Ю. Ёкота

СУБМАРИНЫ-САМОУБИЙЦЫ

Секретное оружие Императорского флота Японии

1944–1947

Глава 1. Я ВЫЗЫВАЮСЬ ДОБРОВОЛЬЦЕМ НА ЗАДАНИЕ «БЕЗ ВОЗВРАТА»

— Личному составу построиться перед главным ангаром!

Я проклинал громкоговоритель. Он постоянно отдавал мне приказы делать то одно, то другое. Одна лишь мысль утешала меня все те месяцы, которые я находился на базе военной авиации Цутиура. Если я смогу больше других продвинуться в боевой подготовке и окончить курс, то скоро избавлюсь от этого проклятого громкоговорителя. Тогда я сменю твердую землю базы на палубу авианосца, и у меня будет свой собственный самолет. И вместо этого черного раструба у меня появится новый враг — американцы.

Выбежав из казармы, я занял свое место в строю. Строился весь личный состав Тринадцатых летных курсов, все две тысячи человек. Замерев по стойке «смирно», я лишь взглядом следил за тем, как командир базы, капитан 1-го ранга Кэндзиро Ватанабэ, поднимается на возвышение трибуны. Человек с суровым взглядом и строевой выправкой, он был для всех нас образцом того, каким должен быть каждый офицер императорского военно-морского флота.

При полном молчании всего строя капитан Ватанабэ сделал шаг вперед. Поначалу я думал, что это будет одна из обычных патриотических речей, которых мы немало наслушались от наших преподавателей и инструкторов. В том, что это отнюдь не так, меня убедило сосредоточенное выражение лица капитана Ватанабэ, а также несколько побелевшая кожа на его обычно загорелом лице. Он обвел взглядом строй курсантов в белой униформе, собравшихся на зов со всех концов авиабазы, и заговорил:

— С горьким чувством я должен сказать вам все это, но известия от наших сотоварищей — офицеров флота, находящихся на фронтах войны, — достаточно печальны. Превосходство в техническом оснащении и вооружении наших врагов над нами становится все очевиднее.

Августовское солнце, делавшее почти непереносимой летнюю жару на равнине Канто, обрушивалось на нас всей своей мощью. Я чувствовал, как по спине вдоль позвоночника текут струйки пота, но внимал каждому слову. Стояло лето 1944 года, и первые слова речи капитана 1-го ранга Ватанабэ отнюдь не были для нас неожиданностью. Мы уже знали о сокрушительном поражении нашего военно-морского флота у Марианских островов пару месяцев назад. Наши силы, оборонявшие Гуам и Сайпан,[1] были выбиты с этих островов, а в морском сражении мы потеряли наши авианосцы «Сёкаку», «Тайхо» и «Хиё» вместе с четырьмя сотнями самолетов, находившихся у них на борту. После этого наше обучение стало более интенсивным, и мы все надеялись завершить его намного раньше запланированной ранее даты.

— Несмотря на всю доблесть наших соотечественников в ходе этой войны, — продолжал капитан Ватанабэ, и голос его становился все печальнее, — мощь наших врагов постоянно возрастает. Сайпан уже у них в руках, и мы испытывает огромные трудности со снабжением наших сил в Рабауле.[2]

Мы не должны закрывать глаза на суровую правду происходящего. Страна терпит поражения, одно за другим. Мы не можем больше позволить себе каких-либо шагов назад и уж тем более отступления. Если мы будем и дальше отдавать наши территории, то что, по вашему мнению, будет ожидать нас в будущем? Поэтому мы рассчитываем, что люди, подобные вам, не будут более отдавать наши земли. Мы рассчитываем, что вы отбросите врага назад. На вас уповают каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в Японии.

Капитан Ватанабэ сделал долгую паузу, как всегда делают японцы, когда хотят обратить особое внимание на то, что они собираются сказать дальше.

— В эти дни серьезного кризиса на поле боя, — продолжал он затем, — наши военно-морские специалисты разработали новое оружие. Ничего подобного-ранее просто не существовало. Будучи пущено в ход, оно может буквально ошеломить врага и принести победу нашей любимой стране. Оно уже испытано, и мы совершенно уверены в его эффективности. Теперь мы нуждаемся в людях, которые будут управлять этим оружием.

В воздухе снова повисла долгая пауза, а затем капитан продолжил свою речь:

— Я понимаю, что все вы стремитесь летать. Вы долго и напряженно готовились для одной только цели — подняться в воздух и сразиться там с врагами Японии. Именно поэтому мне тяжело просить вас прекратить вашу летную подготовку и стать добровольцами, которым предстоит управлять этим новым оружием. Но я ни в коем случае не стал бы просить вас принести эту жертву, если бы не был убежден в чрезвычайной значимости этого оружия. Оно может изменить весь ход войны!

Несмотря на строгую дисциплину, привитую нам во время нашего пребывания на базе Цутиура, тишина на несколько мгновений сменилась легким шумом: возбужденные этим сообщением курсанты перешептывались между собой. Курсант, стоявший в строю рядом со мной, повернул голову и прошептал: «Что это такое, Ёкота?» И тут же мощный и четкий голос капитана Ватанабэ снова зазвучал над сразу же замолкшим строем:

— Если среди вас есть люди, которые горят желанием спасти свою страну, подняться на борт этого нового оружия и ринуться в бой против наступающих врагов, они могут изъявить свое добровольное согласие. В настоящее время я не могу рассказать об этом оружии ничего другого, кроме того, что оно мощнее любого самолета, на котором вам пришлось бы летать. А теперь внимательно выслушайте то, что я вам сейчас скажу. Ваши командиры эскадрилий раздадут каждому из вас по листку бумаги. Если вы хотите добровольно сражаться этим новым оружием, то вверху листка напишите вашу фамилию и номер эскадрильи, а ниже изобразите два круга. Повторяю, два круга, если вы в самом деле страстно желаете стать добровольцем. Если же вы не испытываете такого глубокого желания, но готовы принести себя в жертву ради вашей страны, поскольку она призывает вас, изобразите только один круг. Это чрезвычайно важно, поэтому я повторю еще раз: два круга, если вы горите желанием стать добровольцем, но только один круг, если вы всего лишь намерены исполнить свой долг. Тот, кто вообще не испытывает такого желания, но собирается продолжить летную подготовку, пусть просто порвет листок.

Новая волна шума, прошедшая по рядам выстроившихся на плацу, была подобна мягкому рокоту прибоя, набегающего на освещенный лунным светом берег. И снова твердый голос капитана Ватанабэ оторвал нас от наших дум.

— Должен сообщить вам еще одну вещь, — произнес он, — прежде чем будут розданы листки. Я должен сказать вам, что это оружие по своей природе таково, что тот, кто отправится с ним в бой против неприятеля, не может вернуться живым. Он непременно нанесет большой урон нашему неприятелю, выполнив свое задание, но, сделав это, отдаст свою жизнь. Поэтому как следует все обдумайте. Вы должны быть абсолютно уверены, что хотите этого, прежде чем вызоветесь стать добровольцами. Подумайте также, не будете ли вы потом жалеть, что не сделали этого шага. Пусть ваш дух будет ничем не замутнен, и вы тогда сможете полностью сосредоточиться на том, что вам предстоит сделать.

Листки бумаги были розданы, и курсанты покинули строй, медленно разойдясь и занявшись тем же самым, что делали до сбора. Кто-то вернулся к построенным в линейку самолетам, другие направились в комнаты для занятий, где мы по двадцать часов в неделю изучали теоретические дисциплины. Я двинулся к казарме и, пока шел туда, прислушивался к обрывкам разговоров моих товарищей.

— Капитан, должно быть, китигаи![3] Он не иначе как сошел с ума, если думает — люди добровольно пойдут на что-то такое, что сулит им смерть.

— Но пошлют ли нас сразу на фронт?

— Какой случай прославиться! Как будут гордиться родители и друзья!

— А я уже порвал эту бумажку! У меня есть любимая, и я хочу жениться на ней после окончания войны.

— Сколько же кругов нарисовать, один или два? Не хочу, чтобы кто-то подумал, что во мне не живет дух Ямато.[4] Я не меньше других люблю свою страну!

— А я уже решил — нарисую два круга! Подумай только, какое приключение! Да имена этих людей войдут в историю. Может быть, сам император пришлет личное извещение отцу и матери. Знаешь ли, такое уже бывало.

Все эти разговоры проходили мимо меня, никак не задевая. Я принял решение сразу, как только капитан Ватанабэ окончил обращенную к нам речь. Все время, пока он говорил, кровь горячо билась в висках. Его слова о поражениях Японии взбудоражили всю мою душу. Америка, Англия и Голландия пытались блокадой задушить мою страну и вынудили нас вступить в войну. Америке и Англии можно было расквартировать в Китае свои войска для защиты своих интересов, когда же о своих национальных делах позаботилась и Япония, она вдруг стала всеобщим врагом. Слова капитана Ватанабэ о возможной судьбе Японии придали мне смелость и решительность. Никто никогда не покорял мой народ, и я готов сделать все от меня зависящее, чтобы так было и впредь. Увидеть гибель моей страны и конец всей нашей культуры — никогда! И отнюдь не возможное личное извещение императора моей семье о моей смерти побудило меня принять решение.

Едва войдя в казарму, я тут же начертил на полученном листке бумаги два круга и отдал его командиру эскадрильи.

Возможно, мне повезет, и я стану первым добровольцем в своей эскадрилье.

Весь оставшийся день и вечер наша казарма напоминала растревоженный улей. Все пытались рассуждать о новом оружии. Сходились на том, что оно и в самом деле должно быть чрезвычайно мощным, если держится в таком секрете. На Цутиуре, как и везде, где расквартированы военные, секреты так или иначе просачиваются наружу. Но не в этом случае. Мы абсолютно ничего не слышали про это оружие, пока не прозвучала команда к общему сбору. Возможно, говорили мы себе, тайна эта столь велика, что даже капитан Ватанабэ знает далеко не все.

Вечером в казарме не было обычной возни, никто не упражнялся в дзюдо, никто не подначивал своих сотоварищей. Даже всем приевшиеся говоруны, надоедавшие нам сказками о будущих подвигах в воздухе, по такому случаю приутихли. Если они и заговаривали в тот вечер, то серьезно и негромко. А молчуны, тоже бывшие среди нас, вообще не раскрывали рта.

Я лежал в подвесной койке и глядел в потолок, почти не принимая участия в разговорах, которые продолжались еще долго после отбоя. Свой листок бумаги с двумя большими черными кругами на нем я уже сдал. Теперь я снова и снова думал о своем решении.

