проблемы… И, я думаю, вам понятно, что эта новая партия будет совсем бесплатной. Кроме того, вы два раза покроете наши потери. – Сказал и решительно поднялся из кресла, ставя жирную точку в затянувшемся и навязшем в зубах разговоре.

ВАН ДЭН-лао

– Ты уверен, что он хорошо усвоил твой урок? – переспросил Ван Дэн-лао, хотя мог бы этого и не делать. С первых же слов разговора почувствовал, что приемыш справился с его серьезным поручением. А на свою интуицию он давно привык полагаться. Она его никогда не подводила.

– Да, Ван-лаоши. Он очень напуган. Я уверен, что он сделает все, что от него потребуется…

– Это хорошо… «Глаза боятся – руки делают» – так вроде у них там говорят?

– Именно так и говорят, – с коротким вежливым смешком ответил Ли Вэйгу, – когда их как следует подпечет… Я гарантирую, что теперь он будет очень сильно стараться. Он будет послушным и покладистым.

– Ты снова радуешь меня, мой мальчик… Тогда убедись, что он действительно начал работать, и можешь возвращаться. Все остальное возьмет на себя Ву Дай Линь.

Отключив сотовый телефон, Ван Дэн-лао потушил верхний свет, и гостиничный номер погрузился в мягкий спокойный полумрак. Он неуверенно подошел к огромному, во всю стену, звуконепроницаемому окну и остановился в раздумье: «Пока не следует его огорчать. Пускай как можно дольше остается в полном неведении. Пусть продолжает надеяться, что сразу же после возвращения в Хэйхе он сможет отправиться в Хабаровск».

Сегодня его раздражало буквально все. И нестерпимо яркие всполохи рекламных огней на неумеренно и безвкусно расцвеченной Виктория парк роуд. И темный глянец вечернего залива с бесчисленными, безостановочно снующими по нему катерами, яхтами, рыбацкими сампунками. Раздражали запахи и звуки…

До встречи с Энди Лу, назначенной в китайском ресторане отеля «Шератон», оставалось уже меньше часа, а он все еще не был к ней внутренне готов. Не был до конца уверен в том, что сумеет «сохранить лицо», сумеет устоять, уйти от окончательного поражения в затянувшейся смертельно опасной партии с этим старым прожженным хунхузом, цепким и алчным, как голодная акула.

Вспоминая состоявшийся накануне телефонный разговор с Сянганом, Ван Дэн-лао покрывался испариной с головы до ног: «Как?! Как ему удалось узнать о том, что я, кроме всего прочего, поставляю в Пекин психотропные препараты? Кого из моего ближайшего окружения он умудрился купить с потрохами?.. Мальчишка практически исключается. Он мало что знает, да и допущен к делу совсем недавно… Ву Дай Линь? Нет. Он тоже на это не способен. Он слишком сильно от меня зависим. Он прекрасно осознает, что при первом же поползновении на свободу я раздавлю его, как букашку… Может быть, досадная утечка произошла на уровне столичного муниципалитета? Но тогда это означает полный крах! Это значит, что я постыдно проглядел новую рокировку, и в любой момент из меня могут сделать очередного козла отпущения!..»

Энди Лу пошел на уступки. Он благосклонно согласился увеличить долю своего младшего компаньона в совместном бизнесе. Но немедленно, в ту же минуту потребовал от него встречной услуги. Однако цена ее была такова, что все с большим трудом приобретенные благоприятные «преференции» моментально теряли для Ван Дэна-лао всякий смысл. Ему надлежало в нереально короткий трехмесячный срок доставить в Шигадзе[29] крупную партию «би-зет».

«Шигадзе?! – полыхало в сознании Ван Дэн-лао. – Ну какое мне дело до всей этой кровавой нескончаемой грызни за Лхасу?! До этого «фальшивого ламы»[30] и этих страдающих заумной дурью «желтых шапок»[31]? Я же всегда занимался только чистым бизнесом. Зачем мне еще и какая-то глупая и чреватая жуткими последствиями политическая возня?..»

Ван Дэн-лао пошатнулся от неожиданно нахлынувшей слабости. Боясь потерять равновесие, оперся рукою на стекло. Испуганно пошарил глазами по сторонам. В несколько попыток на ватных ногах добрел до длинного и низкого дивана. Опустился на самый краешек. Закрыл глаза и тут же скрючился от острой, пронзительной боли в правом подреберье. Печень его не выдержала бесконечно долгих нервных потрясений. Сдалась под напором застоявшейся, давно не имеющей выхода черной горячей желчи. «Тонут умеющие плавать, – шепнул он пересохшими губами. – Если бы ты помнил об этом раньше!»

АНДРЕЙ

До въезда в город капитально пострадавшая в столкновении «Тойота» дотащилась на последнем издыхании. У знака ограничения скорости Славкину даже притормаживать не пришлось. Давно уже плелись куда медленнее. При ударе рассыпался подшипник на правом переднем колесе, и оно на протяжении всего пути надсадно и нудно гудело, как озабоченный бычара, а временами и зловеще пощелкивало (вот-вот обойма лопнет!), стоило хоть немного прибавить газу. Поврежденные, покореженные привода похабно хрустели уже при минимальном повороте руля. Машине требовался срочный серьезный ремонт.

К обшарпанной стеле с надписью «Зареченск», выложенной из склеенной цементной крошки, крашенной серебрянкой, Саня подъезжать не стал. Загодя свернул на пустырь. Протянул по плохо накатанной полевой дороге, ведущей к давно заброшенному гравийному карьеру еще пару сотен метров, пока трасса окончательно не скрылась из вида, и заглушил натруженный перегретый движок.

С минуту в машине царила полная тишина.

– Пойдем курнем, Андрюх, – первым нарушил ее Славкин. – Мы скоро, мужики…

– Как думаешь, с той встречной ничего такого не заметили? – спросил Андрей, упорно разминая и так уже полупустую сигарету.

– Думаю – нет… Она же на подъем шла. Да и далековато им еще до поворота было…

– Может быть, надо было остановиться и посмотреть?

– Зачем? – тупо уставился на него Санек. – У нас же добивать времени не было… Без ствола – это долгая замута, если их по-серьезному в салоне заклинило… Тогда бы уж точно светанулись… Постой, браток… Так ты же не об этом?.. Ты что, слюну пустил? У-у-у… Да ты совсем поплыл!.. – угрюмо насупился Славкин. – Мда-а-а… Так мы далеко-то не уйдем… – Отступил в сторону. Сплюнул через зубы. Но через силу справился с собой. Разогнал глубокую жесткую складку между бровей и опять подошел к другу. Облапил бережно: – Давай-ка, брат, сейчас прямо… Пока еще не поздно… Смотрю я на тебя, Андрюш, и вижу, что не готов ты. Совсем не готов. Все мечешься, как шкурка на болте. Себя изводишь. Как будто на причале раскорячился. Одна нога уже в лодке, а другая – все еще на берегу. И оторвать ты ее все еще боишься. Но так нельзя, Андрюх. Так только яйца рвать. С такой бодягой в голове ни в какой бой и соваться нельзя. Нельзя, понимаешь?

– В какой бой, Сань? – нахмурился Мостовой.

– Да в самый натуральный, брат. Ты что, еще не въехал?.. Да это же война. Обыкновенная война. Она давно идет. И никогда не прекращалась. Надо только точно понять – твоя она или нет. Она ж у каждого своя. И отсидеться тоже можно. Никто тебя за это не осудит. Но если она твоя. С таким настроем, брат, лучше за оружие не браться. Твой поединок вчистую проигран. Понимаешь, о чем я?

– Не знаю, Сань…

– Ведь ты ж уже не целочка… Черту-то перешел… Пора бы и привыкнуть.

– Не знаю. Одно дело, когда злость внутри кипит, и другое… Они ж меня тогда как зайца по тайге гоняли. Как крысу по подвалу. У меня и выбора-то не было.

– Ну, злость твоя, я думаю, и теперь – с тобой. Никуда она не делась. Ты ей просто воли не даешь. А что касаемо остального – так ничего ж не изменилось. Была оборона. Теперь – наступление. Обычные маневры… Ты вот решил их больше не валить. Решил: калечить буду. И я тебя, браток, мал-мало понимаю. Калечить – это, конечно, круто. Кто бы спорил? Житуха у калеки – полный мрак. Одно мучение сплошное. Но даже в таком состоянии эта сволочь, тобой недобитая, еще на кучу гадостей способна. Понимаешь?.. Да и ты же не только об этом думаешь. Признайся, брат? А?.. Ты ж в первую очередь о себе заботишься? Да можешь мне не отвечать. И так знаю… Вроде как и дело сделал, и нового страшного греха на душу не взял? Так ведь?.. Я, честно говоря, Андрюш, вообще не понимаю, как ты с такою кашею в башке во всей этой свистопляске уцелеть умудрился? Как ты живой остался?

– Да я и сам не очень понимаю… А может, просто время не пришло…

– И послушай, что еще скажу. Вот ты этого хачика вонючего тогда на хате пожалел. Пожалел, пожалел. Не юли… А я его списал влегкую. Без всякой слякоти. И списал я его, братушечка, потому что знал точно – они нас сами первыми валить задумали. Как видишь – не ошибся. Да и чего его жалеть, скотину? Они же никого не пожалеют. Они ж страну давно, как девочку, на хор поставили. И пялят ее прилюдно во все дыры. Еще и ржут при этом от своей полной безнаказанности. Что, я не прав, Андрюш? Молчишь? Да прав-прав… Не жалел и жалеть не буду. Зверюшку какую в тайге пожалею. Ружье отведу. А этих… – никогда! Не дождутся, суки!.. Это же не люди, братка. Понимаешь? Это же – пена гольная! Отстой навозный! И никакие человеческие мерки к ним не применимы. Они – вне категории. Вне закона… Да ты же и сам все это прекрасно понимаешь…

– Понимаю, Сань…

– Ты только не подумай, что я ко всем этим чернозадым без разбора зуб имею. Да мне по барабану – русский ты или армяшка, или хохол какой-нибудь… Есть люди… Есть скоты… И только так…

– Ладно. Все. Заканчивай. Не надо из меня совсем младенца делать.

– Вот так-то лучше… А ты решай, Андрюш. Быстрей решай. С таким тобой я в свару не полезу… Решай, братишка…

– Да я уже давно решил. Давно.

– И добре, если так. Тогда пошли к машине. Время уже не терпит, братка. Дальше на автобусе придется.

– Ой-ёй-ёй! Яка бида! – причитал Шепитько. Метался, как очумелый, вокруг своей старой покалеченной машины. Наглаживал то и дело ее израненные, изуродованные бока, дрожащими руками доливал в радиатор выкипевший тосол. – Ай-яй-яй! Що ж з тобою зробили?!

– Да ты не суетись, дядько. Не мельтеши. Мы все тебе починим, – заверил его Славкин. – Обещаю. Только не сейчас…

– Ага! Полагодьте, полагодьте… А як же? Вирю. Вирю!

– Тебе бы, кстати, теперь тоже не следовало в поселок возвращаться. Не советую. Лучше с нами.

– Куди з вами?! У мене ж баба в хати! Хвориючи зовсим.

– И все равно. Подожди немного, пускай там все уляжется…

– Та пишов ти, розумник! Поради ще дае. Ти вже нарадив! Спаси-и-би на доброму слови! Тепер я з твоих рад дуже розумний став.

– Ладно, – нехотя согласился Санек, достал из кармана бумажник. Полез за деньгами.

– Ти ци гроши соби в дупу загони, – презрительно бросил хохол Шепитько, увидев зажатую в руке Славкина толстую пачку купюр.

– У-о-х, – выдохнул Санек, но, к удивлению Мостового, на дерзкий вызов не ответил. А только покачал головой и прибавил совсем уже необычным приниженным тоном: – Ты это, бать… Не сочти за борзость. Спасибо тебе. Ты здорово нас выручил…

– А нема за що, сволота, – ощерился Шепитько. Постоял, посмотрел на Славкина в упор. Теперь уже не убирая в сторону горящих ненавистью глаз. А потом медленно повернулся и распахнул водительскую дверцу.

САЗОНОВ

Высокий открытый лоб. Округлый мягкий подбородок. Но две глубокие волевые складки на переносице. Упрямый, плотно сведенный рот. И в глазах явно читается какая-то внутренняя зажатость и напряжение. По первому впечатлению – типичный интроверт, не слишком склонный к доверительному общению с окружающими.

Способен ли на такое? Вполне…

Сазонов отложил на край стола тусклую малоконтрастную черно-белую фотографию. Подвинул поближе к себе картонную папку с материалами уголовного дела, намереваясь теперь уже более основательно взяться за изучение ее содержимого, но сосредоточиться как следует так и не успел. Отвлек телефонный звонок.

– Степаныч, а фигуранта на месте нет, – доложил Комов. – Уехал куда-то. По словам соседей, где-то около месяца назад. И хозяин дома, Иван Семенович Крайнов, тоже отсутствует. Но его, говорят, видели еще вчера с утра… Хотя на слова соседей трудно полагаться. Дом стоит на отшибе, в конце улицы. Издалека не просматривается. Лес кругом… В общем, они там вдвоем и проживают. Тихо и мирно. Ни с кем практически не контачат.

– Да. Негусто… А что Сережа говорит?

– Да он со мной рядом.

– Ну, дай ему трубку.

– Здравствуйте, Андрей Степанович, – подключился к разговору участковый.

– Здравствуй, Сережа. Рад тебя слышать. Как там у тебя дела?

– Да какие у нас дела? Сплошная бытовушка – пьянь да срань… Крутимся помаленьку.

– Так что там Мостовой?

– Спокойный мужик. Была там, правда, за ним одна поганая история…

– Я в курсе, Сереж.

– Ну, а больше ничего. После этого случая совсем замкнулся. Сидят там себе с дедом на пару, как старые хрычи. С мужиками не квасят. Их и видят-то чаще всего на кладбище…

– На кладбище?

– Ну да. У обоих там жены похоронены. Ни с кем из соседей фактически никаких отношений не поддерживают. В общем, даже и не знаю, что сказать.

– Ладно, Сережа. Ты там посматривай за домом аккуратненько. Как появится – мне отзвонишся. Добро?

– Хорошо. Даю Сашке трубку.

– Так что, Степаныч? Я дальше – по адресам? – спросил Комов. – Здесь рядом в Отрадном еще один из списка – Пашнов Кирилл Мефодьевич. Сейчас с Сережей и проскочим.

– Давайте. Держи меня в курсе.

Сазонов отключился и задумался: «И все-таки имеет ли к Сукоткину хоть какое-то отношение эта старая история с шишкарями?.. Валера может и не знать… Вроде бы Тоша именно в это время серьезно с лесом подвязался? Это, правда, не совсем одно и то же, но где-то рядом… Надо бы поточнее у мужиков пробить…»

Вернувшись к прерванному занятию, выудил из папки обвинительное заключение. Пробежал глазами куцый список свидетелей. Крайнов Иван Степанович – это ясно… Осипова Татьяна Валерьяновна? Где-то уже видел. Может быть, жена?.. Сверился с выпиской из личного дела. Нет. Жена – Мостовая Ольга Викторовна. Дочь – Ксения…

Зазвонил телефон. Сазонов на него покосился. Поднял нехотя. Посмотрел на дисплей: «Опять Сашка?! Ну, что еще? Да только ж переговорили?»

– Тут это, Андрей Степаныч… Скажу и – не поверишь. У нас тут… труп образовался. Совсем свежий. Может, сутки, не больше… Собака соседская по кустам лазила и воронье подняла. Завыла, как чумная. Буквально метров пятьсот от дома Крайнова.

– Мостовой?!

– Да нет. Кавказец какой-то. Лет тридцать – тридцать пять навскидку. Армянин или азербайджанец. Документов нет… Да вообще ничего нет. Совершенно пустые карманы…

– Дежурному доложил?

– Нет еще.

– Доложи, как положено. Пусть зафиксируют. Прибудет группа – подключайся. Я к шефу. Попозже, может, сам подъеду. Если получится…

Сазонов вышел из машины и поднял воротник плаща, плотнее закутал шею шарфом. Дождя, как такового, уже не было, но стылый воздух все еще был насквозь пропитан влагой.

Увидев Комова, махнул рукой: «Ты работай, давай. Не отвлекайся. Потом поговорим». Поздоровался за руку с Кротовым.

– Может, поближе? – спросил Валера.

– Нет-нет. Чего там всем скопом топтаться. Мешать только… Давай-ка кратенько.

– Скорее всего – армянин… Смерть наступила где-то между двумя и четырьмя часами дня. Вчера днем. Перелом шейных позвонков. Попросту говоря, ему банально шею свернули. Причем очень профессионально. Никаких следов борьбы. И что еще интересно – он к этому месту не сам шел. Его несли. Живого или мертвого – пока непонятно. Именно – несли. Следов волочения нет. А парень он довольно крепкий. Думаю, килограммов восемьдесят точно потянет. Значит, тот, кто его нес – мужчинка отнюдь не слабый. Никаких вещей рядом с ним не обнаружено. Да и вообще ничего. Карманы пустые, но – странное дело – не вывернуты. Такое впечатление, что после того как его обшмонали, всю одежду опять тщательно привели в порядок. Зачем? Пока не въезжаю. Со следами – худо. Есть у трупа пара нечетких отпечатков, скорее всего от кроссовок сорок шестого размера, а дальше – практически голяк. Дождь, считай, сутки напролет шпарил.

– Собаку пускали?

– Нет еще, Андрей Семеныч. Должны вот-вот подвести. Ты же знаешь, что у нас там с этим делом – постоянная напряженка. А тут еще подряд два грабежа. Один на новостройке. Другой – на другом конце – на Литовской. Только с полчаса назад там закончили… Но это, думаю, не страшно. След относительно свежий. Собака должна взять, несмотря на дождик.

– Как думаешь, Валера, его не оттуда принесли? – спросил Сазонов, показав на стоящий в отдалении дом Крайнова.

– А вполне может быть, Андрей Степанович. Тут примерно метров триста-четыреста… Почему бы и нет?

– На трупе больше повреждений нет?

– Губа разбита и довольно свежий кровоподтек на скуле. Больше ничего… Не похоже на то, чтобы его, прежде чем убить, пытали. Пару раз по роже съездили, и все. И то, может быть, не тогда, а раньше.

– Что-то еще, Валер?

– Пока все… Может, тебе врачилку нашего позвать?

– Нет. Не надо… Позови мне лучше Комова.

– Сей момент… Так я пошел?

– Все-все, Валера. Занимайся. Не буду больше тебя отвлекать. Мне потом Комов все подробненько обскажет.

– Ты вот что, Сань, – озадачил Андрей Степанович подбежавшего Комова, – сейчас тут собачку должны подвезти… И, если она к хате Крайнова приведет, подписывай постановление на обыск и вскрывайте сразу. Я, как только доберусь, шефа сам уведомлю, чтоб он тебе кровь лишний раз не сворачивал. Понял?

– Да, Андрей Степанович!

– И всех соседей снова опросить. Сейчас у тебя там народу побольше…Теперь уже в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. И насчет транспорта не забудь. Село же все-таки. Тут любая посторонняя машина сразу же в глаза бросается. Быть такого не может, чтобы никто ничего не заметил…

– Обижаешь, начальник.

– Ну, иди ужо, иди…

АНДРЕЙ

В город решили не соваться. Благоразумно вернулись пешком на трассу и на перекладных добрались за четыре муторных часа до Федосеевки, где находилась холостяцкая берлога Славкина.

Гарнизонный жилой городок почти в точности напомнил Мостовому его родной Зареченск. Те же унылые голубовато-серые панельные пятиэтажки, обшитые по торцам погнутой ржавой жестью, по обеим сторонам стометровки с жалкими останками асфальта между глубоких рытвин. Те же изуродованные, перекошенные скамейки у подъездов в лохмотьях жуткой темно-зеленой краски. Дикий визг и топот неприкаянной детворы. Расфуфыренные молодые мамашки с колясками, удивительным образом совершающие степенный вечерний променад по местному бродвею, больше похожему на полосу препятствий неслабой степени сложности.

– Не разувайтесь, мужики, – предупредил Славкин. – Я так хожу. – И ему нельзя было отказать в похвальной предусмотрительности, в чем мгновенно убедился Мостовой, стоило только зажечься чахлой сорокаваттке в прихожей.

Полы в Саниной квартире, по всей видимости, в последний раз видели мокрую тряпку накануне его увольнения из рядов славной Красной армии три года назад. Да и подметались не особо часто. Вдоль плинтусов, как по брустверу окопа, тянулись ровные холмики всевозможного мусора. Картину полного осознанного пофигизма дополняли ободранные обои в разноцветных подтеках, сломанные дверцы встроенных шкафчиков, груды пустых бутылок, занимающих большую часть жилого пространства – и на кухне, и в единственной комнатушке пять на пять. Попросту говоря, Санина берлога отвечала своей кликухе по всем параметрам.

Но окончательно поверг Мостового в состояние полной прострации туалет. Когда он, разложив по краям обрывки газеты, попытался взгромоздиться на унитаз, ноги его неожиданно поехали в сторону. Потеряв точку опору, он чувствительно приложился затылком к стене и рухнул на усыпанный штукатуркой пол. А потом, ожидая, пока зрение опять обретет нормальный фокус, с добрую минуту лежал в обнимку с этим замызганным фаянсовым уродцем, тупо наблюдая, как в открытой взору канализационной трубе подрагивает и колышется покрытая сизой пленкой загаженная вода.

– Извини, браток, – тут же раздался из-за двери покаянный голос Санька, – не успел тебя предупредить… Живой?

– Да ничего, – сипло вымучил Мостовой. – Не бери в голову. Все нормалек, братан.

На скорую руку перекусив килькой в томате с сухарями, которую Славкин нашел после долгих ковыряний в своей захламленной кладовке, поставили чайник на плиту. Семеныч от чаепития отказался. Ушел спать в комнату. Мостовой подошел к приоткрытой балконной двери и закурил.

– А вот теперь садись-ка рядышком, браток, и будем мы с тобою разбирать по полочкам, – сказал Славкин и похлопал своей здоровенной пятерней по пустому табурету. Подождал, пока Андрей вернется к столу и, потерев заросший щетиной подбородок, произнес: – Исходя из нашей ситуации, могу предположить следующее. Ханорик этот чернозадый появился у вашей хаты только в день нашего с тобой приезда в семь утра. Еще затемно. Это он мне потом, без тебя уже, на ушко шептанул. Отсюда вывод – тот, кто его послал, – точно знал расписание автобусов. Ты же сказал, что автобус к вам ходит только два раза в день, утром и вечером? Я правильно тебя понял?

– Правильно. Утренний в поселке – в восемь часов.

– Вот он и пригребся за час до этого, чтобы как следует облежаться. Его, естественно, ссадили с машины на подъезде к поселку. В Ретиховку, конечно, она не заходила. Это дела не меняет. Главный вопрос в том, как они вычислили точную дату твоего возвращения в Зареченск? А ты, часом, деду телеграмму не давал?

– Нет, Сань, никакой телеграммы я не отправлял.

– Подожди… Что же у нас тогда получается? А получается, что этот твой неведомый говнюк-благожелатель срисовал тебя уже по приезде в город. И, зная, где ты теперь обретаешься, тут же послал туда своего человека. Слушай, а ты, вообще, с армянами-то как? Нигде у тебя с ними непоняток не было?

– В том-то и дело, что никогда. Ничего такого и припомнить не могу. Нигде я с ними не пересекался.

– Ладно. Это тоже пока подождет. Давай дальше. Если принять во внимание, что у дома Сукоткина никто тебя не видел и записи с камер наблюдения, как ты утверждаешь, расшифровать никак не мог. Так ведь?

– Да, Сань, это я тебе гарантирую.

– Тогда выходит, что срисовал тебя кто-то из твоих давних знакомцев по этим двум твоим старым делам – пять лет назад в Ретиховке и тремя годами позже – на прииске. Ну-ка, давай еще раз пробежимся по твоим поганцам-корефанам. Напомни-ка мне еще раз, браток, кто из них в живых остался?

– Да только четверо мелких урок, шестерок на подхвате из дорофеевской ватаги. Но они же, Саш, до сих пор на зоне парятся. Все капитальные сроки схлопотали. Двое – по пятнадцать лет строгого режима. Один – десятку, а последний – семь лет.

– Вот из этих последних двух и мог кто-то запросто по УДО[32] освободиться. А что? Теоретически мог ведь? А почему бы нет? Вел там себя на зоне, как шоколадный заяц, пахал, как мужик, хоть и западло, или в администрацию стучал от всего сердца – вот и пошли ему навстречу. А если еще и забашлял нехило, так и вообще в этом сомневаться не приходится. У нас и не такое ведь бывает?

– Не знаю…

– Значит, это свое предположение мы со счетов пока не снимаем. Теперь вот что. Скажи-ка, Андрюха, а на кого этот твой Дорофеев тогда работал? Не мог же он сам, по своей инициативе вас тогда прессануть? Кто-то по-любому должен был его на это нацелить.

– Вообще-то он – мент бывший. Потом вроде как в каком-то «Шансе» или… «Нюансе» начальником охраны был. Фирма, наверно, какая-то? Я не знаю. Но на момент судебного разбирательства он уже точно нигде не числился. Это я хорошо запомнил. Хотя, если честно, я на суде ко всей этой бесконечной говорильне не особо и прислушивался. Не до того мне было.

– А вот это плохо, брат. Никогда и ни в каком состоянии нельзя по-пустому хлебалом щелкать, чтобы не пришлось потом, по прошествии определенного времени, из своей задницы ржавые гвозди драть. Это я тебе с полным основанием утверждаю. Уж в этом можешь мне поверить. Ну, ладно. Не морщи лоб. Давай-ка дальше будем… Значит, говоришь – мент?

– Бывший…

– Нет, их тоже, замудонцев, бывших не бывает. Одна шаражка. Что бывшие – что нынешние. В одной кастрюле варятся. Ой, не люблю я, брат, когда ментами пахнет. Очень не люблю. И ты говорил, вроде, что уж больно быстро тогда в тайге к тебе ОМОН приперся?

– Да думал я над этим. Тоже не совсем понятно. Танюша с Семенычем ведь тогда до поселка так и не дошли. Их по дороге прихватили. Значит, если и был звонок в милицию, то только из самой дорофеевской банды. Ну, больше никак не получается. Стрельбу в Ретиховке не слышали. Слишком далеко было.

– Вот видишь – и еще одна замута. Ну, а по второму случаю?

– Остался вроде один скользкий хвощ. Это тот, кого я как заложника по своей дури по тайге таскал… По крайней мере, я его после окончания всей этой бодяги ни среди мертвых, ни среди живых больше не видел.

– М-да… Похоже, и еще один фигурант образуется? А, Андрюш?

– Похоже на то.

– Знаешь, брат, а я, вообще, чем дольше думаю над всеми этими твоими крутыми похождениями, тем больше у меня мозги раскаляются. Куда ни кинь у тебя – везде клин. И кого ты, паря, только на хвост не намотал. Тут и менты, и китаезы, и бандюганы с фээсбэшниками. Ну полный компот! Однозначно, что неслабый ангел-хранитель у тебя имеется. Но в последнем случае что-то я друзей твоих синеперых совсем не понимаю. Это, конечно, славно, что ты им там кучу всяких подписок отвалил. Но что они – так сразу взяли и поверили? А не легче ли было тебя попросту слить? И тебя, и деда. Нет человека – нет проблемы. Так ведь? Так нет же – сами себе устроили полный головняк. Тут уж только один вывод, брат, напрашивается. Видимо, они вас еще раз собирались в какой-то своей хитроумной партии использовать. Ну, только так. Иначе ничего буквально не срастается. Въезжаешь, братка?

– Да… Информации у нас с тобой – с гулькин хрен. Но ничего. Нароем помаленьку. У меня там в вашем Зареченске один хороший старый дружбанок имеется. Опять же по Афгану. Парень он дюже дошлый и крученый. Связи кругом имеет. И самые обширные. Да и в ментуре – тоже. Так что надо будет мне к нему наведаться. И не откладывая в долгий ящик. Может, и завтра – поутру. Думаю, что толк будет. А вы с дедом, естественно, здесь поживете. Тебе туда соваться теперь категорически противопоказано. А о моем существовании никто из твоих бывших корешей пока не догадывается. Ну, если даже и видели рядом с тобой – особого внимания на меня не обратили. Им ты нужен. Ладно. Все. Давай завязывать. По черепушечке чайку да на боковую.

АЛИНА

– О-о-о, чес! Арвамол! Ватмарт!!! – бушевал, визжал, как резаный, Ашот Арутюнян, лысенький кривоногий коротышка. Носился короткими частыми шажками из угла в угол по кабинету младшего брата. – Я этого гадину на куски порву! – размахивал тонкими, мосластыми, от самых ногтей густо поросшими черной волосней руками.

– Слушай, не кричи уже, – урезонивал его Самвел. – Что ты так загорелся, а? Сейчас нельзя его порвать, понимаешь? Он мне живой нужен…

– Гагика убил. Анварчика убил! – никак не мог утихомириться Ашот. – И Гогу с Осиком, считай, убил! Что я теперь тете Розе, дяде Вахтангу скажу?! Что? Скажи, Самвельчик, что я им скажу? Что не уберег, да?

– Ай, успокойся уже. Я же тебе его потом все равно отдам. Только выпотрошу – и отдам. Мамой клянусь! Будете потом его на пару с Алиной на куски драть. А, Алинушка?

Алина фыркнула, но промолчала. Поднялась с софы. Одернула юбку. Отошла к окну и закурила. Хоть и знала, что этого сейчас делать определенно не следует. И без того с самого раннего утра жгло и ломило в затылке. Давление зашкалило. Явно выше нормы. Но ведь надо хоть каким-то образом привести расшатавшиеся нервы в нормальное состояние. Последние новости совсем выбили ее из колеи.

Да и действительно, было отчего расстраиваться. Долгожданная встреча с ненавистным Мостовым, источником всех ее многочисленных бед, опять откладывалась на неопределенное время, на скорее всего весьма отдаленную перспективу.

«А ведь он, пожалуй, посильнее, покруче их всех, вместе взятых? – подумала вдруг Алина, теребя в пальцах длинную и тонкую дамскую сигарету. – И Стасика со всеми его грозными и обнаглевшими ментятами. И Игорька. А может быть, и этого толстомясого потного урода со всеми его отмороженными на всю голову «гордыми» джигитами? Ведь до сих пор он цел и невредим? Ведь до сегодняшнего дня никто из них так и не смог с ним справиться? Не смог, как ни пытались. – Подумала и задохнулась от восхищения: – Вот это мужик! Вот это я понимаю! С таким, наверно, ничего не страшно! С таким уж точно, как за каменной стеной!»

– Иди сюда, девочка, – нетерпеливо позвал ее Самвел. – Помоги Ашотику. Что ты там одна в сторонку уползла?

– У меня голова болит, – не оборачиваясь, бросила Алина.

– Опять болит, да? Вай, какая ты старая стала. Надо уже менять тебя, наверно?..

Алина, приглушенно вздохнув, раздавила недокуренную сигарету в пепельнице. Сильно потерла виски, стараясь отогнать навязчивую боль. Убрала с глаз давно не стриженную челку и только тогда оторвалась от подоконника и вернулась на место.

– Ну, все? Успокоился? – спросил брата Самвел. Взял со стола открытую бутылку «Арени». Наполнил рюмки рубиново-красным вином лишь до половины: – Иди, дорогой, помянем настоящих мужчин. – Иди уже, Ашот-джан.

Старший Арутюнян, набычившись, подошел к столу. Провел ладонью по щеке, смахивая невидимую слезу. Поднял рюмку:

– Э-э-э, не могу говорить…

– И не говори, дорогой. Не надо. Молча выпьем. Бери, Алиночка.

Ашот и Самвел, «чокнувшись» костяшками пальцев, как принято на армянских поминках, едва пригубили вино и поставили рюмки на стол. Алина осушила свою до дна. И тут же, налив себе вторично, снова выпила, не обращая никакого внимания на укоризненный, недовольный взгляд Самвела. «Да плевать я хотела на все эти ваши долбаные горские обычаи! – мысленно окрысилась она. – Достали вы уже меня вконец своей похабной, мерзкой показухой!»

– Вот так живешь, живешь, добро копишь, людям добрые дела делаешь, – глубокомысленно изрек Самвел, скучно пожевав кусочек ветчины. – Раз… и все… И ушел… И нет тебя больше…

– Ты это к чему? – хмуро покосился на него старший брат.

– Да это я так, Ашотик… Размышляю…

– Не надо так размышлять. И так тошно, да.

– Все-все, не буду, – понимающе кивнул Самвел. Помолчал немного, и лицо его снова просветлело: – А знаешь, Ашотик-джан, какой я Гагику гроб хороший заказал? Вай, какой гроб! Очень хороший. Дуб мореный с вырезушками всякими. Внутри самым лучшим шелком оббит. А сверху – крест серебряный. Большой такой крест! Чистое серебро! Все натуральное. Никакой химии. Пять тысяч долларов отдал. А-а-а, для такого парня ничего не жалко!

– Хватит уже про гроб. Как там Гога? Пришел в себя?

– Нет пока.

– Это плохо. Может, он чего расскажет?

– А плохо – да. Но врачи говорят, что не должен помереть. Будем ждать, дорогой…

– Что ты вообще делать думаешь? Может, ментам его сдадим? Пусть они быстрее его найдут?

– Э-э, нет, совсем нельзя. Он же мне про Бельдина все рассказать должен. Про всякие там его шмазы-алмазы. Нам же его выдоить надо. Другой такой возможности не будет. Так что будем пока сами искать.

– Эту машину по номеру пробили?

– Занимаются уже. Сегодня все знать будем. Потом проще будет. Хозяина прижмем – он нам все выложит. И куда отвез, и все такое.

– Ладно, – подытожил Ашот, – я к прокурору поеду. Все равно надо знать, что они там нарыли. Надо в курсе быть.

– Давай, брат. Хорошо. А я сейчас людей в поселок отправлю. Чтобы в доме поискали. Может, понятно станет, куда поехали. И в паспортный стол еще раз отправлю. Пусть про хозяина все узнают.

Ашот ушел. Самвел в раздумье потарабанил пальцами по столу. Поднял глаза на Алину:

– А ты давай там у себя в администрации покрутись. Чтобы я все знал. Кто что говорит. Все.

– И ты еще надеешься его поймать? – спросила Алина, быстро согнав с лица саркастическую усмешку.

– А куда он денется, девочка? От Самвела еще никто никогда не девался. Никто не уходил. Все равно поймаю этого зайца. Пусть хоть в Москву сбежит. У меня и там друзей много. Везде – друзья!

«Ну, да-да. А как же? – тишком злорадствовала Алина, направляясь к двери. – У тебя же этих добрых преданных друзей – как у собаки блох…»

САЗОНОВ

– У нас облом, Степаныч, – через час, позвонив в очередной раз, огорошил Комов.

– В смысле? – по инерции спросил Сазонов, хоть и догадался с лету, в чем дело.

– Да в самом прямом. Собака след не взяла. Крутится на месте и скулит. А потом вообще расчихалась, как гриппозная. Сопли лапой трет и ноет. Мужики говорят, что след наверняка какой-то дрянью обработан. На то похоже. Слушай, а может, мы все-таки с Серегой в хате этой осторожненько посмотрим?

– И не думай даже! – мгновенно отбрил его Сазонов. – Оснований никаких. Шеф потом мне все кишки выест. Походите там еще раз по соседям. Потом – в Отрадное и домой. Приедешь – сразу же ко мне. Да, вот еще что. Выясни-ка там, у кого из поселковых есть личный транспорт и какой. Номера, марки машин. Все, что можно.

– Хорошо.

– Действуй. Жду.

Отдав новое указание Комову, Андрей Степанович призадумался: «Как бы там ни было, а вероятность того, что Мостовой причастен к этому убийству (прямо или косвенно), все же остается. Слишком близко от его дома труп нашли. А таких совпадений, как известно, практически, не бывает. Надо выяснить, вернулся ли он в город. Если да, то когда. А еще – узнать, не числится ли за ним или Крайновым какой-нибудь автотранспорт. Мог ведь и перед длительной отлучкой его в Зареченске у кого-то из своих знакомых оставить. Много чего теперь узнать о нем надо. И чем больше – тем лучше…»

Войдя в прокуратуру, Сазонов заглянул к дежурному, перекинулся с ним парой слов и прихватил очередную суточную сводку происшествий, не дожидаясь, пока ее, как обычно, разнесут по кабинетам. Еще поднимаясь по лестнице, начал ее внимательно просматривать. Его крайне заинтересовало произошедшее в небольшом удалении от Ретиховки ДТП со смертельным исходом. Пострадавших четверо. Трое погибли сразу же – на месте. Четвертый доставлен в реанимацию в коматозном состоянии. И опять – кавказцы! Да еще с оружием! Очень странно. Более чем.

Скинув плащ, сразу же позвонил в ГИБДД. Поздоровался с Витей Горобцом – командиром взвода.

– Вить, я по поводу аварии на трассе. Что там, поконкретнее? Удалось ли опросить четвертого выжившего?

– Нет, Андрей Степанович, не удалось. Так в себя и не приходил. И надежда на это – очень маленькая. Множественные переломы, в том числе – основания черепа. Повреждение внутренних органов: печень, селезенка. Все – в клочья. Вряд ли вытащат. Что касается самой аварии. Машина перевернулась, пробила ограждение и упала в обрыв с десятиметровой высоты. Практически всмятку. Но бак не рванул, на счастье. Полный был. Ее уже к нам во двор доставили. Можешь посмотреть, если нужно.

– Ты сам-то ее видел?

– Да так пока – мельком. Руки не дошли.

– Ничего интересного?

– Ну, тормозные шланги – целые. Рулевка – тоже. Дорога вроде не особо скользкая была… Скорость небольшая – не так чтоб слишком. Около семидесяти. По следам торможения хорошо видно. Есть одна характерная вмятинка на боку – сантиметров в сорока-пятидесяти от левого заднего колеса. Похоже, что кто-то их в бочинку боданул. Но пока неясно – тогда или раньше. Сейчас там спецы наши как раз над ней колдуют. Попозже определят точно. Я тебе сразу же доложу, как только что-то прояснится.

– Что по владельцу?

– Гагик Амбросович Аганесян. Шестьдесят восьмого года рождения. Армянин. Прописан в Зареченске. Ранее не судим.

– Что, прям вот так – Гагик? Что-то имя больше на кличку похоже.

– Прямо так, Степаныч, в паспорте и значится. Там же у них иногда имена вообще такие – хоть стой, хоть падай. Одно слово – кликуха собачья.

– А что по остальным?

– Так ведь все без документов, естественно. А так, навскидку, все, как один, от одной армянской мамочки. Двое – этого же примерно возраста. Один совсем пацан. Лет восемнадцать-двадцать. Сейчас их тоже пробивают.

– Оружие?

– Полный боекомплект, Степаныч. Карабин малокалиберный «ТОЗ-99 Л» с оптикой, один «П-90» – бельгийский пистолет-пулемет – пять и семь десятых миллиметра, три «макара». Шашки толовые. Ножи. Удавки. В общем – полный писец! Впору мэрию штурмовать. Подготовились на «ять». Ничего не скажешь.

– Где-то раньше засветилось?

– Нет, Степаныч. Все до единого стволы – чистые. В этот день из них точно не стреляли.

– Ну, ладно, Вить. Спасибо, что помог.

– Рад стараться, Андрей Степаныч. Всегда готов.

«Странная, очень странная киношка получается… – размышлял Сазонов. – Опять армяне, и опять – у Ретиховки. Неужели все же Мостовой? Если так, то расклад пошел нешуточный».

БЕЛЬДИН

Страх. Дикий, животный, леденящий душу страх обуял Алексея Константиновича. Трясся всем телом, от макушки и до пяток, как в приступе жесточайшей малярии. С десятой попытки удалось наконец прикурить, не сломав при этом сигареты. И потом не сразу получилось удержать ее во рту – зуб на зуб не попадал – в бешеном темпе чечетку выбивали.

Едва успел оправиться после неприятного разговора с заезжим наглым и нахрапистым китаезом, как начальник охраны прииска Виталя Гирейчук снова подлил масла в огонь. Оглушил! К месту пригвоздил своей ужасной новостью!

Виталя после возвращения из города ввалился в его кабинет с бутылкой своего любимого виски «Джонни Уокер». По-хозяйски брякнулся в кресло, развалился, раскинув в стороны мощные лапищи:

– А тарань-ка посуду, Леш, – пропустим по граммульке. Да ну его на… эту бычью службу.

К спиртному в тот момент душа у Алексея Константиновича совсем не лежала, но, увидев, что Гирейчук порядком подшофе, перечить он не стал. Давно убедился в том, что в таком состоянии Виталя не совсем адекватен. Может и под дыхло двинуть, если шлея под хвост попадет. Лучше уж тихо-мирно посидеть с ним полчасика (больше он со своим неугомонным темпераментом все равно на одном месте не высидит), сделать вид, что действительно интересуешься его занудным пьяным бредом, но зато потом вздохнуть свободно.

– Так что там нового? – для приличия спросил Бельдин. – Что слышно в городе?

– Что нового-хренового? – пьяно лопотнул Гирейчук и разулыбился, крайне удовлетворенный своим удачным лаконичным каламбуром.

Теперь уже Алексей Константинович мог вздохнуть с облегчением. Больше его личного участия в разговоре фактически и не требовалось. Бельдину оставалось только кивать в ответ и делать вид, что он тоже прикладывается к своему стакану. Что он и делал, пока его не напрягло, не насторожило очередное Виталино сообщение.

– Извини, Виталь, – ловко вставил Алексей Константинович. – Что ты там про армян говорил?

– Про армян? А что – про армян? Опять, говорю, грызня пошла. Гасит их кто-то пачками. Пока не знают, кто. Но, говорят, уже за десяток перевалило.

– А чьи они, не знаешь?

– Чего не знать-то? Секрет, что ли? Самвельчика джигиты. Из его банды.

Алексей Константинович зажмурился и судорожно сглотнул, пытаясь отогнать подступившую тошноту. Перед глазами лиловые круги поплыли.

– Извини, Виталь. – едва слышно произнес он, с трудом дождавшись, когда Гирейчук поднесет ко рту стакан. – Что-то мне сегодня нездоровится.

– Да ты впрямь какой-то белый стал! – удивился Виталя. – Перебрал вчера, наверно, со своими узкоглазыми проверяющими?

– Да, было дело, – безропотно согласился Бельдин. – Я бы прилег уже, если ты, конечно же, не против?

– Да ладно уж. Валяй, – после коротких раздумий пробасил Гирейчук, глянув на штатского слабака с отеческим снисхождением. – Я тогда к себе пойду. Давай, Алеха, отбивайся, если уж так действительно хреново.

Выпроводив Виталю, Алексей Константинович рухнул в кресло в полнейшем изнеможении. Мысли в его голове плодились – одна другой хуже.

«Если бы он просто брякнул, что армяшек кто-то валит, – это полбеды, – ломал руки, изнывая в адских муках, Бельдин. – Да никакой вообще беды – пусть их там хоть всех до единого разом передавят! Но он же точно выразился – «пока не знают, кто». А это значит, что Мостовой жив! По-прежнему жив! Все еще жив, скотина! И Самвелу со всеми его хвалеными джигитами не удалось с ним справиться! Не удалось, а это значит, что этот отмороженный маньяк опять идет по следу. Идет и непременно рано или поздно доберется до меня. Обязательно доберется! И тогда. Тогда?!» – простонал Алексей Константинович, но фразу так и не осмелился закончить, хоть и определенно знал, представлял себе в мельчайших подробностях, что будет с ним тогда. Знал, но мозг его просто отказывался в эту минуту одеть эту жуткую, совершенно неудобоваримую мысль в словесную оболочку.

Бельдин вскочил, как в копчик ужаленный. Метнулся к вмонтированному в стену сейфу и замер в шаге от него, сцепив руки в замок, борясь с дьявольским искушением набрать шифр и распахнуть дверцу, чтобы выдавить из хрустящей упаковки пару таблеток эфедрина, а может, и, совсем потеряв разум, вкатать себе дозу. Но на донышке сознания, к счастью, загорелось своевременное предупреждение: «Остановись! Не смей этого делать! Это крах! Это путь в никуда!» И плечи его безвольно обвисли. Руки разжались. А через минуту потянулись к опостылевшему стакану.

Крепкий, неразбавленный «Джонни Уокер» теперь пролился внутрь спасительным теплом. Бельдин повторил. Потом еще и еще раз. И заметно полегчало. Отлегло от души. Уже и вдохнуть получилось полной грудью. А через какое-то время и ситуация, в которую он попал, уже перестала казаться ему абсолютно безвыходной.

«Да и хорошо, что найдет, – уже спокойно, без дрожи в коленях допускал Алексей Константинович, вновь обретя способность трезво рассуждать. – Да и пусть себе находит на здоровье. Пускай побыстрей угодит в расставленную ловушку. Теперь-то он уже не сможет никого застать врасплох. Надо только вовремя предупредить Гирейчука, что готовится нападение на базу. Настращать его как можно больше. Предупредить немедленно. Завтра же. С утра. Сразу же, как только мозги себе прочистит. И пусть тогда попробует этот маньяк недоделанный сюда сунуться! Виталий ему – не Витюша. Не какой-то там борзый, но недалекий урка. А такой же, как и он, имеющий опыт отставник. И здесь – не в городе. Здесь Гирейчук уже без всякой на то боязни его не раздумывая зароет. Зароет, как делал это уже не раз с другими. И все тогда закончится. И снова встанет на свои места. Да пусть бы побыстрей закончилось!»

АНДРЕЙ

– Срам, Сережа! Чистый срам! – принялся Семеныч с утра, как только сели за стол, откровенно стыдить, добить Славкина. – Где ж это видано так себя в крайность заводить? Ну как в голбце позорном прямо. Я как через порог ступил вчера, так в горле и залихотело. Грязь кругом несусветная.

– А есть такое дело, бать, – лыбился под нос Санек. – Тут не буду даже спорить. Я же Люську свою перед отъездом выгнал. Да и все бабье свое давно отвадил. Надоели, блин, со своими вечными капризами. Вот и убирать некому.

– Как так – некому? – возмутился Крайнов. – А сам-то ты на что? Или руки не из того места растут?

– С того, с того, бать. Вот приеду завтра к вечеру – мы с Андрюхой тут на пару капитальный шмон устроим. Да, браток? Все отдраим. Вычистим. Блестеть будет, как котячьи причиндалы.

– Вот еще! – возмутился старик. – Ты что ж, думаешь, мы в этом непотребстве будем тебя тут до вечера дожидаться? Да не приведи господь! Мы уж тут сами, без тебя управимся. А ты до отъезда своего, мил человек, уж будь добр – все бутылки-то эти свои на помойку вытащи. Это ж сколько пить-то надо, чтобы такую прорву наворотить?

– Ну, все-все, бать, кончай. Не трави душу. Сейчас все подчистую вынесем. Сей момент.

– Может, это все… и сдать куда-то можно? – вопросительно покосился на Саню Семеныч.

– Да ты что? Какое сдать? Эта тема, бать, давно в совке осталась.

– Держи, Андрюха, ключ, – сказал Славкин у порога. – И до моего возвращения – никуда ни шагу.

– Ага, сейчас, – съязвил Мостовой, – а жрать нам, значит, и не надо?

– Да я сам все привезу. Или потом вместе сходим, когда приеду.

– А до вечера мы здесь с Семенычем будем лапу сосать?

– Ну, сходи. Ладно. Только осторожно. И один. Деда не бери. В наш гарнизонный магазин. Он так же, как у вас, у центрального КПП.

– Бывшего КПП.

– Ну, ясный пень. Давно уже и рамы вынесли.

Гарнизонный магазин Андрей нашел без труда. А чего его искать? Городок-то типовой. Через два дома уверенно срезал угол, свернув на тропинку и точно вышел к одноэтажному знакомому во всех деталях зданию КБО из белого силикатного кирпича. Однако здесь его ждало разочарование. Магазин был закрыт на инвентаризацию, о чем сообщала помятая куцая писулька, прикрепленная кнопками к давно не крашенной двери. На всякий случай подергал дверную ручку, но безрезультатно. Надежно закрыто изнутри. Хотел было уже направиться к служебному входу, чтобы попросить девчат отпустить чего-нибудь съестного в виде исключения, но передумал, увидев, как из близкой соседней двери, ведущей в столовую, выходят люди.

В помещении офицерской едальни было, не в пример незабвенным совковым временам, практически пусто. Только за крайним столиком у окна сидели трое каких-то потертых ханыг с физиономиями мелкой блатоты. Мостовой скользнул по ним взглядом и подошел к кассе. Знойная фигуристая красотка лет за сорок, в крупных огненно-рыжих завитушках, с бюстом, выдающимся вперед едва ли не до середины прилавка, воззрилась на него с явным интересом. Мостовой даже слегка смешался в первую секунду от такого явного напора.

– Вы пообедать? – проронила она приглушенно, волнующим грудным голосом, словно речь зашла о чем-то сугубо интимном. – Возьмите рассольничек и пельмешки. Не пожалеете.

– Спасибо, – скромно буркнул Мостовой. – Но я бы хотел чего-нибудь с собой.

– Так можно ж… и с собой, – глянула лучисто – рублем одарила.

– Давайте, наверно… пару банок тушенки говяжьей. «Войсковой резерв». Десять пачек лапши «Ролтон». Да-да, вот этой – по шесть восемьдесят, – стараясь не слишком откровенно пялиться в глубокий вырез ее блузки, принялся перечислять Андрей.

– Есть кетинка свежая. Горячего копчения. Сегодня с утра завезли.

– Можно и кетинки… килограмм. А давайте целую. Сколько там потянет?

С трудом запихнув купленную провизию в два объемных полиэтиленовых пакета, Мостовой достал из кармана бумажник и начал отсчитывать деньги, краем глаза срисовав направляющегося к нему мужика. Ханыга подошел к прилавку, повис на нем на локте.

– Ну, ты, бать, сегодня жирный индюшара![33] – без лишних предисловий восторженно брякнул он, пощупав острым глазом пачку тысячерублевок в кошельке Андрея. – Нехилый пресс[34] заныкал! Может, выручишь, а? Мы с пацанами сегодня на мели. Скинь полтинничек. А хочешь – пойдем кирнем с нами.

Мостовой не глядя шлепнул на прилавок пятидесятирублевку и продолжил прерванное занятие. Однако хмырь уходить явно не спешил. Неуловимым движением смахнув купюру в карман, он продолжил жрать глазами деньги Мостового.

– Еще что-то? – раздражаясь, спросил Андрей.

– А ты конкретно втарился, старик. Чё, на пикник собрался? А может, ты… по случаю маршрут[35] себе готовишь? – осклабился мужик.

Мостовой молчал.

– Что-то у нас с тобой, бать, базар никак не клеится?

– Какой базар, блин. Шел бы ты уже, а?

– Вот сразу вижу портупею! – радостно гоготнул хмырь. – Майор, да? Или старлей? Ну, на полкана ты совсем не тянешь. Тут уж извини, батянь.

Из угла послышался звонкий стук отодвигаемых по бетону металлических стульев, и Мостовой моментально понял, что ситуация вот-вот усугубится. Бросил на прилавок крупную купюру, бормотнув «сдачи не надо», и подхватил пакеты с покупками.

– Давай помогу, – дернулся хмырь и тут же цепко ухватил его за кисть правой руки. Мостовой разжал ладони, и пакеты шваркнулись на пол. Резко пошел на разворот, одновременно перехватывая и выворачивая кисть противника. Ноги мужика оторвались от земли, и, описав в воздухе кривую дугу, он звучно приложился спиной к бетону. Звучно утробно крякнул и затих, не делая никаких попыток подняться.

Продавщица, тоненько визгнув, метнулась в подсобку. А через пару мгновений Мостовой услышал, как она громко кричит в телефонную трубку, сообщая о происходящем в милицию.

Мостовой отступил к стене. Принял оборонительную стойку, внимательно отслеживая каждое движение неторопливо приближающихся к нему ханыг. Они подбирались к цели молча. Не орали, не понтовали, как мелкая неразумная шелупонь. Чувствовалось, что мужики с опытом. Они твердо знают, как добиться того, что им нужно, а потому считают неразумным тратить время и нервные клетки на пустопорожнюю говорильню.

Тому, что находился по левую руку от него, на вид было около сорока. Невысокого роста, кряжистый, почти без шеи и с плотно прижатыми к черепу острыми ушами. Подходя, он неторопливо, с форсом, стянул куртку и отбросил ее в сторону. Несколько раз, разминая мышцы, передернул мощными плечами. Второй был помоложе, поуже в кости, но гораздо более высокого роста. Сильно сутулясь, он хищно щурился, сжимая в левой повисшей вдоль туловища руке прихваченную со стола пустую водочную бутылку.

Силы, естественно, были не равны, но Мостовой понимал, что время работает против него. Дожидаться приезда милиции он не мог. Это было чревато самыми непредсказуемыми и нежелательными последствиями. Поэтому как только наступавшие приблизились к нему на расстояние непосредственного контакта, он первым вступил в драку. Сделав обманное движение влево, тут же развернулся всем корпусом и носком правой ноги ударил по лодыжке молодого хмыря. Сутулый уронил бутылку и резво скукожился. Но Мостовой не успел вовремя уйти с места атаки и сгруппироваться, а потому пропустил от второго нападавшего очень чувствительный хук в челюсть. Его повело в сторону. Он упал на колено. Вяло перехватил летящий в голову ботинок. Изо всех сил оттолкнул его от себя и, шумно переводя дух, поднялся на карачки. Но не успел как следует разогнуть спину. Тут же был снова сбит на пол – в столовую ворвался милицейский наряд. Его скрутили, закрыли в наручники, подтащили волоком к окну и грубо припечатали спиной к рифленой чугунной батарее.

– Ну, давай, рассказывай, – забыв представиться, добродушно улыбнулся молодой парняга в синем форменном комбинезоне пэпээсника[36], без знаков различия. – Что не поделили?

Андрей потрогал языком передние зубы и скривился от боли.

– Давай, давай, не тормози, – поторопил сотрудник милиции.

– Да нечего рассказывать, через силу выдавил Мостовой. – Сами навязались…

– Так было дело? – не спуская блаженной улыбки с лица, обратился пэпээсник к переминающейся в сторонке продавщице.

– Нет, – скромно потупилась красотка. – Он первый начал. Сам влез. Никто его не трогал.

Мостовой посмотрел на нее с укором и устало вздохнул. Крыть ему действительно было нечем.

– Так и было, командир, – вклинился в разговор коренастый коротышка, засветивший Мостовому в скулу. – Этот порч[37] нахальный сходу на нас буром попер. Да и вообще. Только вошел, так сразу начал у бабы под носом своим ячменем[38] махать. Мол, у меня филок[39] там – немеряно. Я за тебя башляю, типа. Бля, буду.

– Склонял ее, что ли? – явно включил дуру пэпээсник.

– А то…

– И что дальше?

– Ну, мы ему чисто на словах предъяву кинули – что, мол, дядя, ты на клевую рыбинку[40] наехал? А этот черт – сразу в кипиш!

– Ладно, – скорчил кривую рожицу пэпээсник. – Документы есть?

Документы, оказалось, были у всех троих пострадавших. «Странная предусмотрительность, – про себя отметил Андрей. – Хотя, может быть, это и оправдано, в их-то положении? Зечье-то – тертое!» Начальник перелистал паспорта, сложил их стопочкой, повертел в руках и после небольшой заминки вернул их владельцам, чем очень удивил Мостового.

– Заявление сейчас писать будете? – спросил пэпээсник, снова обращаясь к коренастому правдолюбцу.

– Да мы, вообще-то… не в претензии, – растерянно пробормотал тот.

– Тогда хорошо, – с довольным видом подобрался командир, – завтра все трое к нам в отдел заглянете. – Сказал и не назвал при этом ни времени, ни номера кабинета. Это было уже слишком! И Мостовой заерзал на месте, мучаясь от самых скверных предположений.

– Так мы хиляем?[41] – спросил коренастый, переглянувшись со своими друганами.

– Валите.

– Ну, у тебя паспорта, конечно, нет? – ухмыльнулся пэпээсник, проводив беззлобным взглядом бочком скользящих к выходу ханыг.

– Нет, – отвернулся Мостовой.

– Добро, – удовлетворенно хмыкнул «командир». – Тогда что? Грузим его, мужики. В отделе разберемся.

– А мне что? – негромко, конфузясь, напомнила о себе продавщица.

– В смысле?

– Мне тоже надо завтра?

Пэпээсник нахмурил лоб, подумал мал-мал и снова разулыбился. Мазнул по Мостовому шкодливыми веселыми глазами:

– Пока не надо. Посмотрим, как этот озабоченный браток себя вести будет.

У Мостового просто отлегло от сердца. «И то ладно, – подумал он, поднимаясь на ноги. – Могло быть и гораздо хуже. Уже было».

САЗОНОВ

Мостового как наиболее вероятного фигуранта взял на себя. Комову поручил тщательно отрабатывать по списку всех других потенциальных кандидатов в народные мстители.

«И все-таки, если это – месть, – упорно двигаясь по замкнутому кругу, напряженно размышлял Андрей Степанович, – зачем такой изощренный и трудновыполнимый способ? Может быть, в нем и заключен некий скрытый смысл? Но тогда просто напрашивается вывод, что эта месть имеет целью покарать за какие-то давние преступления именно на сексуальной почве. Вполне вероятно, но… вовсе не обязательно. Совсем не факт. Ведь здесь же, как сразу же бросилось в глаза, прослеживается, лежит на поверхности горячее желание лишить Сукоткина самой главной радости в его подлой животной житухе. Отравить этому скоту все его дальнейшее существование. Унизить до крайности. Низвести до самого позорного положения в бандитской шобле. Сделать так, чтобы каждая сопливая блатная шелупонь об него теперь просто ноги вытирала. И все же сам по себе способ уж очень странный. Неадекватный. Специфический. Для того чтобы на такое решиться – мало даже самой лютой неутоленной злости. Надо перед этим себя каким-то образом внутренне оправдать, найти какие-то неоспоримые твердые аргументы, предполагающие такую изощренную и низкую жестокость. А это – процесс нескорый. Это времени потребует. Спонтанно на такое не решишься. Значит, задумал все это давно. Тщательно подготовился. И выбор его, значит, тоже не случаен. Не просто же так пальцем тыкнул в одного из этих отмороженных уродов? Есть, непременно есть у них где-то в прошлом какая-то пока непонятная точка пересечения. Обязательно есть. Просто не может не быть».

Сазонов снова достал из картонной папки фотографию Мостового. Положил ее перед собой.

Худощавое вытянутое лицо. Высокий лоб. Плотно сведенные к переносице темные широкие брови. Нервный изломанный рот с хорошо различимыми, бегущими от его уголков к подбородку мимическими морщинами, придающими ему выражение незаслуженной обиды. Большие открытые, направленные внутрь глаза в обрамлении длинных, почти девических ресниц с черными тенями под нижними веками.

Нет. Не похож этот человек на примитивного тупого садюгу. Эти глаза – не равнодушны. Не безразличны. В них угадывается какая-то скрытая застарелая боль.

«С глазами побитой собаки, – пришла вдруг на память Андрею Степановичу строчка из какой-то давно прочитанной и забытой книги. – Правильнее сказать – брошенной хозяином. Вот так точнее будет. По крайней мере, он не испытывает, не должен испытывать никакого удовольствия от того, что сделал. Он не способен тащиться от грубости и насилия. И решиться на такое может только после долгой и мучительной внутренней борьбы».

Андрей Степанович опять попытался дозвониться до Паши Кислова, который вел когда-то расследование истории с шишкарями. Но абонент по-прежнему был вне зоны приема. «Где он там лазит, черт возьми? – негодовал Сазонов. Кислов ему нужен был позарез. Только он один мог рассказать о том, что не попало в материалы уголовного дела. И дожидаться его возвращения из командировки было совсем неправильно. Это еще целых четыре дня. За это время, при удачном стечении обстоятельств, если бы все же удалось с его помощью нащупать эту точку соприкосновения Сукоткина с Мостовым, можно было продвинуться далеко вперед. В противном случае придется еще целых четыре дня блуждать в потемках.

«Сережа сказал, что в Ретиховке у Мостового похоронена жена? Но об этом в материалах дела не сказано ни слова. Значит, она к моменту суда еще была жива, хоть и по каким-то пока неизвестным причинам не присутствовала на заседании. Надо бы все о ней поподробнее узнать. Опять звонить Сереже? Нет. Гораздо логичнее еще раз самому съездить в поселок. И сделать это надо прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик».

Через час Сазонов с участковым стояли на поселковом кладбище.

– Но это же совсем другая женщина? – посмотрев на памятник, удивленно сказал он. – Выходит, он был женат вторично?

– На этот счет, Андрей Степанович, я, к сожалению, ничего сказать не могу, – повинился Сережа. – Но это и есть та самая наша поселковая фельдшерица Таня Осипова, которая вместе с дедом Крайновым спасла его тогда от бандитов. Где-то через полгода после суда, точнее не скажу, надо в сельсовете выяснять, они и зарегистрировали здесь у нас свой брак.

– Понятно… И дальше они так и проживали в селе, никуда не выезжая?

– Да нет. Где-то почти что сразу после свадьбы они вместе с дедом из Ретиховки уехали. По слухам, обосновались где-то за «колючкой». Два года почти там жили. Дом построили. Все как положено. Вот там-то она и умерла. Что там точно случилось – я вам тоже не скажу. История какая-то довольно мутная. Может, даже и не своей смертью? Вроде ее какой-то дрянью отравили. Кто, за что – непонятно. В поселке всякое болтали. Но это же – бабы. Их же хлебом не корми, а дай чего-нибудь приврать да сочинить. Ну, а после похорон Андрей с дедом опять в поселок вернулись. Так в старой крайновской хате и живут до сего дня.

«Значит, можно предположить, – думал Андрей Степанович, возвращаясь в город, – что на этой истории с шишкарями его злоключения отнюдь не закончились? Что-то было еще и потом, позже? И если действительно к ее смерти приложил руку Сукоткин, то чем тебе не повод для обдуманной жестокой мести?»

Не гнал. Ехал неторопливо. Стрелка спидометра плавно покачивалась у отметки «90».

Никогда не нарушал свое святое правило: «Сел за руль – забыл о спешке». Потому и тянуло помимо воли к не слишком радостным размышлениям, застрявшим, как заноза в голове.

Быстро! Слишком быстро пролетела жизнь… Да – пролетела. Чего уж там юлить? Хочешь не хочешь, а должно в этом признаваться.

Школа. Полгода – грузчик, резчик жести на заводе. Армия. Учебка. Службы в войсках ПВО – на Дальнем Востоке. И в мыслях не было, когда с дембельским дипломатом – шик модерн – в приобретенных путем хитроумного обмена гэдээровских наклейках! – с поющей радостью в груди выходил за ворота части, что когда-нибудь доведется вернуться сюда обратно. Почти сюда же – почти на самый краешек Земли…

Львов… Четыре самых светлых, самых лучших в жизни года в юридическом. И первая серьезная любовь. И первая дикая – некрасивая и глупая ссора. И расставанье – на разрыв аорты…

Распределение. Приморье – Спасск-Дальний.

И первое дело – как будто вчера.

Зверское преступление. Тогда еще – мороз по коже!

Убит и изнасилован ребенок! Двенадцатилетняя девочка! Квартира, где это произошло, умышленно сожжена дотла. Следов – никаких. Тонкая-тонкая ниточка.

Работали с напарником, таким же зеленым следаком Серегой Агутиным (пришел в прокуратуру на год раньше), круглосуточно. Уже в каком-то сомнамбулическом тупом ожесточении. И размотали! Все-таки нашли подонков. А потом – как обухом по темечку!

Один из адвокатов не явился на судебное заседание к моменту предъявления обвинения. Забыл? Не захотел? А черт его знает! Никаких противоречий в деле не было, однако судья посчитал, что нарушено право на защиту. Было обидно до соплей, ведь уродам этим, естественно, глубоко наплевать было на то, сколько их гнилых защитников присутствует в зале.

Но все обиды вовремя отбросили, пустили побоку. И снова впряглись. И довели до победного. Добились того, что оба подонка все-таки получили по заслугам.

Прошло еще немного времени, и осознал, ощутил себя доподлинно человеком системы. Грозной и сокрушающей, способной запросто, легко перемолоть любого… И это уже было покруче пистолета под мышкой. Намного, на порядки круче!

Трудно, очень трудно удержаться от соблазна расправиться с любым тебе лично не симпатичным типом. Пусть только вздумает по дури вскипишнуть. Копнуть поглубже никогда не поздно. А если нужно, то и с помощью старших коллег легко и просто натравить на неугодного ментов, налоговиков, пожарную инспекцию, СЭС. Да мало ли кого! Любого – из системы.

Очень трудно не играть по-крупному в преферанс[42]!

И как трудно, чертовски трудно при всем этом не забыть, ради чего и ради кого, в конце концов, работаешь! Не превратиться в обыкновенного злобного цепного пса.

Женитьба. Четыре года в браке. Опять четыре, как и в вузе, но только теперь уже – форменный кошмар! Дрязги, дрязги, дрязги. Ссоры – без конца. Потому, что «не хватает». Потому, что «мало берешь». И не только. Уже из-за каждой мелочи, по любому поводу, по пустякам. С непреходящим сталистым привкусом во рту.

Развод – как полное облегчение. Как настоящая награда за долготерпение.

Учился настойчиво и ежедневно. Усиленно и безо всякого апломба перенимал опыт у старших товарищей. Вырабатывал в себе умение нестандартно мыслить, точно сопоставлять разрозненные неоднородные факты, выдвигать неожиданные версии, разрабатывать надежные многоходовые комбинации, с математической точностью предсказывать дальнейшее поведение всех проходящих по делу фигурантов. И много, очень много чего другого, необходимого каждому следаку, как хлеб.

Пять лет на должности – почти без всяких заковырок. И больше ни одного возвращенного дела! Ни одного оправдательного приговора! Один раз даже рекорд своеобразный – умудрился предъявить обвинение сразу по двадцати трем статьям Уголовного кодекса! Со всеми коллегами – ровные, нормальные взаимоотношения. Уже, казалось, в доску свой.

Это дело трещало по швам и сыпалось. Но извернулся, исхитрился его по кускам собрать и сшить… Но одним из заказчиков двойного убийства оказался один из местных воротил с очень обширными и серьезными связями.

Предупредили дурака и изнутри, и извне – не суйся. Не шали. Закрой глаза и шустро выведи человека из категории. Но на этот раз как будто бы шлея под хвост попала! В башке замутило! Закусил, идиот, удила! Вынес постановление об аресте, как и учили, как обычно в этих случаях, основываясь на косвенных уликах. Упек фигуранта в ИВС. Через верхнюю губу, распираемый диким самомнением, разъяснил ему его права и даже, проявив любезность (знай, мол, наших!), позвонил его сыну, передав пожелание отца иметь в адвокатах конкретное лицо. Что тому причиной было? Помутнение в мозгах? Или то обстоятельство, что грозный прокурор в тот момент в отъезде был и за него оставался простой и покладистый важняк Иван Спиридоныч? Да какая разница?!

И ушлый маститый адвокат уже через час пригребся в изолятор. А через пару часиков подал жалобу на имя прокурора, в которой значилось, что наглый и нахрапистый следак Андрей Сазонов «грубо нарушил закон, путем угроз (шприцом «со СПИДом») склоняя подследственного к даче заведомо ложных показаний».

Последствия не замедлили сказаться. Тут же принялись с подачи Ивана Спиридоныча, вдруг растерявшего всю свою отеческую снисходительность, дотошно вычитывать и выписывать.

А через день вернувшийся прокурор с порога дал указание срочно передать дело другому следователю – тому же Сереге Агутину, с которым когда-то пять лет назад в диком азарте проводили свое первое серьезное расследование. И тот, с легкой начальственной руки, еще не успев даже формально принять дело к производству, понесся освобождать «уважаемого человека», принадлежность которого к касте сделала его неприкасаемым. И уже к обеду следующего дня дело было закрыто и благополучно сдано в архив.

Пожалели несмышленыша. Простили. Не стали ломать хребет через колено. Адвокат, по просьбе истца, жалобу отозвал.

И все вроде бы пошло по-прежнему. Опять встало на свои места. Но это только внешне. На самом деле отношение к нему коллег резко переменилось. Стали коситься на него, как на зачумленного.

Теперь уже в его руки не попадало никаких резонансных, да и вообще никаких мало-мальски серьезных дел, за которыми, хоть на какой-то отдаленной перспективе, просматривались уши неприкасаемых. Оказанное ему доверие он совсем не оправдал…

Да и черт с ним! Да и не нужно! Да так даже лучше. Неизмеримо легче! Не надо уже так тщательно смотреть себе под ноги, боясь наступить на чью-то жирную мозоль, идти напопятную, рискуя при неудачном раскладе угодить за решетку за пособничество. Теперь можно спокойно впиваться, вгрызаться в новые дела, не боясь сломать на этом зубы. Надо же кому-то и честно «палки рубить».

Никаким тупым правдолюбцем, конечно, не был. Сам не мараюсь – и ладно. Что до других – закрыть глаза не сложно. Это в конце концов – здоровый умный компромисс. Существуют непреложные правила игры. Они незыблемы. И только законченный идиот стучит башкой в глухую стенку. Главное – убедить сослуживцев в своей полной и осмысленной лояльности.

И удалось. Убедил по прошествии времени. И даже не слишком долгого. Всех – сверху и донизу. Нет, мужики, не сумлевайтесь, не беспокойтесь за ради бога: я вам мешать совершенно не буду. Не буду лезть куда ни попадя, что-то там по углам высматривать и вынюхивать, не буду собирать на вас никакого убойного компромата, чтобы по случаю припереть к стенке или доказать кому-то там, какой я чистый и пушистый. Тащите спокойно все, что под руку подвернется, гребите откупного, сколько можете. Уничтожайте улики и нудную писанину еще встречающихся в природе честных оперов, расследуйте делишки узко и узенько, грешите подлогами и прочими бяками, отказывайте, не углядывая никакого криминала, ошалевшим от горя истцам в возбуждении «по отсутствию признаков состава преступления». В общем… и в частном – кто во что горазд.

А еще через пять лет стал действительно неплохо котироваться. Стала за ним постепенно закрепляться прочная слава мастера красивых расследований, умеющего быстро и качественно разгадывать самые запутанные головоломки, домысливать картину произошедшего преступления ярко и зримо, а оформлять документально – убедительно и просто. Он научился, задавая подследственному простые, кажущиеся совсем нелогичными вопросы, вынуждать его к даче исчерпывающих признательных показаний. Научился путем несложной внешней мимикрии располагать к себе любого сидящего перед ним человека. И должность помощника прокурора была его заслуженной следующей ступенькой.

Когда же подошла к концу следующая ударная пятилетка его безупречного служения на поприще, начальство разглядело в нем и неплохие задатки толкового руководителя. А это уже была совсем другая песня. Совсем другой коленкор… Так и вышел в свет важняк Андрей Степанович.

Но тут нахлынули лихие годы. Страна рухнула, как подкошенная. И тут же, в одночасье, начали меняться правила игры. Они становились все жестче и жестче. А потом… Потом пришел момент, когда никаких правил и вовсе не стало. Да и игры как таковой – одно сплошное повсеместное кидалово. Но ведь на это не подписывался?!

И скоро уже совсем невмоготу стало смотреть телевизор. «Что Он там несет?! Опять это «детско-советское»: «Если кто-то кое-где у нас порой»?! Какое, к черту, «кое-кто» и «кое-где»?! Да уже везде и поголовно!!! Нет больше ни суда, ни прокуратуры, ни нормальных ментов, нет больше ни одного кристально чистого чиновника! Все до единого – в густом дерьме по уши!»

И люди кругом начали на глазах меняться. И коллеги – естественно. С ними больше не о чем было говорить. Одни только деньги, деньги, деньги.

Потихоньку отошел в сторону. Перешел на какое-то чисто формальное общение с сослуживцами, стараясь все же не спускать с лица привычную маску добродушного проныры. Но близко к себе больше никого не подпускал.

Перевод в Зареченск стал и причиной, и следствием.

Отношения с новыми коллегами принялся строить по старому принципу. Да они с легкой руки его предыдущего начальства (земля, как известно, слухами полнится) были заблаговременно предупреждены, что у их нового важняка тараканцы в башке. Знали уже – кого к ним занесла нелегкая. Потому не слишком липли, в друзья не набивались. Сразу же приняли предложенную им дистанцию. Исключением стал только Сашка Комов, чем-то напоминающий Сазонову себя самого в молодые годы.