Всю свою жизнь я мечтал стать пилотом авиации императорского флота. Большой авианосец, стоявший в Токийском заливе, всегда был для меня самым прекрасным зрелищем. Подобно тысячам других японских мальчишек, я мечтал стать морским офицером, суровым и решительным, в ослепительно белой форме, с мечом — символом власти — на боку. Дважды я участвовал во вступительных экзаменах в военно-морское училище Этадзима. В первый раз я сдал письменный экзамен, но сплоховал на физической подготовке. Не желая отступать, на следующий год я снова подал заявление в это училище. Увы, оно было отклонено, просто потому, что при медосмотре у меня обнаружилось отсутствие нескольких зубов. Требования к поступающим в Этадзиму были очень строгими, и многие молодые люди, будучи в прекрасной форме, отвергались из-за каких-то мелочей. В моем случае такой мелочью оказалось отсутствие трех зубов. От очкариков заявления вообще не принимались, и им оставалось завидовать даже тем, кто был хотя бы допущен до экзаменов.

В 1943 году, едва мне исполнилось восемнадцать лет, я оставил все надежды поступить в Этадзиму и записался в курсанты авиационного училища. Меня направили на базу Цутиура, в часе езды на поезде к северо-востоку от Токио. И вот теперь, проучившись почти год, я в одно мгновение отбросил свою мечту стать профессиональным пилотом. Мечту о небе я добровольно променял на это таинственное новое оружие. Что же это за оружие? Смогу ли я овладеть им? И сделаю ли этим оружием для своей страны больше того, что я смог бы сделать за штурвалом самолета? Мысли эти крутились в моей голове, но все же дневная усталость взяла свое, и я погрузился в сон.

На следующее утро я вместе со своими товарищами со всех ног бросился к доске приказов, на которой был вывешен список принятых добровольцев. В этом списке было и мое имя. Увидев его, я ощутил всепоглощающую радость. Я буду сражаться новым оружием! Я встречусь с врагом лицом к лицу! Я ничуть не сомневался в этом. Застыв у доски приказов, я гордо принимал поздравления моих товарищей, которые хлопали меня по плечам и кричали: «Молодец, Ёкота!» Благодаря их за поздравления, я испытывал странное чувство. Описать его адекватно я никогда бы не смог. Похоже было на то, словно я перешел из одного тела в другое и теперь смотрю со стороны на свое прежнее тело. Возможно, именно так чувствует себя человек, когда узнает, что скоро его жизнь покинет его тело, с которым он прожил столько лет. Чувство это, однако, скоро прошло, сменившись нетерпением. Скоро ли мы увидим это новое оружие? Как долго мы будем учиться овладевать им? И когда я встречусь с врагом лицом к лицу? Ожидать этого чересчур долго я не хотел.

Из числа добровольцев было отобрано только сто человек. Столь малое число удивило меня, поскольку боевой дух курсантов базы Цутиура был так высок, что добровольно вызвалось, я уверен, не менее нескольких сотен. Около года нас усиленно готовили физически и морально к тому, что нам предстояло, воспитывая в нас стойкость духа. Комплексы физической подготовки были долгими и напряженными, и каждый из нас пребывал в наилучшей форме. Нам было не привыкать ходить по снегу одетыми в одну только фундоси, белую набедренную повязку, носимую в Японии в качестве нижнего белья. Мы натренировали свои мышцы в долгих кроссах по пересеченной местности и в шестимильных гребных регатах. В этой области подготовки я был одним из первых, поскольку еще в средней школе полюбил подобные занятия. Мое увлечение спортом и стоило мне трех зубов, что закрыло мне путь в Этадзиму.

И на каждом этапе подготовки наши инструкторы не уставали напоминать нам о нашем национальном долге. Требования к нам были чрезвычайно высоки, практически мы постоянно пребывали на пределе физической и моральной выносливости. Свое влияние оказывали и плохие новости о неуспехах нашего флота, просачивавшиеся на базу. Мы научились узнавать о них по тому, что голоса наших преподавателей и инструкторов становились еще более жесткими и напряженными. Все чаще и чаще они цедили слова сквозь стиснутые зубы:

— Только победить в войне еще не все! Вы должны наголову разгромить и стереть своих врагов с лица земли!

Мы воспитывались только в таком духе, особенно с тех пор, как лица офицеров базы день ото дня становились все угрюмее.

— Если будет необходимо, ты должен с готовностью пожертвовать жизнью ради империи!

— Когда есть выбор между жизнью и смертью, всегда лучше умереть!

— Нельзя понапрасну рисковать жизнью! Смерть должна быть целесообразной! Иди на смерть только тогда, когда ты можешь причинить ею урон врагу!

Подобные фразы, повторяемые офицерами и инструкторами несколько раз на дню, транслируемые через громкоговорители, написанные на плакатах, развешанных по стенам и доскам приказов, даже в умывальнях и туалетах, способствовали закаливанию нашего духа. И по десятку раз в неделю каждый из нас слышал слова Мэйдзи, деда нашего императора, повторяемые с неослабевающей страстью и силой: «Смерть не тяжелее пушинки, но долг не легче горы!»

Как мы позже узнали, старшие офицеры базы корпели над списком добровольцев всю ночь. В основу отбора были положены три критерия, содержащие ответы на следующие вопросы:

1. Обладает ли курсант исключительными физическими данными и сильной волей?

2. Высок ли его боевой дух и демонстрирует ли он высокую степень патриотизма?

3. Минимальны ли его семейные обязательства (если таковые вообще имеются)?

Семейные люди в число отобранных не попали, в список были включены лишь те, у кого не было родственников вообще или оставались только дальние. Уверен, что моя семейная ситуация сыграла важную роль в том, что я был отобран для миссии. Моя мать умерла, когда мне было пять лет, так что я мог не беспокоиться о ее судьбе. У моего отца был еще один сын и две дочери. Я же был младшим из четверых детей, что значит в Японии не очень-то много. Если я погибну, то мой старший брат Хироси продолжит наш род. Если что-нибудь случится с ним, то всегда возможен такой выход: мои сестры Тиёэ и Тоси смогут найти таких мужей, которые согласились бы стать приемными сыновьями моего отца. Принятый таким образом в семью жених получил бы фамилию Ёкота и продолжил бы семейный род. Я уверен, что офицеры, отбиравшие добровольцев, понимали, что потеря младшего сына в семье станет не слишком тяжелой жертвой ради императора, если у отца останется еще трое детей.

После оглашения имен отобранных добровольцев закипели страсти. И далеко не все мои друзья бросились меня поздравлять. Очень многие из них стали высказывать командиру эскадрильи свое недовольство, что не были включены в список. В последующие несколько недель, медленно тянувшихся вплоть до нашего отъезда, они снова и снова осаждали начальство просьбами. Я был горд и за своих друзей, и за наши курсы, слушатели которых требовали послать их на смерть за свою страну. Увы, их просьбы так и не были удовлетворены. В список были включены только сто человек, как и было предписано высшим командованием. Ни одного человека добавлено в него не было.

В день выпуска, когда остальные курсанты были сочтены подготовленными для зачисления в авиацию военно-морского флота, наша группа из ста человек в колонне по двое, под командованием лейтенанта Комацу, прошла мимо шеренги выпускников. Наш проход сопровождали громкие приветственные крики всех остальных. Даже те, с кем мы враждовали, а порой и дрались, не скрывали своей радости и гордости за нас. Мы погрузились в поезд, идущий к югу мимо Токио, не имея представления о том, куда направляемся. В такой же обстановке секретности и полного неведения мы миновали Иокогаму и, сообразив, что поезд не сворачивает на полуостров Миура, где находилась большая военно-морская база в Йокосуке, принялись гадать о возможном конце нашего маршрута. К тому времени, когда мы достигли расположенного у залива Сагами курортного городка Атами, а справа от нас замаячил величественный конус священной горы Фудзи, мы пришли к выводу, что нас везут либо в Куре, громадный военно-морской арсенал на берегу Внутреннего моря, либо на большую базу в Сасебо, на самом крупном острове Кюсю.

На поезде мы ехали и весь следующий день, не переставая делать предположения о том, какое секретное оружие нам предстоит осваивать. Уже в темноте мы сошли с поезда и пересели на грузовики военно-морского флота. Проехав еще немного, остановились у входа в казарму. Несколькими минутами спустя мы уже устраивались в подвесных койках и сразу же уснули — так нас утомило путешествие и внутреннее напряжение. На следующий день выяснилось, что мы и в самом деле находимся в военно-морском арсенале в Куре, месте расположения штаба 6-го флота, то есть всего подводного флота Японии.

Этот день мы провели как туристы, бродя по территории базы и глазея по сторонам. На следующий день около полудня лейтенант Комацу собрал нас вокруг себя.

— Я хочу поблагодарить вас всех, — сказал он, — за вашу дисциплинированность по пути сюда. Сегодня я возвращаюсь на Цутиуру и хочу попрощаться с вами. Мне никто не говорил здесь, каким оружием вы будете сражаться с врагом, но я знаю, что вы будете служить Японии отважно и благородно.

Сюда сегодня прибывают еще сто человек с военно-морской базы Нара, так что покажите им образец достойной службы в благодарность тем, кто готовил вас на Цутиуре. Вашим командиром будет человек, которого я хорошо знаю. Он многого ожидает от вас, поскольку я уже сказал ему, что привел сюда лучших из лучших воспитанников Цутиуры.

Он произнес эти слова очень негромко, едва ли не шепотом. Когда он закончил говорить, на глазах у него навернулись слезы, а многие из нас откровенно плакали. Лейтенант Комацу был для нас последним звеном связи с Цутиурой, где лучшие в мире пилоты спали в казармах, уже покинутых нами.

Во второй половине дня нам было приказано перенести наши вещи на борт двух катеров. Что касается меня, то я впервые в жизни оказался на борту военного корабля, если не считать гребных шлюпок, на которых мы участвовали в регатах на Цутиуре. Молодой офицер, младший лейтенант Миякэ, принял нас под свое командование, но не сообщил нам ничего, кроме того, что мы будем в пути больше часа. Плотная завеса секретности, которая окутала нас после речи капитана Ватанабэ, по-прежнему висела в воздухе.

Наконец младший лейтенант Миякэ встал и обратился к тем, кто вместе со мной находился на борту катера.

— Внимание! — громко произнес он, хотя катер был невелик и мы все его хорошо слышали. — Мы направляемся на остров Оцудзима, неподалеку от города Току-ямы.

Город этот, как представляло себе большинство из нас, находился в префектуре Ямагути.

— Я был на Оцудзиме только один раз! — продолжал младший лейтенант все тем же громким и резким голосом. — На острове расположена особая база секретного оружия! Там уже несколько недель проходят подготовку офицеры военно-морских сил! Скоро мы примкнем к ним, и они будут нас обучать! Мы с вами вскоре станем членами этой особой штурмовой группы! Это значит, что начиная с этой минуты мы все становимся братьями!

Младший лейтенант, решил я про себя, еще совсем недавно закончил учебу в Этадзиме, потому что он вел себя подобно всем недавно произведенным офицерам, которых мне приходилось видеть за год моей службы. Всем им казалось, что они находятся на сцене гигантской аудитории в Токио, и потому все они не говорили, а кричали так громко.

— Вы поняли? — снова едва не крикнул он.