Но что-то надломилось в груди. Утратил пыл. Не так, чтобы совсем опустил рукава. Старался все еще работать на совесть. Но не было уже внутри того былого дикого азарта идущего по следу сыскаря. Был да весь вышел. Истаял. Испарился. Теперь бы до пенсии досидеть. Добить, доплести до «безупречной».

Дело Мостового неожиданно всколыхнуло. Нет. Не сразу. А только тогда, когда замаячил впереди потенциальный подозреваемый. Не был! Не был он таким, как все эти остальные бесконечной чередой идущие перед глазами уродливые уголовные хари, испитые тупые типы без всякого царя в голове! Уже почувствовал – интуиция о том кричала в полный голос.

И поначалу формальное расследование этого вне компетенции упорно отторгаемого нутром дела постепенно приобрело для него абсолютно иной оттенок. На вопрос – почему у него вдруг появилось стойкое желание непременно добраться до этого народного мстителя – он еще не был готов ответить. Но уже точно знал, что обязан до него добраться. И уже не для того, чтобы просто тупо упрятать его за решетку…

«Предостеречь?.. Помочь, хоть чем-то?» Он еще не до конца понимал. Не мог еще сказать… «Главное – найти!.. Найти его раньше всех этих гадких скользких сволочей!»

АНДРЕЙ

Двое дюжих пэпээсников выволокли его из столовой, без лишних сантиментов – как мешок с картошкой. Запихнули в обезьянник, отвесив по ходу дела по паре звонких оплеух. По их недовольным сморщенным физиономиям было понятно, что они уже давно изнывают от желания закончить эти детские забавы и начать обработку клиента по полной программе.

Старый, перемятый и порядком изъеденный ржой милицейский «уазик», долго и нудно погудев стартером, вдоволь начихавшись, наконец завелся и тяжело, хрипя от натуги, словно под завязку загруженный неподъемными бетонными плитами, тронулся с места.

Мостовой завозился, пытаясь получше устроиться на неудобной высокой, узкой и горбатой скамейке, покрытой изрезанным в клочья черным дерматином. Пришлось пригнуть голову, чтобы она перестала ежесекундно тыкаться в низкий потолок, и глаза его невольно приросли к неимоверно грязному, сплошь заплеванному и заблеванному полу.

Сложившаяся ситуация была банальна до неприличия, но это нисколько не облегчало его положения. По известным причинам он не мог светить квартиру Славкина, где остался его паспорт. А без паспорта процедура установления личности могла затянуться надолго. Мало того, как только его пробьют по компьютерной базе данных, тут же станет известен адрес, по которому он прописан. И если зареченские менты уже обнаружили труп и это попало в сводку, запросто и у здешних пинкертонов могут возникнуть к нему очень нежелательные каверзные вопросы. Саня же никак не мог за пять минут оттащить его от дома на значительное удаление.

Оставалось только одно – по-быстрому откупиться. Но, подумав об этом, Мостовой невесело усмехнулся – и к бабке не ходи, что уже через пять минут после прибытия в ИВС он не будет иметь в карманах ни одной копейки. Эти ушлые ребятишки в комбезах пэпээсников и без всяких интересных предложений с его стороны моментально избавят его от всего лишнего.

На выезде из жилого городка «уазик» неожиданно затормозил. Послышался скрип открываемой дверцы. Мостовой прислушался и определил, что старший наряда с кем-то разговаривает. Ему даже показалось, что он услышал знакомый голос.

Через минуту распахнулась дверца обезьянника. Мостовой недоуменно воззрился на улыбающегося во всю щеку мента.

– Ну, что сидим? – сказал командир экипажа пэпээсников. – Тяни грабли, счастливчик, – сниму наручники.

– Я что?! Свободен? – все еще не веря в свершившееся избавление от дальнейших неприятностей, растерянно пробормотал Андрей.

– Да, как сопля в полете. У пострадавших нет к тебе никаких претензий. А нам с тобой возиться – лишний головняк. Все. Давай быстрей. Шевели батонами. И пакеты свои не забудь, чтоб потом не пел, как мы тебя разули. Давай-давай. Пошел мухой, пока я не раздумал.

«Уазик» скакнул с места, как бодливый бычок, и, оставляя позади клубы едкого черного дыма, исчез за намертво приросшей к направляющим полуоткрытой створкой ворот КПП. Мостовой поднял глаза и схлестнулся взглядом со старым знакомцем – кривоногим крепышом, недавно пославшим его в нокдаун.

– Ну что, паря? Давай кони наводить[43]? – жизнерадостно брякнул ханыга и протянул Андрею смуглую с набухшими венами квадратную ладонь. – Меня Семой кличут.

Никаких коней, безусловно, и прочих верблюдов с ослами, Мостовой с ним наводить не собирался. Потому его протянутую руку легко проигнорировал. Надо было поспешить домой, где давно заждался его Семеныч.

– А вот зря ты так со мной, – урезонил потенциальный корешок. – Не я – так в большую б жопу угодил.

– По вашей милости, между прочим.

– По нашей – не по нашей, а очко б тебе менты порвали. До горляки бы прочистили. Не будешь спорить? То-то же. Так что финти – не финти, а движок[44] ты мой. Факт… Ты чё думаешь? Они тебя так просто отпустили? Да хрен там. Придется мне ему еще на жало капнуть[45]. Не без того.

– Ну, ты даешь, блин! Нахальство – второе счастье? – изумился Мостовой. – Кончай мне это гнусное вымогалово. Держи вот штуку и отвалил в сторону.

– Отвалить-то можно, – обиженно ответил корешок, не обращая внимания на жидкий откуп. – Только и ты не забудь, что я на тебя заяву в любой момент могу ментам подкинуть. Как-никак, а в месилово ты первый влез. И свидетель тому реальный есть.

– Да что тебе нужно, в конце концов?

– Ничего особого. Хочу по-человечьи чтоб. Пошли ко мне. Посидим, обкашляем. А вдруг какая тема общая найдется? А нет – так нет.

– Какая, к черту, тема? – машинально спросил Мостовой, усиленно соображая: «А может, действительно, потратить на этого козла еще полчаса, чтобы окончательно отвязался? И что он вообще задумал? Решили совсем карманы вывернуть? А может, они с ментами в доле? Это ж, конечно, гораздо безопаснее – раздевать лохов на какой-нибудь малине, а не в ИВС? Понятное дело!»

– Да ты не дрейфь, – мигом просек его мысли Сема. – Не собираюсь я тебя до дна трясти. Зуб даю. Сказал же – посидим, помекаем. Кирять не хочешь – пивка соснем и разбежимся. Ну, так как? Лады? – И снова протянул Андрею свою квадратную клешню.

– Полчаса, – отрезал Мостовой.

– Вот это разговор! – засветился от прухи Сема. – Вот теперь гони свою штуку, паря, за пивком сгоняю. Я мигом. Постой, подожди.

Глядя в сильную покатую спину поспешающего в столовую Семы, Мостовой продолжал напрягать мозги: «Так что же все-таки им от меня-то нужно? Решили добить подлянку или действительно тему ищут? Соваться к ним в берлогу – дурь, конечно, полная, но как по-другому снять возникшую проблему без последствий? Придется, видимо, идти».

Получив короткую передышку, Андрей снова вернулся к размышлениям по поводу своего странного, до крайности неправильного задержания. Картинка складывалась до предела мутной. Уж очень все это было похоже на хорошо отрепетированный спектакль. И поражающая оперативностью реакция ментов на мелкое, незначительное происшествие. Обычно – не дозвонишься. И какая-то совершенно необъяснимая лояльность по отношению к участникам драки. Зачем чудить-то? Забрали бы всех скопом, как обычно, и все тут! И странная неопытность старшего наряда – даже не попытался выяснить личность зачинщика драки. А это чаще всего делается сразу же после того, как на руках задержанного защелкнутся наручники. Да и зачем вообще отпускать, если этот кривоногий ханорик дал ему недвусмысленно понять, что у меня явно есть чем поживиться?

Вопросов у Мостового было много. Очень много. Но только некому было пока их задавать…

– Да ты проходи, не парься, – приветливо пробасил Сема. – И пакеты сбрось. Никто их не укусит[46]. Проходи в комнату.

Мостовой шагнул за порог и брови его от удивления полезли вверх. Вместо замызганного бичевского притона он увидел не слишком дорого обставленную, но сияющую идеальной чистотой квартиру. Аккуратные коврики на полу. На них – ни ошметка грязи, ни пылинки. Нигде ничего не валяется. Все на своих местах. Одежда – на длинной вешалке в открытой нише. Обувь – рядком внизу. Два добротных новых пуфика – по краям. Недешевый матовый светильник на тонкой ножке.

– Не разувайся, – упредил Сема, заметив, что Мостовой потянулся к обуви. Машка уберет. Ей все равно делать нехрен.

Войдя в комнату, внутренне подобрался – ему навстречу поднялись со стульев двое остальных членов гоп-компании. Выглядели они теперь вполне презентабельно – побритые и умытые. На физиономиях – сама простота и человеколюбие. Ни дать ни взять вполне добропорядочные законопослушные граждане, давно осознавшие всю пагубность противоправных деяний.

– Познакомься, – вякнул из-за спины Сема. – Это Дрот и Вова Шнырик.

– Андрей, – напряженно выдавил Мостовой. Заставил себя пожать протянутые жилистые руки.

– А где Машка, бля? – обращаясь к корешкам, недовольно проворчал Сема, сгружая на стол бутылки пива, пакетики с сушеной корюшкой и кальмаром.

– Да куда-то к бабью своему помелась, – ответил Вова – первый пострадавший в произошедшей недавно разборке. – Сказала – ненадолго.

– Тогда сам тащи стаканы. И тарелку прихвати. Всю эту солененькую шнягу с пакетов высыпем. Да ты садись, Андрюха, не стой. Счас полянку набыстряк накроем да под пивко потренькаем.

Мостовой взял стул и, шагнув в сторону, прислонил его спинкой к стене. Его жалкий маневр не остался без внимания новых «друзей», и они с ехидцей переглянулись.

– Так ты чё, братан, к этой поношенной кастрюле[47] в столовке клеился? – начал примитивно наводить мосты Сема, пока его корефаны возились у стола. – На кой она тебе сдалась? А хочешь, я тебе нашу Машку подложу? В улет уйдешь! Она у нас – мастер на это дело! Королева СС![48] Бля буду! – хрюкнул Сема, и его корешки заржали, как кони.

– Слушай, Сема, а может, все-таки уже и к делу перейдем, если ты меня за этим сюда позвал? – врезал Мостовой, как только затих взрыв дикой ржачки и в комнате снова наступила тишина. – Я же сказал тебе – полчаса!

– Извини, браток, придется немного обождать, – твердым, совсем не просительным тоном произнес Сема. – Совсем немного. Минут через пятнадцать наш основной приедет. Пал Палыч. Тогда и покалякаем.

«Да, точно с ментами в доле! Сейчас нарисуются!» – тут же крутанулось в голове у Мостового.

– Опять не угадал, – съехидничал Сема, в очередной раз проявляя чудеса прозорливости. – Это не мент. Это наш реальный паханок. Зря напыжился. Расслабься. Садись к столу – хлебнем по черепушке. А может, в картишки, пока суть да дело?

– Ну, наконец-то мы приехали! – скривился Мостовой. – Скажи-ка лучше сразу – сколько я тебе должен, и разойдемся. Все?

– Нет, Андрюха, ты меня достал. Сказано же – хрусты[49] твои мне на дух не нужны. Садись. Не парься. Метнем «на счастье»[50]. По малому. Для интереса. Ты в «секу», «фрапп» умеешь?

– Да я вообще, кроме «дурака» и примитивного «кинга», ни во что больше не играю…

– Тогда в «очко» слабаем. В офицерское…

– Да только не надо…

– Все. Въехал. Ладно… Вова, тащи стиры[51]. Не коцаные[52]. Новую колоду.

– А ты не мог бы меньше вашей фени сыпать? – устало попросил Мостовой. – Я ведь на нарах не парился. И эту вашу дурь не слишком понимаю. Мне переводчик нужен…

– Да без проблем, Андрюха. Постараюсь. – По сколько ставим? По полтинничку?

– Хорошо, – Мостовой кинул в банк пятьдесят рублей, недоумевая по поводу настолько малой ставки. Взял карты в руки. «Две восьмерки?» – Еще давай. – Пришла дама червей. – Хватит.

Вова сдал Семе. Тот поднял карты со стола и нахохлился: – Еще. – Поднял третью карту и неопределенно хмыкнул. Потер в раздумье переносицу и сказал: – Хватит…

Когда вскрыли карты, выяснилось, что выиграл Андрей. На руках у Семы был сильный перебор – две десятки и семерка.

В дверь позвонили. «И никакого торга?!» – успел подумать Мостовой, пока из прихожей доносилась нетерпеливая заливистая трель.

– Что за дела, Сема? Какого х… ты меня сюда выдернул? – крайне возмущенным низким голосом выпалил, вваливаясь в комнату, рыхлый, женоподобный мужик с отвисшей мокрой верблюжьей губой, благоухающий хорошим дорогим парфюмом, в распахнутом на груди стильном полупальто из черного мягкого драпа, темно-вишневом шелковом кашне и темнокожих остроносых казаках внушительного размера. Влетел и остановился, как вкопанный: – Не п-о-онял, бля? А эти гоблины чего здесь делают? Ты чё, Дема? Я не понял? Я же сказал – в пятницу!

– Да все путем, Палыч. Не гоношись, – промямлил Сема, облапив его за плечи. – Все путем.

– Да что путем?! – нервно выдохнул вошедший и решительным жестом отстранился. – Все. Я ухожу. Никаких терок[53]. В пятницу.

– Да подожди ты, Палыч, у фраерка тема есть.

– Никаких тем! И не хрен калемасить[54]! Никаких звонков! – с нескрываемой злостью жестко оборвал его мужик и решительно развернулся к выходу из комнаты.

Сема дернулся следом. На какой-то миг прилип к его спине в дверном проеме, и они оба исчезли из вида. А через секунду раздался громкий шум в прихожей. Мостовой шагнул вперед, но ноги его неожиданно подкосились, поехали в сторону. Ужалила острая боль в затылке. И он, теряя равновесие, судорожно вцепился в край стола.

Очертания предметов дрожали и расплывались – словно в нестерпимо душный полдень над раскаленной от жара безбрежной марью. И, бросив безуспешные попытки сфокусировать на них свой взгляд, он снова безвольно смежил веки. Судорожно сглотнул, с усилием проталкивая в легкие густой и спертый воздух. Перевалился на бок. Подтянул колени к подбородку и снова застыл в неподвижности, осторожно прислушиваясь к своим ощущениям.

Сознание вернулось сразу – микромгновенной яркой вспышкой. Словно какая-то неведомая сила грубо оторвала его от пола, подбросила вверх. Встряхнула, заставив моментально прозреть и оглядеться.

Чужая, совершенно незнакомая чисто прибранная комната с совершенно пустым полированным столом-раскладушкой посередине. Книжные полки. Стулья – по углам. Крепкий терпкий запах мужского одеколона, пива и табака.

Мостовой с минуту постоял, тупо озираясь, сдерживая подступившие позывы рвоты. Зажал рот рукой и бросился в прихожую. Но, едва переступив порог, споткнулся и со всего маха приложился лбом к входной двери. Забыв о тошноте, схватился обеими руками за ушибленную голову. Развернулся, и в его расширенных зрачках заплескался страх. В двух шагах от него, уткнувшись носом в пол, на животе, подобрав под себя руки, лежал мужик в распахнутом драповом полупальто. И из его спины, точно между лопаток, по центру темной неровной лужицы торчала наборная эбонитовая ручка самодельного ножа. Андрей облизал пересохшие губы, провел ладонью по лицу. Поднес ее к глазам, и в груди похолодело. Она была в крови! Сорвался с места. Сдернул какую-то одежку с вешалки и, перекинув ее через плечо, одним уголком, стараясь не прикасаться к лужице крови на спине мужика, осторожно протер цветные квадратики наборной ножевой рукоятки. Отпрянул назад. Швырнул дерюжку в сторону. Еще раз огляделся. Схватил пакеты с купленными в столовке продуктами и, полою куртки аккуратно приоткрыв незапертую дверь, скользнул на лестничную площадку. Замер, напрягая слух. И тут же услышал топот где-то внизу – через два-три пролета. Метнулся вверх по лестнице. Быстро и тихо, стараясь держаться поближе к стенам, проскользнул на последний этаж и облегченно вздохнул – на квадратном, утопающем в потолке, обитом жестью чердачном люке не было никакого замка.

САЗОНОВ

– Так чьи, ты говоришь, орелики эти кровожадные были?

– Алины Савченко. У нее в «Нюансе» Дорофеев тогда начальником охраны числился. Ну, и по совместительству – альфонсом. Хотя, Андрей Степанович, там не сразу и понять-то можно было, какая же должность для него – главная… Она же баба, как ты знаешь, и сейчас еще на передок неистовая. А тогда – тем более. Она же в каждую ширинку при толковом мужике заглядывала, Катеринка наша неуемная. Ей же одного Савы никогда не хватало.

– Так это она с Глотовым тогда тайгу делила?

– С ним и делила. Решила всю добычу дериватов под себя подмять.

– А при чем тут шишкари? Это вроде не одно и то же?

– Не одно, но тоже – в тему. Лишняя копейка, как известно, – с боку не припека. Вот она издалека и подбираться стала. Так сказать – очередной акт устрашения. Чтобы, значит, Глотов посговорчивее был. Ему же, сам понимаешь, уступать ей лакомый кусок никак не хотелось. Вот и ерепенился изо всех его тщедушных сил.

– И как же ей удалось тогда сухой из воды-то выйти?

– Да очень просто, Степаныч. На суде выяснилось, что Дорофеев уже полгода как из «Нюанса» уволен. Да еще с неслабой формулировкой – за систематические нарушения трудовой дисциплины. То есть все эти последующие разборки в тайге – его сугубо личная инициатива. А она к этому формально никакого отношения не имеет. Естественно, никто в это не поверил, но никакие подозрения, как известно, к делу не подошьешь. Так и сошло ей с рук. Да еще поговаривали, что там и Арутюнян за нее нашим неподкупным служкам Фемиды по ходу щедро мазанул. Сам же знаешь, как это у них бывает. По таксе. В порядке вещей.

– Арутюнян? – без всякой интонации, словно между делом, переспросил Сазонов, а внутри уже все ликовало: «А вот они и армяне – нарисовались! Один конец-то все-таки нашелся!»

– Он самый – наш Самвел Вагранович – собственной персоной.

– Она вроде, Паш, после того, когда Савченко на зону определили, к нему переметнулась?

– Да есть такое стойкое мнение в народе, – рассмеялся Кислов. – В нашей же деревне ничего никогда не скроешь. На одном конце чихни – на другом откликнется. Он ее, по слухам, в администрацию и пристроил. Так сказать – свои глаза и уши. Чтобы нос по ветру держать, если что-то дюже вкусное отломится да с воза Тошиного упадет. Подхватить чтоб вовремя, пока другие не заметили.

– Ну, это понятно. Ладно, Паша, пока спасибо. Как только вернешься – сразу же ко мне заскочишь. Может, к тому времени еще какие-то вопросы к тебе появятся.

– Хорошо, Андрей Степанович. Сразу и подъеду.

Закончив разговор с Кисловым – к концу дня удалось-таки дозвониться, Сазонов надолго задумался. Теперь он уже был практически уверен в том, что второе появление на сцене армян вовсе не случайно. Уже можно было с большой долей вероятности предположить, что, прибившись под крыло Арутюняна, Алина Савченко с его помощью решила все-таки раз и навсегда свести счеты со своим старым недругом. Как и всякая баба, она наверняка причину всех своих бед дальше носа и не ищет, а потому Мостовой для нее, по идее, и есть та самая отправная точка всех ее последующих мытарств, та самая кость в горле, что до сего дня отравляет ей сам факт ее существования. И пока она с ним не расправится – покоя в ее душе не будет. Но вот дальше, дальше-то – сплошные потемки.

«Если предположить, что она его давно нащупала, – старательно анализировал Андрей Степанович, – то почему тогда сразу же и не разделалась? Почему так долго выжидала? Три года – срок немалый. Да полугода бы за глаза хватило, чтобы все окончательно улеглось и благополучно забылось, и связать с нею смерть Мостового было бы уже абсолютно нереально. То обстоятельство, что он после всей этой таежной истории жил в приграничной полосе, – тоже не аргумент. Не сидел же он там сиднем, совсем безвылазно? Обязательно выезжал. И не раз. Значит, у боевиков Арутюняна была масса возможностей его достать. Да легче легкого! Почему же тогда не достали? Что помешало? Их в нерешительности и неспособности не обвинишь. По всему району кровью наследили. Нет. Не срастается. Все-таки похоже на то, что в поле ее зрения он опять появился совсем недавно. Скорее всего – после происшествия с Сукоткиным. Но тогда напрашивается простой вопрос – откуда у нее появилась уверенность в том, что к этому причастен Мостовой? Ведь даже у меня до сих пор одни предположения. Я и шефу о нем упоминал пока только вскользь как об одном из многочисленных, да и то притянутых к делу буквально за уши кандидатов в подозреваемые… А, впрочем, зачем ей такая уверенность? Появилось смутное подозрение, и мигом поехали по старому адресу арутюняновские басмачи? Проверили и наткнулись? И все равно даже для самых смутных подозрений должна быть хоть какая-то существенная предпосылка. Тогда какая?»

Вызывать Алину Савченко на беседу было пока еще просто невозможно. Не было для этого у него никаких веских оснований. Да и вопросы к ней в голове его пока еще не совсем созрели, не оформились окончательно. А вот что касается Арутюняна… В этом случае дела обстояли совсем по-иному. Связать с ним попавших в ДТП боевиков, как представлялось Сазонову, было совсем нетрудно. По крайней мере, можно было смело предположить, что хотя бы некоторые из них состоят с ним в кровном родстве. По-другому, как знал по опыту Андрей Степанович, в этих бандитских шоблах, построенных по национальному принципу, просто не бывает. Каждый из этих черных паханков тылы свои только проверенной родне и доверяет.

«Надо встречаться с Арутюняном, – определился Сазонов. – Формальный повод есть. Только бы не переполошить их там раньше времени. Да ничего. Попробуем аккуратно».

АНДРЕЙ

– Ты где был, Андрюша? Что случилось?! – дрожащим слабым голосом встретил Мостового не на шутку разволновавшийся Семеныч. – Еще поутру ушел, а теперь уж – вечер, считай, поздний? Разве ж можно так старика тревожить?

– Извини, Иван Семеныч, – хрипло выдавил Андрей, – так уж получилось. – Прихлопнул дверь. Закрыл на два оборота. Обессиленно привалился к ней спиной, но тут же, через мгновение, сорвался с места. Потушил свет в комнате. На кухне. Прислонился разгоряченным лбом к холодному грязному стеклу, мечась раскаленным взглядом по темному безлюдному двору.

– Да что же это такое, Андрюша? – недоуменно спросил старик. – Неужто варнаки эти с поселка сюда за нами прибились?

– Нет, Семеныч, вроде не они. Но в дерьмо я опять вляпался. В очень скверную историю. Очень. Хотели на меня зачем-то чужой труп повесить. Подставить хотели, видно.

– А зачем?

– Пока не пойму. Совсем непонятно.

– Ну-тко, вот что, Андрюша. Сознавайся-ка мне подчистую, как на духу, что такого паскудного ты в Зареченске сотворил, что тебя опять пострелить схотели?

– Зачем тебе это, Иван Семеныч? Это теперь – только мои проблемы. Только.

– Да какие ж они твои, парень, когда за них опять мы вдвоем с тобой, как бродяги бездомные, по кустам да хатам чужим сигаем? Никак мстить ты им все ж-таки затеял? Ну, чего молчишь?

– Да, Иван Семеныч. Прости ты меня Христа ради. Но это правда. Так и есть на самом деле. Не смогу я жить спокойно, если сволочам этим смерть Танюшки с рук сойдет. Не смогу. Я пытался. Вот видит Бог. Но не смог. Нет уже никаких сил смотреть, как они на чужих костях жируют. Понимаешь?

– Так, значит, это ты с мэром ихним, бандюганом, это мерзкое лихоимство издеял?

– Я…

– Ох, прости его, господи, а не ведает, что творит. И дурак же ты, парень. Как есть – дурак неугомонный! Разве ж местью такой худою душу миром облегчишь? Да никогда того не будет!.. Сказано же – «да не судите». «Не мсти и не имей злобы». И не нам за это браться. Не нам, Андрюша. Придет и их, варнаков, время. И их черед. И они ответ держать будут.

– Нет, Иван Семеныч, не могу я с этим согласиться. Пусть сейчас держат. Сейчас, а не когда-нибудь!

– Ну, а почему мэр-то? Он-то ко всему этому – каким местом?

– Да самым прямым, Иван Семеныч. Помнишь, что нам тогда в тайге Бельдин говорил? Что на местном уровне всю эту их шаражкину контору мэр курирует. Без него никак не обходится, понимаешь?

– Так и что дальше? Дальше-то ты что удумал? Опять на ту базу ихнюю пробираться собрался?

– Да, отец. Туда и собрался. Хочу всю эту их малину таежную с землей сровнять. Чтобы по самому для них больному – по бабкам их поганым. Ну, а доведется, так и до этого их главного китаеза добраться. Это же по его команде Танюшку до смерти наркотиками закололи.

Семеныч вздохнул шумно. Покачал седою головой с укором: – Поступай, как знаешь. Отговаривать тебя не стану. Вижу, что давно решил. Только помни – я с тобой пойду. И не спорь напрасно. Мне же тоже больше нету от жизни той калечной никакого проку. Никакой больше радости не осталось. Одна боль сплошная, будь она неладна. И что так, теперь, что эдак – все едино.

Помолчали в темноте.

– И зачем ты вообще меня тогда спас, Иван Семеныч? – сорвалось вдруг у Андрея с языка. Не удержалось внутри, вырвалось негаданно наружу.

– Не гневи Бога, Андрюха. Не надо.

– Добили б меня тогда – и ничего бы больше не было. И Танюшка жива осталась. И все те другие – ни в чем не повинные.

– А, ить, ты глупость не пори. Сам не ведаешь, чего мелешь. На все на то – Божья воля. Значит, так и замышлено им было. И все. Больше о том – никогда и ни слова. Не смей! Никогда! Слышишь? – Семеныч помолчал, пожевал сухими стариковскими губами. – И на что, скажи мне, в таком разе тебе этот твой дружок-то надобен? На него надеешься?

– Без Сани ничего у меня не выйдет. Он во всех этих военных премудростях в сотню раз больше моего понимает. Он же когда-то почти три года командиром разведроты в Афгане был. А это, Семеныч, многое что значит. Они там через такое пекло прошли, что их голыми руками уже не возьмешь. Подготовка соответствующая.

– Так-то оно так, да только очень уж он ненадежный. По всему видать – совсем ущербный человек. Мозги у него от этого долгого разрешенного смертоубийства давно набекрень. Он же от злобы своей теперь прямую радость бает. А это страшно, Андрюша. И для дела твоего очень даже несподручно. От него ж не знаешь, чего и ожидать. В любой момент подвести может.

– Теперь уже это не столь важно, Иван Семеныч. А может, даже и на пользу только. Я еще, по дури своей, какую-то сволочь пожалеть могу, а он нет. Все, что не доделаю – легко исправит. И не смотри ты на меня так. Прошу тебя. Не надо. И так внутри все вконец загажено. Ноет и ноет.

– Ну, как знаешь… Тут я тебе не большой советчик. Только, сдается мне, что дружка твоего не столь месть твоя праведная прельстила, сколь камешки те побрякушные дорогущие. Вот так я, Андрюша, себе разумею. Тут уж, милок, не обессудь.

– И что с того? Лишь бы помощь от него была. Это как раз меня совсем не беспокоит. Сейчас все к пирогу чужому со своей ложкой лезут. Почти все. Да и пусть себе.

Мостовой бесшумно скользнул к двери. Постоял с минуту, напрягая слух. И опять, крадучись, вернулся в комнату:

– Вот убей – не пойму, Семеныч?

– Ты о чем, Андрюша?

– Да опять дичь какая-то странная происходит. Менты ведь по всем правилам должны теперь подряд во все двери ломиться, а тут – тишина полная. Непонятно. Неужели я ошибся?

САЗОНОВ

Пришлось потратить уйму времени и душевных сил, чтобы уговорить Степанчука дать согласие на вызов Арутюняна в прокуратуру.

– Только беседа и никаких протоколов! – сдаваясь, проорал прокурор. Вытер аккуратно сложенным, спрыснутым терпким одеколоном носовым платком пот с короткой бурой от прилившей крови шеи. – И никаких намеков, никаких обвинений, ты меня понял?

– Совершенно точно понял.

– Да ты знаешь, на кого он в крае выходит?! С этими людьми шутить нельзя…

– Да у нас же на кого ни плюнь, каждый бандюган на кого-то властного выходит, – едва слышно пробурчал Сазонов. – Скоро вообще ни к какой сволочи и близко не подступишься. Сплошь одни неприкасаемые.

– Что ты там бормочешь, Андрей Степанович? Ты мне с этим делом не финти.

– Да это я так. Сам с собою, – поспешил заверить шефа. – Вы не беспокойтесь, Иван Петрович. Никаких поползновений вредных с моей стороны не будет. Я вам гарантирую. Все чинно, мирно. По закону.

– Ну, смотри. – Прокурор подергал подбородком, словно страдая от удушья. Поглядел с недоверием и плохо скрываемой неприязнью из-под бровей: – И зачем ты вообще все это затеял? Неужели нельзя было без него обойтись? Порешать попроще?

Арутюнян прибыл точно в назначенное время. Боком протиснулся в двери, вкатился в кабинет, распространяя кругом себя густой аромат одеколона и чеснока. На его заплывшей жиром физиономии не было и тени неудовольствия. Одно непреходящее жизнелюбие, предвосхищение очередной пустяшной развлекухи. Будто его не в прокуратуру, а куда-то за город на пикничок позвали.

Протянул свою потную рыхлую длань. Осторожно опустил на стул массивное грушевидное седалище. Прислушался обеспокоенно, вытянув губы в трубочку, от чего они стали похожи на сырую куриную гузку, и, убедившись в надежной крепости предмета канцелярской мебели, расцвел, словно майская роза:

– Я вас слушаю, Андрей.

– Степанович.

– Андрей Степанович, – с явным удовольствием повторил Арутюнян, смакуя каждое слово, словно устроив на язык кусочек свежей пахлавы. – Чем обязан? Чем могу помочь, а?

– Да, в общем-то, не мне, уважаемый Самвел…

– Ваграмович.

– Самвел Ваграмович, – намеренно передернул Сазонов, словно страдая от клинической забывчивости, – еще час назад, обращаясь к Арутюняну по телефону, называл его по имени-отчеству – и тут же взял быка за рога: – Это не мне помощь требуется, а вам.

На безмятежную физиономию Арутюняна тут же выскочила крайняя озабоченность:

– Какая помощь? Что за помощь такая? У меня все есть.

– Ну, как же? А разве Гагик Амбросович Аганесян – это не ваш племянник по материнской линии?

– Ах, вот вы о чем! Да, уважаемый, это беда большая! – заметно успокоился Арутюнян, картинно запричитал, закатив зенки. Вот-вот начнет заламывать руки от отчаянья: – Вай, какая беда! Очень большая беда! Такой еще молодой парень! Жалко, да…

– Беда, безусловно, большая, – оборвал его причитания Сазонов, – и приношу соболезнования. Но я сейчас не об этом… – сказал намеренно грубо и получил массу удовольствия, когда заметил, как от досады скривилась физиономия Арутюняна. – Что вы можете мне сказать по поводу того солидного арсенала оружия, который сотрудники ГИБДД после аварии обнаружили в его машине? А также насчет троих других его попутчиков? Как я понимаю, это тоже – ваши люди?

– Какие люди? Что за люди? Да, Гагик действительно мой племянник. А этих других я совсем не знаю. Как будто в Зареченске, кроме моих родственников, больше нет армян?!

– Так вы не ответили на мой вопрос.

– Какой вопрос? – в свою очередь страданул забывчивостью Арутюнян.

– Вопрос по поводу оружия. Откуда у вашего племянника целый арсенал? И даже пистолет-пулемет импортного производства? И зачем ему это все? Для какой цели? – без всякого перехода сыпал вопросами Андрей Степанович, старательно нагнетая обстановку.

– Очень странный вопрос, уважаемый! – обиженно надул губы Арутюнян. – Вы, кажется, пытаетесь утверждать, что это я засунул им оружие в машину?

– Ничего подобного. Я ничего подобного не утверждал. Я просто хочу узнать ваше мнение на этот счет. Откуда у него и его друзей столько оружия? И зачем он его с собой возил? С какой целью? Он что, занимался вымогательством или убийствами по заказу?

– Откуда такие чудовищные предположения?! – возмущенно запыхтел Арутюнян. – Это уже переходит всякие границы.

– А что еще я должен предполагать, уважаемый? Ну, давайте тогда, подскажите мне вашу версию. Смелее!

– Ну, мог же он его… найти? – недобро сверкнув острыми глазками, уже в открытую понес ахинею Арутюнян.

– А что? Вариант вполне приемлемый! – не мигая, принял его взгляд Сазонов и, в свою очередь, одарил допрашиваемого нескрываемым презрением. – Только разве я говорил вам о том, что в его кармане найдена соответствующая записка?

– А я разве сказал о какой-то там записке хоть одно слово?

Взгляды их скрестились. Пауза затянулась.

– Это все? – первым, не выдержав, спросил Арутюнян. – И из-за этой чепухи вы меня сюда вызывали? – Схватился за край стола, чтобы, обретя точку опоры, оторвать свой объемистый зад от стула.

– Нет, не все. Это только начало, – осадил его Сазонов. – И оставайтесь на месте. Я вас еще никуда не отпускал.

– У вас будут большие неприятности от прокурора. Очень большие, да! Я вам обещаю.

– А это уже не ваше собачье дело, – еще поддал жару Сазонов. – Наш разговор еще не закончен. – Резко поднялся на ноги, прошелся по кабинету и остановился за спиной допрашиваемого, с удовлетворением заметив, как напрягся при этом его покрытый жирными толстыми складками затылок. – В каких отношениях вы находитесь с Алиной Васильевной Савченко?

– Ну, это уже переходит всякие пределы! – возмущенно возопил Арутюнян и заколыхался, как квашня, пытаясь развернуть свою необъятную бесформенную тушу лицевой стороной к зловредному важняку. – Это только мое личное дело!

– Черта с два! Ошибаетесь, уважаемый. Эта женщина пять лет назад проходила по нашумевшему уголовному делу, и я склонен предполагать, что последние события имеют к ней самое непосредственное отношение.

– Какие события?! – окрысился Арутюнян. – Что еще ты мне тут придумал, а?

«Хорошо! – ободрился Андрей Степанович. – Очень хорошо! Теперь эта сволочь будет знать, что я догадываюсь об его гнусной охоте на Мостового. Может быть, это заставит его на время ослабить хватку? Даст парню хоть какую-то короткую передышку?»

АНДРЕЙ

Славкин появился почти в одиннадцать вечера. Открыл дверь своим ключом. Ввалился в квартиру, шелестя переполненными пластиковыми пакетами. Бросил их под ноги на пол. Зажег свет в прихожей.

– Погаси, – бросившись ему навстречу, шикнул Мостовой и тут же сам нажал на выключатель.

– Не понял? – недоуменно проворчал Саня. – Что за светомаскировка? Вы чё, мужики, совсем тут без меня офанарели? К артналету, блин, готовитесь?

Рассказ Андрея об его новых злоключениях Саня выслушал без единого комментария. И еще с минуту после того, когда тот закончил, молча переваривал полученную информацию.

– А вот говорил же я тебе – не высовывайся. И какого… спрашивается, в кафешку-то поперся?

– Магазин закрыт был. На инвентаризацию, – объяснил Мостовой, и против его воли прозвучало это так, будто он оправдывается. Смутился и, досадуя на самого себя, замолчал.

– Ладно… Чего тут после драки кулаками-то махать. Ты хоть в каком доме-то был – помнишь?

– Я на номера, естественно, не смотрел. Как ты, я думаю, соображаешь – не до того мне было… – огрызнулся Андрей. – Ну, где-то второй или третий от магазина по центральной аллее.

– Опять, блин, – «не до того»? Ничему не учишься. А этаж?

– Четвертый.

– Тогда понятно. Это, наверно, у Машки Семиной?.. У нее три года назад мужик, майор отставник по-пьяни в гараже в петлю залез. Ну, она там, дуреха, с полного расстройства всякое зечье к себе и напривадила. Дочку к матери сплавила, а сама пустилась во все тяжкие. А вообще, там, говорят, – катран[55] вполне серьезный. Таких же, как ты, лохов пачками разводят.

– И ты что, никого из этих, о которых я сказал, не знаешь? – с большим сомнением в голосе спросил Андрей.

– Я что, похож на того, у кого бабки лишние?

– А Палыч этот кто такой?

– И этого не знаю… Я с этой шантрапой приблатненной, Андрюха, вообще-то, не контачу. Как ты и сам, надеюсь, понимаешь. Это тебя, как посмотрю, к этим уродам временами тянет.

– С каких это пор, интересно? – подкузьмил Андрей. – Насколько я помню, в молодые годы ты с кем только по пьянке в корефанах ни ходил?

– А вот возраст, наверное, братишка. Чай не мало-то уже стукнуло! Вот и пропало, видно, желание с кем попало дружбу заводить. Чувства новизны совсем уже не чую. Приелось все, братуша. А что у тебя не так?

– Да вроде тоже… – согласился Мостовой и уже без всякой пикировки спросил: – Так что, Саня, делать-то будем?

– Да тут и думать нечего. Надо теперь побыстрей и подальше отсюда уматывать. Здесь больше оставаться и часу лишнего нельзя. Подождем, когда народ на улицу погуще выползет, и рвем. Причем – сначала ты. Потом и мы с дедом. А пока давай соображать – куда. Вас теперь так надо спрятать, чтобы ни одна сволочь в ближайшее время и в глаза не видела. Вы хоть ели что-нибудь?

– Да какое там! Я же пакеты свои с продуктами на крыше в трубу засунул, чтобы руки свободны были.

– Тогда пошли – перекусим. Я все принес. Сейчас пельмени сварим. Пойдем, Иван Семеныч, а то этот паря совсем тебя тут голодом уморит. Война войной – а обед всегда по расписанию.

Накрыли на стол. Набросились на еду.

– А почему не спрашиваешь, Андрюха, что я в Зареченске нарыл?

– Так ты и сам все расскажешь.

– Естественно, расскажу. В общем, не все так плохо, как могло быть. По крайней мере – с твоим изящным личным художеством. У ментов пока точно – полный облом. Тычутся кругом, как слепые котята. Ничего конкретного у них нет. Ни одной существенной зацепки. Правда, они не особо и стараются. Мне ребята нашептали, что им сверху вроде как индульгенцию спустили. Можете, мол, не слишком напрягаться – висяк так висяк. Мэра вашего уже фактически списали. Могла, конечно, и прокуратура к делу подключиться. Трупа, конечно, нет, но все-таки какая ни есть, а шишка на ровном месте. Но тут уж я, к сожалению, не в курсах. Там у меня пока никаких надежных источников. Теперь по нашим разборкам с этими абреками. Там вроде тоже не слишком вперед продвинулись. Не знаю, что в деревне накопали, а из четырех джигитов, тех, что в машине были, только один и выжил. И тот – в реанимации в полной отключке. Пока даже пискнуть не сумел. Да ты, батя, не смотри на меня, как на идиота отмороженного. Можешь не казниться понапрасну. У этих дебилов, как я и предполагал, такой арсенал на руках был, что двух мнений быть не может – покосили бы они нас всех без раздумий, и очень даже запросто. Это я тебе как спец говорю. Для того они к нам и ехали. Так что пока у нас на хвосте одни только братья наши черные. И то легче. С этими засранцами возни – не так чтобы слишком. Я их хорошо знаю. Это только с вида они все из себя крутяки безбашенные, а копни поглубже – один понт гольный. Никакой серьезной подготовки. Есть, естественно, исключения, но не в нашем случае.

– У меня за хохла душа болит…

– А чего за него болеть, Андрюша? Что тут делать, если ему такой гнилой расклад выпал?

– Да какой там выпал? Сами же его во все и втравили. Еще и машину вдребезги разнесли.

– Ремонт я ему оплачу, как и обещал.

– Да дело же не только в ремонте, – нетерпеливо перебил его Андрей. – Боюсь, что они его легко вычислят. Те ведь, со второй машины, скорее всего и марку, и номер запомнили.

– Ну, и что с того? И даже вычислят? Объяснит, что мы просто его подвезти до города подрядили. С него-то какой спрос? Он-то ясно – ни при каких делах.

– Да хватит нести, Сань. Сам же знаешь, как эти уроды слушают. Да они же из него всю душу вынут. И из него, и из бабки. С них же станется…

– Ладно, хватит уже гундеть, браток. Нечего заранее заморачиваться. Что сделано – то сделано. Не о том ты сейчас думаешь. Для нас сейчас главное, что он ничего существенного им рассказать не сможет. Выбросил нас на подъезде к городу, и все. А в каком направлении мы там дальше порвали – ни сном ни духом. Так куда ж вас теперь определить? Вам бы сейчас желательно от людей подальше. В городе нельзя. По поселкам – и того хуже. Каждый новый человек – сразу же в поле зрения. Ты там вроде, Андрюха, про какое-то зимовье говорил?

– Ну, Румына зимовье. Только не знаю, что теперь от него осталось. Ты не слышал, Иван Семеныч?

– И я не знаю, Андрюша. Навроде никто там больше так и не охотничал… Если не спалили, то и стоит нараспашку, верно, нет? Чего ему будется?

– Вот и чудно. Машина у меня найдется. И человек надежный. Сейчас человечка вызвоню. У него джипарик «Судзуки» полноприводный. У трассы, где-нибудь в сторонке, нас и подберет. Главное – это незаметно и без всяких ненужных проблем из города выскочить.

АЛИНА

– Нет. Нет, я сказал! Сюда не надо. Да. До последнего… Все, что знает… Что потом? А ты не знаешь? Тебя учить надо, да?! И там мне не форсите. Чтобы никто ничего не видел. Понял? Все. Давай. – Самвел положил сотик на стол и угрюмо напыжился.

– Что там? – нетерпеливо спросил Ашот.

– Да ничего. Почти ничего. Говорит – довез до города и сразу же поехал обратно. Больше ничего не знает. Ничего не видел.

– Может, врет? Это же хохол. Хуже еврея, да.

– Нет. Не похоже, Ашот-джан. Ты же знаешь, как Гурген умеет спрашивать. Все, что знаешь и не знаешь – все равно выложишь. Он же мастер настоящий. Не таких хлюпиков раскалывал.

– Может, бабку?

– А-а-а, тоже пробовал… Она уже все. Совсем слабая дура оказалась.

– Сказал, чтобы потом там все убрали.

– Обижаешь, Ашотик. Все сожгут. Как будто проводка загорелась. Комар носа не подточит.

Самвел потянулся к стоящей на углу стола бутылке «Ахтамара», но не достал. Крякнул от досады, колыхнулся в кресле, начиная приподниматься, но, вспомнив о присутствии в кабинете Алины, передумал – откинулся опять на мягкую чернокожую спинку: – Что сидишь смотришь? Налей давай.

Алина молча поднялась со стула, плеснула коньяк в «наполеонку» и подала ее патрону:

– Лимон будешь?

– Нет, – буркнул Самвел. – Тебе налить, брат?

– Нет, – ответил Ашот. – Говоришь, тебе совсем не понравился этот следак?

– Очень не понравился. Нахальный, как козел вонючий! А козлам… рога ломают.

– Обломаем… Дождется… А пока ему прокурор большую свечку в задницу загонит, чтобы знал, как с уважаемыми людьми разговаривать.

– А-а-а, спасибо, Ашотик! Ты мне как отец, да. Ты всегда обо мне заботишься. Мама бы очень тобой гордилась.

– Ты говоришь, что он дал тебе понять, что он про этого Мостового-шмастового все знает?

– Да, брат. Специально так и намекнул. Он не говорил прямо – только намекнул. Так, чтобы я понял.

– А зачем?

– Не знаю. Наверно, чтоб мы его не убили, если найдем раньше.

– Что он так о нем трясется? Он что ему – родственник?

– Какой родственник? Нет. Не думаю. Но проверить надо.

– А может, он на эти алмазы Бельдина тоже губу раскатал, а? Он, ты говорил, как голодранец живет?

– Слушай, брат, ты молодец, да. Это не исключаю. Совсем голодранец. Квартира однокомнатная. Тачка – какая-то старая развалюха. «Пятерка». Надо проверить.

– Проверь. Знаешь, что еще странно? Он ничего про этого Мостового прокурору не сказал. Не сказал, что подозревает его, понимаешь?

– Как – не сказал? Совсем не сказал?

– Слушай, что ты как дурачок? Объясняю же – не сказал, что он больше других его подозревает. Понимаешь? У него же там целый список.

– А-а-а, теперь понял. Темнит, да? А зачем?

– Тоже не пойму. Может, какую-то свою игру ведет? Он и в ментовке про это тоже не сказал.

– И в ментовке тоже? Какой гусь. Но это же хорошо, Ашот-джан. Очень хорошо!

– Почему?

– Потому, что он, получается, один знает и сам следствие тормозит. Сам тормозит, понимаешь?

– А-а-а, теперь понял! Получается, что он совсем не хочет его поймать.

– Может, и хочет, но не торопится.

– Да, не торопится. Но нас предупреждает, чтобы не думали его убивать. Так?

– Точно. Слушай, темнит он что-то. Темнит, да? Надо подумать, что нам отсюда выиграть. Здесь что-то есть, Ашот. Мамой клянусь, есть. Подожди. А ты как с этим прокурором Степанчуком?

– Ты же знаешь, что хорошо. Я же ему квартиру в Керчи, где его мама живет, подарил. Трехкомнатную. И так много давал. Он уже зеленый весь, как заяц от капусты.

– Хорошо. Это очень хорошо! Это нам на руку.

– Ты что придумал? Хочешь этого козла в оборот взять, да?

– А не знаю пока. Надо подумать. Может, и так. Надо так сделать, чтобы он вообще нам больше не мешал. Вообще под ногами не путался. Да и знает он, наверно, больше нас. Как думаешь?

– Может, и знает. Он же следак. У него должно быть много источников для информации.

– В том-то и дело, что много. – Самвел в раздумье почесал ухо. – Алина, я тут своим парням задачу поставлю, а ты там у себя в администрации через своих баб мне про этого козла подробно узнай.

– Про кого? – сделала Алина непонимающее лицо.

– Про следака этого, Сазонова. Совсем тупая, да? Бабы есть бабы. Они всегда больше всех знают. С кем живет? Один, нет? Где его родня? Что пьет, что кушает? Сколько денег в банке? Все. Поняла?

– Ну, а в банке-то как? Они такой информации без официальных запросов не дают.

– Запросов-забросов! Заткнись, да! Ты мне, девочка, уши не крути. Ты в этом городе каждого вшивого бюрократа знаешь. Все узнаешь. Поняла?

– Да.

– И что сидишь? Ты что-то совсем заторможенная стала! Совсем старуха безмозглая? Пошла, давай!

– Я твою машину возьму? Мою еще не сделали.

– Нет. Тебя Вахрам отвезет. Потом его отпустишь. Потом позвонишь. Если свободен будет – заберет тебя обратно. Что-то еще нужно? – недовольно спросил Самвел, увидев, что Алина замедлила шаги у порога.

– Ты обещал с Сидоренко поговорить. Он скорее всего теперь мэром будет.

– Обещал – поговорю. Когда время найду. Если вести себя хорошо будешь.

Алина вышла из кабинета. Покопалась в сумочке. Прикурила. Шумно выпустила дым из легких. Посмотрела на закрытую дверь раскаленным ненавидящим взглядом и, смело развернувшись на высоких каблуках, шагнула к лестнице.

АНДРЕЙ

До трассы Мостовой, к своему удивлению, добрался безо всяких приключений. По совету Славкина, не мудрствуя лукаво сел на рейсовый автобус, идущий до Преображенки, и через сорок минут, проведенных в максимальном нервном напряжении (всю дорогу старательно пялился в окно, не столько присматриваясь, сколько ловя слухом каждое движение своих немногочисленных попутчиков), сошел за полкилометра от стационарного поста ГИБДД. Свернул на полевую дорогу, ведущую к заброшенной свиноферме. Удалился от автотрассы на предел видимости и, забравшись в редкий, уже окончательно сбросивший листву осинник, присел на корточки.

Теперь можно было отдышаться и в относительной безопасности пораскинуть мозгами.

«Неужели менты на явный убой совсем никак не среагировали? – спрашивал он себя. – А может быть, я тогда, на лестнице и напрасно дергался? Я ведь воочию никаких ментов-то и не видел? Только топот слышал? Вот и накрутил сам себя с перепугу. Может быть, труп этого крутого паханка, Пал Палыча, так и валяется себе в темном затишке пустого коридора, и никто до сих пор его не обнаружил? Скорее всего так оно и есть. В противном случае уже каждый выезд из города был бы давно и наглухо перекрыт ОМОНом. Мышь бы не проскользнула. И автобус весь бы перетрясли, перетряхнули, перевернули бы вверх дном. Не раз же такое наблюдал, когда они этот свой суровый перехват объявляют. Но зачем тогда вообще нужно было меня отрубать и оставлять в квартире рядом со свежим трупом? Если бы надо было со мной расправиться, просто пихнули бы шило в бок и – всех делов. Что-то тоже здесь не сходится? Что-то опять вылезает вопреки всякому здравому смыслу. Да и вообще вся эта примитивная бесталанная инсценировка как-то нарочито глупо и бездарно поставлена. В чем тут смысл-то?»

Настроился на долгое ожидание, но не угадал. Менее чем через полчаса с трассы перевалил на полевку и медленно пополз в его сторону темно-вишневый «Судзуки». Андрей выждал, пока он поравняется с ним, убедился в том, что в машине действительно вместе с незнакомым водителем находятся Славкин и Семеныч, и лишь тогда, не торопясь, выбрался из кустов.

– Познакомься, братушка, это Вася Нилов, – представил Славкин незнакомца Мостовому. – Мой старый и проверенный коллега. Когда-то вместе с ним в гостях у духов немало и неслабо покуролесили. Надежный паря…

«Надежный паря» – сухой, но жесткий на вид, меднолицый мужик – слегка за сорок, с очень непростым, изучающим, пробирающим до печенок взглядом, молча и крепко пожал протянутую руку, отвернулся, цыкнул через зубы и полез обратно в машину, игнорируя всякие правила приличия. Мостовой вопросительно посмотрел на Славкина.

– А он у нас такой, – улыбнулся Саня. – Не слишком любит языком молоть. Пустого слова не уронит. Путевое, между прочим, качество – в нашем деле. Ладно, Андрюх. Садись – поехали. По дороге поговорим.

– Слушай, Сань, – спохватился Андрей. – А ты почему переиграл? Ты же вроде собирался с Семенычем на попутке добираться? Твой друг должен был сюда один приехать.

– Да подумал и решил, что это только лишняя замута. А какая разница-то, в принципе? Да никакой. Все. Не тормози. Залезай уже. Нечего нам здесь лишнего маячить.

Выбрались снова на трассу. Повернули направо – в сторону поста ГИБДД.

– Сань, а Ретиховка же – в другую сторону? – не удержался от вопроса Мостовой.

– Да мы туда и не поедем. И крюк большой, и вообще не следует нам там, после этого абрека, даже близко кочевряжить. Вам Васек другую лежку подыскал. И от объекта намного ближе. Ты же говорил, что вы на эту базу по Ирге на лодке добирались?

– Пытались добраться. Это нас туда один зечара пленный после долгих уговоров согласился проводить. Но ведь мы, Саш, так и не доехали. Меня участковый с Ольховки у моста снял, а Семеныча эти отморозки с базы там же рядом схомутали. Так что кто его знает – может, и наплел он просто, этот урка ушлый, чтобы нас с пути сбить.

– Ладно. Это сейчас не существенно. Потом по карте лучше разберемся… Что-то ведь вы все равно запомнили.

Мимо поста ГИБДД прокатили чисто. Молодой, но уже на диво красномордый и толстощекий, похожий на юного сумоиста гаишник, подпирая плечом поставленную на ребро бетонную плиту заграждения, похлопывая жезлом по ладони, проводил их ленивым, совершенно равнодушным взглядом, что также показалось Мостовому не совсем естественным.

«Лежка» оказалась добротным крепким срубом из отборного толстого листвяка, слегка курчавившегося к северам тонким мохнатым мхом от старости. Внутри все – как и в любом другом охотничьем зимовье: широкие нары в два яруса, шкафчики для посуды и провизии. Куча всякой промысловой мелочи на гвоздях по всем четырем стенам – петли из нихрома, связки капканов, какие-то душистые травки, на чай и от хвори. Крутобокая колченогая печурка. Рядом с ней – поленница в три охапки.

Мостовой пощупал печку. Она была еще теплая.

– Хозяин скоро будет, – сказал Славкин, предваряя его вопрос. – Ждал нас, да мы слегка припозднились. Скоро подойдет. Располагайтесь пока, и давайте слегка рубанем. Что-то уже внутри забулькатело. Пора маненько пообедать.

Накрыли на стол – накидали в пару мисок все продукты без разбора.

– Что-то как-то, Сань, у нас слишком быстрый форсаж попер? – то ли спросил, то ли утвердил между делом Мостовой, не поднимая глаз. – Тебе не кажется?

– В смысле?

– Да не рановато ли нам на эту базу тащиться?

– А кто нас туда гонит? Никуда мы спешить и не собираемся. Подготовимся как следует, тогда и двинем. Но времени, как я себе соображаю, Андрюша, у нас тоже не слишком-то и много. И эти рожи черные, я думаю, на месте не сидят. Рыщут по всей округе, как в жопу уколотые. И черт его знает, Андрюх, какие у них реальные возможности. А если еще и предположить, что это Бельдин тебя в городе срисовал, то он может всю охрану этой сраной базы с дикой жути на уши поставить. Посты они усилят. Кутерьма ненужная начнется. Нам это тоже не особо на руку. Потому в реальный срок забьемся – недели две, не больше. Зря, конечно, ты, Иван Семеныч, с нами увязался. Ты уж не обижайся, батя, но проку нам от тебя – с гулькин хрен – совсем немного, а возни с тобой – выше крыши.

– Ты, мил человек, не гоношись понапрасну, – без тени обиды ответил Семеныч. – Никакой обузой я вам не буду. Я хоть и старик уже, а с ружьецом еще – как с ложкой. Не промахнусь по случаю. Не бойся. Оно, конечно, где нужно кулаками-то махать – я вам не большой пособник. Да там вы и сами без меня управитесь. А вот проведать что тишком, подмочь да поднести пока еще сподоблюсь. Не совсем из силы вышел. Не вовсе старая развалина. И на рожон ить лезть не буду. Сами скажите, когда приспеет время – в чем да куда моя задача.

– Ты… – начал Славкин, но не успел договорить.

Дверь негромко скрипнула. Отворилась. Через порог, пригнувшись под низкой притолокой, шагнул незнакомый мужик. Мостовой замер в удивлении. Ждал-то совсем другого – схожего с Семенычем сельского жителя в порядочных годах. Да пусть бы и молодого, но тоже сельского. А перед ним стоял высоченный мужчина, лет пятидесяти, с крепкой, совершенно прямой спиной – явно военной выправки. В абсолютно чистом, только что неглаженном, утепленном камуфляже. Большие темно-карие глаза – навыкат. Такие же шустрые и въедливые – как у водителя Васи. Широкий плоский подбородок с ямочкой посередине. Коротко стриженные жесткие темные, почти черные, волосы слегка пробиты сединой на висках.

– Ну, вот и хозяин, – довольно выдохнул Славкин, поднимаясь на ноги. – Рекомендую – Илья Егорыч Краев.

– И что-то мне подсказывает, Санек, что тоже – твой давний коллега? – здороваясь за руку с незнакомцем, не без иронии, обронил Андрей.

– А как же! – нисколько не смутившись, ответил Саня. – Других, Андрюха, и не держим. Только лепших корешей.

– Можно и Илья, и Егорыч, – сходу заявил Краев. – Без всяких длинных имяреков. – А когда себя назвал Семеныч, кратко уточнил: – Тогда Егор – лучше. По прозвищу. Рядом с Иван Семенычем до отчества недорос.

– Садись к столу Егорыч, Илья то есть, – хмыкнул Славкин. – Слегка подзаправимся.

– Так, может быть, – по маленькой? За знакомство? – спросил Краев.

– Ну, мы с Андрюхой – нет, однозначно. Зарок дали – до победного. А Семеныч, я не знаю.

– Нет-нет, – затряс головой Крайнов. – Я тоже пить не буду. Даже не тревожься.

Сидели и жевали в полной немоте, будто за этим только и притащились в таежную глухомань. А Вася Нилов так и вообще со времени их знакомства так рта и не раскрыл. И сейчас сидел и тупо перемалывал крепкими и белыми зубами все подряд. Все, что под руку подвернется. Помидоры и пирожки с повидлом, копченую селедку и тут же краснобокое хрусткое китайское яблоко. Казалось, подложи ему под нос что-нибудь и вовсе несъедобное – и это умнет за душу милую, не моргнув глазом.

Когда отвалились от стола, Мостовой, не дожидаясь пока пауза затянется, сказал, обращаясь конкретно к Славкину: «Пойдем дымнем». Ни Краев, ни Нилов даже и не дернулись. И глаз не подняли, как будто сразу поняли, что разговор не для их ушей предназначен.

– Так спрашивай, что хотел. Чего молчишь? – поторопил Санек, как только закурили, отойдя от сруба на десяток метров.

– А ты не понимаешь, да, о чем речь пойдет? – вопросом на вопрос ответил Андрей.

– Пришлось. И что? Пришлось – да, мне своих людей на дело подряжать. А ты как думал? – с вызовом бухнул Славкин. Я один все равно ничего не сделаю. Ты же сам говорил, что там охраны минимум человек пятнадцать-двадцать. А тебя я, извини, браток, даже всерьез не беру. Мальчик ты еще с грязной попой.

– Слушай, – начал заводиться уязвленный Мостовой. – А не много ли ты на себя берешь, а?

– Ладно, бля, – хлестко зыркнул Саня, швырнул бычок под ноги. – Становись в стойку. Ну, чё ты замер? Становись, если не очкуешь.

– Хорошо, – обозлился Андрей. Затоптал недокуренную сигарету и отошел от друга на два шага в сторону. Прочно поставил ноги. По-боксерски присобрал плечи, чуть пригнулся, прикрыл корпус поднятыми на уровень груди кулаками.

– Теперь бей. Бей, говорю! – рыкнул Славкин.

Мостовой не заставил себя ждать: сделал шаг и моментально с силой выбросил вперед правую руку, целясь в голову соперника. Но не успел его кулак коснуться противника, как мощный прямой лобовой удар буквально снес его с ног, как пушинку.

– Вот так надо! Так! – брызжа слюной, прохрипел Саня. – Не уклоняться! Не ставить какие-то там блядские детские блоки, а бить сквозь удар, без подготовки. Прямо! Точно! И один раз! Понял ты, мудило? Ну? Понял – чего ты стоишь?

Андрей не ответил. Не хотел и не мог. Выплюнул на ладонь сломанный зуб. Посмотрел на алый кровяной сгусток. Вытер руку о траву. Пошатываясь, поднялся на колени, встряхнул головой, а через секунду, закатив глаза, не разгибаясь, рухнул на траву.

САЗОНОВ

Андрей Степанович проснулся, как обычно – в половине шестого. За час до будильника. Но вылезать из-под теплого одеяла совсем не хотелось. Потому еще минут пять лежал, уставившись расслабленным, еще не совсем осмысленным взглядом в непроглядную неприветливую темень за окном. Потом все-таки заставил себя подняться с постели. Босиком прошлепал на кухню, поеживаясь и ставя ноги лодочкой на холодном и скользком линолеуме. Зажег газ и, щурясь со сна, пристроил на конфорку ковшик с традиционной утренней сарделькой. Включил старый, десятилетний, давно уже требующий замены чайник «Тефаль». Убедился в том, что тот все-таки ожил, зашипел утробно, как змей подколодный.

Долго и упорно, корча в зеркало кривые рожицы и тихонько стервенея, выбривался, стараясь тупым одноразовым станком дочиста соскоблить с кожи жесткую нераспаренную щетину. Плескался под тоненькой, с карандаш, струйкой едва тепловатой воды, неизменно выдающей разболтанным краном в это раннее утреннее время.

Заварив крепкий растворимый кофе в тяжелой толстостенной глиняной кружке, поставил ее перед собой на кухонный стол и сжал в ладонях, ощущая приятное согревающее тепло ее гладкой поверхности.

На глаза попалась надпись «Lviv», нанесенная на ее темно-коричневый глазированный бок. И как-то вдруг, в одно мгновенье, снова ожил перед глазами тот далекий солнечный майский день.

Семьдесят четвертый год… Второй курс Львовского юридического института.

Вырвавшись из громкоголосой, гомонящей на все лады толпы, хлынувшей по узкому тротуару Первомайской после окончания военного парада, они с Маришкой, держась за руки, проскочили в узкий переулок старого города, намереваясь пробраться к оперному театру.

– Може не пидемо в «Пид левом»? – робко и просительно заглянула она в его глаза. – Там зараз купа народу. Все одно не потрапимо.

– Не волнуйся, зайчонок. Я что-нибудь обязательно придумаю. Я тебе обещаю, что пройдем.

– Давай краще в молочний бар на Коперника? Мене хочется «Мишка».

– А, как хочешь. «Мишка» – так «Мишка», – охотно согласился он. Остановился посередине тротуара, не обращая никакого внимания на людскую толчею. Поднес к лицу ее горячую маленькую ладошку. Бережно подержал ее в ладонях. Осторожно прикоснулся к ней губами, неотрывно глядя в ее большие с лукавинкой темно-карие глаза. Она ничего не сказала. Только ласково улыбнулась в ответ на его нечаянную нежность, и забавные крохотные ямочки обозначились на ее гладких упругих щечках, слегка порозовевших от смущения.

– А ты знаешь, я уже тоже дюже файно размавляю, – с чересчур серьезной миной заявил он.

– Ну, невже? – озорно вскинув тоненькие бровки, тут же приняла игру Маришка. – И чому ж ти навчився?

– В Стрийском парцю мы ся сдыбалысь с тобоу. В нашем серци си зашпоркала любоу, – без тени сомнения выдал он.

– Зовсим неправильно! – развеселилась она. – Але дуже смишно!.. Ти сам це придумав?

– Да нет. Это ребята откуда-то в общагу притащили. Я рад, что тебе понравилось…

Потом они долго сидели в переполненном кафе, за маленьким треугольным столиком у колонны с тусклым круглым светильником посередине. И по глоточку потягивая ароматную «каву з пенкой» из крохотной фарфоровой чашечки, он с умилением наблюдал за тем, как она шустро и ловко управляется с огромным куском бисквита, щедро политого шоколадом, и острый алый кончик ее язычка проворной шустрой змейкой мечется, слизывая крошки, по влажным припухшим губам.

Выйдя из кафе, они опять вернулись в старый город. Вышли на площадь Рынок. Остановились у открытого лотка уличного торговца. Перешучиваясь, принялись разглядывать грудой наваленные на стол всевозможные красочные безделушки. Колоритный и гарный длинноусый дядько, по виду знатный хлебороб с небезызвестного колхоза «Перемога», в широкополой соломенной шляпе, причудливо расшитой свитке и необъятных алых шароварах, долго хитровато щурился на них. Потом, потеряв терпение, перегнулся через прилавок и заговорщицки подмигнул Маришке:

– Так що красуни сподобилося?

– А можна нам он ту пузату кухоль? – показала пальчиком она. – Так-так, ось цю.

– Чому ж не можна? – тут же откликнулся хозяин лотка. – Звичайно, можна, якщо ще раз посмихнешся… для мене.

И, переглянувшись, они вдруг все трое дружно прыснули от смеха. И сделалось совсем светло и радостно на душе. И он едва устоял перед диким искушением обнять и расчмокать этого щирого, свидомого хохла от избытка нахлынувших чувств в обе выбритых до синевы упитанных прокуренных щеки.

Маришка не позволила рассчитаться, остановила его легким прикосновением руки:

– Ни-ни, я сама! Хочу зробити тоби подарунок. Щоб ти кожен день мене згодував, – громко сказала она, совсем не тяготясь присутствием чужого человека.

– Так я же и так, зайчишка, помню о тебе всегда, – отшутился Андрей. Так же спокойно и открыто. Нисколько не таясь.

– Ох, и пощастило тоби, хлопче, – с какой-то неожиданно грустной ноткой в голосе произнес ему на прощанье как-то разом посмурневший дядько. – Яка кралечку! – уронил тяжелый вздох, и в его добрых жалостливых глазах блеснул огонек какой-то давней затаенной боли.

– Я знаю, – ответил Андрей, спуская с лица вдруг ставшую совсем неуместной безмятежную счастливую улыбку, и тихо суеверно прибавил: – Но больше ничего не говори, отец. Ни слова. Прошу тебя. Не надо.

Потом действительно был Стрийский парк. И вязкий, тягучий, сладкий до приторного запах цветущих каштанов. Одинокая скамейка в укромном уголке тенистой аллеи… И жадные, жаркие поцелуи до стона, до ломоты в зубах.

– Бильше не треба! – умоляла она. – Ну, я прошу тебе, миле!

Но он никак не мог остановиться. И уже совсем непослушные руки сжимали ее, как в тисках. Скользили все ниже и ниже. По упругой девичьей груди под белоснежной накрахмаленной блузкой. На атлас крепко сведенных круглых коленок:

– Я же люблю тебя, милая! Люблю, понимаешь?! – вымучивал, задыхался он.

– Не можна! Не треба, Андрий! – Она вырвалась. Выскользнула. Вскочила на ноги. Замерла в двух шагах, обхватив скрещенными руками плечи, словно кукожась от мороза: – Образився?

Андрей сидел потупившись и мял в ладони сигарету.

– Ну, и даремно. Я просто не можу так швитко. – Ми ж з тобою ледве знайоми.

Андрей снова не ответил. Еще щемило и горчило в горле.

– Ти ж мени теж дуже подобаешся, – все еще били, больно ранили ее слова. – Але я не можу ще сказати, що люблю. Почекай трохи, миле. Добре? Ти дуже хороший. Почекай. Гаразд?

Андрей Степанович отставил кружку. Глаза его повлажнели, и рука, еще не утерявшая ощущения тепла, непроизвольно сжалась в кулак. Сжалась так, что ногти врезались в ладонь: «Маришка, Маришка, – покачал он головой и выдохнул с протяжным тихим стоном. – И где же ты сейчас? Что с тобою сталось, милая? И кто ж тебя кохает? Тридцать лет прошло, а все стоишь, как ты хотела, перед глазами чистым белым облачком».

АЛИНА

– В общем, так, Самвельчик, я узнала.

– Подожди, женщина! – раздраженно махнул на нее рукой Арутюнян, словно стряхивая с пальцев какую-то прилипшую гнилую дрянь. – Куда ты лезешь, когда мужчины говорят? Заткни свой клювик. Вон, персик лучше съешь. Так ты говоришь, Ашотик, что Степанчук его не любит?

– Совсем не любит, – согласно кивнул старший брат, задумчиво покачивая на пальце брелок с ключами. – Он его на душ не переносит.

– На дух, – поправил Самвел. – Вай, как это хорошо. А почему не любит?

– Да он, Сазонов этот, – совсем тупой. Совсем не хочет понимать, как людям жить надо. Все время лезет, как дурак, со своей правдой-кравдой. Кому такой понравится?

– Д-а-а, есть такие сволочи-правдолюбцы, совсем больные на голову. Сам не ем и другим не дам. Или сам ни гам? А-а, один черт! У этих русаков язык сломаешь.

– Я думаю, что он не очень огорчится, – резюмировал Ашот. – Вообще не огорчится. Только нам спасибо скажет, если мы его от этого козла избавим. Понимаешь, да?

– Вай, как это хорошо, братик! Очень хорошо, да.

– А что там Ваха про него узнал?

– А кое-что узнал… Он один живет. На Девятого января в шестиэтажке. Однокомнатная конура у него, как у бомжа какого-то. Гараж далеко от дома. На новостройке. Потому, наверно, машину не всегда берет. Далеко ходить каждое утро. Быстрей на автобусе доедешь. Да и пешком ему до прокуратуры – всего минут двадцать. А машина у него – развалюха какая-то. Зимой вообще, наверно, без паяльной лампы не заводится. Если пешком, не на машине, то где-то в половине девятого из дома вылезает. Но это нам точно не подходит. В центре всегда в это время людей много. А вот с гаражом – надо подумать. Там у него очень удачно получается. Как раз ворота на пустырь открываются, и с дороги ничего не видно.

– Подумаем. Можно и дома, конечно, но это опасно. Нашуметь можно. Да и чужому вряд ли он откроет. Если только какого-то его хорошего знакомого заставить в двери позвонить. С прокуратуры нельзя. Степанчук недоволен будет. Согласился бы, конечно, куда он денется, но это ему совсем не понравится. Совсем какая-то лажа получается. Да и деньги у нас нелишние. Нечего бесконечно его жадную морду мазать.

– Д-а-а, подумаем. Ну, теперь ты говори, что узнала.

Алина демонстративно медленно отодвинула от себя чашку с недопитым кофе. Неаккуратно вытерла губы салфеткой так, что на зубах осталась ярко-алая полоска от помады.

– А-а, быстрей давай! – потерял терпение Самвел. – Язык проглотила, что ли?

– Он один живет.

– Это я и без тебя знаю.

– Он один живет, – еще раз злонамеренно повторила Алина, словно втолковывая какую-то простую истину в голову тупого дауна.

– Вот дура! – возмутился младший Арутюнян. – Что ты тут мне опять хвостом трясешь? А прав ты, Ашотик-джан, надо было ее давно как следует поучить. Совсем наглая стала, да.

– С женой десять лет в разводе, – невозмутимо продолжила Алина, глядя в стену прямо перед собой. – Больше он так и не женился. Постоянной женщины у него нет. Иногда встречается с Алкой Берестовой из стройтреста.

– Она замужем?

– Нет, не замужем. Тоже разведенка. Неприятная баба. Лодыжки толстые, ноги короткие. За собой совсем не следит. Потому, наверно, от нее мужик и ушел. Не знаю, что он вообще в ней нашел. Дура дурой.

– Давай поближе к делу. Нам, мужикам, все равно, кто из вас больше дура.

– Выпить любит, но не очень часто. Ни вино, ни коньяк совсем не любит. Только водку. Это мне Иринка Каморина рассказывала. Она замужем за следователем. По праздникам они всегда в «Юбилейном» всей прокуратурой собираются. Оливки терпеть не может. И суши тоже. Вообще никаких изысков в еде не признает.

– Ты что, собралась мне рассказывать все его аппетиты, что ли? Ты думаешь, что меня это хоть чуть-чуть интересует?

– Но ты же сам говорил, чтобы я узнала, что он любит, что не любит.

– А ты, глупая, так и поняла буквально все? Э-э-э, чет! Мерет кунем! Как с ней, Ашотик, тяжело! Иногда просто сил нет, как меня выводит. Дальше давай. Чего замолчала? Какие еще у него бабы? С кем дружит? К кому в гости ходит? Понимаешь, да?

– Никаких больше нет. По крайней мере – ни с кем его больше не видели.

– Вот мужики, да?! – не удержался от комментария младший Арутюнян. – Просто стыдно за них, да! Как можно с одной и той же бабой постоянно трахаться? Ужас какой-то! Это то же самое, если одну картошку или одну шаурму только кушать и кушать, пока она с ушей не полезет! Ужас, да? Ну, что ты опять замолчала? Давай дальше.

– Ни с кем не дружит. Только с Комовым. Есть у них там, в прокуратуре, молодой рыжий следователь. Прямо весь конопатый, как Петрушка.

– Какая петрушка? При чем тут петрушка? А-а, давай дальше. Не тормози.

– Ну, вот с ним только и дружит. Иногда по вечерам после работы он к нему в шестиэтажку заезжает. А сам вообще ни к кому в гости не ходит. Закоренелый домосед.

– Слушай, Ашотик, он вообще какой-то ненормальный, да? С бабами, считай, не трахается. В гости не ходит. Буряк какой-то, правда, да?

– Бирюк, – вставила Алина.

– А я и говорю – бирюк нелюдимый. Ладно, что еще узнала?

– Да больше ничего такого. А что еще нужно?

– Все. Помолчи теперь. Мы тебя послушали. А что там, братик, ты уже с Большим Гургеном говорил?