— Так точно, сэр! — крикнули в ответ несколько шутников даже, пожалуй, громче, чем он задал вопрос.

Больше разговоров за время поездки почти не было. Мое сознание снова вернулось к мыслям о том, что я должен буду отдать свою жизнь за родину. Но сожалений не было. Какая бы судьба меня ни ожидала, моя семья могла бы гордиться, получив извещение о моей смерти в бою, поскольку вся японская история, музыка и литература полны легендами о героях, павших в бою за свою страну и правящую династию. Каждый школьник знает эти имена наизусть, как каждый американский школьник помнит имена героев Дальнего Запада. Самураи, спокойные и вежливые герои, бесконечно отважные, значили для нас то же, что ковбои для американского юношества.

У меня не было особенных причин грустить о расставании с Цутиурой. Хотя я был на хорошем счету как пилот-курсант, атмосфера на наших курсах всегда была напряженной. Несмотря на то что Япония чрезвычайно нуждалась в пилотах для замены погибших на фронтах, не допускалось никакого снижения уровня летной подготовки. Выпускники курсов соответствовали самым высоким стандартам мастерства. Летчики-инструкторы и преподаватели курсов оставались столь же требовательными, как и в мирное время, когда лишь незначительный процент от первоначально поступивших на курсы успешно заканчивал летную школу. И в процессе подготовки было вполне достаточно одного неосторожного слова или даже жеста, чтобы инструктор рекомендовал руководству незамедлительно отчислить курсанта. Большинство из нас считали такую нагрузку и постоянное напряжение труднопереносимыми, так что я отнюдь не грустил, покидая Цутиуру, хотя и расставался с хорошими друзьями.

После нескольких часов плавания мы подошли к Оцудзиме, и первое впечатление от нее оказалось далеко не благоприятным. На акватории защищенного волноломом порта виднелись две очень старые подводные лодки, а при приближении к пирсу мы разглядели на берегу два больших черных здания, весьма напоминающие самолетные ангары. Наши катера ошвартовались у пирса, мы сошли на берег и только успели построиться в две шеренги, как из одного из этих зданий вышел офицер и направился к нам.

— Вы прибыли с Цутиуры? — спросил он, подойдя к нам поближе.

Мы все еще находились под впечатлением слов, сказанных лейтенантом Комацу и младшим лейтенантом Миякэ.

— Так точно! — гаркнули мы все одновременно.

— Вот это энтузиазм! — улыбнулся офицер и продолжал: — Я ваш новый командир, капитан 3-го ранга Итакура. Начиная с этой минуты вы поступаете под мое командование. Как мне известно, вы были отобраны из более чем тысячи добровольцев с Цутиуры. Это хорошо. Надеюсь, вы продемонстрируете свою преданность вашей новой службе.

После этого он сказал несколько слов энсин Миякэ и возвратился в здание.

Про себя я отметил, насколько одинаково говорят все офицеры флота. Каждый из них, начиная с капитана 1-го ранга Ватанабэ, почти одними и теми же словами заканчивал свои речи, обращенные к нам. «Трудитесь, не щадя своих сил!» или «Покажите все, на что вы способны!» — этими или подобными словами всегда заканчивались их речи.

И снова, пока он говорил все это, в нас стало нарастать уже знакомое нам напряжение, поскольку он все же очень отличался от офицеров Цутиуры. Те были инструкторами и преподавателями. Теперь, на Оцудзиме, мы встретились с боевыми офицерами. И мы сами становились теперь бойцами. Мы замечали определенное различие между офицерами-преподавателями и боевыми офицерами уже в первые минуты нашего пребывания на Оцудзиме, хотя бы по той сосредоточенности и в то же время быстроте, с которыми сновали вокруг ее обитатели. Даже по тем взглядам, которые они бросали на нас, мы понимали, что они считают нас ровней себе. На Цутиуре мы за глаза называли командира эскадрильи «оядзи» — «папаша». Старший офицер был для нас «офкуро» — «мамаша». Главный корабельный старшина, командовавший в казарме, был «ани», наш старший брат. При всей строгости дисциплины они относились к нам, как могут относиться очень строгие родители, немедленно наказывая за нерадивость или неповиновение. В то же время они очень внимательно относились ко всем нашим личным нуждам, особенно когда мы заболевали или получали травму. Не было ничего необычного в том, что командир эскадрильи ночь напролет сидел у постели одного из своих людей в лазарете. Как не было ничего необычного в том, что тот же старшина отпускал хорошую оплеуху тому же самому курсанту, отмочившему какой-нибудь номер. Капитан 3-го ранга Итакура, по контрасту с ними, похоже, был несколько более отстраненным от нас; и лишь какое-то время спустя мы поняли, что он относился к нам не как к младшим братьям, но как к людям, вместе с которыми ему предстоит сражаться плечом к плечу.

Все так же двумя колоннами мы прошли от пирса метров пятьдесят и остановились у входа во второе из этих двух зданий. На двери в него большими иероглифами было написано: «Вход только по особому разрешению министра военно-морского флота».

В здании находилось новое оружие! Я был совершенно в этом уверен. Младший лейтенант Миякэ первым вошел в здание, но потом, заметив, что ни один из нас не тронулся с места, обернулся и произнес:

— В чем дело? Следуйте за мной по одному!

И снова никто из нас не двинулся за ним — все глаза были устремлены на грозную надпись. Проследив наши взгляды, Миякэ расхохотался и впервые с тех пор, как мы встретились с ним, заговорил нормальным тоном.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал он. — Если бы у вас уже не было такого разрешения, то вас бы и близко к острову не подпустили.

По одному человеку мы прошли через узкую дверь. Первое, что я увидел, оказавшись внутри здания, был длинный, лоснящийся смазкой сигарообразный предмет, покоившийся на двух больших опорах. Я сразу же понял, что это такое, по перископу в носовой части — торпеда, которая будет нести человека. Так вот что было этим секретнейшим новым оружием! Я, Ютака Ёкота, добровольно вызвался стать человекоуправляемой торпедой!

Глава 2. Я ЗНАКОМЛЮСЬ СО СВОИМ НОВЫМ ОРУЖИЕМ

На всем внутреннем пространстве здания я мог видеть множество людей, работающих спокойно, но в напряженном темпе. Повсюду сновали группы механиков в промасленных спецовках; я же был поражен видом молодых офицеров, глаза которых загорались внутренним светом, когда они прикасались к той или другой из этих гигантских торпед. Большинство офицеров носили бороды. Мало кто из японцев, кроме айнов с Хоккайдо, нашего самого северного острова, могут отпускать по-настоящему красивую растительность у себя на лице. Обычно такая растительность лишь у пожилых людей. Поначалу я подумал, что эти бороды, весьма жидкие и клочковатые, есть знак принадлежности к определенному братству. Что они вроде символа, связующего этих людей. Но тут же я вспомнил, что они, вероятнее всего, подводники, коль скоро секретное оружие представляет собой торпеды. Скорее всего, они отпустили их, поскольку бриться на подводной лодке в море довольно трудно.

Когда вся наша сотня оказалась внутри здания, капитан 3-го ранга Итакура позвал нас к себе.

— Собраться вокруг меня! — приказал он, указав рукой на одну из ближайших торпед. — Вы, ребята, очень скоро познакомитесь с этой штукой. Освоите ее и будете знать до мелочей. А потом выйдете на ней в море и нанесете удар по врагу. — Наш новый командир помолчал, а затем продолжил: — Это новое оружие называется «кайтэн», — сообщил нам он, — но в целях секретности его всегда именуют «мару року канамоно» — «металлический фитинг диаметра шесть». Таким образом, когда такое наименование встречается в переписке, донесениях или технических документах, никто, кроме немногих членов Верховного командования и штаба подводного флота, не сможет понять, о чем идет речь. Посторонний человек решит, что имеются в виду какие-нибудь запасные части или корабельное оборудование. Он не будет ничего знать о том, чем мы здесь занимаемся, и сведения о нашей работе здесь не станут достоянием врага. Как вы, безусловно, уже поняли, это человекоуправляемая торпеда, способная нести одного человека. Она имеет скорость большую, чем любой корабль, поэтому ни один корабль не может уйти от нее. — Итакура пристальным взглядом обвел наши лица. — Вы все прибыли сюда добровольно, — сказал он, — так что вы должны были рассчитывать на нечто в этом роде. И все же вы все проходили летную подготовку и можете сейчас испытывать разочарование, поскольку это оружие никак не связано с авиацией. Я вполне могу понять это, так что если кто-либо из вас изменит свое решение, то пусть обратится ко мне до конца дня. Я приму меры к тому, чтобы вам позволили продолжить летную подготовку и не задавали никаких вопросов.

Некоторые из моих товарищей переглянулись. Никто не проронил ни слова, но я мог читать их мысли, как свои собственные. Неужели этот офицер и в самом деле думает, что мы проделали весь этот путь сюда из Цутиуры только для того, чтобы поглазеть на торпеду? Да мы же вызвались отдать жизнь за родину! То, как это произойдет, вряд ли имеет значение, если, как нас заверил капитан Ватанабэ, мы сможем поразить врага. Что же касается меня, то уже по прибытии на базу Куре я понял — это новое военное изобретение так или иначе будет оружием, связанным с водой, и по-прежнему был тверд в своем решении.

— И еще одно, — продолжал капитан 3-го ранга Итакура. — Я хочу, чтобы вы знали следующее. Хотя я и являюсь вашим командиром, я также один из водителей торпед «кайтэн». Как и вы, я тоже однажды брошусь на врага в одной из них. Возможно, вместе с кем-нибудь из вас нам будет поручено выполнение одного и того же задания.

Тон его голоса стал необычайно серьезным.

— Несколько дней тому назад, — произнес он, — человек по имени Хироси Куроки, один из изобретателей этого оружия, погиб при несчастном случае во время освоения торпеды. Подняв «кайтэн», мы нашли там его духовное завещание. Это впечатляющий документ, источник надежды и уверенности в победе для всех вас. Я уверен, что вы будете упорно готовиться и достойно выполните свой долг, доказав тем самым, что Куроки погиб не напрасно.

И снова это! Типично офицерское завершение речи. Но на этот раз слова эти прозвучали куда весомее, чем когда-либо. Голос моего командира был ровен и спокоен. Никакого крика, разжигающего огонь в крови. Голос этот вселял в вас уверенность, не стараясь воодушевить вас. В конце концов, когда перед вами стоят люди, готовые отдать свою жизнь, выполняя ваш приказ, нет никакой необходимости побуждать их сделать все возможное для этого. Капитан 3-го ранга Итакура просто просил нас приложить все усилия для овладения техникой обращения с этим новым оружием, чтобы, когда придет время, мы смогли применить его мастерски. В таком случае враги будут обречены принять смерть в тот же миг, когда и мы сами расстанемся, с жизнью.