– Да. Говорил. Он сказал, что своим шестеркам везде, по всему Приморью указание дал этого Мостового со стариком смотреть. Нам бы еще фотографию его достать. Но где? А-а-а, можно же у прокурора попросить? Они же там на этих танцах-шманцах в «Юбилейном» когда-то обязательно фоткались. А-а-а, – опять у прокурора.

– Подожди, братик. Так его же фотка должна в уголовном деле быть. Надо у ментов узнать.

– Так он вроде папку эту к себе забрал? Что-то мне такое говорили.

– Ну, когда мы его за хобот возьмем, тогда об этом и думать будем.

– Хорошо. Давай пока про наши первые дела. Значит, люди у нас везде расставлены. В поселке, в гарнизоне. Где еще?

– Везде. В том поселке на границе, через который дорога за «колючку» идет. Ну, туда, где они два года жили. На вокзале тоже посматривают. И знаешь, Ашот-джан, что я еще подумал? Он же может на этот прииск за Бельдиным полезть? Может ведь, а? По крайней мере, может где-то там близко покрутиться. Надо будет туда на дорогу тоже пост поставить.

– Нет. На дорогу нельзя. Нельзя, чтобы те, с базы, наших людей там видели. А то потом в Москву наябедничают. Гурген Большой нам тогда совсем яйца оторвет. Рядом – можно. Только не на самой дороге. Понял?

– А, хорошо, так и сделаем, – подытожил Самвел. – Слушай, Ашотик, а что мы с тобой все о делах да о делах? Хватит, да? Надо и отдохнуть уже. Давай в сауну девок вызовем? Ты эту новую студентку свою из медучилища уже трахнул?

– Нет еще. Времени не было.

– Так давай сегодня? Сейчас прямо.

– У нее, наверно, сейчас занятия?

– Что там занятия, а? Какие такие занятия? Здесь и проведем ей занятия. Звони, да. И пусть еще одну подружку возьмет. Или две. Две – лучше, – сказал Самвел и, покосившись на Алину, через пару мгновений забулькал от удовольствия: – Ты что это, э-э-э? Ревнуешь, да?

– Да пошел ты, – скуксилась Алина и демонстративно отвернулась.

– А точно ревнует, Ашотик! Мамой клянусь! Она нас с тобой, братик, к этим молодым блядушкам ревнует. А хорошо, да? Люблю, когда ревнует. Ну, вот так всегда с этими бабами: то расстроит совсем, то радует чуть-чуть. И как с ними быть, ума не приложу?

– Ай, Самвельчик, хватит уже, да! – давясь от смеха, закудахтал Ашот, вытирая слезы. – Хватит уже смешить, а то счас лопну.

– Ладно, – набулькавшись вдосталь, благосклонно изрек Самвел, напустив серьезность на лицо, – если ревнуешь, тогда, так и быть, не будем пока звать. Ну, что сидишь? Раздевайся тогда, да? Ты как, Ашотик-джан, будешь-нет?

– А буду… да, – выпучив глаза, загорелся Ашотик, глядя на то, как Алина медленно поднимается со стула и расстегивает юбку.

АНДРЕЙ

Мостовой приоткрыл веки. В глазах в первые секунды стоял густой туман. Потом из него вынырнула озабоченная физиономия Сани. Постепенно проявилась, приобрела четкие очертания.

– Ну, ты как? Дышишь? – спросил Славкин. – Вдохни поглубже. Так, чтобы низом живота вроде. На вот, протри морду – сразу полегче станет, – он вложил в руку Мостового мокрую тряпку. – Может, пить хочешь?

– Давай, – облизал пересохшие губы Андрей.

Саня поднес к его рту наполненную водой кружку. Помог напиться.

– Не обиделся?

Андрей молчал.

– И правильно. Не на что тебе, братка, обижаться. Я же только еще раз хотел тебе продемонстрировать, что твои кондиции, старичок, мягко говоря, желают лучшего. Ты ведь пойми – я тебя за эти две-три недели все равно должным образом натаскать не успею. Это – факт. С ним, Андрюха, не поспоришь. Ну, и что нам в таком случае прикажешь делать? А ребята у меня – профессионалы высокого класса. Спецы. Они огонь и воду прошли. И хоть уже по сорокульнику разменяли, а еще любому крепкому качку из десантуры по сто очков форы дадут. Въезжаешь? Да, не буду больше от тебя скрывать. Не только твоя справедливая вендетта, Андрюш, ясный перец, меня на это дело подвязала. Я же сразу, в момент просек, что тут нехило можно бабла настричь. А что, скажешь, ты об этом и совсем не думал?

– Нет. Не думал. У меня, к счастью, другие приоритеты.

– И дурак, ежли так, – усмехнулся Славкин. – Видишь, я уже с тобой тут с расстройства в рифму забубенил. Ни за что не соглашусь, что одно другому помешает. Не знаю, уж как ты, братка, а я так совершенно уверен в том, что гораздо логичнее и дело сделать – отомстить там всем этим твоим паршивым уркаганцам, и при этом, по случаю, себя до конца житухи обеспечить. Тут уж надо, Андрюша, извини, полным идиотом быть, чтобы со мной не согласиться.

– Значит, я идиот и есть. По твоим понятиям.

– М-да. Тяжелый случай. И запущенный, как видно. Но я думаю, что дело еще вполне поправимо… Ладно, старичок, не будем пока с тобой понапрасну яйца мять. На, вот – дымани, и пойдем всем скопом помозгуем, как нам половчее всю эту бодягу провернуть. Способен уже? Ничё?

Мостовой затянулся сигаретой. Откашлялся. Рука еще немного дрожала. И голова на части раскалывалась. «А ведь прав ты был, Иван Семеныч! – с огорчением подумал он. – Как всегда – прав».

Разложив на освобожденном от остатков обеда столе здоровенную – два на два – армейскую склейку-пятидесятку, склонились над ней вчетвером.

– Ну, вот она – Игра, – показал Краев. – Вот – Отрадное. Куда примерно вы на лодке тогда дошли?

– Примерно… вот сюда, – неуверенно показал пальцем Мостовой. – Да, где-то в этом районе. Вот здесь – кривун еще – под скалою. Да, скорее всего сюда мы и дошли. Ты как, Иван Семеныч?

– Да, Андрюша, – согласился Крайнов, – примерно вот здесь мы с тобой на берег и шлындали, когда, значит, злыдень этот моего Акаюшку с карабина подстрелил.

– Это где-то… около четырех километров от поселка, – включился в обсуждение Славкин.

– Зачем гадать? – сказал Краев. Повел курвиметром по листу, старательно проходя каждый речной извив. – Четыре двести пятьдесят. Но нам, как я понимаю, это пока ничего не дает? Так, Андрей? Этот же зек тебе не сказал точно – сколько еще до места вверх по реке идти?

– Нет. Точно не сказал. Упомянул только, что от места высадки на берег еще около двух-трех километров пешком по тайге. Да и вообще. Все это шито белыми нитками. Он ведь мог мне и полную галиматью навесить? Соврал же, что туда никакой дороги нет.

– Ну, на карте действительно ничего не отмечено, – подтвердил Краев. – Что вполне объяснимо. Она ведь давно устарела. Если же по рельефу прикинуть, то дорога может быть только здесь или здесь. Во всех других местах или топь, или очень крутой подъем. Слишком дорого обойдется по такой скальной круче дорогу бить.

– Да тут не знаю, Егор, – усомнился Славкин, – если они способны такую грандиозную тему затеять, то вполне возможно, что для них никакие деньги вообще не проблема. Так ведь?

– Согласен. И так может быть. Нам бы еще и снимок со спутника? – то ли спросил, то ли уточнил Краев, и от Мостового не укрылось, что после этого они со Славкиным быстро и многозначительно переглянулись.

– И вертушку, – ухмыльнулся Славкин. – «КА-50»[56]. Или на худой конец – парочку «Апачей»[57].

– Да, – в свою очередь снисходительно хмыкнул Краев. – Не помешало бы.

– Ничего. Об этом пока – нет базара, – слишком резко, на взгляд Мостового, оборвал Саня. – Сейчас важней совсем другое. Надо бы нам как-то этого, Андрюша, твоего корешка незабвенного, Бельдина, из его норки вытащить. А соскучился, поди, по нем, признайся?

– Есть такое дело.

– Вот это бы точно нам все проблемы сняло, – никак не отреагировав на реплику Андрея, продолжил Славкин. – Да только пока еще слишком рано нам это делать. Как только мы его за шкибло возьмем – на все про все у нас останется не больше суток. Потом на объекте неминуемо кипиш поднимется.

– Значит, занимаемся пока всем остальным, – сворачивая карту, сказал Краев. – Ты как, Слава?

– Я здесь, – ответил Саня. – И только смотрите. Втроем управитесь?

– Лады, – ответил Краев, и Мостовой невесело усмехнулся, подумав: «Втроем? Значит, у него и еще кто-то есть? Да, Санек, ушлый ты малый, как я погляжу!»

– А нам-то что с Андреем делать? – спросил Иван Семеныч.

– Найдем и для вас, отец, занятие. Не переживай, – улыбчиво заверил Славкин.

ЛИ ВЭЙГУ

Завтрак подали очень поздно. В семь утра. Пришлось в ожидании его еще целых два часа бесцельно слоняться по беспробудно спящему пустынному жилому городку. От сделанных из бумаги сосисок и обработанных куриных окорочков с едким химическим запахом отказался наотрез. Ограничился чашкой очень посредственного жасминового чая и маленькой пресной булочкой с горьковатым, противным на вкус повидлом. Сразу же с большим сожалением вспомнил свой обычный завтрак в уютном хабаровском офисе, неизменно доставляемый к половине шестого из «Дракона Азии» через полгорода из района Южно-портовой. Прекрасно приготовленные «зонзи» – рисовые клецки, румяные хрустящие кунжутные хлебцы, которые так приятно обмакивать в желтоватое густое соевое молоко, крохотные пирожки «дим сум» с вкуснейшей пряной начинкой…

Напросился с Бельдиным в город. Тот спозаранку собрался за какими-то необходимыми ему лабораторными химреактивами. На прииске Вэйгу делать в его отсутствие было совершенно нечего. Вполне достаточно Ву Дай Линя с его четырьмя квалифицированными помощниками. Поэтому решил, если уж выдалась такая возможность, встретиться со своим старым приятелем, знакомым еще со времен совместного обучения в Хабаровском юридическом институте, Су Ши, который теперь работал юрисконсультом на совместном деревоперерабатывающем предприятии в Зареченске.

– Вам бы лучше подождать меня здесь, уважаемый господин Ли, – странным образом попытался Бельдин отговорить его от задуманного. – У вас еще будет возможность неоднократно повидать вашего старого приятеля. А сегодня вам было бы лучше воздержаться от этой поездки. Тем более что я планирую обернуться очень быстро. Буквально в течение трех-четырех часов.

– Почему? – задал Ли Вэйгу закономерный вопрос. – У вас возникли какие-то непредвиденные сложности?

– Ну что вы. Какие сложности? Ничего подобного. Я вас уверяю, – возразил Бельдин, но Вэйгу почувствовал, что он не совсем искренен. Слишком озабоченным выглядело его лицо.

– Тогда не вижу для этого никакого повода, – настоял он.

– Хорошо… – после небольшой заминки согласился Бельдин. – Садитесь, пожалуйста, в мою машину.

Увидев, что перед ними из ворот выезжает джип сопровождения, Вэйгу еще больше укрепился в своих подозрениях. «Это явно неспроста, – подумал он. – Ведь сюда-то мы добирались без всякой охраны?»

Через полкилометра Бельдин начал притормаживать, а потом и вовсе свернул на обочину следом за джипом и остановился. Из впередистоящей машины выбрался и медленно, враскачку направился к ним похожий на раскормленного медведя начальник приисковой охраны Гирейчук, с которым Вэйгу познакомили накануне.

– Одну секундочку, – сказал Бельдин и приоткрыл дверцу. – Сейчас узнаем, в чем дело. Что там, Виталя?

– Надо немного подождать. Вроде как ребята сверху кого-то тепловизором нащупали. Сейчас еще раз зайдут на точку – потом посмотрим что к чему. – Сказал и нажал на клавишу тангенты закрепленной у него на поясе портативной рации с длинной и в палец толщиной выдвижной антенной:

– Ну, что там у тебя, Второй? Сколько всего?

– Вижу троих, – ожила рация. – Сейчас еще раз посмотрю. Кажется, это еще не все.

– Вот же хрень! – хмуро буркнул под нос Гирейчук и перекинулся озабоченным взглядом с Бельдиным. – Ладно, подождем.

Минуты через две рация снова заговорила:

– Я Второй, Первый, как меня слышите?

– Короче! – гаркнул Гирейчук.

– Трое – слева. Метров в пятидесяти от дороги. От вас в полукилометре. И еще трое – дальше по ходу – километра за полтора.

– Вас понял. Крутись пока там. В готовности к поддержке. Как меня понял?

– Я вас понял. Пошел на круг.

– Держи, – коротко бросил Гирейчук, протягивая Бельдину вынутый из наплечной кобуры громоздкий длинноствольный «стечкин».

– Зачем?! – испуганно вякнул Алексей Константинович, отпрянув назад.

– Держи, говорю, Леша! – повысил голос начальник охраны. – Да не бзди ты, ё-моё. Это так просто – на всякий случай.

– Какой случай? – нерешительно, как раскаленную докрасна сковородку, принимая протянутый пистолет, пискнул Бельдин.

– На такой случай, Лешик. На та-кой. Я же сказал тебе – на крайний. Понял? Да ничё не будет, не дрейфь ты! Сейчас с бойцами погляжу и вернусь. А вы пока спокойно подымите. Только телефон в машине не отключай, понял? – И, отойдя на два шага, обернулся и снова с издевательской усмешкой посмотрел на Бельдина: – От, рейнджер, блин. Ну, все. Сидите. Я поехал.

Первые пять минут после отъезда Гирейчука Вэйгу, чутко прислушиваясь, внимательно посматривал по сторонам. Где-то на значительном удалении слышался шум винтов барражировавшего вертолета. Но в непосредственной близости от них ничего не происходило, и, презрительно покосившись на побелевшего от страха Бельдина, он незаметно вернулся к своим прерванным внутренним рассуждениям. «Какая странная все-таки страна, – думал Вэйгу. – Огромная и очень богатая, но совсем безо всякой верховной власти. Складывается такое впечатление, что здесь вообще нет никаких государственных органов, никакого государственного руководства. Никто никому не подконтролен. Ну вот хотя бы с этим прииском. Неужели самые большие московские чиновники не знают об его существовании? Совершенно невероятно, при существующих у них возможностях легко отследить из космоса, и буквально в режиме on-line, малейшие рукотворные изменения на любой упрятанной в глухой тайге территории. Значит, знают и все же не предпринимают никаких действий по пресечению незаконной приисковой деятельности. Почему? Неужели тоже – в доле? «Если есть деньги – можно и с богами договориться»[58]? Просто уму непостижимо! У нас в Чжун Го[59] это было бы абсолютно невозможно. Все до единого замешанные в этом чиновники, независимо от занимаемых ими должностей, были бы уже давно и публично расстреляны. Это так же неотвратимо, как восход или заход солнца. Здесь же, в России, можно все. Совершенно все! Потому и крутят свои накопленные миллионы наши богатые чинуши именно здесь. И не надо платить никаких налогов в казну. Не надо ни перед кем отчитываться. Райское место для любого большого вора! Мы вывозим отсюда первосортный лес, редкоземельные металлы, уголь и нефть, редчайшие дериваты, в конце концов. Взамен же продаем им одежду, которую нельзя носить, и пищу, которую нельзя есть, и они носят и глотают всю эту гадость с радостью, как голодные бродяги. Как будто у них не одна жизнь, а несколько. Они живут одним днем. Вырубают под корень леса, опустошают водоемы, совершенно не задумываясь о том, как и в какой экологической обстановке будут жить их дети и внуки. Это просто какой-то необъяснимый феномен. В этом нет ни капли здравого смысла».

Его размышления прервал неожиданно зазвонивший телефон. Бельдин дернулся, чтобы схватить трубку, но замешкался, не зная, куда пристроить все это время находящийся в его руках пистолет.

– Дайте его сюда, – процедил сквозь зубы Ли Вэйгу.

– А он не выстрелит?

– Он на предохранителе. – Вэйгу вырвал из трясущихся рук Бельдина тяжелый «стечкин», уверенно выщелкнул обойму, убедился, что она снаряжена. Вставил ее в магазин и спокойно пристроил оружие на колени.

– Что? – спросил в трубку все еще находящийся в полной прострации Алексей Константинович. – А, да-да! Понял-понял! – облегченно выдохнул и тут же повернул ключ в замке зажигания: – К сожалению, – засветился он, – нашу поездку придется немного отложить.

«Для тебя скорее к радости, – неприязненно подумал Ли Вэйгу. – Все-таки ты действительно мерзкий и трусливый червяк».

АЛИНА

– Добрый день, Геннадий Павлович!

– Добрый, добрый, Алина Васильевна! – выскочив на крыльцо, радостно всплеснул короткими ручонками начальник Зареченского районного военного комиссариата подполковник Дремов – мелкий суетливый мужичок-с-ноготок. В застегнутом на все пуговицы тесном кителе, похожий на откормленного чаем опарыша с блестящей лысенькой головкой. Почтительно согнувшись, бережно подхватил под локоток дорогую гостью. – Проходите, пожалуйста. Как хорошо, что вы мне предварительно по телефону сообщили. А то я, знаете ли, как раз в администрацию собирался. Надо ведь очень много самых разнообразных вопросов с новым мэром утрясти.

– С кандидатом в мэры, Геннадий Павлович, – кокетливо улыбнувшись, уточнила Алина. – Дума же его еще не утвердила.

– Да это же пустая формальность, Алина Васильевна, – со снисходительным смешком отозвался Дремов. – Всем же нам доподлинно известно. Мне уже и сверху довели: будет однозначно. Нет, Сокорина, – буркнул выбежавшей навстречу дежурной, – в журнал не записывать. И это… Сообрази там скоренько, что положено.

– А тут у вас уютненько, – намеренно потрафила Алина, переступив порог начальственного кабинета.

– Стараемся, в меру сил, – довольным тоном отозвался Дремов. – В меру наших скудных возможностей. Спасибо еще родной администрации – о нас не забывает. Позвольте помогу? – Он осторожно принял короткую норковую парку, ловко смахнул с нее растаявшие снежинки и аккуратно повесил ее на вешалку. – Присаживайтесь, пожалуйста, где вам удобнее.

Алина, проигнорировав длинный г-образный, остро пахнущий полиролем темнокожий диван, устроилась в кресло возле журнального столика. Удобно вытянула руки на мягких подлокотниках. Прикурила от услужливо поднесенной хозяином зажигалки.

– Да. Входите, – бросил Дремов после осторожного негромкого стука в дверь. Вошла дежурная с тяжелым, плотно заставленным подносом. Быстро и сноровисто, как заправский официант, накрыла на столик и молча, мышкой, шмыгнула обратно за порог.

Как только за дежурной закрылась дверь, Дремов тут же, моментально растеряв вальяжность, подскочил, как на пружинах. С разрешения дорогой гостьи налил в ее бокал вина, раскрыл коробку дорогих конфет:

– Может быть, кофе?

– Нет-нет, – сказала Алина. – Пока не надо… Может быть – попозже…

Разговор поначалу, как и положено, пошел обо всем и не о чем. С полчаса, налаживая тесный контакт, старательно и фривольно перемывали косточки вышестоящим городским чинам, с ехидцей переглядываясь и балагуря. Но все это время в маленьких глазках-буравчиках Дремова ясно угадывалось с трудом сдерживаемое нетерпение.

– Как дела у вашей Верочки? Давно мы с ней не виделись, – наконец посчитав, что пора перейти к делу, прямо, без околичностей, спросила Алина.

– А, непросто, Алина Васильевна, – тут же показательно нахмурился Геннадий Павлович. – Очень, знаете ли, непросто.

– Ну, сейчас вообще для бизнеса не лучшее время. Все жалуются. Продажи падают… Городок у нас клопышный. Средства у людей ограниченны. Слишком сложно стопроцентно угадать конъюнктуру рынка.

– Да-да, конечно, – согласно кивнул Дремов и, немного помедлив, решительно забросил удочку: – Так как у нас, Алина Васильевна, с новым торговым центром? Есть ли все-таки какой-то шанс там каким-то образом застолбиться?

– Даже и не знаю, чем вас обнадежить, – блеснула ровными белыми зубками Алина. – Очень сложное положение… Вы же знаете, я думаю, что Сукоткин буквально до последнего метра уже все там распределил.

– Да-да, конечно, – морща лоб, скучно подтвердил Геннадий Павлович, но через мгновение лукаво прищурился, словно осененный неожиданной счастливой догадкой: – Только ведь Сукоткина-то, Алина Васильевна, больше нет. Совсем нет. Он ведь у нас теперь болезный.

– Его вроде как и нет, – не обратив внимания на скабрезную шутку, возразила Алина, – а люди-то его на местах – по-прежнему. Ничего ведь в сущности не изменилось.

– Так-то оно так, но, как я знаю по своему опыту, при подобной рокировке все равно вероятны какие-то новые варианты. Как вы считаете?

– Может быть, вы и правы. Может быть, – до предела задрала планку Алина. – Хорошо, Геннадий Павлович. Я ничего, естественно, пока не обещаю. Но подумаю, что можно сделать. А вдруг и действительно что-то выгорит.

– Ну, при ваших-то возможностях.

– Хорошо. Я подумаю. Очень уж мне хочется оказать содействие вашей супруге. Она у вас – умница. И, наверно, это заслужила.

– Может быть, Алина Васильевна, – не выдержав, спохватился Дремов, – и я могу быть вам чем-то полезен?

– Есть одна небольшая просьба. Совсем небольшая.

– Я весь внимание.

– Дело в том, что у одного моего очень хорошего знакомого есть родственник – офицер запаса. Ну, не знаю, что он там конкретно по поводу него задумал. Какой-то поздравительный адрес к юбилею. Что-то в этом роде. И нужна его фотография. Не хочется, естественно, у самого юбиляра просить. Какой уж тут сюрприз будет в таком случае. Понимаете?

– Да-да, конечно, – с готовностью выдохнул Дремов. – Одна небольшая загвоздочка, Алина Васильевна, извините, ради бога… Надо бы только потом это фото в пенсионное дело возвратить. Сами понимаете – архивные правила…

– Да нет, ну что вы, Геннадий Павлович?.. Вы не совсем правильно меня поняли. Мне ведь оригинал и не нужен.

– Тогда вообще – никаких проблем. Сейчас же все и устроим, – с облегчением констатировал Дремов и немедленно нажал клавишу вызова на селекторе.

Через десяток секунд, испросив разрешения, в кабинет впорхнула вышколенная дежурная и без слов замерла у порога.

– Передай Анисимову, чтобы срочно отсканировал мне фотографию из личного дела… Как его фамилия, Алина Васильевна?

– Мостовой Андрей Геннадьевич.

– Мостового Андрея Геннадьевича. И пусть еще сбросит на диск. Понятно?

– Так точно.

– Давай быстренько. Я жду. Пять минут времени. Ну, вот видите, варианты же всегда найдутся. Если действительно хорошо подумать, – сказал Дремов, и они с гостьей обменялись любезными улыбочками.

– И вот, знаете, что еще, – неожиданно для самой себя, рискнув, пошла дальше Алина, – а не могли бы вы его к себе вызвать?

– А зачем?

– Ну, на какие-нибудь там сборы, например?

– М-м, – недоуменно посмотрел на нее Дремов, но вторично спрашивать «зачем» не стал. – Обязательно на сборы?

– Да ну что вы? Совсем не обязательно. Можно и по другому поводу.

– Для сверки данных личного дела подойдет?

– Вполне. Он, этот мой знакомый, очень давно его не видел.

– Да-да. Я понимаю. Не уточняйте. Значит, так и сделаем. Сегодня же отошлем ему предписание по месту прописки.

– А если он не приедет?

– Ну, тут, Алина Васильевна, извините, – огорченно развел руками Дремов. – Тут, к сожалению, ничем помочь не смогу. Сейчас у нас же демократия, мать ее ети. Извините, ради бога. Кто во что горазд, так сказать. Поэтому обещать, конечно, не могу.

– Хорошо. Будем надеяться, что приедет. А его номера телефона у вас случайно нет? Позвонить вы ему не можете?

– Это мы сейчас уточним. Минуточку, – произнес военком и, вызвав по селектору отдел офицеров запаса, вопросил: – Анисимов, ну-ка посмотри мне там, есть ли у Мостового в личном деле номер телефона? Что? Нет? А сотовый? И сотового нет?.. Почему нет, черт тебя дери?! Я же давал указание, чтобы был в каждом личном деле! Ладно. Давай быстрее с фото закругляйся – и ко мне. Извините, Алина Васильевна, но телефончика, к моему большому сожалению, нет.

– Ну, это не страшно, Геннадий Павлович. Вы мне и так немало помогли.

Вернувшись в машину, сгорая от нетерпения, Алина тут же вытащила из сумочки фотографию. Присмотрелась: «Губастенький. А ничего мужчинка – и на мордочку. Если еще принять во внимание, что он успел такого натворить. Вот же Самвел от счастья обалдеет!»

– Держи, – сказала Алина, подойдя к столу, и небрежно уронила фото перед Арутюняном.

– Кто это? – сдвинув брови, спросил Самвел. – Подожди, подожди. Так это и есть этот наш Мостовой? Да?!

– Да. Это он и есть.

– Ай, молодец, девочка! Ай да молодец! – довольно осклабился Арутюнян. – Как же ты ее достала, а? У Сазонова, что ли, выкрала?

– Вот еще! Что, по-другому нельзя? – поджала губки Алина. – Из военкомата. Из личного дела.

– Ну, ты и лиса! Вай, какая лиса! – восхищенно покачал головою Самвел, но еще раз внимательно поглядев на Алину, заткнулся и побагровел: – А что ты так презрительно на меня смотришь?

– Почему «презрительно»?

– Ну, я же вижу, что презрительно! Чего поджалась? Думаешь, наверно, я совсем дурак, что не сообразил? А ты такая умная, да? Не много ли берешь на себя? И без тебя решили бы! Что ты лезешь, дура?! Я тебе что вообще говорил делать?

– Узнать насчет Сазонова.

– Вот и узнавай, что сказал. Пошла.

«И действительно, дура, – едва сдерживая слезы, корила себя Алина, дрожащими руками копаясь в сумочке в поисках сигарет. – Законченная дура! Захотела, идиотка, проявить инициативу. Доброе дело для него сделать… Будешь теперь знать, как перед этим жирным скотом лебезить и прогибаться. Будешь теперь знать! А так тебе и надо! И – поделом!»

АНДРЕЙ

– Знаком? – спросил Славкин, положив на стол короткоствольный компактный автомат с откидывающимся рамным металлическим прикладом.

– В руках не держал, – ответил Мостовой, не отрывая глаз от незнакомого оружия. – Только заочно – на картинках.

– Тогда держи… АС «Вал»… Калибр – девяточка. По существу – вариант «Винтореза». Под тот же патрон – «СП-5», «СП-6» – для живой силы и бронебойный – соответственно. Глушитель со стволом интегрирован. Видишь утолщение? На 400 метров любой кевлар как банку консервную вскрывает. Да и практически любой другой броник 1–3-го классов защиты. Темп стрельбы приличный – 900 выстрелов в минуту… Считай, бесшумный, но есть одно «но» – затвор при стрельбе погано клацает. Ну и длинные очереди очень нежелательны. Да это, надеюсь, и так понятно. Даже для «АК», как ты знаешь, в них смысла – ни черта. Все равно максимум первые две пули – в цель. Дальше – вразброс веером. Да, есть еще у него один недостаток – в разборке капризный, как последняя сволочь. Но это ладно. Тебе его все равно не разбирать.

– Довольно легкий. По сравнению с «АК».

– Снаряженный – на шестьсот грамм с лишним. Меньше трёхи. И еще что удобно – магазин короче. Не так в землю упираешься. Можно поплотней прижаться. Но, с другой стороны, только двадцать патронов.

Славкин помолчал, посмотрел на Андрея долгим испытующим взглядом исподлобья:

– Ладно. Это все – пустая хрень. За два дня освоишь. Ты, как я помню, неплохо стрелял. А сейчас лучше вот что скажи, братка. Что ты вообще в итоге-то хочешь?

– Хочу весь этот прииск долбанный под корень извести. Но чтоб поменьше лишних жертв.

– Э-э, нет, Андрюша, – возразил Санек, – так у нас с тобой ни за что не выйдет! И не надейся даже. Ты это как себе, вообще-то, представляешь? Мы, значит, туда припремся, начнем там все крушить, на уши ставить, а эти замудонцы из охраны будут на все это наше непотребство со стороны взирать спокойно? Ну, это ж дичь, Андрюша! Такое только в сказках.

– Да я не говорил – совсем без жертв. И не надо, Саня, передергивать. Я просто думаю, что там ведь есть, наверно, и совсем посторонние? Может, какой-то наемный персонал, со стороны?

– Какие посторонние? Какой наемный персонал? Да они же все там – при делах. Так же?

– Ну да.

– Вот именно. А потому мочилово будет знойное. Обязательно будет. И все по-взрослому. Так что ты, пока еще не поздно – окончательно определяйся. Там – или ты, или тебя, понял?

– Я уже говорил, что давно определился.

– А все равно пока не вижу. Без обиды. Все еще чудишь и маешься. А давай-ка, брат, вообще начистоту. Скажи-ка честно, что тебе – действительно так уж хочется во всем этом тоже поучаствовать? Лично?

– А ты, Санек, ничего не путаешь? Это ведь тебе – тоже, а не мне. Это, вообще-то, мое дело. Изначально.

– Твое-твое, ладно, – поспешно отступил Славкин. – Но только тогда не ной, понял? И слушай, что скажу. Надо ко всему этому совсем по-другому относиться. Это просто работа, и ничего больше. Обыкновенная тупая механическая работа. Тут в первую очередь надо мозги переключить. Чтоб никаких пустых эмоций. Все, что мешает делу – побоку. Внутри – пустота, практически, и покой полный, понимаешь? Жаль, но времени у нас – в обрез. Я знаю, что все это совсем не просто и не быстро. Но тут я тебе, братишка, уже ничем помочь не успею. Тут ты сам теперь должен. Все. Время ушло. Сплошной цейтнот, братка. А человека убить, Андрюха, – на раз плюнуть. Он же весь – из уязвимых мест. Тонкий кожаный мешок с хрупкими костями и жидкостью. Надо только сразу бить на поражение. Бить, чтобы убить. И только! Сердце, печень, селезенка, кадык, глаза, яйца – те же. Один, максимум два сокрушающих сильных удара. Безо всякой внешней аффектации. Ни сожаления, ни злости. Точно и рационально. Оружием, рукой, ногой, ножом, лопаткой. Да всем, чем угодно. Всем, что под руку подвернется. Но только – в полную силу – крушить, ломать – с визгом, с хрустом. Спокойно, без раздумий. Как холодная отлаженная машина. Подумай-ка над этим. Надо себя каким-то образом настроить. Тогда и жив останешься, и результат будет. Такой, к которому стремишься. А куда он денется? И это, братка, между прочим, получше будет, чем твой пацанский амулетик.

– Какой амулетик?

– Да тот, что у тебя на шее вместе с крестиком болтается. Я еще в поезде заметил. Кончай, Андрюша, дуру гнать.

– А вот это уже точно – не твое дело.

– Ну-ну.

Отворилась дверь. С улицы пахнуло холодком. Вошел Семеныч. Громко отдуваясь, свалил с грохотом у печурки охапку дров. С интересом уставился на автомат в руках Андрея.

– Подходи, бать, и тебе зараз такой же под расписку выдадим, – сбалагурил Саня, растеряв серьезность.

– А на што мне такой? – спросил Крайнов, приблизившись к столу. – Мне бы что поплоше. Посподручней.

– Можно и поплоше, – согласился Славкин. – Эсвэдуха подойдет? Или нет… Подожди, батянь, сейчас я тебе полегче штуку предоставлю. – Встал. Подошел к стене. Надавил на край деревянной полки, на которой стояла закопченная керосинка. Кусок стены беззвучно отъехал в сторону на невидимых шарнирах.

– Ну ничего себе – арсенал! – издал громкий возглас Мостовой и присвистнул от изумления. – Да тут у вас что – ЗКП, что ли, или схрон какой-то?!

В пирамиде стояли в ряд еще два «Вала», «Винторез», «СВД», две громоздких тяжеловесных «В-94» и еще несколько совсем незнакомых Андрею стволов импортного производства.

– Держи, Семеныч, – сказал Славкин, доставая из пирамиды короткий пистолет-пулемет с необычным прикладом и вставленным сверху магазином из прозрачного пластика. – «П-90». Хорошая машинка для дошлых дилетантов.

– Нет, Саша, этот мне не подходит, – твердо возразил Крайнов. – Такой я уже видел.

– Да где ж ты его мог видеть, бать? – засомневался Саня.

– Так тогда на базе этой ихней Андрейка у тех бандитов такой же отобрал.

– А-а-а, ну тогда понятно. И что ж тебе, старче, в таком случае предложить?

– Мне бы мосинку какую или карабин охотничий. Оно бы попривычней было.

– Извини, Семеныч, но чего нет – того нет.

– Так и не надо в таком разе. Мы с Андреем пока с однова популяем.

– Добро, раз так, – весело оскалился Славкин. – Популяйте… Там у нас за зимовьем внизу в овраге – что-то вроде тира. А я пока займусь взрывчаткой. Потом вас позову, когда закончу. И вот еще, Андрюха, подолби метательный нож «Оса». Пока самостоятельно наобум потренируйся. Мишень найдешь – увидишь там. Потом попозже покажу, как правильнее нужно.

– А деревцо-то на полках давнишнее. Никак не меньше году. Совсем по кромке исчернело, – сказал Крайнов, когда они с Мостовым завернули за угол.

– Да я уже и сам сообразил, Иван Семеныч. Похоже на то, что они здесь давно и качественно обосновались.

– Видать, темнит чего-то друг твой закадышный? А, Андрюш?

БЕЛЬДИН

– Ну, не знаю, Леша, надо бы, наверно, все-таки наверх-то сообщить? Не нравится мне все это. Совсем не нравится. – Гирейчук налил себе полстакана виски. Засадил одним глотком, не поморщившись. – Не нравится, понимаешь?

– Ну, зачем же сразу – наверх? – возразил Алексей Константинович. – Неужели ты и сам с этим не справишься? Не такое же бывало.

– Нет. Такое еще не бывало. Я же тебе битый час талдычу – те первые трое были явные профессионалы. Твой Мостовой и рядом не сидел. Слишком лихо испарились. Слишком! Уже на повторном заходе вертушки их с экрана тепловизора просто корова языком слизала. Были – и нет больше. Не иначе чем-то качественно заслонились. И потом, когда по их следу собак пустили, полная херота пошла. Сплошные петли и восьмерки – словно зайцы накрутили. И ушли по ручью очень грамотно.

– Так, может, это зайцы и были?

– Ну, конечно! А то мужики мои не знают, как собаки по дичи идут и как по человеку?! Совсем другая песня, Леша. Это только ты по незнанию, от полной некомпетентности такое ляпнуть можешь.

– Виталь, а давай все-таки не будем спешить, – взмолился Бельдин. – Нам тут этих китаезов с их проверками мало, что ли? Так давай еще и москвичей до кучи привадим?! Ты представляешь себе, что потом начнется? Бедлам же натуральный! Они ж у нас тут все вверх дном перетряхнут. И наизнанку вывернут!

– Да уж чую – радости немного будет… Но ведь и случись что серьезное с хранилищем – еще же хуже вылезет? Может, хотя бы, ничего пока не объясняя, от них вертушку за последней партией пораньше вызовем? Еще ведь по графику больше недели до очередной выемки?

– Как это – пораньше? А чем мы это аргументируем? Да что бы мы тут с тобой ни придумали – они в любом случае заподозрят неладное. Это уж как пить дать. Так что давай пока не будем лучше нагнетать обстановку. Нам это совсем не нужно. Особенно сейчас. После этого срочного заказа. Подождем еще, посмотрим. Ну, уж если действительно твои опасения подтвердятся – тогда, конечно, придется докладывать. Ничего не поделаешь. А пока, я думаю, с этим можно и повременить.

– Ну, не знаю, не знаю, – с большим сомнением в голосе проговорил Гирейчук. Обычно уверенный в себе, сейчас он выглядел совершенно растерянным. – Тебе-то, конечно, что? Это с меня, случись, спрос – в первую очередь. Если узнают, что имел на то основания и не доложил вовремя – шкуру спустят начисто. В прямом смысле. Лоскутом и без подрезки. А не просто там, как тебя – без мыла малость поимеют.

– Ну, а с этими кавказцами-то что? – старательно увел разговор в сторону Бельдин.

– Да тоже пока ничего хорошего. Объясняют, что этот твой лепший кореш Арутюнян их сюда направил присмотреть.

– За кем? За мной, что ли?

– Да чтоб он за тобой приглядывал, когда вы с ним и так почти что каждую неделю видитесь? За Мостовым твоим. А вдруг действительно появится. Но это, думаю, еще не все. По крайней мере, не до донышка. Надо бы за них как следует-то взяться. Со всем старанием. Может, скополамин[60] попробуем?

– Ни в коем случае! Ты что, Виталя?! Они же после этого уже ни на что не годны будут, понимаешь? Законченные доходяги. А нам опять потом нормальных мышей искать? И где? Одна же пьянь кругом.

– Ладно, Леш. Тебе виднее. Ты же у нас спец в этом деле.

– Нам необходимо с этим срочным заказом разделаться как можно быстрее. Он нас сейчас с тобой буквально по рукам-ногам вяжет. Разделаемся и тогда уже вздохнем спокойно. И опять, даст бог, все наладится. Но для этого мне срочно в город надо… Так что у нас на завтра?

– Завтра, Леша, будет завтра. Сейчас там люди камеры поставят. Сигналку в наиболее вероятных местах. А с рассвета опять вертушку отправлю. Будет день – будет пища. Так что ты? На этих черных сейчас смотреть будешь?

– Попозже. Сейчас и без них забот хватает. Попробуй там их еще раз покруче потрясти. Может, что-то еще полезное выложат.

– Да у моих ореликов на это тямы не хватает. Никакой фантазии, кроме как в рожу пятками стучать. А здесь скотинка тонкая нужна. С поганым вывертом.

– А сам?

– Ты чё, бля?! Ты меня явно, Лешик, с кем-то путаешь? А явно путаешь! Я – офицер. Меня воевать учили. И убивать, естественно. Но только не жилы рвать. Да и мне ведь за это никто не платит…

– Заплачу, Виталя, заплачу. Поверь – доволен будешь.

Гирейчук промолчал. Посмотрел на Бельдина угрюмо и ненавидяще, играя желваками. Так что тот невольно отпрянул, как ошпаренный.

– Ну, все-все! Извини. Считай, что пошутил, – мелко завибрировал Алексей Константинович. – Извини, Виталь. Ей-богу, не хотел тебя обидеть. Так просто вырвалось.

«Вот же чистоплюй мерзопакостный! – мысленно возмущался Алексей Константинович, оставшись в одиночестве. – Его, видишь ли, только воевать учили! И откуда, скажи на милость, такая редкая щепетильность у законченного питекантропа? Да просто диву даешься! Да ты мне затем и нужен, чтобы в дерьме копаться. А если потребуется, то и жилы рвать. Со всем остальным я и сам, без тебя, любезный, вполне управлюсь».

САЗОНОВ

«Еще пару недель и – опять зима! Опять этот сволочной кладбищенский снежище – по колено. Холодрыга жуткая. Каток – под ногами. Да что вообще может быть хуже, чем темнющее стылое зимнее утро? Ничего, пожалуй».

Андрей Степанович передернул озябшими плечами. Поднял повыше воротник плаща. Затянул намертво шарф на шее. Ускорил шаг.

«Как ни хотел, а машину выгонять придется. Сегодня с самого утра немало разъездов предстоит. А на служебном переломанном «уазике» много не наездишь. Его и так на части рвут. Один-единственный на ходу остался».

Свернув с дороги на узкую темную тропинку, ведущую к гаражным боксам, выругался в голос: «Еще и восьми нет, а фонари опять потушили! Только деньги за освещение драть горазды! А какое это, к черту, освещение, если каждое утро приходится в такой кромешной темнотище по ямам ноги бить?!»

Включил фонарик, зажал его под мышкой. Достал связку ключей из кармана. Долго мучился, перебирая, пока нашел верхний. А потому пихнул в прорезь замка почти не глядя и промазал. Уронил тяжелую ключницу. Нагнулся. Нашарил – под ногами. Поднял. Начал разгибать моментально затекшую спину.

– Стой и не дергайся! – Сзади между лопаток грубо ткнули чем-то тупым и твердым.

Помедлил пару секунд и, резко развернувшись, хлестко светанул незнакомцу по глазам.

– Убери фонарик, блят! – Его схватили за кисть руки, с силой вывернули вверх. Сграбастали за воротник плаща, потащили куда-то в темноту. Оказалось – в машину. Здоровенный джип с высокой подножкой. Грубо впихнули на заднее сиденье. Сжали плечами с двух сторон.

Зажегся свет в салоне… Четверо крепкорожих небритых кавказцев в кожаных куртках. Двое – по бокам и еще двое – на передних сиденьях.

– Вы, вообще-то, соображаете, что делаете? – спросил Сазонов. – Это же чистая сто двадцать шестая, часть третья? До двадцати лет. А если все учтут, то и до конца своей поганой житушки – в «Белом лебеде»[61] на полусогнутых.

– Ты меня тут, прокуратура, не пугай! Я твою маму имел, да! – злобно зыркнул на него, обернувшись с переднего, рядом с водительским, сиденья широкоскулый кавказец лет тридцати, по-видимому, старший среди нападавших. – И вообще, пока свой рот вонючий закрой. Понял? Когда приедем – петь будешь.

– Вай, какие гости ко мне! – причмокивая, издевательским тоном запричитал Арутюнян. – Вай какие гости! Проходи, дорогой. Не стесняйся. Садись. Чай пить будем. Разговаривать будем. Позавчера ты меня к себе вызывал. Теперь я тебя – вызываю. Да, Ашот-джан? Правильно я объясняю?

– А правильно, да, – не отрывая глаз от зажатых в руке четок, обронил старший брат, развалившись на диване. – Мы его болтовню сегодня сами слушать будем. Не ему же одному трепаться.

– Ну, ладно, – твои абреки недоношенные, – предельно спокойно сказал Сазонов, опустившись в кресло, – а сам-то ты, Самвел Ваграмович, хорошо соображаешь, на что идешь? Это же не просто похищение. Это похищение сотрудника прокуратуры. Со всеми отягчающими.

– Э-э, слушай, какое такое похищение? Ты же сам ко мне приехал, да? Отдохнуть решил немножко в отпуске и приехал. В бассейне поплескаться, шашлычок покушать.

– В каком отпуске? – насторожился Сазонов.

– Как «в каком отпуске»? В очередном. Тебя же с сегодняшнего дня Степанчук в отпуск отправил.

– Что ты несешь?! В какой отпуск?

– Чего несу? Ничего не несу. Сам вчера видел. Он же при мне твой рапорт вечером подписывал.

– Я никакого рапорта ему не подавал.

– А-а, подавал – не подавал. Это уже ваши там дела. Меня это совсем не касается. Так что никто тебя искать не будет, дорогой. Совсем никто. Понимаешь?

«Неужели эта скотина Степанчук уже до такой степени этим бандюкам продался?! – мысленно ужаснулся Андрей Степанович. – Да не может такого быть! Просто не должно! Не может! Помогать этим говнюкам уйти от уголовной ответственности – это еще куда ни шло. Но чтоб такое?! Это же чистейшей воды предательство!»

– Слушай, Ашотик, а он не верит? Точно не верит. Посмотри – какой злой, да?

– А сейчас Ваху позову – тогда поверит.

– Зачем Ваху? Я думаю – рано еще. Он сам нам все расскажет. Да, Сазонов?

– Что вам от меня нужно? – борясь с искушением сорваться на грубость, спросил Андрей Степанович. – Конкретно и покороче.

– А все нужно. Все, что ты знаешь про этого твоего Мостового-шмастового. Твоего, твоего. Ты же прокурору ничего почти не докладывал. Я знаю… Где он сейчас прячется? Как к нему подобраться?

Сазонов молчал.

– Не хочешь, да?

– Я же говорю, надо Ваху звать, – вклинился Ашот. – Что мы с ним тут будем время зря терять?

– Придется, наверно, – показательно вздохнул Самвел. – Вай, какой дурак, да.

Его схватили под руки. Вытащили в фойе. На секунду он столкнулся взглядом с женщиной, прижавшейся к дверному косяку. «Савченко! – полыхнуло в голове. – Та самая Елена или Алина Васильевна».

Поволокли куда-то вниз по крутым ступеням. Втолкнули в бетонную коробку пять на пять. Ударом по лодыжке свалили на пол.

Корчась от боли, вполглаза, мельком огляделся. Глухие высокие стены в ржавых разводах. Тусклая, забранная в синий, покрытый металлической сеткой плафон лампочка – под потолком. Какие-то толстые трубы в несколько рядов – по всему периметру. Массивные опломбированные рожковые вентили, покрытые красной масляной краской… «Может, насосная для бассейна? На то похоже».

– Ну, что ты там мне грозил, мент вонючий? – устраиваясь на табурете, криво усмехнулся знакомый кавказец – тот, что руководил захватом.

– Я работник прокуратуры.

– А-а, все равно – мент. Все вы там одной ментовской масти, – он побуравил Сазонова тяжелым нехорошим взглядом. – Что, не хочешь с хозяином говорить? – зашипел, распаляясь. – Гордый, да? Большой начальник?! Сейчас ты у меня как баба-сорока верещать будешь. Ираклий! Гога!

Били вдвоем. Молча и сосредоточенно. Лупили ногами, стараясь попасть в самые уязвимые места – в промежность, по почкам, в лицо. Сазонов лежал на бетоне, скрючившись, прикрывая руками голову. Ни о каком сопротивлении не помышляя. И трое на одного. И годы уже не те.

– Ладно, – благосклонно обронил сидящий на табурете. – Пока хватит. На сегодня. Хватит, говорю. Он у нас полежит, подумает. Завтра так болтать будет, что не остановишь. А не будет – тогда повторим. Пошли.

– Попался бы ты мне лет пятнадцать назад, – поглаживая изувеченный подбородок разбитыми костяшками наименее пострадавшей в избиении правой руки, – просипел Андрей Степанович.

– И что бы было? – ощерился кавказец. – Я б тебя и тогда как барашка разделал, урус вонючий. Ладно. Живи пока. Хозяину скажи спасибо. Не разрешил еще тебе кишки выпустить…

Приковали наручниками к трубе. Еще пару раз чувствительно пнули под ребра на прощанье и ушли.

Висел на онемевшей, одеревеневшей в неудобном положении руке и думал: «Кошмар какой-то! Выкрасть среди бела дня важняка прокуратуры! Да запросто! Без раздумий! Да такое ни в какую мыльную оперу при самой больной фантазии не всунешь! Это же уму непостижимо! Это же ни в какие ворота!»

И вдруг необъяснимым образом перекинувшись мыслями на дело Мостового, помотал налитой болью взлохмаченной тронутой сединой головой: «Это ж до какого крайнего предела надо нормального человека довести, чтоб он решился на такое?! Это ж сколько надо ему крови выпить?!»

АНДРЕЙ

Краев вернулся на заимку на следующий день поздним вечером. Приехал один. Без Васи Нилова.

От ужина отказался. Накоротке дыманул, пока Семеныч наводил порядок на столе. Раскрыл ноутбук. Вставил флешку.

– Все-таки откопал?! – посмотрев на экран, удовлетворенно крякнул Славкин. – Молоток!

– Полночи в Интернете просидел, но все, что нужно, выжал.

– Еще бы распечатку! С ней удобнее работать…

– А есть и распечатка… с GPS, – с готовностью откликнулся Егор и тут же достал из кейса стопку пронумерованных стандартных листов. Отодвинул ноутбук в сторону, быстро и сноровисто сварганил пазл.

Мостовой поднял крайний лист и тут же про себя злорадно усмехнулся: «Ну да… Конечно… Прям такой масштаб – из Интернета?! С таким-то разрешением?! Чего за дурака держать?» На снимке были хорошо видны даже самые мелкие детали ландшафта. Прямоугольники скамеек вдоль ровных забетонированных дорожек. Даже волны металлочерепицы на крышах строений. Черные овалы тени – от спутниковых тарелок.

– А тебя, Андрей, зек твой тогда действительно не обманул, – прокомментировал Краев. – В принципе, так оно и есть: от Ирги – где-то три с небольшим километра. Только это довольно-таки далеко от Отрадного. Почти что в самых верховьях. Если принять во внимание, что у нее там сплошные петли и изгибы, то километров сорок наберется. Не меньше.

– В общем-то – не так страшно, – отметил Саня. – Все равно пока это один из самых приемлемых вариантов. Не больше трех часов ходу до места высадки, даже принимая во внимание сложный фарватер.

– Да, Слава, порогов там порядочно натыкано. Да и заломов, наверно, мощных – по самое не хочу… Вполне вероятно, что кое-где даже придется лодки волоком в обход по тайге тащить. Тем более ноябрь на дворе. Вода-то совсем малая.

– А вот она и дорога, – сказал Славкин. – Да, тут, конечно, гораздо дальше.

– Почти сто двадцать километров от трассы. Сто восемнадцать, если точно.

– Вот это, как я понимаю, лесовозная от Преображеновки. И вот оно – это ответвление – сразу за перевалом. Значит, от лесовозной.

– Сорок шесть километров, – доложил Краев. – Но это – вариант, естественно, очень скользкий. Пока нам неизвестно, что и где у них там понатыкано. Очень легко можно задолго до подъезда к объекту конкретно засветиться.

– Согласен. Элементарно, – подтвердил Саня. – Слушай, Андрюха, а твои поганцы-визави совсем неслабо развернулись! И городок, и полигон.

– Судя по снимкам – да. Совсем неслабо. Ну, городок-то я видел. Там все по высшему разряду. Обосновались тщательно. С комфортом. А вот на полигоне ни разу не был. Но, как сейчас вижу, тут же на десятки километров по тайге – сплошные просеки. Действительно размахнулись капитально. И техники нагнали. Серьезное производство. Хоть и без террикона. Что-то там Бельдин говорил мне тогда про какой-то новый метод – вроде гидродобычи.

– Теперь бы еще, хотя бы примерно, определить, где у них хранилище, – озадачился Саня.

– В жилом городке вряд ли, – рассудил Краев. – Скорее всего – где-то на полигоне, поближе к месту добычи. Излишне дальние ежедневные перевозки – лишняя головная боль. Каждый раз на должном уровне охрану обеспечивать. Поэтому, вероятно, где-то здесь, среди вот этих металлических коробок.

– Да, скорее всего так оно и есть. Две буровых. Это рядом – какие-то технические сооружения. Не думаю, что это все скважины. Должны быть и еще – на очереди. Похоже – все вот эти круглые пятна с отвалами. А их тут, мать его ети! – несчетное количество! Так что, Андрюха, говоришь – под корень?

– Да. Все сровнять. Как будто ничего и не было.

– Непростая задачка, а, Егор?

– Бывало и похуже, – ухмыльнулся Краев.

– Бывало. Помню. Но сначала – вытрясти.

– Тряси, – скучно согласился Мостовой. – Это уже, Санек, по вашей части.

– Значит так, Егор, – подобрался Славкин. – Через пару-тройку часиков выдвигай к объекту наблюдателей. Благо теперь знаем куда. Семьдесят два часа сидят – глядят и слушают. Минные заграждения, если есть. График и порядок смены часовых на вышках. Сигналка. Система визуального контроля. Оптимальные пути подхода и отхода. В общем – как обычно. А теперь уже можно и на подъездную дорогу. Только очень аккуратно. Не забывай о сюрпризах. Будем соображать, как нам этого поганца попроще без ущерба выдернуть. Вы, Андрюха, с батей с утреца пока тут в тире руку набивайте. А я подготовкой транспорта займусь. Подъеду завтра около обеда. И будь на связи. Может, что-то нужно будет по ходу дела.

– Так не берет же!

– Сейчас, – кивнул Саня Краеву. Тот молча поднялся. Вышел из зимовья, а через пару минут вернулся в помещение, неся в руке солидную спутниковую трубку в черном кожаном чехле.

– Держи, старик. Пользоваться умеешь?

– Да.

– Мой номер там забит. И Егора – тоже… Без особой нужды, естественно, не дергай. Ну все. Давайте здесь. И далеко не лазьте. Совсем нежелательно сейчас с кем-то посторонним контачить. Могут ведь и охотники набрести. Сейчас как раз промысел в разгаре. Если все-таки сюда припрутся – сообразишь, надеюсь, что сказать? И выпроваживай к едрене фене побыстрее. Нехрен им тут за чайком да байками рассиживать.

Постояли на дороге, пока окончательно не растворились в подступившей кромешной темноте дробно мигающие красные огоньки стопарей. Возвратились в хату.

– Мы с тобой, Андрюш, как будто вовсе лишние, – сердито буркнул Семеныч. – Будто все уже без нас решили. Так только – сбоку припека.

– Похоже, ты прав, Иван Семеныч… Только это дела не меняет. Все равно – поближе к нашей цели.

– Да вот совсем не все одно. У них-то, знать, совсем другие цели. Им бы, как я кумекаю, одну мошну бы половчей набить, а там и хоть трава не расти. Сомневаюсь я, Андрюша, однако, что они на базе на этой сбираются все эти вышки да краны взрывать. Такую, как ты хочешь, праведную росчисть ладить. Не нужна им отродясь такая завируха. Да им бы только скоренько мингузой[62] поварначить да тихой сапой улизнуть. Ты что еще, не сдогадался?

– Думал я об этом. Но тут уж что теперь изменишь? Придется мне самому всем этим заниматься. Завтра Саня приедет, и буду настаивать на том, чтобы он меня к взрывному делу подключал.

– А согласится?

– Заставлю согласиться. В противном случае вообще откажемся во всем этом участвовать.

– Да им, Андрюша, теперь-то это и не нужно. Они теперь и сами с усами.

– Не нужно, говоришь? А зачем тогда он нас по-прежнему на это дело тянет?

– Ну, это ж, может, только для блезира. А как к серьезу подойдет, так и про нас забудет.

– Не будем гадать, Иван Семеныч. Пустое это дело. Готовимся пока, а там как Бог положит.

– Оно и верно, – сказал Крайнов и, совсем не сообразуясь с ранее сказанным, вдруг тихо добавил: – А может, и нужны на что-то? Знать, на уме-то что-то держат?

В эту ночь Мостовому совсем не спалось. То и дело через каждые полчаса, крадучись, боясь разбудить мерно, с тихим присвистом похрапывающего Семеныча, пробирался на двор. Подолгу курил на завалинке, не обращая внимания на жуткий пронизывающий до костей ночной холод. «А ведь действительно, прав старик, – думал он. – Зачем мы вообще им нужны – такие на их фоне жалкие необученные дилетанты? Какой им резон тащить нас с собой на прииск? Ведь от нас практически почти никакого толка? Надо будет завтра попытаться слегка проверить Санька на вшивость. Интересно, как он среагирует? Ну-ну, посмотрим».

Ежился на завалинке. Дымил до стойкой горечи во рту.

Думал… Мучился… Вспоминал…

… – Погодьте! – раздался за спиной девичий голосок, едва успели чуть отъехать. – На вот, возьми, – подбежав, заметно конфузясь, пролепетала молодушка, протягивая ему крохотный мешочек на перевитом кожаном шнурке.

– Что это? – Спросил он, протягивая руку.

– Ладанка.

– Нет. Не могу! – отшатнулся. – У меня же жена есть.

– Возьми. От сердца. С беды отворотит. Намолено.

– Не могу. Прости.

– Бери, Андрюша, – вмешался Семеныч. – Не забижай доброго человека. Не гневи Бога.

– А как же…

– Ничего, ничего, – уже настойчивей попросила девчушка, теперь уже безо всякого смущения глядя ему прямо в глаза. – Бери. Господь, поди, разберется.

– Спасибо, – пробурчал, с большой неохотой принимая от кержачки непонятный и пугающий амулет.

– Ангела вам в дорогу. Возвертайтесь, ежли что. Ждать вас… будем.

…подошел к мужикам. Легко обнялся с Елизаром. Покрепче со смущенным Никитой, опирающимся на палку, с простреленной, перемотанной бинтами ногой. Дружески похлопал его ладонью по спине. Остальным двум кержакам кивнул коротко. «А ведь это все, что от скита осталось?! – кольнуло под лопаткой. – Не считая Глуши да двух баб с детишками!» Повернулся, но, что-то вспомнив вдруг, опять шагнул к Никите:

– Так почему ж заложный?

– Дык он же друга свово, Егорку, еще давно по пьяни застрелил… Кажись, чего-нито не поделили.

«И здесь соврал. Говорил же, что его эти, с базы, убили? – горестно усмехнулся. – Зачем? Да Бог ему судья».

Подошел к стоящей в сторонке девушке.

– Счастья тебе, Глушенька. Прощай.

– Мы здеся не задержимся. Уйдем, поди, как только отпоем. На век замарано место-то. Уже не отмолить. Так я тебе метку здесь, знак на кедре оставлю. Коль схочешь – поймешь куды.

– Не надо, девочка. Не будет никогда того. И выбрось эту глупость из головки. – Пригнулся, поцеловал в пунцовую щеку. – Пойду. Прости, милая.

– Я за тебя молиться стану. Уж ты не обессудь. Так сильно буду! – Она подняла и сжала кулачки. – Ну, иди ужо. Иди. – И отвернулась, судорожно сглотнув.

«Теперь… только ты у меня, Глушенька. Ты и Семеныч. И больше никого…»

ЛИ ВЭЙГУ

– Да, Ван-лаоши. Где этот слизняк? Да здесь он. Со мною рядом, – ответил Ли Вэйгу. – Нет. Он ничего по-китайски не понимает. Ни одного слова. Стоит, как осел, и глазами хлопает. Да. Я понял. Сейчас выезжаем в город, и я останусь у Су Ши, пока здесь все не прояснится. Ву Дай Линя я предупредил, чтобы ни во что не вмешивались. Все это действительно может быть очень серьезно. Начальник охраны сказал, что первые трое – явные профессионалы. Очень хорошая подготовка. Да, буквально растаяли, как тени. Я вас понял. Хорошего вам дня, Ван-лаоши. Буду ждать вашего звонка.

Вэйгу отключил телефон и наткнулся на жалкий вопрошающий взгляд Бельдина:

– Нет. Ничего я пока ему не докладывал. Как вы и просили.

– Очень хорошо, господин Ли, – просветлел Бельдин. – Я думаю, с этими нашими небольшими проблемами мы самостоятельно управимся. Мы вполне в состоянии это сделать. Я вас уверяю. В противном случае, как я уже говорил, если об этом узнают в Москве, у меня больше не будет никакой реальной возможности работать над заказом уважаемого господина Вана. Все связанные с этим работы сразу же придется свернуть.

– Не надо меня больше уговаривать. Я уже, кажется, обо всем сказал.

– Все-все. Больше ни полслова. Пожалуйста, прошу, устраивайтесь в машине. Через пять минут выезжаем.

Вэйгу расположился на сиденье. Привел спинку в удобное положение.

Через несколько минут к машине подошел Гирейчук:

– Все, Леша, выезжаем. Можно трогать. На первых пяти километрах – чисто. Я впереди поеду. До самой трассы.

– А почему только пять, Виталя? Ты же говорил, что поставишь камеры и сигнализацию?

– Не-е-е, Лёха, порою с тобой действительно очень трудно!.. Ну где я тебе наберу аппаратуры на сто с лишним километров? Соображаешь, нет?.. Местами люди впереди с собаками пробежатся. Я их на три машины разделил. Так и пойдут – одна за другой – эстафетой.

– Но это же очень долго!

– А что делать? Ты можешь мне что-то другое предложить?.. И с вертушки пару раз посмотрят. Но я же тебе вчера упорно объяснял, что от этого мало проку. Если ребята такие ушлые, то больше они точно не подставятся. Поэтому нет никакого смысла впустую горючку жечь.

Дорога, как и ожидалось, стала сплошным мучением. Мало того что тащились, как черепахи, но к тому же приходилось через каждые двадцать-тридцать километров останавливаться и в течение получаса терпеливо ждать, пока будет проверен на безопасность очередной участок пути и можно будет двигаться дальше.

Ли Вэйгу, предельно лаконично ответив на несколько вопросов Бельдина, этим дал ему понять, что беседу продолжать отнюдь не склонен. И в салоне скоро повисла тишина.

«Кто же все-таки это может быть? – размышлял Вэйгу. – Неужели госструктуры? Подождали, пока дело дойдет до кондиции, и теперь решили нелегальный прииск деприватизировать? В общем-то – вполне реально. Практически готовое предприятие… Теперь уже – минимум капиталовложений. Но не менее вероятно, что это просто другая криминальная группировка. Вор у вора готовится дубинку украсть? Как бы там ни было, но здесь становится небезопасно. «Солнце взошло с севера»[63]. Пусть уж они тут сами, без моего присутствия со всем этим разбираются».

У выезда на трассу джип сопровождения принял вправо и остановился. Гирейчук подошел и расплылся в довольной улыбке:

– Ну, что? Порядок. Все как по маслу. Видишь, Леха, и не особо долго получилось. Меньше чем за четыре часа дошли. Ладно. Я домой. Вам осталось проскочить до поста у поворота на Зареченск. Там вас гаишники подхватят. До самого места доведут. Я уже созвонился. По дороге никому не останавливай. И будь на связи. Все. Пока. Когда обратно соберешься – сообщи заранее, минимум за два часа, чтобы мы успели вас здесь вовремя принять. Понял?

– Да.

– Тогда – семь футов тебе… – в килю…

– Сколько до этого поста? – спросил Вэйгу, когда машина снова тронулась.

– Немного – около двадцати километров. За десять-пятнадцать минут доедем.

– Хорошо.

Бельдин прибавил газу. Машина быстро набрала скорость. Дорожное полотно рванулось под колеса.

Однако через пару километров пришлось резко снизить скорость. Впереди перпендикулярно, вплотную к трассе, на второстепенной дороге, стояла обыкновенная черная «Королла», без проблесковых маячков, а рядом с ней – сотрудник ГИБДД в ярком лимонном жилете с радаром в руке. Подождав, пока машина Бельдина приблизится, он дал отмашку жезлом.

– Зачем тормозите? – недовольно спросил Ли Вэйгу. – Вам же сказали – никому не останавливать?

– Но это же и есть ГИБДД. Скорей всего просто раньше нас встречают. Виталя же сказал.

Когда Бельдин прижался к обочине, из «Короллы» выбрался еще один сотрудник госавтоинспекции с коротким автоматом на плече. Теперь уже вдвоем они, не торопясь, направились к остановленной машине. Разошлись, блокируя обе передних дверцы.

Инспектор скороговоркой, совершенно неразборчиво представился и потребовал водительские документы.

– Вам по поводу нас звонили, – робко вставил Бельдин, протягивая права и свидетельство о регистрации транспортного средства.

– Разберемся, – буркнул гибэдэдэшник. – Попрошу вас выйти и пройти в нашу машину.

– Так в чем же дело?

– Дело в том, Алексей… Константинович, – сказал тот, заглянув в права, – что вы значительно превысили разрешенную скорость движения. Видите, на радаре – сто шестнадцать километров в час вместо девяноста, как положено. И, пожалуйста, побыстрей. Не вынуждайте нас применять силу.

Вэйгу напряженно наблюдал за происходящим, с каждой секундой все больше утверждаясь в самых дурных предчувствиях.

– И вы тоже, пожалуйста, пройдите к нам в машину, – проследив за тем, как Бельдин выберется наружу, обратился к Ли Вэйгу инспектор.

– Зачем? – стараясь сохранять спокойствие, спросил Вэйгу. – Я же только пассажир?

– А у вас ремешок не пристегнут. И это также влечет за собой наложение штрафа. Документы, паспорт с собой?

– Да.

– Тогда попрошу.

Открыв заднюю дверцу «Короллы» и терпеливо выждав, пока Бельдин и Вэйгу усядутся, один из гибэдэдэшников сказал:

– Руки.

– Что?

– Протяните руки.

Вэйгу, резко пригнув голову, катанулся из машины и ударил ему в ноги. Вскочил. Метнулся к придорожной канаве, но добежать до нее не успел. Его сбили с ног. Схватили за волосы. Намеренно протянули, шаркнули лицом по гравию. Потом мощным рывком оторвали от земли и забросили обратно в машину.

– Не ерзай, узкоглазый. Грабки вырву, – с едкой сатанинской улыбочкой на лице пригрозил верзила-гаишник и тут же, потеряв к нему всякий интерес, обратился к одному из своих напарников – третьему, тому, что все это время невозмутимо сидел за рулем: – Разберись с машиной, Вась. Потом отзвонишься – подхватим. Что сказал Слава?

– На заимку не вести. Пока рановато. В Отрадное – на ту же точку.

Ли Вэйгу скованными дрожащими руками прикоснулся к разорванным кровоточащим губам. Его трясло от страха и негодования. Случилось то, чего он больше всего боялся.

Их привезли в какой-то вытянутый в одну улицу таежный поселок. Завели в небольшую, сложенную из древесных брусков пристройку к стоящему на отшибе дому.

– Ни дэ пхэн еу хуй бу хуй шо хань юй?[64] – спросил кареглазый и крепкий в кости мужчина, от высокой статной фигуры которого исходила волна большой физической силы и холодной несокрушимой воли.

– Бу хуй, шо хань юй[65], – ответил Вэйгу, сразу же определив, что он и есть старший из похитителей.

– Замэн шо дэ бу жан тха тхин[66], – сказал незнакомец и, не дожидаясь ответа, продолжил на почти безукоризненном путунхуа[67]: – Тогда перейдем сразу же к главному. Ответьте мне на такой вопрос. Можем ли мы рассчитывать на то, что ваш босс Ван Дэн согласится в обмен на сохранение вашей жизни предоставить нам кое-какую ценную конфиденциальную информацию?

– Нет, – после короткой паузы сокрушенно вымучил Ли Вэйгу. – Я для него почти ничего не значу. Я ведь всего лишь его приемыш. Обыкновенный слуга, только немного повыше рангом. И, если речь зайдет о каких-то по-настоящему ценных для хозяина секретах, он не раздумывая тут же спишет меня со счетов.

– Жаль. Я думаю, вы понимаете, что это значительно уменьшает ваши шансы на выживание?

– Да, я понимаю. Но это – горькая правда.

– Ну что ж, по крайней мере – это честный ответ, – сказал незнакомец и посмотрел на Вэйгу чуть-чуть оттаявшим взглядом. – Ладно, мы еще попробуем с вами поискать точки полезного соприкосновения. А сейчас просто помолчите и послушайте, о чем я буду говорить с Бельдиным. Попозже вы прокомментируете мне его ответы. Я имею в виду степень его откровенности.

– Да. Я готов, – незамедлительно откликнулся Вэйгу и подумал: «Промокший под дождем росы не боится»[68]. – Я попытаюсь доказать, что могу быть вам хоть чем-то полезен.

Незнакомец встал со стула. Прошелся из угла в угол по шатким скрипучим половицам летней кухни. Остановился перед сидящим на табурете Бельдиным – жалким, раздавленным, с поникшими, опущенными плечами. Уставился на него немигающим свинцовым взглядом. Так, что тот моментально сжался в комок, испуганно пригнув голову.

– Теперь – с тобой, сморчок. Жить хочешь?

Ответа не последовало.

– Ты не понял мой вопрос?

– Нет-нет! – вскрикнул Алексей Константинович. – Я все понял! Я все скажу, я все сделаю, что вы хотите!

– Это радует. Но это не ответ.

– Да-да, конечно же, хочу! Это нужно как-то доказать, да? Я, конечно же, согласен! Согласен!

– Уже лучше. Теперь только от тебя зависит, сможешь ли ты спасти свою шкуру. Вопрос первый. Когда по графику у вас очередная выемка?

– Десятого числа. Как и всегда – десятого числа каждого месяца.

– Ну, что ж. Пока ты мне нравишься, – удовлетворенно отметил незнакомец. – Так же продолжай и дальше. Какое количество камней обычно находится у вас в хранилище к этому сроку?

– Но это же невозможно точно спрогнозировать! Это зависит от очень многих факторов!

– Я спросил – примерно. По минимуму.

– Где-то от полутора до четырех с половиной тысяч карат. Это – в общем. С учетом и ювелирных и полуювелирных сортов.

– О технических, естественно, речь не идет?

– Ну что вы! Каких технических? Если вы намекаете на старую телевизионную передачу пятилетней давности, то это – обычная дезинформация, дабы не вызывать у местного населения нездорового ажиотажа. Вы же сами понимаете, что всегда найдется масса психопатов, которые при малейшем намеке на открытие нового месторождения тут же ринутся в тайгу за диким фартом. Иногда вообще не понимая существо вопроса. У нас же здесь, в конце концов, не Южная Африка. Практически никаких существенных выносов на поверхность. Глубина залегания алмазосодержащей породы иногда превышает сотню метров.

– Какой процент от этой общей массы составят камни уникальных расцветок и те, что больше 20 карат?

– Извините, милейший, – негодующе, на мгновение забывшись, всплеснул руками Бельдин, – но вы задаете совершенно дилетантские вопросы! – Но, спохватившись, снизил тон: Простите, но… это же совершенно не поддается никакому прогнозу. Совершенно!

– Хорошо. Тогда я задам другой вопрос. И он будет ключевым. Если… потом… позже… что-то не сойдется!

После последних произнесенных слов Бельдин побледнел. Схватился за сердце. Похоже было, что он вот-вот брякнется в обморок.

– Даже не думай! – заметив это, рявкнул незнакомец. – Никто тебя, бля, реанимировать не будет!

– У-у-о, – простонал Алексей Константинович, и его нижняя челюсть задрожала, завибрировала, как у жующего кролика. – Но у меня действительно плохо с сердцем! Разрешите, я… приму лекарство?

– Ладно. Пей. Помоги ему, – сказал незнакомец, обращаясь к Ли Вэйгу.

Запивая таблетку, Бельдин с трудом протолкал в пересохшее горло глоток воды. Зубы его выбивали по краю стакана звонкую барабанную дробь.

– Ну, что? – через несколько минут продолжил незнакомец. – Оклемался?

– Да-да, спасибо. Уже лучше.

– Тогда продолжим. Сколько сейчас, на данный момент таких камней находится в хранилище?

– Ок… коло трехсот… карат.

– Это, естественно, кроме того, что вы заныкали с Гирейчуком. Я правильно понимаю?

– Д-да, – меленько, по-голубиному, кивнул Алексей Константинович.

Незнакомец на минуту задумался, а потом снова продолжил допрос.

САЗОНОВ

– Все не веришь, да? Чего молчишь? Не веришь, что у меня все так просто и быстро получилось? – спросил Арутюнян. Отхлебнул коньяк. Причмокнул от удовольствия. Отправил в рот целиком толстый кружок лимона. Аппетитно прожевал вместе с кожицей, пуская слюну на жирные красные, словно напомаженные, губы. Сплюнул косточки на ладонь. – Вот так просто, да. Сегодня ты большой начальник, а завтра – нет тебя. Вообще нет. Веришь – не веришь, а так всегда и бывает.

– Ладно, – сказал Ашот, поднимаясь из-за стола, – ты, Самвел-джан, сам тут с ним болтай. Мне он больше совсем не нужен. Пойду дела делать.

– И мне не нужен. Нам с тобой не нужен. Прокурору не нужен. Совсем никому. Вот такой ты глупый человек, Сазонов. Никому ты совсем не нужен. Мостового твоего мы теперь и сами поймаем. Я и без тебя теперь знаю, где его искать.

Ашот костяшкой пальца стукнул в дверь. Она открылась. Крепкий угрюмый боевик, похожий на вставшую на две конечности гориллу, почтительно посторонился, пропуская босса. Дверь опять захлопнулась, и они остались в помещении вдвоем.

Андрей Степанович с отвращением посмотрел на сидящего перед ним раскормленного до безобразных размеров, как охолощенный боров, Арутюняна и прикрыл покрасневшие после бессонной ночи глаза: «Даже здесь, скотина, не оторвется от корыта! И сюда ему накрытый стол, как падишаху, притащили!» В онемевшей руке, после того как ее перестегнули на трубу пониже, постепенно восстанавливалось нарушенное кровообращение, и она нещадно ныла. В кончики пальцев словно разом воткнулись тысячи острых иголок. Приходилось скрипеть сцепленными зубами, не давая стону вырваться наружу.