Капитан 3-го ранга Итакура замолк, обводя взглядом наши лица. Он пытался прочитать в них, стала ли решимость человека менее определенной, когда он узнал, что представляет собой это новое оружие. Я взглянул на стоявших вокруг меня товарищей и подумал, что они выглядят столь же спокойными, как и всегда. Я был уверен, что и мое собственное лицо осталось таким же спокойным, потому что взгляд командира лишь мельком скользнул по нему. То, что он увидел, должно быть, удовлетворило его, потому что он улыбнулся и сказал:

— Что ж, пока это все. Я только хочу еще представить вам командира вашей группы.

Вперед выступил невысокий, но даже на вид очень сильный офицер.

— Я младший лейтенант Тёса, — сказал он. — В период вашей подготовки я буду ответственен за группу с Цутиуры.

Человек этот произвел на меня сильное впечатление. Не отличаясь высоким ростом, он был широк в плечах и выглядел как борец сумо. Мощные мышцы различались даже сквозь форменную одежду. Обратившись к нам, он тоже не стал напрягать свой голос. Самый его вид требовал напряженного внимания. Он производил впечатление скалы, и я почувствовал — всем остальным из нашей группы, как и мне, понравилось, что именно такой человек и будет нашим командиром. Ничто не вселяет в военного человека большую уверенность, как командир, который каждой своей чертой излучает право требовать себе подчинения. Я сразу понял, что каждую его команду я буду выполнять мгновенно и буду все время стараться действовать так, чтобы он был мной доволен. Он был таким командиром, каким я хотел бы стать, если мне было суждено стать офицером.

Но этому стать наверняка не суждено. Моя жизнь должна закончиться достаточно скоро. И если мне суждено стать офицером, то только посредством двойной системы присвоения званий, существовавшей в императорском военно-морском флоте. Система эта применялась посмертно к морякам, совершившим выдающиеся подвиги во имя своей страны, например к экипажам подводных лодок-малюток, погибшим три с половиной года тому назад в Пёрл-Харборе. Ни один моряк японского военно-морского флота не получил медалей при жизни. Такова была традиция. Кое-кто протестовал против нее, а одно время такие протесты были весьма активными, поскольку Верховное командование флота отказалось ввести специальные награды для экипажей самолетов, сражавшихся в Ост-Индии, Малайе, над Филиппинами, Новой Гвинеей и Соломоновыми островами. Обоснование было достаточно простое: такое раньше никогда не применялось в отношении живых людей, поэтому не будет практиковаться и впредь. За весь период войны на Тихом океане ни один японский матрос или офицер флота не получил награды за свою доблесть. Считалось, что все военнослужащие флота, от рядового матроса до адмирала, сражаются и, если это необходимо, погибают за свою страну, потому что это их долг. Они сражаются, чтобы защитить свою страну или разгромить неприятеля, но отнюдь не ради медали либо славы. Считалось, что честь сражаться и умирать сама по себе является наградой. Возможно, это было одним из тех моментов, благодаря которым людям Запада так трудно понять нас, японцев. Я же считал, что добровольное согласие на выполнение долга летчика-камикадзе или пилота «кайтэна» — совсем другое дело. Однако командование приняло решение согласно старинной японской традиции.

Так начался мой первый день на Оцудзиме, одной из самых секретных японских баз во время войны. Ее называли не иначе как «База П», и, поскольку громадную торпеду именовали «металлический фитинг диаметра шесть», лишь горстка моих соотечественников знала, где мы находимся и чем занимаемся. Моя переписка шла через полевую почту военно-морского флота базы Куре, как и переписка летчиков военно-морской авиации и экипажей боевых кораблей. Для всех моих адресатов я по-прежнему занимался в летной школе, лишь в каком-то другом месте, а не на Цутиуре. Я никогда не разубеждал их в обратном.

Весь остаток первого дня мы были предоставлены сами себе: бродили по всей базе и занимались кто чем хотел, лишь бы не мешать персоналу базы. Я с удивлением увидел, что в наших новых жилищах имеются татами — циновки, используемые и в наше время практически в каждом японском доме. Но не было, однако, футонов, служащих матрасами и одеялами, которые каждое утро сворачиваются в рулоны и хранятся отдельно в шкафах. Все время обучения в летной школе я спал в подвесной койке и поэтому улыбнулся, увидев татами. Нелегко будет привыкать снова спать на полу.

Уже в первый день нам рассказали, как появилось на свет это оружие — «кайтэн». В буквальном переводе это слово означает «воля небес», но его значение гораздо более емкое. «Кайтэн» для японца звучит как нечто, вносящее кардинальные перемены в ход вещей, осуществляющее радикальное изменение состояния дел. Это название было дано оружию его создателями, поэтому следует по-. святить несколько слов объяснениям.

В период сражения у атолла Мидуэй[5] в июне 1942 года младший лейтенант Сэкио Нисина и лейтенант Хироси Куроки командовали подводными лодками-малютками. Вся Япония знала, благодаря многократно опубликованным в печати спискам посмертно награжденных подводников, погибших во время нападения на Пёрл-Харбор, что эти субмарины сыграли весьма значительную роль в день начала войны. С тех пор они рассматривались командованием как очень ценное оружие. Адмирал Исороку Ямамото,[6] командующий Соединенным флотом, имел в составе своих сил большое количество малых подводных лодок, когда он выступил к атоллу Мидуэй с армадой из более чем двухсот кораблей. Они были погружены на транспорты для гидросамолетов «Чийода» и «Ниссин». После захвата атолла Мидуэй малые подводные лодки были сняты с транспортов-носителей и базировались сначала неподалеку от Мидуэя, а потом рядом с Куре. (Это небольшой остров, название которого по-английски пишется так же, как и нашей большой военно-морской базы на Внутреннем море Японии, но произносится по-другому.) «Чийода» и «Ниссин» не принимали участия в сражении у Мидуэя, так как находились довольно далеко от того места, где разыгрывалось сражение, и держались в составе основных сил эскадры Ямамото, в которую входил и суперлинкор «Ямато», крупнейший из когда-либо построенных военных кораблей.

Все знают, конечно, что в сражении за Мидуэй Япония потеряла четыре чрезвычайно ценных для нее авианосца. Это были корабли «Сорю», «Хирю», «Кага» и «Акаги», при этом два последних представляли собой переоборудованные в конце двадцатых годов крейсеры, каковыми были и американские корабли «Лексингтон» и «Саратога». Говоря о сражении при Мидуэе, мы видим, что малые подводные лодки были фактически частью оборонительных сил флота, поскольку около двух дюжин из них держались в состоянии постоянной боевой готовности. Они были предназначены для атаки на любой вражеский корабль, который подошел бы для обстрела эскадры из артиллерийских орудий с целью противодействия вторжению.

После потери четырех авианосцев о планах захвата Мидуэя можно было забыть. Наше высшее командование военно-морского флота пребывало в подавленном состоянии и предприняло попытку утаить эти известия от народа Японии. По возвращении в Японию сил, действовавших у Мидуэя, на берег разрешили сойти только немногим высшим офицерам. Остальные члены команд, включая даже нескольких адмиралов, были изолированы на борту своих кораблей в течение примерно двух месяцев. За это время известия о ужасающем поражении все же распространились по всей стране благодаря «сарафанному радио». И все же наше правительство еще довольно долго тянуло время и дало разрешение на обнародование событий только после того, как об этом объявили по радио из США.

Потеря этих четырех авианосцев стала особой проблемой для Куроки и Нисины, потому что они были людьми высокого интеллекта и силы духа. Хотя они сами были выходцами из подводного флота, они знали, что императорский военно-морской флот считает своим ударным отрядом военно-морскую авиацию. Все стратегическое планирование исходило из принципа, что пилоты нашей военно-морской авиации, лучшие асы мира, способные выполнять задания днем и в самые темные ночи, в любую погоду, будут царить в воздухе над районом любого морского сражения или амфибийной операции. Такая тактика приносила успех в начальный период боевых действий императорского военно-морского флота. Но ныне, с потерей этих четырех авианосцев, инициатива была упущена. Американская судостроительная промышленность вскоре должна была изменить баланс сил в пользу наших врагов, если потеря этих авианосцев не будет каким-либо образом компенсирована.

Нисине и Куроки было известно, что выбранное ими оружие — малые подводные лодки — имеет много особенностей, ограничивающих возможности его применения. Их электродвигатели работали на аккумуляторном питании, что определяло предел их скорости хода. По сути дела, они представляли собой миниатюрные подводные лодки, каждая из которых несла только две торпеды. Будучи обнаружены и атакованы, они становились весьма уязвимыми, поскольку не имели возможности ни уйти на глубину, подобно обычным субмаринам, ни маневрировать с необходимой скоростью, уклоняясь от глубинных бомб. Не были они способны также уйти от врага в случае погони, как и не могли догнать и преследовать его. Их можно было применять только в прибрежных районах Японии или во вражеской акватории, причем обычной субмарине — носителю этих малых подводных лодок — требовалось чертовски много времени для того, чтобы всплыть, пересадить экипаж малой подводной лодки в нее и доставить ее как можно ближе к выбранной цели. Вместо этих малых лодок было необходимо какое-то другое оружие, более скоростное, более простое в применении, более мощное и обладающее куда большими шансами нанести реальный урон противнику. Требовалось потопить много вражеских авианосцев и транспортов, чтобы изменить соотношение сил в пользу императорского флота Японии.

Два молодых офицера долго размышляли над этой проблемой и в результате смогли сформировать базовую идею. Человекоторпеда! Вот в чем решение! Такое оружие может быть спущено с палубы большой субмарины куда проще, чем сверхмалая подводная лодка с экипажем из двух или трех человек. Большая субмарина-носитель может транспортировать до шести подобных торпед, водители которых могут занять в них места прямо из корпуса большой субмарины. Она сможет незамеченной подкрасться к якорным стоянкам вражеских кораблей и выпустить свои торпеды с водителями в гущу неприятельских кораблей. При определенной сноровке и удаче в результате подобных атак, повторяемых снова и снова, возможно будет пустить ко дну достаточное количество авианосцев и линкоров и восстановить баланс боевых кораблей на просторах Тихого океана.

Главными требованиями к такому оружию становились точность — это могло быть обеспечено человеком-водителем торпеды — и высокая скорость. Противник, даже заметив каким-либо образом подобную торпеду, должен был не иметь никакой возможности уклониться от нее или уйти на скорости. Найти добровольцев для управления этим оружием не составило бы проблемы — ее создатели знали, что сила духа нации достаточно высока. Разве хоть один человек в стране не преклонялся перед знаменитыми «живыми бомбами», пехотными смертниками с шестовыми минами, шедшими в наступление впереди атакующих частей и жертвовавшими собой, проделывая взрывами проходы во вражеских полевых укреплениях, когда армия воевала в Китае? Разве не благодаря их действиям японской армии удалось одержать победу над врагом, укрывшимся в густой сети траншей, колючей проволоки и ходов сообщения? Безусловно, военно-морскому флоту удастся сделать то, что удалось куда менее популярной армии! Сформулировав для себя основную идею нового оружия, Нисина и Куроки стали изучать технические средства и возможности ее реализации.