– Вот ты думаешь, Сазонов, что я не понимаю, почему ты этого своего Мостового от следствия скрываешь? Ну и совсем дурак, если так думаешь. Все мне давно понятно. Потому что он – такой же, как ты, глупый и больной фанат. Да – фанат. Почему тебя Степанчук не любит? Потому что ты его презираешь, да. Ты же гордый, как павлин. Ты все по закону хочешь. По крайней мере, когда не боишься, что тебя от должности отстранят. Ты и взяток не берешь, как мне сказали. И кому, скажи, такой дурак нужен?.. Ты не взял – значит, ни с кем не поделился. Прокурору ничего не досталось. Его начальству наверху тоже ничего не досталось. Кто виноват? Ты, Сазонов, виноват. Ты сам как хороший человек не живешь и никому не даешь. Нет. Ты, конечно, не совсем глупый. Ты на рожон не лезешь. Но ведь смотришь на всех нормальных людей искоса, как на каких-то слизняков, да. Кому это понравится? Никому. Ты очень вредный человек, Сазонов. Вас таких уже совсем мало осталось, но вы очень всем пока кровь портите. Не даете жизнью наслаждаться. Сволочь ты, Сазонов, вот что я тебе скажу!.. – Арутюнян отфукался в полном изнеможении от своей длиннющей философской тирады. Отвалился на спинку кресла, и она заскрипела, завизжала под горою насквозь пропитанной жиром плоти. – Вот посмотри на себя! А смотреть на тебя противно! Валяешься тут передо мной на полу, как какой-то шелудливый пес с помойки. А ведь тебе уже пятьдесят лет! Ты же уже седой, да. Ты уже давно уважаемый человек должен быть. И чего ты этой своей твердолобостью добился?.. Семьи у тебя нет. Детей нет. Даже бабы хорошей, и той – нет. Живешь в бомжатнике. Кушаешь всякую дрянь. Даже машины хорошей нет. Какая-то раздолбанная «пятерка». И друзей у тебя – никого нет. Только этот Комов твой зеленый. Такой же, как ты дурак-неудачник, только помоложе. Ну, что молчишь? Молчишь, потому что сказать тебе нечего… – самодовольно изрек Арутюнян. Наморщил лоб, собираясь с мыслями. Но потом опять расслабился. Пододвинул к себе огромное блюдо с мусахой. Выудил залитый загустевшим остывшим соусом кусочек баранины. Отправил его в рот. Проглотил не разжевывая и, облизав пальцы, громко рыгнул. – А мог бы жить как другие. Как прокурор. Как я. Нет. Как я, конечно бы, не смог. Для этого очень много ума надо. У такого жалкого русака, как ты, для этого мозгов все равно не хватит. Очень много.

Проглотил глоточек коньяка. Самодовольно напыжился и продолжил: – А теперь умрешь, как этот шелудливый пес. И никто про тебя даже и не вспомнит. Кто такой был этот Сазонов? Почтенный умный человек? Нет. Глава рода? Нет. Тогда кто? Никто! Перекати-поле. Сорняк, да. Нечего о нем жалеть. Нечего бабам выть. Дурак, да и все, никому не нужный. Даже этот твой Мостовой-шмастовой про тебя никогда не узнает. Не оценит, что ты ему помочь хотел. Обидно, да?

– Да не пошел бы ты, уважаемый Самвел… Ваграмович, в одно срамное место? – утомленно вымолвил Сазонов.

– А-а-а, проснулся наконец! – удовлетворенно хмыкнул Арутюнян. – Пробрало, да, как вы там русаки говорите? Ну, давай тогда, поговорим, Сазонов. Я люблю сначала с такими, как ты, перед смертью говорить.

– Это все от комплекса неполноценности. Тебя же распирает просто от твоего непомерного гнилого самомнения.

– Думаешь – ты меня обидел, да? Или думаешь, я на тебя обиделся, когда ты на меня в своем кабинете как на шакала подлого рычал? Совсем не обиделся. На дураков, Сазонов, ведь не обижаются. Их просто, как эту… в бородавках… жабу давят. И все. Чтобы под ногами не скакала. Раз… и все. И только – вонь пошла. Вот так, да.

– А говорить нам с тобой вообще не о чем, – презрительно бросил Андрей Степанович. – Все равно ни хрена ты не поймешь. Слишком узколобый. Ты же даже не животное. Растение.

– Ну, давай-давай. Разозлить меня хочешь? Не старайся. Все равно не получится. Еще целый месяц меня слушать будешь. Пока твой отпуск на кладбище не закончится. Нет. Не на кладбище. Там таким дуракам не место. Где-нибудь в глубокой яме на Уссури будешь раков кормить. Вай, хорошо сказал, да? Аво эх! – потешаясь, фыркнул Арутюнян и затрясся в беззвучном смехе. – А я потом… этих раков кушать буду. Вспоминать тебя буду. Видишь – а неправильно я тебе сказал, что совсем никто тебя не вспомнит. Сам я точно буду. Скучать даже буду. Веришь, нет? Обещаю тебе, Сазонов-джан. Да что там – обещаю? Мамою клянусь. – Самвел просмеялся. Посмотрел на Сазонова с иезуитским интересом. Но, не дождавшись с его стороны никакой реакции на свои последние откровения, тяжело вздохнул – как будто кузнечный мех качнули, и прищелкнул пальцем: – Ладно, дорогой. Не хочешь сегодня ты со мной немножко разговаривать, ну и не будем. У нас же времени еще полно. Еще наговоримся. А сейчас, ладно, – отдыхай. Кушай вот. Видишь, сколько еще осталось? Даже можешь коньячка немного потянуть. Пожалуйста, я не против. Я же очень добрый человек. Даже врагу своему никогда плохого не пожелаю. Хотя какой ты мне теперь враг? Так – букашка. Ничего уже не можешь. Кушай, давай, Сазонов, набирай тело, пока не поздно. Сейчас скажу, чтобы тебя к столу пристегнули.

Сазонова мутило от запаха пищи. Пустой голодный желудок его громко урчал и конвульсивно сжимался, отзывался болезненными спазмами. Но он, сглатывая набежавшую в рот слюну, упорно отводил в сторону лицо, до боли выворачивал скованную наручником кисть руки, стараясь как можно дальше отстраниться от стола. Он понимал, что это пустое мальчишество, глупая законченная блажь, но ничего не мог с собой поделать. Не дело – подбирать объедки с поганого ворожьего стола.

АЛИНА

Алина свернула с асфальта на разбитую, с глубокой колеей гравийку, и через десяток метров машина ухнула в залитую водою яму. Грязная волна, оставляя рыжие разводы, с плеском прокатилась по капоту, и внутри похолодело: «Не хватало еще где-нибудь здесь застрять, чтобы потом, изворачиваясь и умирая от страха, пытаться внятно объяснить Самвелу, за каким чертом я сюда приехала!» Дальше двигалась с предельной осторожностью, по самой бровочке, старательно выбирая бугорок за бугорком.

Развернулась на покатом спуске и остановилась в нескольких метрах от бурлящего на перекате потока. Вышла из машины и вдохнула полной грудью пропитанный морозной влагой воздух. Голова после городского смога на мгновенье закружилась от избытка кислорода, словно после первой утренней сигареты. Сапожки с первыми шагами погрузились в густое хлюпающее месиво. Каблучки моментально обросли тяжелыми комьями прилипчивой глинистой почвы, но она не обратила на это никакого внимания. Смело ступила на окатанную скользкую гальку, подошла к самому срезу воды. Опустилась на корточки, не замечая, что полы ее элегантного светлого пальто упали в грязь. Зачерпнула полную пригоршню, но не решилась поднести ее к лицу, боясь испортить макияж. А просто подержала в ладони, глядя, как она тонкими струйками сочится сквозь плотно сжатые пальцы. Зачерпнула вновь…

Пошел мелкий колючий снежок. Крошечные кристаллики льда, едва повиснув, тут же таяли на загнутых кончиках ресниц, приятно холодили, остужали тонкую кожу на лице, на открытой шее. Она сидела на корточках, как будто в детстве, обхватив руками коленки. Гляделась в хрустальный речной поток, и с каждой минутой на душе становилось легче. Как будто вся эта накопленная с годами омерзительная житейская слизь потихоньку смывается этими тающими снежинками, этой окружающей ее сейчас тягучей тишиной на самое дно души.

Услышав негромкое урчание приближающейся машины, быстро поднялась на ноги, будто неожиданно застигнутая врасплох за чем-то предосудительным. Обернулась. Снисходительно скривила губки, глядя, как долговязый, мосластый, как кузнечик, Комов выбирается наружу. Стояла и ждала, не сдвигаясь с места ни на шаг.

Он приблизился. Отрывисто и нервно поздоровался. На его веснушчатой, со вздернутым острым носиком, физиономии читалась полная растерянность и недоумение:

– Извините, Алина Васильевна, но я не очень понимаю, зачем такие строгие меры предосторожности? Буквально никого не ставить в известность.

– Проявите терпение, молодой человек, и вы очень скоро поймете, чем все это продиктовано. – Помолчала. Убедилась в том, что Комов действительно готов ее внимательно выслушать. – Вы знаете, где сейчас находится ваш Андрей Степанович?

– Сазонов?

– Да, Сазонов.

– Ну, где сейчас конкретно – я не знаю. Но определенно в очередном отпуске. Точнее – во внеочередном. Я не в курсе, почему он неожиданно ушел вне утвержденного ранее графика. По всей видимости, у него есть на это какие-то серьезные личные причины. Но я все-таки не пойму, чем вызван ваш к этому интерес? С ним что-то случилось? Он попал в беду?

– Да, Саша. Он действительно попал в большую беду. Его просто выкрали.

– Как это – выкрали? Кто его выкрал?

– Арутюнян.

– Зачем?!

– По многим причинам, как я понимаю. Но здесь не только личная неприязнь. Не столько личная неприязнь, сколько желание вывести его из игры. Совсем вывести.

– Из какой игры? У меня что-то в мозгах неразбериха. А не могли бы вы изъясняться как-нибудь попроще, без околичностей?

– Дело в том, что все это связано с покушением на Сукоткина. В этом покушении замешан Мостовой. Вы, конечно, слышали от Андрея Степановича эту фамилию?

– Ну… Не знаю… Мне лично эта фамилия ничего не говорит, – вывернулся Комов. Но тут же воровато отвел глаза и запунцовел.

– Я вас попрошу, Александр, пожалуйста, не надо ничего усложнять. Этим мы только впустую теряем время. Тем более что врать вы совсем не умеете.

– Ну, хорошо, – через силу выдавил Комов, – этот Мостовой проходит как один из подозреваемых по этому уголовному делу. Пока как один из многих других подозреваемых.

– Это неважно. Скорее всего именно он и сделал с Сукоткиным все это. По крайней мере, ваш Сазонов в этом совершенно уверен.

– М-м-м…

– Да-да, уверен, я повторяю. Иначе ничего подобного с Сазоновым бы не произошло. Арутюнян и убрал его с дороги только потому, что он может быстрее добраться до этого Мостового.

– Но зачем вообще этому вашему Арутюняну этот Мостовой?

– Ну, это – сложная схема. Я не думаю, что смогу вам сейчас в точности объяснить, в чем заключается его интерес. Просто, скажем так, Арутюнян собирается его использовать как орудие шантажа.

– Какого шантажа? Кого он намерен шантажировать? И с какой целью?

– Это неважно. Да я и сама еще, если честно признаться, не совсем во всем этом разбираюсь. Он никого в это дело не посвящает, – в свою очередь ловко вывернулась Алина. – Главное, что Сазонову грозит сейчас смертельная опасность. И я нисколько не преувеличиваю, Саша! Это чистая правда. Арутюнян способен на любую подлость, вплоть до убийства. Он никого не потерпит у себя под ногами.

– Так чего же мы ждем?! – спохватился Комов, судорожно полез в карман за телефоном.

– Нет-нет! – остановила его Алина. – Вам нельзя никуда звонить! В том-то и дело, что ваш прокурор заодно с Арутюняном. Он определенно в курсе всего этого. Он давно уже куплен Арутюнянами на корню. Он их большой должник, а потому они и крутят им, как захотят. И в милицию, как я понимаю, вам тоже ни в коем случае нельзя обращаться. Все ваше милицейское начальство тоже, и давно уже, у Арутюняна в больших друзьях. Поэтому нужно придумать что-то совсем другое. Совсем! Вы меня понимаете?

– Но этого не может быть, – смутился Комов. – Нет, ну, конечно, я знаю, что и у нас, и в милиции часто просто закрывают глаза на кое-какие грязные делишки всей этой нашей разбогатевшей уголовной шушеры, но… не до такой же степени все запущено, чтобы отдавать ей на заклание важняка прокуратуры?! Это же прямое предательство!

– Поверьте мне, Саша, – взяла его за руку Алина, – вы просто еще очень наивны. По молодости. Все ведь на самом деле значительно хуже, чем вы это себе представляете. Намного хуже! И это тянется еще с самого начала девяностых. Кому, как не мне, все это знать?! Я же, как вы, конечно, в курсе, много лет была замужем за полковником Савченко и изнутри видела, как все это происходит. Поверьте мне, там нет вообще никаких корпоративных интересов. В основе всего лежит чистая материальная выгода. Только выгода, и больше ничего. Ничегошеньки.

– Хорошо. Я вас понял, Алина Васильевна. Большое спасибо вам за информацию. Простите, но сейчас мне надо удалиться. Время не ждет.

– Ну, конечно. Идите. Я сделала все, что смогла.

Комов бросился к машине. Распахнул дверцу, забрался на сиденье и замер, сжимая уже вставленный в замок ключ зажигания, глядя на Алину в упор:

– Извините, Алина Васильевна, но еще один элементарный вопрос. Мне не совсем понятно. А зачем вам лично все это нужно? Какой у вас во всем этом интерес? Ведь, как я знаю, Арутюнян для вас тоже – далеко не посторонний человек?

– А вот это уже, Саша, совсем не ваше дело. И не теряйте времени. Вы можете опоздать.

– И вот еще что, Алина Васильевна, – нерешительно вымолвил Комов и замолчал.

– Ну, что еще, Саша?

– Если бы его… из дома вывезли? Куда угодно?

– Не знаю… Это уже… Вы слишком много от меня хотите. Хорошо. Я попытаюсь что-то сделать.

После отъезда Комова она еще долго стояла на пустынном речном берегу, отрешенно и бессмысленно глядя, как на раскрытую ладонь медленно, одна за другой опускаются холодные и колкие снежинки. Стояла, не зная, что именно на этом самом месте пять лет назад накануне ареста изнывал от тяжести, повисшей на душе, ее любящий податливый Стасик. Стоял и мучительно обдумывал, как лучше ей помочь, еще нисколько не подозревая о ее подлом и низком предательстве.

АНДРЕЙ

– Нет, Андрюха, так у нас с тобой дело не пойдет, – насупился Славкин. – Ты мне можешь толково, по-человечески, объяснить, зачем тебе это нужно? Ты что, считаешь, что за считаные дни можно освоить взрывное дело?

– Я и не собираюсь ничего осваивать, – отрубил Мостовой. – Никакие ваши хитроумные тонкости меня абсолютно не интересуют. Я просто хочу в этом участвовать. Хотя бы на последнем этапе.

– Ну, извини, – развел руками Саня. – Как это – хочу – и все? Это что за пацанство такое? Ты меня, старичок, начинаешь сильно разочаровывать.

– Да плевать я хотел на твои разочарования! – вспылил Андрей. – Я не баба, чтобы кому-то нравиться! Или ты привлекаешь меня к этому, или мы с Семенычем никуда с вами не едем! Теперь я ясно аргументирую?

– Да… Тяжелый случай. Я, кажется, догадываюсь, в чем дело. По-моему, ты хочешь сказать, что больше не уверен в том, что все пойдет так, как ты задумал? Попросту говоря, ты мне уже не доверяешь?

– А у меня за последнее время набралось для этого немало оснований.

– Вот, значит, как? – попытался изобразить обиду Саня, но, как было видно, сразу же передумал и терпеливо продолжил свои отеческие увещевания: – Да посуди ты сам, братка, ну какая тебе разница – кто из нас нажмет на кнопку? Главное ведь – результат? Так ведь? И ты его увидишь. Своими собственными глазами. Мы там в точности, как ты и хотел, всю эту таежную малину с дерьмом смешаем. Живого места не останется. Но никаких кнопок, извини, я тебе доверить не могу. И по одной простой причине. Ведь, согласись, если закладка не сработает, да еще и по твоей вине, ты же сам мне тогда до мяса плешь проешь. Ну, так же? Иван Семеныч, может, ты ему это объяснишь?

Иван Семенович молча отвернулся.

– А-а, так ты, бать, тоже с ним заодно? Д-а, мужики, с вами не соскучишься. И что мне теперь прикажете делать?

– Принимать мои условия, – сказал Мостовой.

– Но…

– И без всяких «но».

– Ладно. Хрен с тобой, золотая рыбка. Но, если все сорвется, пеняй тогда, Андрюха, на себя. Так что? Заметано?

– Да, – сдержанно ответил Андрей, но глаза его при этом радостно сверкнули.

Все еще находясь в возбужденном состоянии после разговора с другом, выбрался из зимовья. Бросил взгляд на завалинку, но, не задерживаясь, круто развернулся и шагнул в ночную темень. Отошел от сруба на сотню метров. Смахнул рукою невесомую пыль-куржу с поваленной лесины. Примостился. Закурил. Подставил разогретое возле раскаленной печурки вспотевшее лицо легкому свежему ветерку. И через мгновение таинственная, наполненная каким-то скрытым смыслом таежная тишь полилась, запросилась в душу.

Стояла почти безветренная морозная ночь. Обычная для начала декабря. Когда неистовый шквальный северяк, наярившись, нашумевшись вдосталь, смирит наконец свой буйный нрав, успев порядком притомиться за короткий ненастный день. Задышит ровно и покойно, лениво шевеля ворохи припорошенной снегом жухлой листвы. И развиднеется заполночь. И щедро вызвездит от края и до края по всему огромному небесному гобелену, бережно накрывшему спящую землю.

И отступит, словно растворится внутри все, что тревожило и жгло. И станет вдруг пустым и ненужным.

«А может быть, остановиться, пока еще не поздно? Отступиться? Отвернуться и… забыть, как затянувшийся кошмарный сон? Бросить все это к чертям собачьим и не брать больше грех на душу?

Работа? Да какая это может быть работа?! Жечь и кромсать, лишать кого-то жизни? Да… Это правда… Все они – примитивные, тупые, узколобые уроды. И их поганое, похабное счастье напрямую зависит от несчастья других. Но, подыхая, падая замертво, они же, как и все остальные, словно скатерть со стола, судорожно сгребают и тащат за собой совсем неповторимый, невозвратимый мир.

Танюшка… Нет. Она бы не одобрила, ни за что бы не одобрила то, что я задумал. Конечно – нет. И Елизар… И Глушенька… И у Семеныча в глазах – давно немой укор. Ведь так же? Так? Ну, и зачем тогда все это городить? Что и кому я этим докажу? Себе? Потешить самолюбие? Око за око, зуб за зуб? И только-то. И ничего другого…»

Скрипнула дверь зимовья. Выметнуло длинную оранжевую полосу света из проема.

– Ты где, Андрюха? Где ты там лазишь? – раздался голос Славкина.

– Да здесь я.

– Ползи, давай, на хауз. Сейчас тебе большой сюрпрайз будет.

– Какой еще сюрприз?

– А вот сейчас увидишь. Ползи, говорю.

Затер окурок. Поднялся неохотно. Поплелся к зимовью неспешно, по привычке подволакивая ногу.

А через полчаса послышался шум подъезжающей к крыльцу машины. И в зимовье ввалился Краев, толкая перед собой какого-то сгорбленного растрепанного человека.

Андрей пригляделся и, задержав дыхание, до хруста сцепил зубы, не давая воли опять перехватившей горло злости. Стоял и слушал, как громко бухает в груди растревоженное сердце, сверля горящим взором своего старого ненавистного врага.

– Но это, братка, еще не все, – где-то очень далеко, едва слышно, опять раздался голос Славкина. И через миг на пол перед Андреем швырнули низкорослого темнолицего китайца. – Вот, Андрюха, это тебе – на сладкое. Господин Ли своею собственной персоной. Ну, можно сказать так – сынишка твоего главного забугорного дружка. У них в гостях… и была твоя Танюшка…

– Вот у них она и была, – вторично повторил Славкин, опустив свою тяжелую мускулистую лапу на плечо Мостовому, будто упорно втолковывая ему, как какому-то желторотому несмышленышу, прописную истину, стараясь, чтобы она как следует дошла до его сознания. – Они ее, сволота желтозадая, и накачали наркотой до полного бесчувствия, чтобы послушнее была.

– Я здесь совсем ни при чем. Я тогда уже учился в Хабаровске, – открыто глядя в глаза Андрею, тихо и спокойно вымолвил Ли Вэйгу. – И я никакой не сын ему. – Хотел, видимо, и еще что-то прибавить, но резко выступивший вперед Краев неожиданно хлопнул его ладонями по ушам. Китаец схватился за голову, согнулся и застонал, а когда через несколько мгновений оторвал от головы узкие худые ладони, на них тускло блеснули темные кровяные крапинки.

– Во гаосу ни пуяо шуо шеме дуаю?[69] – без всякой интонации бесстрастно произнес Краев и добавил на русском: – Не люблю, когда эта сволочь узкоглазая начинает тупо изворачиваться. Привыкли как на базаре – с кристально честной рожей всякую рвань нам втюхивать.

– Да, тут ты прав, Егорыч, – подтвердил Саня. – Этого у них точно не отнимешь. Восток, блин, мать его ети. Ладно, Андрюх, ты извини, братка, но пока они нам еще живыми нужны. Можешь их слегка попинать наскоряк, а завтра я тебе их совсем отдам. Хочешь, секир башка делай, хочешь – на шаурму пускай. Даже скормить их друг другу по чуть-чуть можешь. Я тебе даже покажу, как это делается. – Сказал и отступил в сторону, словно предоставляя Мостовому широкое поле деятельности. Подождал, но, видя, что Андрей по-прежнему стоит без движения, уставившись в одну точку на стене незрячими глазами, поторопил: – Еще раз извини, братуха, но сейчас лишнего времени у нас нет. Счет же на часы пошел. Ну, так ты что, отведешь душу?

Мостовой не ответил, только отрицательно помотал головой.

– Добро. Тогда отложим этот кайф на завтра. Егорыч, толкай их в подпол – и займемся делом.

Снова расстелили на столе огромную склейку, сверху распечатку со спутника. Обступили со всех сторон. И Мостовой вместе со всеми тоже машинально подошел поближе. Остановился, прикасаясь плечом к плечу Семеныча. Громкие чужие слова еще не доходили до его сознания. Гудели где-то вдалеке, как прибитый к рамке дымокуром пчелиный рой. Перехватившая горло ненависть, едкая, как концентрированная кислота, постепенно растекалась по телу и, разбавленная кровью, растворенная в ней, проникала в каждый капилляр, в каждую клеточку, бросая в сильный, но теперь уже вполне переносимый жар.

Вот и случилось то, чего он так долго ждал. Представлял себе в малейших подробностях долгими бессонными ночами. Вера в то, что это все-таки когда-нибудь свершится, произойдет по чистой и праведной воле провидения, поддерживала его все эти страшные бессмысленные годы, помогала держаться на плаву, делать вид, что все еще живет, легко вводя в заблуждение окружающих. Но теперь эта уже хорошо видимая, маячащая перед глазами цель каким-то непонятным, непостижимым образом вдруг начала терять для него былую притягательность. Как будто все эти годы он упорно и упрямо брел и брел за миражом. И только сейчас, прозревая, постепенно начал понимать, что сама по себе эта, казалось бы, выстраданная, вымученная цель на самом деле никогда и не была для него по-настоящему важна. Единственно важным было только это упорное маниакальное стремление к ней. Движение к ней, позволяющее поддерживать гаснущую зыбкую веру в справедливость страшного возмездия.

Теперь, когда осталось сделать последний шаг, он начал понимать, что этот шаг не принесет ему никакого облегчения. Что и после достижения этой выстраданной треклятой цели внутри так будет впредь стоять звенящая пустота. И жизнь его уже никогда не обретет былого смысла.

– Нет. Я не буду нажимать на кнопку, – неожиданно для себя самого произнес он вслух, и все говорившие разом замолчали.

– Что, Андрюха? Что ты сказал? – спросил Славкин.

– Я сказал – взрывайте сами.

– Ну, браток, тебе не угодишь, – желчно обронил Санек. – Ты уж не раскисай, будь добр. Хотя б сейчас. Ну же! Соберись и подключайся.

АЛИНА

– Они исчезли, – сказал Самвел, и на лицо его словно туча набежала. – Совсем пропали. Просто как под землю провалились! Уже целые сутки – ни одного звонка.

– А я говорил тебе, что не надо туда соваться? Говорил, да? Нельзя было туда людей посылать. У них там такая охрана, что сразу же заметят. Наверно, вертолетом их и засекли.

– Наверное, ты прав, Ашот-джан, – повинился Самвел, – не надо было.

– И что теперь делать? Как их теперь оттуда вытащить? Этот твой Бельдин ни за что их не отдаст. Еще неизвестно, как он там все это повернет. Может и в Москву сообщить.

– Нет. Не может. Это ему совсем не нужно. Не думаю, что сообщит.

– У-у, чет! Ничего еще не сделали! Ничего не добились! А уже семь человек потеряли! Семь человек, да! Семь трупов! А все ты, брат, со своими чертовыми шмазами-алмазами. Не надо было мне тебе слушать. Знал бы, что так получится…

– Теперь уже все равно поздно, Ашот-джан. Теперь же назад не вернешь.

– И этот еще твой Сазонов?! Что с ним теперь делать? Надо его немедленно зарыть. Чтобы и запаха не осталось!

– Нет. Нельзя. Рано еще, – возразил Самвел. – Он еще может пригодиться.

– Куда пригодиться? Зачем пригодиться? Что ты, как бабка старая, всякие банки-слянки собираешь?

– Я тоже так думаю, Самвел, – осторожно вставила Алина. – Лучше бы от него избавиться.

– Ты думаешь? Еще и ты тут думаешь?! Я тебя спрашивал, да? Еще раз рот раскроешь, вообще выгоню! Говорить будешь, только когда я сам тебя спрошу, поняла?! Она думает. Еще и она думает, – пробурчал Самвел, и на его круглых лоснящихся нависших над подбородком щеках выступили багровые пятна. – Все кругом думают! Один я только ничего не думаю. Совсем тупой, да.

– Что ты кипятишься, как чайник? Никто тебя тупым не называл, – подождав, пока брат немного успокоится, примирительно продолжил Ашот. – Но из дома его все равно убирать надо. Даже эта твоя курица правильно говорит.

– Хорошо. Уберем. Завтра.

– Нет, Самвел. Сегодня. Пока он здесь – совсем неспокойно. Кто там знает, что у этого дурака Степанчука на уме.

– Ладно, Ашотик. Сейчас отправлю. Может, ты и прав. Только куда его лучше спрятать?

– К Чепурному в Филаретовку на дачу.

– Да. Наверно, так пойдет. Это надежно, и не так далеко от города. И с нами не связать. А ты куда вскочила?

– Мне же, Самвельчик, еще на работу.

– Никуда сегодня больше не поедешь. Пока здесь будешь.

– Хорошо. Я только позвоню, – сказала Алина, но, похолодев под угрюмым пронизывающим взглядом Арутюняна, тут же поправилась: – Попозже.

Высокая тяжелая створка медленно и беззвучно отъехала в сторону, и черный, похожий на мрачный катафалк «Лэндкрузер-Прадо», со слепыми, полностью затонированными стеклами, тихо урча отлаженным движком, выкатился за ворота.

Алина, сгорбившись, ни жива ни мертва от страха, стыла на заднем сиденье, зажатая между скованным наручниками Сазоновым и ужасным на вид небритым боевиком, похожим на огромную злобную обезьяну. Она все-таки сумела позвонить. Улучив момент, закрывшись в туалете, прошептала в трубку: «Сегодня. В Филаретовку» – и сразу же отключилась. Теперь, удерживая двумя положенными одна на другую ладошками подрагивающую в нервном тике коленку, прикрыв глаза, она гадала – понял ли ее Комов, сумеет ли за прошедшие после ее сообщения два часа организовать нападение. «Неужели Самвел все-таки узнал об этом звонке? – мучилась догадками она. – Может быть, его образины сумели каким-то образом прослушать мой телефон? Если же нет, то зачем тогда он меня вместе со своими отморозками и Сазоновым отправил в Филаретовку? Зачем?! Он же ничего не объяснил. Просто рявкнул: «Поедешь с ними!» И все… Зачем? Я что теперь у него – тоже пленница, как и этот Сазонов?»

«Нет! Не понял Саша. Не успел! – все больше холодея от страха, убеждалась она в собственной правоте. – Вот уже и город давно закончился. И за кладбище проехали. Теперь до Филаретовки – рукой подать. Не больше получаса!»

Машина, плавно покачиваясь, съехала с шоссе на второстепенную дорогу. Разогналась. Прытко зашелестела по гравию, поднимая в воздух густые облака перемешанной со снегом пыли.

За очередным крутым поворотом сразу же за покореженным дырявым навесом остановки напротив тропинки, ведущей через поле к первому дачному комплексу, бросился в глаза стоящий почти поперек дороги зилок-самосвал, подпертый домкратом. Рядом, у пробитого колеса чумазый, серый от дорожной пыли водитель с балонником в руке.

– Не тормози, – сказал сидящий впереди Ваха.

– Нэ могу, – хмуро отозвался сжимающий руль «Лендровера» боевик. – Он же, сука, всю дорогу перекрыл, да!

– По кустам объезжай.

– Нэ могу по кустам. Там же болото. Еще не совсем замерзло. Застрять можем.

– Вот, блят! – возмутился Ваха. – Может, его столкнуть бампером?

– Нэт. Не осилю. Он тяжелее меня.

– Мерет кунем! Тогда иди посмотри, что он там копается. Нет, подожди. Вдвоем пойдем, – сказал Ваха. Вытащил из-под куртки «макара». Дослал патрон в ствол и, поставив на предохранитель, сунул обратно в наплечную кобуру.

Алина на секунду приоткрыла глаза и тут же снова испуганно зажмурилась. Съежилась в страшном ожидании: «А что, если начнут стрелять?! Могут же и в меня попасть запросто!»

Первый пистолетный выстрел прозвучал глухо, как звук от детского пистона. Потом еще один. Потом – короткая автоматная очередь. Сидящие по бокам гориллы резко со стуком отбросили дверцы. Вывалились наружу, сходу открывая огонь. Алина инстинктивно рванулась за ними из салона, но Сазонов успел поймать ее за край пальто, с силой дернул на себя:

– Нельзя! Сидите! Пригнитесь!

– Это Комов! – скорчившись на полу, взвизгнула Алина. – Это точно он! Я ему звонила!

– Хорошо. Не сейчас. Еще сильней пригнитесь и молчите.

Раздался звонкий тюкающий удар в лобовое стекло. Еще один. И еще. И оно зашелестело, поползло вниз. Словно протяжно вздыхая, осело, разлетаясь на мелкие осколки. Грохот продолжающейся перестрелки ворвался в салон. Услышав приглушенный короткий стон, Алина посмотрела на Сазонова. Он сидел, низко наклонив голову, почти касаясь ею поджатых коленей. Взгляд ее зацепился за кусочки ярко-желтого поролона, выглядывающие из рваных, с неровными краями отверстий в спинке находящегося напротив него сидения.

– В вас попали?! – вскрикнула она. – Попали, да?!

Неожиданно выстрелы смолкли. Наступила полная, звенящая в ушах тишина. А потом громкий хруст гравия под чьими-то ногами, и через мгновение в проеме распахнутой дверцы появилось всклокоченная голова Комова:

– Вы, Алина Васильевна?! А что вы здесь делаете?!

– Саша, он, кажется, ранен! – с расширенными от ужаса зрачками прошептала Алина, обхватив руками подбородок.

– Ранен?! Андрей Степанович! Вы как?! Вас ранили?! Куда? Алина Васильевна, выйдите, пожалуйста. Вы мне мешаете. Валера, он ранен! – куда-то в сторону прокричал Комов. – Слышишь? Срочно нужна аптечка!

– Заберите меня с собой! – мертвой хваткой вцепившись в Комова, срываясь на визг, заорала Алина. – Куда угодно, слышите?! Куда угодно! Я больше не могу, не могу туда возвращаться!

Подбежавший Кротов тут же влепил ей увесистую пощечину, так, что голова Алины отшатнулась назад, и она отлетела от Комова, с трудом удержавшись на ногах:

– Заткнись! И без истерик! Не мешайся! Кладем его на спину, Саш. Аккуратно.

Сазонов, с трудом разогнувшись, распластался на заднем сиденье, не отрывая от живота густо залитых темно-вишневой кровью ладоней. Лицо его было мокрым от пота и очень бледным. Рта почти не видно – только жесткая полоска плотно сведенных губ.

– Да, бля, – сказал Кротов, с заметным усилием расцепив и разведя в стороны руки раненого и осторожно пощупав его напряженные каменные мышцы вокруг залитого кровью пулевого отверстия чуть ниже и правее пупка. – Степаныч, ты что-нибудь ел сегодня?

Сазонов чуть заметно покачал головой.

– Это очень хорошо. Плохо другое… У нас нет ни противостолбнячной сыворотки, ни даже обезболивающего. Придется потерпеть, Степаныч. Потерпишь, ладно?

С треском разодрав зубами упаковку бинта, Кротов быстро распустил его, собрал, сбил в бесформенную кучу и, закрыв рану, опустив задранную одежду, снова аккуратно сложил поверх нее подрагивающие руки Сазонова.

– Быстро все в машину! Саша! И ты тоже! Быстрей, я говорю!

– К нам везти нельзя, – наивно вставил Комов.

– Я знаю, – ответил Кротов и швырнул автомат на переднее сиденье. – Пойдем в другой район. Быстрей! Садитесь сзади на пол – будете его придерживать. Сам сможешь колесо поставить? – крикнул он застывшему у самосвала водиле.

– Да. Смогу, – ответил тот, продолжая в диком ступоре переминаться у кабины.

– Так ставь, придурок, и отваливай! Быстрее! Понял?!

Кротов захлопнул дверцу. Круто вывернув руль, резко сдал назад и затормозил:

– Теперь держите его покрепче! Прижмите к сиденью! – Он бросил взгляд в зеркало заднего вида и через пару мгновений, убедившись, что его требование выполнено, сильно надавил на газ, швырнув тяжелый джип в залитый снежной кашей кювет.

Машина, почти не снижая скорости, проскочила по центральной улице поселка, сдувая, сметая с асфальта норовящих броситься под колеса заполошно кудахтающих кур. С визгом тормозов вошла в длинный раскатистый поворот. Прошла его, выровнялась и загудела, заныла все выше и выше, набирая ход, все более жадно протаскивая под днище, словно заглатывая узкое дорожное полотно.

Алина брезгливо отдернула ладонь, сползшую на неприятно мертвенно-белую оголившуюся голень Сазонова. Укрыла полой пальто затекшие на жестком рифленом пластиковом коврике плотно сжатые колени. Втянула голову в плечи, прижалась щекой к ворсистому воротнику. Ей очень хотелось сейчас разреветься, разрыдаться в голос, истерично, по-бабьему, чтобы хоть немного унять эту разрывающую, раздирающую грудь щемящую жалость к самой себе. Но она боялась это сделать, понимая, что тут же будет за это наказана, что тут же натолкнется на очередную мужскую грубость. А потому по-прежнему молча куталась в поднятый воротник пальто и, часто моргая, старалась удержать подступившие слезы в уголках переполненных горечью глаз.

Сазонов лежал без единого звука, смежив веки. Лицо его казалось совершенно безжизненным, и Комов, пригнувшись к нему вплотную, пытался, напрягая слух, услышать его дыхание. Но это ему никак не удавалось. Тогда он легонько дотронулся до шеи раненого, заскользил по ней к уху, едва касаясь кожи, стараясь нащупать пульс. Веки Андрея Степановича неожиданно приоткрылись, медленно поползли вверх, открывая остекленевшие помутневшие зрачки.

– Эт… все Сте… панчук, своло… – всхлипывая, проглатывая окончания, прошептал Комов. – Это все – он, Степаны… Он же спе… цально, скотина, тебя… в отпуск отправил! – Но, опомнившись, сообразив, что несет пустую околесицу, Комов резко замолчал и, больше не произнося ни слова, принялся краешком скомканного носового платка неумело, неуклюже, словно разлитые чернила в школьной тетрадке, промокать бусинки пота, повисшие на разлохмаченных кудлатых бровях Сазонова.