К счастью для них, японский военно-морской флот в тот период имел на вооружении самую большую, самую скоростную и самую мощную в мире торпеду. Ни одна страна не создала ничего подобного этому «чистильщику» морей — модели 93 с двигателем на чистом кислороде. Эта торпеда, ставшая грозой для американского военно-морского флота в период сражения за Соломоновы острова, была исключительно японской разработкой. Мои соотечественники, по общему мнению «подражатели» и «копировщики», создали ее тогда, когда ни Великобритания, ни Соединенные Штаты, считавшиеся куда более технически передовыми, не смогли разработать ничего сколько-нибудь сравнимого с ней. История ее создания заслуживает отдельного повествования.

В 1922 году, когда Вашингтонское соглашение об ограничении морских вооружений было подписано Великобританией, Соединенными Штатами, Японией, Францией и Италией, наши разработчики стратегических планов военно-морского флота оказались в затруднительном положении. Наши дипломаты согласились на то, чтобы общий тоннаж военно-морского флота не превышал 60 процентов от тоннажа Великобритании или Соединенных Штатов. Наши флотоводцы, естественно, считали, что подобное ограничение, дававшее в случае войны двум нашим главным соперникам преимущество три к одному не в пользу Японии, совершенно недостаточно для обороны нашего отечества. Однако озабоченность этих людей отнюдь не разделялась общественностью. Планета наслаждалась миром, а Япония была вознаграждена мандатом на управление островами Тихого океана. Это обстоятельство могло помочь разрешить проблему перенаселения, а также стать значительным источником государственных доходов Японии для импорта жизненно важных ресурсов. Кроме того, страна находилась на подъеме деловой активности, и рост благосостояния ощущался буквально во всех областях жизни. Вряд ли кто-нибудь испытал бы энтузиазм по поводу увеличения налогов единственно ради увеличения военно-морской мощи нашего флота. Подобные взгляды были распространены повсеместно. Господствовало мнение, что большие армия и флот лишь провоцируют большие войны. Япония наслаждалась мирными взаимоотношениями почти со всеми странами. К чему их нарушать? Таким образом, все протесты флотских военачальников заглушались громкими голосами наслаждающихся благами жизни.

Но наши высшие стратеги не сдались. Если они не могут иметь флот, превосходящий другие по численности, то это значит, что они должны иметь флот, превосходящий противников по качеству. Флот наивысшего качества. Они решили провести модернизацию всего императорского флота Японии, корабль за кораблем и моряк за моряком, до такого уровня, чтобы он стал лучшим флотом в мире! Каждый боевой корабль должен был стать эквивалентным по своей мощи двум подобным кораблям противника! Была разработана и начала осуществляться программа модернизации флота. Старые боевые корабли ставились в доки и практически полностью реконструировались. «Хиэй», «Харуна», «Кирисима» и «Конго» получили такие усовершенствования, что скорость их хода стала превышать тридцать узлов, что было едва ли не вдвое больше скорости самых быстроходных американских линкоров. Особое внимание уделялось военно-морской авиации. Снова и снова отрабатывались вопросы ночного боя в полной темноте, хотя они стоили нам многих потерь, летчиками и самолетами, вследствие столкновений. Были разработаны, установлены на борту устаревшего авианосца «Хосё» и опробованы первые в мире приспособления для посадки самолетов на авианосец ночью, с использованием различных световых индикаторов и зеркал. Нечто подобное британцы разработали только после начала Второй мировой войны и позволили американцам скопировать их. Короче, было осуществлено все возможное, но члены Генерального штаба военно-морского флота считали, что им необходимо еще нечто такое, что обеспечит нашему флоту гарантированное превосходство над любым противником, когда его корабли задымят у побережья нашей родины. Наши специалисты по вооружению пришли к выводу, что ответом на этот вопрос может быть торпеда с двигателем на жидком кислороде. Над конструкцией такой торпеды они работали в ходе Первой мировой войны и в последующий период. Торпеды того периода были паровоздушными, и считалось общепризнанным, что конструкция торпед на паровоздушной смеси достигла своего совершенства. Кислородный же двигатель — это было нечто совсем иное. Флотские специалисты-оружейники знали, что торпеда, приводимая в движение двигателем на кислороде, способна иметь куда больший радиус действия и куда большую скорость, чем паровоздушная торпеда. Она также могла нести куда большую боевую часть и не оставляла демаскирующего следа на поверхности воды. Короче, она представляла собой идеальное оружие подводной войны.

Но двигатель на кислороде создавал конструкторам множество проблем. Он был чрезвычайно опасным в работе. И в Японии, и в Великобритании экспериментальные торпеды с двигателем на кислороде совершенно неожиданно взрывались, убивая торпедистов и техников. Это их обескураживающее свойство, вкупе с тем обстоятельством, что финансирование подобных экспериментов постоянно сокращалось, привело к тому, что проект создания подобной торпеды был заморожен. В течение трех лет после 1924 года ничего не делалось.

Затем в 1927 году произошло радикальное изменение ситуации. В соответствии с Вашингтонским соглашением военно-морские наблюдатели регулярно инспектировали верфи и корабли стран — участниц соглашения, наблюдая за соблюдением договоренностей. В 1927 году японский военно-морской инспектор побывал в Портсмуте, в Англии, и пришел к заключению, что англичане выполняют условия соглашения. Однако при посещении линкора «Родней» он заметил на одной из его палуб довольно странное устройство. Его опыт подсказал ему, что это генератор кислорода, но инспектор сделал вид, что не обратил на него внимания. Через пару дней он услышал, что «Родней», у которого трубы торпедных аппаратов были установлены ниже ватерлинии, как и у многих других подобных кораблей того времени, собирается выйти на испытательные торпедные стрельбы. Ему удалось оказаться на территории портсмутской военно-морской базы в день, назначенный для стрельб. То, что он там увидел, заставило его поспешить домой и составить срочный доклад в министерство военно-морского флота в Токио. «Линкор „Родней“, — сообщалось в одном из разделов этого доклада, — испытывает торпеды с двигателем на кислороде!» Этой информации оказалось достаточно, чтобы побудить руководителей военно-морского флота Японии к немедленным действиям. Сразу же было обеспечено финансирование, и наши удивленные оружейники принялись срочно стряхивать пыль с пожелтевших чертежей и со всей возможной скоростью продолжать свои разработки.

К 1933 году эти специалисты уже довели до стадии флотских испытаний гигантскую торпеду 24 дюймов в диаметре, примерно 30 футов в длину, весящую 6000 фунтов. Она была способна нести в носовом отсеке более тысячи фунтов сильного взрывчатого вещества, что было почти вдвое больше, чем у существовавших тогда американских и английских торпед. По ходу ее разработки постоянно возникали проблемы, но все они были успешно решены. Трубопроводы окислителя, имевшие вначале довольно резкие изгибы, были перепроектированы так, чтобы на них остались лишь незначительные изгибы, поскольку оказалось, что кислород имеет тенденцию скапливаться в местах резких изгибов и начинает разогревать их. Проблема остатков масла, вызванная недостаточным вниманием при сборке механизмов торпед, была решена посредством промывки всех трубопроводов особым содовым раствором и герметической изоляции их после этого. По мнению наших специалистов, именно комбинация скапливания и перегрева и была причиной внезапных взрывов торпед. Разогретый кислород воспламенял масло, отчего, в свою очередь, детонировал сжатый кислород. По всей вероятности, они были правы. Великобритания так никогда и не смогла решить проблему самопроизвольных взрывов. Ее специалисты прекратили все экспериментальные работы с кислородными двигателями и вернулись к более медленным, но куда более устойчивым парогазовым торпедам, причем как раз в тот момент, когда японские специалисты достигли успеха. Америка же, зная о фиаско британцев, никогда не уделяла торпедам с кислородными двигателями серьезного внимания.

Торпеда модели 93 была подвергнута многочисленным испытаниям, прежде чем флотские военачальники остались довольны ею. Дюжины устаревших военных кораблей и торговых судов были пущены на дно в ходе секретных стрельб в открытом море, подальше от надоедливых глаз. В ходе этих испытаний были установлены мощь, скорость и предельная дальность торпед. Остров Осима, находящийся на юге Токийского залива, стал идеальным местом для отработки гидростатического механизма модели 93. Хотя Осима был популярным туристическим объектом — известным прежде всего действующим вулканом Михара, в кратере которого часто кончали самоубийством несчастные влюбленные пары, — одна его оконечность представляет собой пустынный отвесной склон, вертикально вздымающийся прямо из моря. Запуск торпед, произведенный из вертикальной расщелины в этом склоне, совершенно не был слышен нигде на острове. Флотские водолазы опускались после каждого выстрела под воду, чтобы удостовериться в том, что на достаточном удалении от места пуска торпеда шла на той глубине, на которую и был установлен гидростат.

Самым впечатляющим испытанием стал обстрел старых линкоров «Аки» и «Сацума», использованных в качестве целей. Точно так же, как американский летчик Билли Митчелл доказал боевую применимость самолета в войне на море, потопив в Атлантическом океане авиабомбами два крупных германских военных корабля, взятые в качестве трофея, наши тактики-торпедисты использовали два крупных корабля, чтобы произвести эффект на наших разработчиков стратегических планов. Пример Митчелла пошел на пользу Японии; моя страна всегда была в высшей степени восприимчива к новым идеям и концепциям, которые другие страны иногда не хотели видеть.

Потребовалось ровным счетом три торпеды, чтобы потопить «Аки» и «Сацуму» и продемонстрировать мощь торпед 93-й модели. Вслед за этим появился приказ, предписывавший вооружить все эсминцы и крейсера этим «Длинным копьем», которое могло нанести удар противнику на расстоянии, превышающем дистанцию огня артиллерии линкора. Максимальная дальность огня составляла 21 милю, максимальная скорость — невероятные 45 узлов. К концу 1938 года все японские эсминцы, а также легкие и тяжелые крейсера были оснащены «Длинным копьем», чем не могла похвастаться никакая другая страна. Офицеры и унтер-офицеры торпедных команд получили строжайший приказ хранить абсолютную секретность, а кислородные генераторы, устанавливаемые на кораблях, неизменно представлялись командам кораблей и посетителям как «воздушные компрессоры специального назначения».

В ходе своего первого применения во время войны «Длинное копье» одним ударом поразило сразу четыре державы. Во время сражения за остров Ява в феврале 1942 года соединенная эскадра из американских, английских, голландских и австралийских боевых кораблей попыталась было перехватить конвой, направлявшийся на Яву, но была разгромлена. Восемь из четырнадцати вражеских кораблей пали жертвами «Длинного копья».