– Где твой «макар», Сань? – громко спросил Кротов.

– Здесь. В кармане.

– Патроны еще остались?

– Сейчас посмотрю. Да. Есть. Но совсем немного. Только три осталось. Ты же дал мне только две обоймы.

– Ладно… Посмотри назад. Не нравится мне тот джипец. Как Филаретовку прошли, так и повис на хвосте. И, кажется, постепенно догоняет. Если что, если начнет прижимать… сразу же бей по водиле… Не по колесам. Понял?

– Ты думаешь, что это – за нами?

– Я пока еще ничего не думаю. Но будь готов, на всякий случай.

– Он точно догоняет! – через пару минут вскинулся Комов.

– Вижу.

– Валер, он совсем рядом! Метров пятьдесят, не больше. И, кажется, хари там тоже черные! Точно! Что делать?!

– Приготовься, – Кротов опустил заднее стекло, и в салон ворвался хлещущий тугой поток ледяного воздуха. – Нет, не жди! – переменил он свое решение. – Не давай им пойти на обгон! Вытащи руку в окно и бей на поражение, как только максимально приблизятся.

– Понял! – ответил Комов и, сняв пистолет с предохранителя, высунул руку с зажатым в ней оружием наружу. Оперся тыльной стороной плеча на дверцу, чтобы обрести надежную точку опоры. Но рука его, напряженная до предела, с натянутыми, как струны мышцами, все равно ходила ходуном. Поэтому пуля не попала в лобовое стекло, а только чиркнула по крыше. Он хотел еще раз нажать на курок, но машина преследователей неожиданно вильнула в сторону и ушла из сектора обстрела. А затем снова, прибавив скорость, впритирочку к обочине подобралась к ним вплотную и ударила в задний бампер. Комова бросило вперед, и он сильно ушибся предплечьем об острый край оконной рамки, едва успев кончиками пальцев удержать скользнувший из руки пистолет. Откачнулся назад, прижался спиной к сиденью, схватился за больное место.

– Держитесь, встречная! – гаркнул Кротов и резко свернул с дороги. Джип слетел с асфальта, проскочил с десяток метров, а потом, наткнувшись на какое-то невидимое препятствие, моментально, с каким-то ужасным левым креном, встал на попа. Завис в воздухе, цепляясь за землю одним только левым передним колесом, а потом, после секундного раздумья, всей своей двухтонной массой ухнул на левую сторону, норовя завалиться на бок. Еще раз бешено подпрыгнул на месте, покачался и, взревев движком, почуяв под резиной почву, снова ринулся вперед по бездорожью, с хрустом подминая под себя частый, как щетка, низкорослый орешник.

Очень скоро кустарник закончился, и машина вскачь, как пьяная, подпрыгивая поочередно на всех четырех колесах, все больше теряя скорость, потащилась по едва припудренному снегом выгоревшему кочкарнику. А через минуту разлетелось заднее стекло, и затылок Кротова взорвался, разбрызгивая по потолку, по стенкам салона красно-белую слизь. Неуправляемая машина проскакала еще несколько метров и остановилась как вкопанная.

Комов выбил ногою дверцу и бросился бежать.

Алина ошалело глянула на свои окровавленные руки, на перевернутого на бок, свернувшегося калачиком, как будто спящего Сазонова, а потом, держа эти страшные чужие полумертвые руки на весу, на одних коленках проползла по полу и, пискнув, вывалилась головою в гарь. Проскулила тоненько, вытолкнув изо рта распухающий прокушенный язык. Завозилась, пытаясь приподняться, сдирая кожу обгоревшей, острой, как лезвие бритвы, стерней. Но, услышав за спиною визг тормозов, замерла, в мгновенье замерла как тряпичная марионетка с оборванными, лопнувшими нитями.

Первыми из распахнувшейся дверцы подъехавшего джипа, один за другим, выметнулись и сиганули вдогонку за удаляющимся Комовым двое боевиков. Следом, шумно отдуваясь, бормоча проклятья, протиснулся наружу младший Арутюнян. Отступил в сторону, пропуская Ашота. Посмотрел вдаль, прикрываясь ладонью от нестерпимо яркого солнца:

– А-а, никуда не убежит! Кишка совсем тонкая! Вон подпрыгивает, как заяц.

– Э-э-э, потц! – выругался старший брат. – Сколько мы с тобою кашев заварили! Теперь башлять и башлять будем, как лохи позорные! – Но через минуту, уже слегка успокоившись, придя в норму, почти нейтральным тоном спросил Самвела, показав на уткнувшего лицом в панель Кротова: – Этого знаешь, кто?

– А знаю, да, – переведя взгляд, ответил младший брат. – Это опер из ментовки. Тоже сволочь, как Сазонов этот. А кстати, где он есть? Сбежал, что ли? Ну-ка, посмотри, Армен. Быстро!

Невысокого роста, коренастый горбоносый «джигит» послушно метнулся к расстрелянной машине, а через секунду заорал с восторгом:

– Здесь он, Самвел-джан! Валяется, как падалюка! В живот попали!

– Вытащи его. Посмотреть хочу.

– Сейчас, – боевик шустро юркнул внутрь, за ноги ловко выдернул тело из салона.

Голова Сазонова ударилась о промерзшую кочку, и он негромко застонал.

– Так он живой еще? – удивленно поцокал языком Самвел. – Вот живучий, да, русак-прусак! Старый, а живучий. – Подошел поближе.

Сазонов лежал на спине с открытыми глазами. Его мокрые от крови, искривленные в гримасе губы чуть заметно дрожали, выпуская наружу сиплые обрывки едва различимых слов: «Без… меня… па… рни… Жа-а-ль…»

– Что он там бормочет? – спросит Самвел.

– Ничего не разберешь, – ответил боевик. – Наверно, подыхает, да? – и вопросительно покосился на босса. Увидев, как начальник согласно кивнул, он радостно ощерился и, сделав шаг вперед, высоко задрал согнутую в колене ногу, подержал, примериваясь, и, обрушив ее высоким острым каблуком на живот умирающего, тут же резво отпрыгнул в сторону. Тело Сазонова выгнулось в дугу. Кровь ударила брызгами изо рта.

– Ну что, детка? Значит – «это Комов», да? – булькнул Самвел, подойдя к Алине. – «Я ему звонила»? Арменчик, вытащи у нее «жучок» из подкладки. Еще пригодится. Дорогая штучка.

– А с ней самой что делать, Самвел-джан?

– Это вам мой дорогой подарок. За хорошую работу.

– Такая замурзачка, да? – презрительно покривился боевик. – Ее целый день отмывать надо.

– Вай, какой ты дурачок, Армен. Она же под трусами чистая. И пахнет хорошо. Как кошка мыться любит. Да, Ашотик?

– А, любит, да. Как кошка.

– Ладно, – посерьезнел Самвел. – Этих всех хорошо закопайте. Не лениться. Чтобы никаких следов, понял?

– Понял… А ее?

– И ее, конечно. Ты что, тупой? Только… не добивай. Пускай сама… сдохнет… Пойдем, Ашотик. Ехать надо. – И, взгромоздившись на звякнувшее пружинами сиденье, устроив поудобнее свое расплывшееся седалище, нахмурившись, поглядел на заснеженное подмерзшее, тянущееся до самого горизонта выгоревшее болото и недовольно проворчал: – Такая зубодрыга, да? Даже уши мерзнут!

– А правда, да, Самвельчик.

АНДРЕЙ

Камуфлированная остойчивая резиновая шестиместка упорно тащилась навстречу могучему течению Ирги. Установленный на ее носу светодиодный прожектор нервно раздвигал ночную черноту, выхватывал из нее дрожащие пригнутые к студеной и густой, как машинное масло, воде куртинки забежавшего в поток краснотала, матово блестящие каменистые осыпи на высоченных изрезанных извилистыми щелями обрывах, зловещие разверзнутые пасти многометровых заломов обочь песчаных кос.

Мостовой, зажав автомат между коленей, сидел с краю, рядом с первой переборкой, тесно прижимаясь к плечу Семеныча. Слушал, как, пробиваясь через ровное шмелиное гудение сорокасильного «Меркурия», тоненько позванивает ледяная слюда по берегам. Молчал и думал о своем.

Переболел. Перемучился. По капле выдавил из головы все свои былые сомнения. И вроде бы теперь уже окончательно уверился в необходимости сделать этот последний и решающий шаг. Сделать уже по той простой причине, что любое начатое дело необходимо обязательно доводить до логического завершения. Довести и вот тогда уже забыть, зашвырнуть на полку дальней памяти.

Теперь тревожило только одно: надо было как-то уберечь Семеныча, не позволить ему лезть в самое крутое пекло. Оттеснить, отстранить его от участия в кровавой кутерьме. Но как это сделать? Каким таким чудесным образом? Тогда ведь и самому тоже придется отойти, отвалить в сторону? Иначе за настырным, упертым стариком ни за что не уследишь.

– По времени – подходим, мужики, – неожиданно громко произнес Славкин. – Все все помнят?

«Зачем спросил? Кого? – ворохнулось в голове Андрея. – И как он смог так точно, единственно по времени, определить точку высадки? Ну, может быть, и может? А кто его знает? Их же там, наверное, учили?»

В лодке они сидели впятером. Кроме Мостового и Семеныча – Славкин, Бельдин и тщедушный китаез. Краев со всей своей натасканной ратью должен был подобраться к объекту загодя, еще с началом темноты, каким-то другим, неизвестным, более хитроумным способом.

Зачем нужно было тащить с собою Бельдина, Саня объяснил доходчиво. И прозвучало это вполне убедительно: гораздо проще и безопаснее открыть бронированную сейфовую дверь хранилища обычным способом – набрав нужную цифровую комбинацию на кодовом замке. В этом случае исключен риск, что ее заклинит после неудачного подрыва или в хранилище начнется сильный пожар. Естественно, комбинацию эту Бельдин при первом же нажиме на него легко и просто выложил, но все равно оставалась гипотетическая вероятность того, что он напутал с перепуга. Или, что еще хуже, – намеренно слукавил, в надежде сохранить себе жизнь, и в хранилище, несмотря на все его заверения, все-таки установлен самоликвидатор. Поэтому гораздо надежнее будет, если он откроет эту дверь самолично под их присмотром. И тогда уже действовать исходя из сложившейся обстановки.

В чем же заключается надобность присутствия при нападении на прииск китаеза, Мостовой из мало убедительных объяснений Славкина так и не понял. Тот что-то наплел насчет какого-то телефонного звонка, который должен сделать этот китаез сразу же после штурма. Но куда и кому, Саня пока не сказал, буркнув «там увидишь», «да это ж только для тебя, браток». Можно было с большой долей уверенности предположить, что это будет звонок в Китай неведомому боссу, виновному в Танюшиной смерти, до которого Андрею действительно до зубовного скрежета хотелось дотянуться.

О том, что ждет этих двоих потом, Мостовой знал со всей определенностью – от них непременно избавятся, пустят в расход, как ненужных опасных свидетелей. Именно – «избавятся». Сам он к этому руку не приложит. И даже пальцем их не тронет. «Хватит. Грязи нахлебался! Извозился в дерьме до самой макушки!»

– Приготовились! – предупредил Славкин. – Оружие не утопите. Держитесь за леера. Андрюха, сигаешь первым – подтащишь за швартовый.

Голос «Меркурия» притих, поменял тональность. Пошли на самых малых.

Лодка, развернувшись поперек течения, медленно и неохотно поползла в узкий проход между покрытыми клочьями пены притопленными корчами, и мышцы на спине Мостового самопроизвольно напряглись. Он продел плечо и голову в автоматный ремень и отбросил оружие назад. Спустился со скамейки на волнистое, туго накаченное днище. На четвереньках пробрался на нос и стал на корточки, зажав в руке швартовый конец, опасливо, до рези в глазах, всматриваясь в приближающийся обросший колышущейся полуметровой наледью берег.

Раздался свистящий протяжный треск ломающегося льда, и по коже побежали мурашки. Знал, что многослойная резина обязана выдержать, да если и спустит, в конце концов, то только первое, огражденное прочной переборкой отделение, но все равно стало сухо во рту, засосало под ложечкой. Слишком зловеще ярилась в глубоких прибрежных крутяках ледяная зимняя вода.

Подошедшую к промерзшей береговой кромке на малом ходу лодку тут же начало заворачивать кормою по течению. В любой момент лопасти винта могло срезать каким-нибудь скрытым под водой толстым коварным хлыстом. Мостовой, широко расставив ноги, встал во весь рост. Примерился и прыгнул. Чиркнул каблуком по высокому баллону, а потому неудачно приземлился, рухнул на бок, и в сапоги моментально хлынула вода. Перекатился на живот, вцепился обеими руками в свешенные плети тальниковых корневищ. Подтянулся. В одно движение намотал на кулак швартовый конец. И очень вовремя – веревку уже размотало полностью, натянуло до звона, едва не выбив диким запредельным весом руку из плечевого сустава. Напрягся, со стоном потащил на себя и на последнем издыхании перекинул швартов через тонкую осинку. Передохнул пару секунд и снова потянул – теперь уже через блок. А потом, увидев, что лодка носом вылезла на берег, захлестнул веревку на осинке мертвою петлей.

Помог сойти на берег Семенычу. Потом – Бельдину и китаезу, скованным по рукам между собой. И только когда совместными усилиями выволокли лодку на сухое и протащили ее на десяток метров в тальниковую чащобу, отошел в сторону и, присев на кочку, стащил сапоги. Вылил из них ледяную воду. Выкрутил промокшие носки и портянки. Напихал внутрь сапог сухой осоки-резуна и снова протиснул ноги в закисшие голенища.

– Херово, – хмуро изрек Славкин после того, когда Андрей закончил все свои манипуляции с промокшей обувью. – Только этого, блин, не хватало.

– Это не твоя забота, – отбрил его Мостовой. – Займись делом.

– Ладно, – пробурчал Славкин. Посмотрел на тускло фосфоресцирующий циферблат своих «командирских». – Время еще терпит, но все равно выдвигаемся через пять минут. Лучше не спеша. И шума меньше, и дыхание не собьете. Я иду первым. Потом вы – двое. Следом ты – Иван Семеныч. Ты, Андрюха, стал быть, замыкаешь. Идем тихо, хоть и Егор прослушку коцнул. Особенно на подходе к объекту – я дам знак. Гуськом. Ноги – с носка на пятку. Пощупал – наступил. И вы, хмыри, – цепочкой не звенеть! Чтобы постоянно – слегка внатяжку. Ясно? До точки – полтора часа спокойного хода. К четырем должны выйти. Там ты, Семеныч, с ними остаешься, а мы с Андрюхой поползем дальше. И смотри, батяня, чтоб не дергались. Чуть что – свинца в лобешник. Ну, что? Всем все понятно?

Старался ступать как можно тише, но все равно неважно получалось. То треснет под ногой сухой валежник, громко шелестнет, шаркнет по голенищам сапог перевитый колючками вейник, то нога неожиданно уйдет по щиколотку в ворохи гремящего на весь лес дубового листа. Так ведь не видно ни черта! Луна уже зашла. Да и яркая до полуночи звездная россыпь истаяла окончательно. И только изредка нет-нет да и сверкнет через уродливо изломанные спутанные космы голых ветвей какая-нибудь заблудшая. Да только толку от нее – на грош.

Жесткие, как проволока, промерзшие ветки подроста непрестанно хлестали по лицу, и уже несколько раз болезненно залезли в глаза, вышибая слезу, заставляя то и дело зажмуриваться. Узкая тропа, по которой двигались, явно была зверовой. Приходилось постоянно держать перед собой на весу протянутую руку. И она все больше и больше затекала и деревенела. От того нудно ломило в затылке, в перегруженном шейном позвонке.

Но все это было даже хорошо. Все это держало в постоянном напряжении. Не давало погрузиться в размышления, не позволяло прорваться к сознанию тяжелым мыслям.

Вдруг впереди раздался громкий треск кустов. Длинная рваная тень метнулась в сторону от тропы. Мостовой тут же, сдернув с плеча автомат, бросился вперед, обгоняя деда. Проскочил полсотни метров через чащу напролом и, не успев вовремя затормозить, споткнулся и налетел грудью на клубок копошащихся на земле разгоряченных тел. Через полминуты возня затихла, и зеленый тонкий луч фонарика выхватил из темноты прижатые щекой к щеке потные лица Бельдина и китаеза.

– Ни ганцхай цзяньси цинь гао![70] – с тихим дребезгом в голосе обратился к китайцу Славкин.

– Пу ши во! Та ши а[71]! – брызнул слюною в ответ китаез и по-мальчишески вызывающе вздернул подбородок.

– Вот бля, – схватив за воротник Бельдина, грязно выругался Саня. – Ты, сука, точно жить не хочешь?!

– Я боюсь! – тут же с выпученными глазами заверещал Алексей Константинович. – Я не могу! Я не верю, что вы меня отпустите! Я вам вообще не верю!

– Заткнись, – цыкнул Славкин и резким движением выдернул из-за спины узкий метательный нож. Притиснул его тупым ребром к горлу Бельдина. Тот моментально захлебнулся, вытянул шею, как испуганный гусак. Славкин давил и давил. До тех пор, пока Бельдин, потащив за собой пристегнутого к нему китайца, не вытянулся в полный рост, прогнул спину и, хрипя, завалился в кусты. Завалился и, пару раз вяло трепыхнувшись, притих.

Фонарик потух. Наступила тишина. С минуту никто не двигался. Потом Андрей негромко произнес с нескрываемой иронией:

– А ты, Санек, оказывается, как и твой Егорка, – полиглот? По-китайски шпрехаешь?

– Совсем немного. Пару фраз – не больше. Но иногда – на пользу. Как сейчас.

– Ну-ну. Не спорю.

– Так. На этом – точка, – не обращая внимания на подначку, подытожил Саня. – Через минуту – дальше. – И вдруг совсем каким-то не своим, мягко укоряющим голоском прибавил: – А вы, мужички, совсем напрасно дергаетесь. Вот ей-бо – напрасно!.. Если все пройдет путем, как надо, я вас по-любому отпущу. В этом заверяю клятвенно. Нас интересуют только камни. Свое получим и уйдем. И все. А вот еще раз ерепнетесь по дороге – точно придушу. И это тоже обещаю. Ясно?

ВАН ДЭН-лао

– Попробуй еще раз, cяо-Ли. Он должен, он обязан тебе поверить. Ведь это правда. Попробуй втолковать ему, что ее действительно никто не трогал. В момент передачи она была совершенно здорова. Да и вернули ее сразу же – через три дня при обмене. Русские вернули наших людей в обмен на его жену. Все, что произошло с ней потом, случилось уже на российской стороне. И зачем нужно было накачивать ее наркотиком – знают только они. Что? Он все равно не верит? Это очень плохо. Значит, ты не находишь нужных слов. И все-таки… ты еще раз попробуй, мой мальчик. Я прошу тебя. От этого сейчас зависит все!

Ван Дэн-лао с усилием, словно приклеенную, оторвал трубку от уха и, не выпуская ее из руки, несколько раз протяжно, с хрипеньем, вздохнул открытым ртом. Ему не хватало воздуха. Голова кружилась, и по сетчатке глаз, словно по темному небосводу, ползли и ползли из края в край, как титры по экрану, скачущие холодные огоньки.

Он вздрогнул, встрепенулся и снова рывком приблизил трубку к уху, придавил ее так, что услышал, как через монотонный непрерывный гул слабыми, аритмичными, затухающими толчками пульсирует кровь в виске.

После предыдущего разговора с сяо-Ли он так и не сообщил в Пекин о возникших на прииске неприятностях. Он сразу же понял, что это бесполезно и поздно делать. Услышав от Вэйгу, что в дело вступили профессионалы – «они исчезли, словно тени», – он тут же осознал, что случилось непоправимое, что игра окончательно проиграна. То, что к ней подключились российские спецслужбы, могло означать только одно – в Москве произошла полная перестановка сил, и прииск очень скоро перейдет в другие руки. А значит, и деньги, вложенные в него, безвозвратно потеряны. Огромные чужие деньги! И ему никогда, ни за что не простят, что он поставил их на плохую карту!

Ван Ден-лао опустил изящную золоченую трубку на рычаг. Двумя руками, очень осторожно, будто она была сделана не из кости и металла, а из тончайшего и хрупкого ханьского фаянса. Соскользнул невидящим взглядом на темный от старости лак ажурного колченого столика с головами грифонов по углам. И вдруг рывком расправил плечи и задохнулся от нахлынувшего упоительного чувства необычайной легкости в каждой клеточке своего давно истраченного тела. Словно все многочисленные старческие хвори неожиданно, в один неуловимый миг покинули его, испарились вместе с липким потом страха, ежеминутно отравлявшим все его существование.

Теперь он был по-настоящему свободен! Так, как не был свободен никогда на протяжении всей своей долгой и суетной жизни.

И непривычно легкими, невесомыми шагами он пересек темную комнату и замер, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу.

На мертвой пустынной спящей улице Хейхэ мела метель.

АНДРЕЙ

– Та минбай, вомэн пуши зай кайвансиаю па?[72] – спросил Краев. – Та женши дао, ци фендшон хоу, куанцинь баоджа[73]?

– Ши де, та сян… син[74], – ответил Ли Вэйгу.

– Ну, вот, Андрюха, – сказал Саня, обращаясь к Мостовому, – перевожу тебе дословно. Твой основной вражина в полной прострации и душевном раздрае. Сейчас он себе однозначно кишки пустит. Или как там у этих китаезов принято? Они же не япошки? Да ладно. Это уже не суть важно. Главное – результат. Так как, братишка? Ты теперь доволен? И добре… Чую, что доволен.

– Но почему еще до штурма? Ты ведь говорил, что после?

– А разве это так существенно? До или после? Скоро придавишь пальцем, как хотел. Ну-ну, теперь хоть не менжуйся. Держи-ка пульт и рацию. И ровно через пять минут после моего выхода в эфир жиманешь на эту вот красную пимпочку. Смотри – не перепутай. Ну что, Егор, погнали?

– Один момент, – ответил Краев и молниеносно крест-накрест взмахнул рукой. Тускло блеснула сталь. Раздались тихий свистящий сип и шорох оседающих на землю тел. Семеныч вскрикнул и отшатнулся в сторону. Мостовой не шелохнулся. Устоял на месте. Он был давно готов к этому. Давно уже ждал этого момента.

Медленно расходилась, расползалась мгла. Оседала все ниже и ниже. Стлалась по заледеневшей, присыпанной снегом земле. Забивалась все глубже и глубже в хмурые кедрачи, в мертвые уродливые клети буреломов.

– И зачем до света дотянули? – спросил Семеныч и тут же сам себе ответил: – Знать не нужно им напрасно хорониться. Знать не след потемкаться. Видать, большую… силищу имеют. – И, помолчав немного, уронил опасливо: И чего же он доселе не звонит? Поди уж три часа заминуло? А то и боле?.. Кабы тебе не запоздать?..

– Что – запоздать? – рассеянно спросил Андрей.

– Ну как «чего»? На кнопку-то нажать?

– Зачем, Иван Семеныч? Это… ни к чему. Ведь взрыва никакого все равно не будет.

– А чего ж тогда-то будет?

– Резня. Обыкновенная поганая резня. Точней… – уже была. Без нас с тобою все давно закончилось.

Они стояли на покатой вершине невысокого увала и молча смотрели вниз на приисковый полигон. Там, среди замершей техники, продолговатых коробок каких-то многочисленных технических строений сновали крепкие фигуры в черном. Сновали деловито, но слишком неторопливо и хаотично, как упитые нализавшиеся ломехузы[75] муравьи. А в центре ровной площадки перед квадратной приземистой кирпичной постройкой замер армейский транспортный вертолет, распластав до самой земли тяжелые крылья лопастей.

Громко захрустел валежник за спиной. Мостовой обернулся и, шумно втянув в себя воздух через расширенные ноздри, заиграл желваками:

– Ты?!

Перед ним, рядом со Славкиным и Краевым, стоял старый знакомый фээсбэшник, полковник Мальков. Такой же чистенький и ухоженный, как и тогда, три года назад во время их первой встречи. В таком же новом, с иголочки, теплом камуфляже. С таким же хищным прищуром холодных неподвижных глаз.

– Ну что, Санек? – изо всех сил стараясь говорить сдержанно, произнес Мостовой. – Теперь я за тебя совсем спокоен. Я вижу, ты путем пристроился. Так значит, значит, тебя ко мне… банально… подсадили? И вся эта долгая пустая кутерьма…

– Ты хорошо соображаешь, Андрюха. Да только… слишком долго. А я ведь тебе, братушка, открытым текстом выдавал. Еще тогда, в гарнизоне. Втемяшивал в твою худую бошку, что тебя еще раз разыграют.

– Что?! – неожиданно взорвался Мальков. – Да ты, капитан, совсем охренел?! Да ты же загребешься у меня отписывать! – Схватился за подвешенную к портупее кобуру. Но Славкин его опередил – ударил Малькова по рукам, вырвал из его кобуры «макара» и кинул его Краеву. Тот ловко поймал пистолет на лету, сунул не глядя за пазуху.

– Да ты! Ты! – побагровев, продолжал горланить фээсбэшник.

– Все! – рявкнул на него Санек и, убедившись, что Мальков заткнулся, прибавил тише, с расстановкой: – И не гони пургу, полковник. Нам не тебе отписывать. У нас своя епархия. Все. Убери его, Егор. Он больше здесь не нужен. Сам все сделаю.

– Сделаешь? – спросил Краев и посмотрел на Славкина в упор.

Саня не ответил. Только хмыкнул.

Проводив взглядом коллег, Славкин снова посмотрел на друга. Лицо его при этом не отражало никаких эмоций:

– Сейчас вы с дедом тихенько уйдете. Назад вам, естественно, путь заказан.

– Еще один вопрос.

– Валяй.

– Так значит, в гарнизоне – это тоже все тобой подстроено?

– Да. Нас слишком время торопило. И там уже без всяких антимоний. Все? Еще чего-то?

– Нет.

– Тогда валите.

– И Бог тебе судья, – сказал Семеныч.

Славкин снова не ответил. Только хмыкнул на прощанье.

Захмарило. Заштилело. Острый, как шило, горняк[76], задувший было еще в потемках, жахнул, как только полностью развиднелось, сквозанул со свистом по тайге и умер, коротко ворчнув на обертонах.

Резко потеплело. На глазах истаяла куржа, зачастила мелкая капель с кедровых лап.

Сидел на кромке голого скального выступа. Смолил подряд вторую сигарету, не замечая горечи во рту. Бездумно. Бесчувственно. Устремляясь безразличным взглядом внутрь.

– А морок идет, Андрюша! Язви его! – озаботился Семеныч, сердито и решительно потряс за плечо. – Не ровен час в верхах прихватит – намытаримся.

– На… мы… таримся, – повторил за стариком врастяжку, с раздумчивым придыханием, словно пробуя слово на вкус.

Тяжело поднялся. Поддернул за ремень лежавший рядом автомат. Забросил его за плечо и шагнул… назад.

– Ну, и на кой их отпустил? Опять какую-то комбинашку затеял?

– А что, нам этих троих чернозадых «джигитов»-джанов, уважающих «Арарат», для убедительной картинки не хватает? По-моему, за глаза.

– Да ладно, колись уже. Я ж тебя как облупленного знаю.

– Да никуда они не денутся. У них же маячки – в прикладах.

– А по пути стволы не скинут?

– Не должны. Тайга же все-таки. Да пусть и сбросят. Я ж подстраховался.

– Ну, ты и жучила! И их, и кержаков зачистить сразу – махом.

– А что мудрить? Пускай дотопают, а там – по «маячку» – и вся недолга.

Примечания

1

УДО – условно-досрочное освобождение.

2

Маз – главарь преступной группировки (угол. жарг.).

3

«Детка» – детский реабилитационный центр (мест. жарг.).

4

Лао – «старый» или «старший» – приставка к фамилии при обращении к человеку в возрасте старше тридцати пяти лет (кит.).

5

Лаоши – «учитель» – уважительное обращение к человеку, не обязательно имеющее отношение к его профессиональной принадлежности (кит.).

6

«Гонец смерти» – наемный убийца.

7

Старая китайская поговорка.

8

Иероглиф «Ван» имеет значение «тигр» (кит.).

9

Согласно китайской правительственной программе «одна семья – один ребенок» сельские жители, в отличие от городских, имеют право иметь двоих детей.

10

Цифра 8, согласно традиционной китайской нумерологии, считается счастливой – приносит богатство и удачу в делах. Поэтому автомобильные номера у машин высокопоставленных чиновников и серьезных бизнесменов часто включают в себя эту цифру, а иногда и вообще состоят из одних восьмерок.

11

Китайские тюрьмы традиционно располагаются под землей. Наверху – только заграждение и сторожевые вышки. Чем тяжелее преступление, тем ниже располагается камера заключенного. Самые опасные преступники отбывают срок заключения на нижнем, лишенном света этаже высотой не больше метра.

12

Бодхисатва (бодисатва) (санскритское: то, чья сущность – просветление) – символ сансары – нескончаемого круга земного существования. В буддизме – идеальное существо – наставник и образец для всех других людей, ведущий их по пути нравственного совершенствования к достижению нирваны.

13

Бастурма – блюдо традиционной армянской кухни – маринованный шашлык со сложным гарниром.

14

Хаш – подаваемое к столу очень горячим мясное блюдо из вареных бараньих и телячьих ног (армянская кухня).

15

Мусаха – мясо с тушеными овощами (армянская кухня).

16

Катнапур – постный молочно-рисовый суп (армянская кухня).

17

Имеется в виду скульптурная группа, стоящая у главного входа в центральный корпус Санкт-Петербургского горного института: «Геракл, удушающий Антея». Согласно легенде Антей, сын Посейдона и Геи (Земли), считался непобедимым, так как питал свою силу от матери Земли. Геракл смог победить и удавить его, только оторвав от земли и подняв в воздух.

18

«Кислота» – слабые синтетические наркотики (сленг).

19

Абстинентный синдром войны – постоянная тяга к боевым действиям, как к естественной среде существования.

20

Сяньшэн – господин (кит.).

21

«Вирт» – буровая установка известной немецкой фирмы «Вирт».

22

«Морковка» – специф. название кимберлитовой трубки (кимберлит – алмазоносная порода), которая представляет собой вертикальный конус высотой до 500 метров, с узким (до 100 м) основанием и расширенной верхней частью (до 300 м).

23

Шахта Venetia – одна из самых крупных алмазодобывающих шахт ЮАР.

24

Чилим – водяной орех (мест.).

25

ДС – возвращение уголовного дела на доследование (проф. сленг).

26

Аллювиальные почвы (от лат. аlluvio – нанос) – почвы, состоящие из обломочного материала различной степени окатанности и сортировки (галечник, гравий, песок, суглинок, глина).

27

Безактизин (амизил, Amizylum) – 2-диэтиламиноэтилового эфира бензиловой кислоты гидрохлорид. По своему строению близок к сложным эфирам дифенилуксусной кислоты.

28

3-хинуклидилбензилат – психотомиметическое отравляющее вещество под шифром «BZ», производное гликолевой кислоты.

29

Шигадзе – город на юго-западе Китая, где в монастыре Ташилумпо находится официальная резиденция Панчен-ламы – второго после Далай-ламы иерарха ламаистской церкви в Тибете.

30

«Фальшивый лама» – 11-й Панчен-лама Гьялцэн Норбу – ставленник Пекина.

31

«Желтые шапки» – школа тибетского буддизма (Гелугпа), традиционно возглавляемая Далай-ламой.

32

УДО – условно-досрочное освобождение.

33

Индюк – пожилой мужчина, имеющий при себе крупную сумму денег и ищущий успеха у женщин легкого поведения (угол. жарг.).

34

Пресс – пачка денег (угол. жарг.).

35

Маршрут – мешок с продуктами у беглеца (угол. жарг.).

36

ППС – патрульно-постовая служба.

37

Порч – не внушающий доверия человек (угол. жарг).

38

Ячмень – кошелек (угол. жарг.).

39

Филки – деньги (угол. жарг.).

40

Рыбинка – симпатичная молодая женщина (угол. жарг.).

41

Хилять – идти (угол. жарг).

42

«Сыграть» по-крупному в «преферанс» – т. е. получить крупную завуалированную взятку.

43

Кони наводить – устанавливать контакт (угол. жарг.).

44

Движок – должник (угол. жарг.).

45

На жало капнуть – дать взятку сотруднику милиции (угол. жарг.).

46

Укусить – украсть (угол. жарг.).

47

Кастрюля – пожилая женщина (угол. жарг.).

48

Королева СС – королева суперсекса (угол. жарг.).

49

Хрусты – деньги (угол. жарг.).

50

«На счастье» – игра без шулерских приемов (угол. жарг.).

51

Стиры – карты (угол. жарг.).

52

Коцаные (стиры) – помеченные (карты) (угол. жарг.).

53

Терки – переговоры (угол. жарг.)

54

Калемасить – путаться, ошибаться (угол. жарг.)

55

Катран – место, где играют в карты на большие деньги (воровск. жарг.).

56

«КА-50» – российский боевой ударный вертолет «Черная акула».

57

«Апач» – американский вертолет «АН-64D» «Апач Лонгбоу» – один из самых мощных боевых ударных вертолетов, находящихся на вооружении армии США.

58

Старинная китайская поговорка.

59

Чжун Го – издревле распространенное среди местного населения название Китая, впервые появившееся в «Ши-цзин» («Книге песен») и «Ли-цзи» («Записях о ритуале») в эпоху Чжоу (ХI–III вв. до н. э.).

60

Скополамин – «сыворотка правды» – алкалоид, содержащийся вместе с атропином в растениях семейства пасленовых. Применялся в спецподразделениях как средство для «развязывания языков», пока не было выяснено, что наряду с реальными он вызывает и ложные воспоминания.

61

«Белый лебедь» – ИК-2 «Белый лебедь» (старое название ВК-240/2) ГУФСИН России по Пермскому краю – колония особого режима для содержания осужденных к пожизненному лишению свободы.

62

Мингуза – куница (местн. охот.).

63

Китайская поговорка.

64

Твой «друг» разговаривает или нет на китайском языке? (кит.).

65

Нет, не разговаривает (кит.).

66

Это не предназначено для его ушей (кит.).

67

Путунхуа (пиньинь) – официальный язык в КНР, на Тайване и в Сингапуре. Фонетика и лексика путунхуа основана на произносительной норме пекинского диалекта.

68

Китайская поговорка.

69

Я же сказал, чтобы ты не говорил ничего лишнего? (кит.)

70

Тебя же, негодяй, предупреждали! (кит.).

71

Это не я! Это все он! (кит.).

72

Он понял, что мы не шутим? (кит.).

73

Что через несколько минут прииск взлетит на воздух? (кит.).

74

Да, он… поверил (кит.).

75

Ломехуза (лат. Lomechusa strumosa) – насекомое из группы мирмекофилов – небольшой жучок (5–6 мм длиной) с короткими блестящими надкрыльями – бич любого муравейника. Муравьи скармливают им собственных личинок, отдают им последний корм ради того, чтобы полизать сладкую отрыжку из зобика жучка, оказывающую на них пьянящее действие. Муравьи теперь «…похожи на пьяниц, способных ради рюмки водки лишить своих детей молока!» (И.А.Халифман). Муравейник постепенно деградирует и погибает.

76

Горняк – ветер с гор (мест.).

Content

Кирилл Казанцев
Волчара выходит на след

АНТОН ИВАНЫЧ

САЗОНОВ

АНДРЕЙ

ВАН ДЭН-лао

ЛИ ВЭЙГУ

АНДРЕЙ

АЛИНА

БЕЛЬДИН

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

БЕЛЬДИН

АНДРЕЙ

ЛИ ВЭЙГУ

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

АЛИНА

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

ЛИ ВЭЙГУ

ВАН ДЭН-лао

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

АНДРЕЙ

АЛИНА

САЗОНОВ

БЕЛЬДИН

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

АНДРЕЙ

АЛИНА

АНДРЕЙ

САЗОНОВ

АЛИНА

АНДРЕЙ

ЛИ ВЭЙГУ

АЛИНА

АНДРЕЙ

БЕЛЬДИН

САЗОНОВ

АНДРЕЙ

ЛИ ВЭЙГУ

САЗОНОВ

АЛИНА

АНДРЕЙ

АЛИНА

АНДРЕЙ

ВАН ДЭН-лао

АНДРЕЙ

Примечания