В сражении при острове Саво, которое мы, японцы, считаем первым сражением за восточные Соломоновы острова, соединение наших сил под командованием контр-адмирала Гунити Микавы, намного уступавшее противнику как по числу кораблей, так и по количеству орудий, захватило врасплох и потопило четыре тяжелых крейсера: американские «Квинси», «Винсеннес», «Асторию» и австралийскую «Канберру». Три из этих крейсеров были повреждены «Длинным копьем» и потеряли ход, поскольку из строя вышли их электрогенераторы, а потом были добиты на плаву артиллерийским огнем и новыми торпедами. В общей сложности торпеды модели 93 потопили или серьезно повредили около тридцати вражеских крейсеров и эсминцев за первые два года войны. На их счету также окончательная расправа с американским авианосцем «Хорнет». Они могли бы нанести врагу гораздо более существенный урон, но наш флот мало-помалу потерял много кораблей, которые несли это оружие на своем борту. Большая часть из них погибла в результате атак вражеских бомбардировщиков.

Так обстояли дела, когда Нисина и Куроки, подыскивая оружие, которое они хотели применить, обнаружили, что флот располагает почти тем, что им надо. В военно-морском арсенале Куре они обсудили этот вопрос с искусным конструктором Хироси Судзукавой, в настоящее время занимающим пост главного конструктора компании «Кэнон».[7] Господин Судзукава, работавший тогда на, военно-морской флот, просмотрел достаточно грубые эскизы, которые ему показали два изобретателя, и сразу же заинтересовался их идеей. Работая вместе каждую свободную минуту, за оставшиеся месяцы 1942 года эти три человека разработали чертежи торпеды, несущей одного человека, сконструировав ее таким образом, чтобы она могла быть быстро запущена с палубы подводной лодки, находящейся в погруженном состоянии. Их надежды устремлялись все выше и выше с каждым движением их чертежных карандашей, поскольку Япония в тот момент располагала более чем девяноста подводными лодками. Какой урон смогут причинить они врагу, имея каждая на своей палубе четыре, пять или шесть торпед «кайтэн»! Окончательный вариант, разработанный Куроки, Нисиной и Судзукавой, как и первоначальный, имел в своей основе торпеду модели 93 «Длинное копье». Проект предусматривал демонтаж боевой части, затем установку за ней отсека для водителя и, наконец, снова монтаж большой торпеды. В этом дополнительном отсеке и устанавливались перископ, сиденье водителя и приборы управления.

К январю 1943 года чертежи были готовы. Увеличенная модель 93 стала теперь гораздо толще своих 24 дюймов исходного диаметра. Она также удлинилась с 30 до 54 футов и могла теперь нести чудовищный заряд — 3000 фунтов — сильной взрывчатки в носовом отсеке, что в пять раз превышало обычный заряд вражеских торпед! Расчеты показывали, что «кайтэн» могла развивать скорость 40 узлов и двигаться в течение одного часа. Радиус ее действия можно было даже еще увеличить, пожертвовав частью заряда взрывчатки, но Куроки и Нисина даже не хотели рассматривать эту альтернативу. Они считали, что радиуса действия в 40 морских миль вполне достаточно для того рода операций, который они задумывали, учитывая то обстоятельство, что 3000-фунтовая боевая часть гарантированно могла отправить на дно морское любой военный корабль в мире. Если торпеда модели 93 смогла пробить противоминный пояс обшивки тяжелого крейсера, как это произошло два месяца тому назад в сражении при Тассафаронге у Соломоновых островов, то уж новое оружие, в три раза более мощное, проделает то же самое с любым линкором или авианосцем.

Куроки и Нисина, зачарованные возможностями этого нового оружия, возлагали огромные надежды на то, что оно внесет коренные изменения в ход войны на Тихом океане. Американцы вторглись на Гуадалканал и, хотя наш флот нанес им весьма серьезный ущерб, цепко держались за него. За последние пять месяцев 1942 года Япония потеряла два линкора, много крейсеров, эсминцев и авианосец «Рюйхо» в попытках восстановить контроль над Соломоновыми островами. Сделать это, продолжая придерживаться прежней тактики, было невозможно. Производственные мощности Америки позволяли строить военные корабли куда быстрее и в большем количестве, чем это делалось в Японии, которая поэтому должна была топить вражеские корабли быстрее, чем они строились, — только так возможно было остановить неприятеля от вторжения. Особое значение приобретали авианосцы, потому что без них американцы лишились бы авиационного прикрытия для дальнейшего передвижения амфибийных сил.

Но молодые изобретатели никуда не могли пробиться со своими планами. Генеральный штаб военно-морского флота не желал даже взглянуть на чертежи и диаграммы столь фантастического оружия. Куроки и Нисина обсуждали свой план с каждым, кто только соглашался выслушать их.

— Мы не понимаем, почему наши предложения отвергаются, — жаловались они. — Они прекрасно согласуются с тем планом, по которому наш флот вел боевую подготовку более чем десять лет! Разве мы не предполагали всегда, что вражеский флот будет приближаться к Японии со стороны подмандатных нам островов? Разве мы не считали безусловным, что врагу будет необходимо захватить Маршалловы, Каролинские и острова Гилберта, чтобы создать на них свои базы? Ведь совершенно очевидно, что американский флот должен будет использовать атоллы для якорных стоянок, так как их самой западной крупной базой является Пёрл-Харбор!

Ну а если американский флот будет стоять на якорях в этих атоллах, какое оружие лучше «кайтэна» может быть применено для нападения на эти силы? Вполне достаточно будет четырем подводным лодкам, несущим по четыре «кайтэна», скрытно подобраться к вражеским кораблям на якорях, выпустить «кайтэны» и уйти незамеченными. «Кайтэны» проникнут внутрь атолла, и шестнадцать вражеских кораблей будут потоплены одним ударом. Представьте себе, мыслимо ли уклониться от торпеды, двигающейся быстрее любого корабля, да еще если ваш корабль стоит на якорной стоянке бортом к борту с другими? Наше оружие может переломить ход войны. Мы еще можем ее выиграть!

Но все было бесполезно. Высокие чиновники не давали себе труда даже выслушать подобные доводы. Поэтому Нисина и Куроки продолжали работать совместно с господином Судзукавой, шлифуя свои чертежи, внося мелкие улучшения в конструкцию оружия и рассылая одну докладную записку за другой. Наконец, придя в совершенное отчаяние, они решились на шаг, неоднократно совершаемый в истории моей страны, — они подали докладную, написанную их собственной кровъю! Японцы, весьма романтические натуры, почитают рукопись, написанную собственной кровью автора, будь это прошение, угроза или любовная поэма, как ярчайшее свидетельство чистейшей искренности. И этот метод сработал! Восемь месяцев спустя с момента отправки ими по команде комплекта чертежей они получили задание построить прототип, но при одном условии: оружие не должно быть самоубийственным. Следовало предусмотреть способ, которым водитель торпеды, направив ее на врага, мог бы иметь шанс к спасению. В феврале 1944 года наш Генеральный штаб военно-морских сил наконец одобрил конструкцию, разработанную двумя молодыми энтузиастами. Это произошло почти двадцать месяцев спустя после того, как они формулировали свою оригинальную идею, и спустя тринадцать месяцев после того, как запросили разрешения воплощать ее в жизнь.

Все делалось в величайшей секретности. На Оцудзиме была организована особая база, к которой прикомандировали нескольких офицеров в помощь Нисине и Куроки. Однако к июню 1944 года было построено всего лишь несколько «кайтэнов». Генеральный штаб военно-морских сил, целиком погруженный в разработку грандиозного плана окончания войны одним ошеломляющим ударом, казалось, утратил интерес к «кайтэнам».

Однако ход боевых действий у Марианских островов в корне изменил отношение штабистов. Наша кампания у Новой Гвинеи разворачивалась из рук вон плохо. Пытаясь пополнить наши гарнизоны на этих островах, мы понесли значительные потери. С этого момента Соломоновы острова были нами уже потеряны, а враг стоял у Маршалловых островов и островов Гилберта. И вот 15 июня 1944 года он вторгся на Сайпан. Именно этого момента и ждали наши стратеги из Генерального штаба военно-морских сил, задумав осуществить план, который обернулся бы для американского флота такой кровавой баней, что американские граждане потребовали бы немедленного окончания войны.

План этот получил кодовое наименование «А-ГО!». Он предусматривал выход из гаваней Филиппин крупных сил, состоящих из авианосцев, линкоров и крейсеров, как только врагу удастся высадиться на Сайпане. Наши базирующиеся на авианосцах самолеты должны были подавить вражеское авиационное прикрытие и топить вражеские авианосцы, делая челночные вылеты. Наши истребители и бомбардировщики должны были взлетать, наносить удар по врагу, приземляться на Марианских островах, там заправляться, пополнять боезапас и возвращаться домой, на свои авианосцы. Процесс должен был повторяться столько, сколько необходимо.

Но план этот пошел наперекосяк с того момента, как американские подводные лодки потопили два наших авианосца — «Тайхо» и «Сёкаку», еще до того, как те смогли выйти на рубеж атаки против американцев. Третий авианосец, «Хийо», был потоплен на следующий день в ходе контратаки вражеских самолетов с авианосцев. Потеря более чем четырехсот японских самолетов в этом сражении у американцев получила название «Охота на индеек у Марианских островов» и ошибочно считается крупным успехом американских летчиков. На самом же деле примерно половина потерянных нами самолетов либо пошли на дно вместе с потопленными авианосцами, либо совершили вынужденную посадку на воду, когда обнаружили, что вернуться на свою палубу они не могут.

Таким образом, поскольку после потери «Тайхо» и «Сёкаку», торпедированных американскими субмаринами, оставшимся самолетам пришлось сражаться против многократно превосходившего силами противника, заслуги американских летчиков не столь уж впечатляющи.

Я упомянул об этом, поскольку успех американских подводников в конце концов заставил наш Генеральный штаб военно-морских сил обратить внимание на своих собственных подводников. Вниз был спущен свирепый приказ считать производство торпед «кайтэн» высшим приоритетом. Другой приказ обязал соответствующие службы начать, наконец, набор добровольцев для управления ими. Таким образом мы, сто человек с Цутиуры, и оказались на Оцудзиме.

Все это, разумеется, мы узнали отнюдь не в первый же день. Тогда нам была поведана лишь небольшая часть этой предыстории. Пока же в тот первый день мои товарищи и я наслаждались тем, чего долгое время были лишены, — неторопливой горячей японской баней. На Цутиуре баня была не рассчитана на все увеличивающееся количество людей, занимающихся летной подготовкой. В домик бани забегали и из него выскакивали чуть ли не бегом, подгоняемые нетерпеливыми криками наших товарищей, тоже желающих помыться. По такой горячей и долгой бане мы скучали едва ли не больше, чем по чему-либо другому с тех пор, как покинули дом и поступили на флот.

Раздевшись, мы окатились обжигающе горячей водой и расселись по лавкам, обильно намыливаясь. Затем снова окатились водой, смыв с себя все мыло. Лишь убедившись, что мы совсем чистые, мы погрузились в фуро, ванну, полную горячей воды, над которой поднимался пар, и погрузились в нее до самых подбородков. О, какое блаженство! Поскольку никто не вызывал нас ни на построение, ни в наряды, мы прилежно выполняли приказ лейтенанта Тёсы «сегодня о службе не думать», плескаясь в воде, болтая и распевая песни.

Лишь в половине девятого вечера я вышел из банного домика на базе Оцудзима и стал готовиться ко сну. Пойдя прогуляться перед сном, я погрузился в глубокую задумчивость. Итак, «кайтэн» оказался оружием, в котором мне суждено погибнуть! Весь мой мир за последние дни совершенно переменился. Оказавшись на флоте, я часто раздумывал над тем, что могу погибнуть. Такие мысли приходили в голову каждому японскому мужчине. Но только теперь, воочию увидев предназначенный для меня «гроб», я начал вспоминать своих друзей Танаку, Окамуру, Миямото, Коидзуми и других, которые предпочли остаться с самолетами на Цутиуре.

Что в этот час делает мой отец в Токио? А мои сестры, в течение более чем двенадцати лет заменявшие мне мать? Ведь они все эти годы делали все возможное, чтобы вырастить меня. Что сказали бы они, узнай о том, что в этот час я ложусь спать на секретной базе Внутреннего моря, собираясь стать водителем человекоуправляемой торпеды?

И как долго мы будем готовиться, прежде чем пойдем на задание? Как же чудесно ощущать свою мощь! Стань я летчиком, мне, возможно, поручили бы задание охотиться за вражескими истребителями. В бою я мог бы сбить одного-двух врагов. Будучи же водителем «кайтэна», я смогу отправить на дно целый корабль. Своей мощью я могу сравняться с боевым кораблем! Удар моего оружия станет судьбой для сотен врагов. Но в тот же самый момент вместе с ними взорвусь и я сам. Мои бренные останки взметнутся в воздух. Мысль эта ужаснула меня.

Но сейчас для таких рассуждений было не время. Моя страна находится в смертельной опасности. Наши силы на острове Атту, что в архипелаге Алеутских островов, уничтожены до последнего человека. Мои сограждане умирают на поле боя и еще от голода, болезней и истощения на всем пространстве южной части Тихого океана. Американцы уже на Сайпане, и строят планы вторжения в глубь моей родины. Что станет с Японией, если не будет исполнена воля Небес, если не переломить ход войны? Три тысячелетия нашей культуры будут уничтожены. Нет, я должен отразить иностранцев! Япония не должна попасть под их сапог!

Я должен буду мастерски управлять моим «кайтэном», когда мне его вручат. Должен буду постичь каждую деталь его механизма. Буду готовиться, пока мои начальники не сочтут меня лучшим из водителей «кайтэнов» на Оцудзиме. Тогда я смогу выйти на поле боя и поразить врага. Сейчас существует одна главнейшая задача — защитить мою родную страну. По сравнению с ней моя смерть ничего не значит. Она станет тем, что поможет Японии жить вечно.

Глава 3. ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ

— Подъем!

Я мгновенно вскочил, чувствуя себя хорошо отдохнувшим. Несмотря на все свои раздумья накануне вечером, спал я крепко и без сновидений.

На команду, прозвучавшую из громкоговорителя, я по вошедшей в плоть и кровь привычке отреагировал без промедления. Уже через три минуты вся прибывшая с Цутиуры группа построилась в две шеренги перед нашей казармой. С того места, где мы стояли, вдали была видна синяя гладь морского залива. Делая утреннюю зарядку, мы наслаждались этим видом и свежим ветерком, налетавшим с моря. Когда мы закончили весь комплекс упражнений, лейтенант Тёса обратился к нам:

— Ну вот, вы провели здесь уже целый день. И что вы думаете о своей новой жизни?

Никто не произнес ни слова, но все мы кто засмеялся, кто заулыбался. После того как нам предоставили несколько раз возможность отказаться от своего решения, само наше присутствие здесь было ответом на его слова.

— В настоящий момент, — продолжал он, — у нас на базе проходят подготовку только тридцать водителей торпед. Это потому, что у нас есть в наличии только шесть торпед «кайтэн».

Стон испуга вырвался у нас из груди. При наличии только шести торпед пройдет страшно много времени, прежде чем мы приступим к подготовке, не говоря уже о боевом задании.

Наш командир совершенно правильно истолковал наш общий стон.

— Не беспокойтесь, — заверил он нас. — Вскоре «кайтэнов» хватит на всех, потому что теперь они запущены в массовое производство. Но пока они еще не начали поступать, вам будет лучше не тратить время зря, а начать изучать все то, что вам надо о них знать. Наш старший офицер-эксплуатационник начнет вам читать сегодня лекции об устройстве модели 93. С вами мы увидимся только вечером, поскольку сегодня мне предстоит по расписанию осваивать «кайтэн» на акватории залива.

Условия для отдыха здесь неважные, кино здесь нет. Гулять на острове негде, женщин здесь нет, как и нет здесь почти никаких развлечений. Но кормят очень неплохо, много лучше, чем на других базах. И еще у нас есть великолепный буфет со многими дефицитными вещами. Например, любые сигареты, какие только пожелаете. И сласти. Если захотите чего-то еще, то у меня есть приказание достать это для вас, так что говорите, не стесняйтесь.

Затем он отправился по своим делам, а мы строем направились в столовую на завтрак, разговаривая по дороге о том, как обернется ситуация с торпедами «кайтэн» и скоро ли мы сможем начать боевую подготовку и принять участие в операциях.

После завтрака капитан 2-го ранга Итакура собрал нас в комнате для занятий. Мы все сидели на татами, внимательно слушая нашего наставника. Он же стоял перед обычной классной доской и, постукивая по ней мелом, знакомил нас с положением на фронтах. Рассказанное им потрясло нас, особенно когда он коснулся ситуации с 6-м флотом, нашими подводными силами. Некогда они относились к самым крупным в мире, ныне же были изрядно потрепаны в сражениях. У Японии осталось только небольшое количество крупных подводных лодок, способных действовать на океанских просторах. И лишь часть из них имела радиус действия, необходимый для операций с применением торпед «кайтэн».

— Знаю, что вы всегда гордились нашим военно-морским флотом, — говорил Итакура, — и, заверяю вас, он не посрамил себя в сражениях. Тем не менее превратности войны обратились против нас. Снова и снова враг обрушивал на нас свои корабли и самолеты, многократно превосходившие числом наши. Его корабли могут открывать огонь с куда больших расстояний и намного раньше, чем наши, благодаря своим превосходным радарам. Они видят наши корабли и самолеты еще до того, как те увидят их.

Наши канониры и торпедисты ничуть не хуже вражеских, а, возможно, даже лучше, поскольку императорский флот вел боевую учебу семь дней в неделю в течение многих месяцев каждый год. Но наши орудия и торпеды должны применяться с более близких дистанций. Вот что делают радары наших врагов! Даже Мусаси Миямото, величайший мастер меча всех времен и народов, оказался бы беззащитным против врага, который бросает копье на пять метров.

Мы почувствовали, что уверенность в победе покидает нас.

— Однако надежда еще не потеряна, — продолжал Итакура. — Когда американский флот подойдет ближе к берегам Японии, мы поразим его «зрячими» торпедами. Вы и подобные вам люди станут глазами этого величайшего морского оружия, никогда еще не применявшегося в истории. Если каждый из вас нанесет удар по врагу, как вы думаете, что произойдет в конце концов? Даже Америка, со всей своей экономикой и богатством, не сможет пережить потерю ста боевых кораблей.

И еще об одном я хочу сказать вам, прежде чем вы начнете свои занятия. Однажды мы допустили ошибку — недооценили волю нашего врага. Мы не думали, что он будет сражаться столь упорно. Что ж, сражается он и в самом деле отважно. Его боевой дух высок. Как и вы, он любит свою страну, потому и сражается за нее столь упорно. Поэтому вы должны любить свою страну еще больше, чтобы вы могли сражаться упорнее и победить вашего врага. И хотя вы исполнены духа Ямато, ваш враг тоже обладает своим национальным духом. Но ваш должен быть сильнее, чем его!

На этом он закончил, и мы направились на наше первое занятие. Эту вторую неделю сентября 1944 года и несколько последующих недель мы жили каждый день по одному и тому же расписанию. В первой половине дня нам читали лекции об устройстве торпеды модели 93, об управлении ею и об ее техническом обслуживании. По прошествии времени мы стали изучать и собственно торпеды «кайтэн» и узнали, какие принципы «Длинного копья» были воплощены в их конструкции. Начались занятия в кокпите торпеды, аналогичные тем, какие были и в Цутиуре, во время которых мы знакомились с рычагами управления и приборами «кайтэна». Во второй половине дня мы работали в качестве членов экипажей на торпедных катерах. Катера эти выводили «кайтэны» на буксире в залив, служили там условными целями и базовыми судами для них, а в конце дня возвращали их на базу. Работа была довольно тяжелой, но мы радовались ей, поскольку она давала нам возможность больше узнать о «кайтэнах», дожидаясь, когда мы получим одну из торпед в свое распоряжение.

Но самым интересным временем бывали вечера, потому что в это время организовывались «разборы полетов» по результатам каждого дня. «Кайтэны» были новым оружием, и лишь немногим удалось понять, как они ведут себя на плаву. Каждой крохой информации, которую им удавалось добыть, надо было поделиться с другими.

Через два дня после начала наших занятий группе, прибывшей с Цутиуры, было позволено присутствовать на таком разборе. Капитан 2-го ранга Итакура назначил его на 19.00.

— Это наш седьмой семинар, — сказал он, — и я уверен, что нашим новым товарищам будет очень полезно услышать то, что можете рассказать им вы, те, кто уже выходил в море на «кайтэнах». Но перед тем как мы начнем, я хочу представить вам присутствующих здесь офицеров и первым из них — моего заместителя.

Второй по званию офицер встал перед нами.

— Я капитан 3-го ранга Мидзогути, — представился он. — Когда я был слушателем последнего курса в Этадзиме, туда на первый курс пришла новая группа. Я чувствовал себя по отношению к ним старшим братом и делал все, чтобы помочь им освоиться. Приветствуя вас, хочу сказать, что и к вам я испытываю подобное чувство. Сделаю все, что смогу, чтобы помочь вам, и надеюсь, что вы внесете свой вклад и сумеете заложить достойные традиции на этой базе.

Затем по очереди представились и другие офицеры, каждый из них произнес что-то, чтобы ободрить нас. Теперь мы чувствовали себя кем-то большим, чем просто младшие по званию — скорее товарищами, которых приняли в свой круг. Здесь отношение к нам было совсем другим, чем когда-либо раньше на флоте.

Когда поднялся последний из офицеров, я едва смог сдержать свои чувства при виде его. Длинноволосый, в запятнанной маслом и неряшливо сидящей на нем форме, с грязью на лице, он выглядел измотанным и усталым. Как он попал сюда, спрашивал я себя. Безусловно, он не может быть морским офицером! Он выглядел совершенным плебеем, не имеющим понятия о мундире и военной выправке. Но, заметив фанатичный блеск его глаз, когда он обвел нас всех взглядом, я сказал себе, что, кем бы ни был этот человек, он телом и душой предан тому, что выбрал своей жизненной стезей.

Когда он заговорил, голос его звучал очень мягко.

— Меня зовут Сэкио Нисина, — начал он и помолчал несколько секунд.

Так перед нами стоял один из изобретателей «кайтэна»! В это едва можно было поверить, так как, скорее всего, он походил на мечтательного поэта, чем на кого-то другого.

— Я очень рад вас видеть, — продолжал он, — и надеюсь, что все вы столь же исполнены японского духа, как и мой дорогой незабвенный друг, лейтенант Хироси Куроки.

Куроки, как мы уже знали, погиб 6 сентября, когда его «кайтэн» потерял управление и затонул на глубоком месте в заливе.

— Хотя мне, скорее всего, и не придется долго общаться с вами, потому что я надеюсь иметь честь участвовать в первом боевом применении «кайтэнов», я приложу все силы, чтобы передать вам все мои знания и опыт в отпущенное мне время.

Поклонившись нам, он сел на свое место, и семинар начался. Первым докладчиком был младший лейтенант Хидэити Уцуномия, которому предстояло выйти в море и погибнуть в атаке с одной из наших групп «кайтэнов».

— Вот схема моих действий на сегодняшний день, — начал он и принялся чертить на доске схему.

Специально для нас он выписал на ней курсы и скорости, которыми он следовал, и обозначил точки, в которых проверял свое местоположение, на краткий миг поднимая перископ.

После него говорил лейтенант Кацуми Мураками. Он объяснил нам процесс регулирования органов управления «кайтэном», что порой доставляло ему много хлопот при погружении и всплытии. Он также описал весь процесс своего движения, ориентировки и «атаки» на свой корабль-носитель, торпедный катер. После выступлений еще нескольких водителей последовало долгое обсуждение затронутых вопросов. В ходе этого обсуждения было высказано несколько предложений по усовершенствованию как самого «кайтэна», так и способов управления им. Семинар завершился только в 22.30.

Всю обратную дорогу в казарму меня переполнял восторг от услышанного. Правда, я не все понял, но все это меня ужасно заинтересовало. В особенности сильное впечатление произвели на меня интонации голоса водителей, когда они повествовали о маневрах своих торпед. Только представь это, твердил я себе. Ведь каждый из этих людей, по сути дела, закупорен в тесном пространстве носового отсека своей торпеды! Он запускал ее мотор, потом освобождался от торпедного катера-носителя и пускался в свободное плавание, подобно рыбе. Он маневрировал, погружался, поднимался на поверхность, шел в погруженном состоянии и имитировал атаку на корабль-носитель. И все это он проделывал совершенно один, рядом с ним не было никого, кто бы мог ему помочь, если бы он дернул не тот рычаг. Понимание того, что управление «кайтэном» в какой-то мере напоминает пилотирование самолета, но куда более опасно, повергло меня в трепет. Если случится что-то непредвиденное с самолетом во время полета, у вас всегда остается шанс совершить вынужденную посадку. Но в случае с «кайтэном» под вами только водные глубины.

По мере продолжения нашего обучения всю группу с Цутиуры начало охватывать нетерпение. Теперь всю вторую половину дня мы все чаще и чаще стали проводить не на торпедных катерах в просторах залива, а в тех больших черных зданиях. Там мы занимались в имитаторах кабин «кайтэнов», выполняя практические задания по вождению торпед. Когда нас закрывали в их переднем отсеке, то почти всех охватывало чувство жуткого страха, хотя мы научились быстро справляться с ним. Несколько больше времени потребовалось, чтобы уметь находить на ощупь рычаги и приборы управления, и кое-кому из нас пришлось с удивлением узнать после тренировки на имитаторе, что он в ходе выполнения задания вышел за сотни метров от намеченной цели. И все же мы не уставали надоедать нашим наставникам вопросами, когда к нам поступит большее число «кайтэнов», чтобы мы могли начать тренировки в заливе. «Довольно скоро, — заверяли они нас, — ждать придется недолго». Но мы все еще продолжали ждать появления достаточного числа «кайтэнов», когда пришел приказ о первом боевом задании.

При этом известии все мы на Оцудзиме испытали душевный подъем. За тот месяц, что мы провели на базе, американцы уже высадились на островах Палау,[8] и наш разведывательный отдел считал, что за этим последует подготовка к захвату Филиппин. Такова была стратегия врага: захватить один остров, затем превратить его в базу для дальнейших бросков все ближе и ближе к Японии. Был также захвачен атолл Улити из группы Каролинских островов, на глубоководной стоянке которого мог разместиться весь флот вторжения. Это явно указывало на грядущую высадку войск. Надо было. предотвратить ее. Помочь решить эту задачу могли «кайтэны».

Честь нанести первый удар «кайтэнами» была предоставлена двенадцати офицерам. Кроме Нисины, Мураками и Уцуномии в первую группу героев вошли еще девять человек: старший лейтенант Ёсинори Камибэппу; лейтенант Кэнтаро Ёсимото; лейтенант Хитоси Фукуда; лейтенант Кадзухиса Тоёдзуми; младший лейтенант Таити Иманиси; младший лейтенант Акиро Сато; младший лейтенант Кадзухико Кондо; младший лейтенант Кодзо Ватанабэ и младший лейтенант Ёсихико Кудо. Их подготовка была интенсифицирована. Им были предоставлены все возможности для того, чтобы достичь высшей степени профессионализма. Я искренне считаю, что они, будучи первой группой, были, вероятно, самыми подготовленными людьми из всех тех, кто когда-либо уходил в бой на «кайтэнах».

Во второй половине дня 7 ноября 1944 года был проведен особый церемониал. К этому дню американские войска уже высадились на Филиппинах, а наш флот потерпел еще одно поражение в акватории этих островов. За пять суток врагом были потоплены около тридцати боевых кораблей, в числе которых был и громадный «Мусаси», однотипный с могучим «Ямато». Наш флот лишился также четырех авианосцев, включая и «Дзуйкаку», с палубы которого взлетали самолеты, участвовавшие в свое время в атаке на Пёрл-Харбор. В том же самом сражении погибли также двадцать крейсеров и эсминцев. Почти лишившаяся своих военно-морских сил, Япония оказалась в поистине опаснейшей ситуации. Требовалось нанести удар потрясающей силы, чтобы остановить триумфальное продвижение врага, поскольку план Генерального штаба военно-морских сил — предотвратить высадку амфибийных сил врага на острове Лейте[9] — закончился разгромом нашего флота. Единственным светлым пятном на общем фоне было учреждение особых военно-воздушных сил флота, камикадзе, во главе которых встал вице-адмирал Такэдзиро Ониси. Получившие свое название камикадзе в честь «божественного ветра» — урагана, уничтожившего монгольский флот Кублай-хана[10] в 1281 году, когда тот сделал попытку вторгнуться в нашу страну, — эти особые авиационные подразделения успешно действовали с самого момента своего создания. 25 октября они потопили два американских легких грузовых корабля и повредили еще шесть, а также несколько вспомогательных боевых кораблей. Что могли сделать они, смогут и «кайтэны».

Поэтому вице-адмирал Сигэёси Мива, командующий 6-м флотом, выглядел весьма оптимистичным в тот день, когда он выступал перед нами, то и дело делая жесты рукой в сторону входивших в состав флота подводных лодок И-36, И-37 и И-47, лежавших сейчас на воде залива неподалеку от базы. Каждой из этих подводных лодок предстояло доставить четыре торпеды «кайтэн» к атоллу Улити, где базировалась большая часть вражеского флота, когда она не была задействована в наступательных операциях. Там водители «кайтэнов» и планировали осуществить план нашего Генерального штаба — потопить большую часть вражеского флота на якорной стоянке.

На каждой подводной лодке уже были установлены по четыре «кайтэна». На корме субмарин развевались военно-морские флаги, а на каждой рубке был помещен японский флаг с изображением восходящего солнца. На рубке каждой из подводных лодок был нарисован также герб династии Кусуноки, уже много лет знаменитой в Японии. Составленный из двух иероглифов, «кику» («хризантема») и «суй» («вода»), герб этот выражал самый высокий из идеалов — верность, символизируя величайшее стремление всех водителей «кайтэнов» защитить Японию в лице ее императора.

…История Масасигэ Кусуноки вошла во все книги японских исторических преданий. Едва начиная читать, все японские дети узнают об этом величайшем герое нашей страны. Уже в течение шести столетий это имя служит символом, который все истинные японцы носят в своем сердце. В начале своей истории в Японии правили не императоры, но военачальники-сегуны, чередой сменявшие друг друга. Полный титул «сэйи тайсёгун» был впервые присвоен генералу, руководившему обороной Японии от иностранного вторжения, и означал «великий полководец, покоритель варваров». На протяжении нашей истории каждый из императоров имел при себе такого сегуна, который отвечал за оборону нашей островной империи. Но с течением времени, однако, сегуны становились жадными до власти и мало-помалу забирали себе такие полномочия, что, наряду с обороной от внешних врагов, начинали решать и вопросы внутреннего мира и порядка. Большинство сегунов, сменивших первого из них — Ёритомо Минамото, — оказывались в конце концов тиранами. Лишь один шаг отделял этих людей от захвата власти в стране, и наша императорская фамилия практически жила под домашним арестом в Наре и Киото, наших древних столицах. Ее члены были погружены в культивирование и совершенствование изящных искусств, литературы и этикета, которые стали культурным наследием нашей нации. Тем временем сегуны все больше и больше забирали под свой полный контроль «вопросы, не достойные внимания нашего императора».

В национальной религии японцев существует образ богини солнца Аматэрасу, вручившей своим потомкам три драгоценные реликвии, известные как «священные регалии». Лишь тот, кто владеет ими, будет иметь законное право властвовать над Японией. В XIV веке император Годайго, утонченный и умный человек, решил, что он должен править страной единовластно. Тогдашний сегун, заподозрив это, велел ему передать священные регалии, которые всегда оставались в руках императорской фамилии. Годайго поначалу отказался сделать это, но позже, дрогнув, уступил требованию сегуна. Он, однако, передал тому три искусные копии и спрятал три подлинника. Сегун, обнаружив обман, отправил императора в ссылку и стал править страной.

И вот тогда Масасигэ Кусуноки, один из феодалов, глубоко преданный императору и считавший, что именно тот должен воистину править страной, пришел на помощь Годайго. Он поднял армию, разгромил сегуна и снова возвел императора на трон. Однако несколько лет спустя, поскольку Годайго, весьма непредусмотрительный человек, роздал высшие посты в государстве своим придворным бездельникам вместо того, чтобы поставить на них преданных и сражавшихся за него людей, был предательски свергнут новым сегуном. Кусуноки снова начал борьбу за восстановление императора на троне, но на этот раз был разбит в бою и погиб. Его последними словами было: «Я хотел бы иметь семь жизней, чтобы отдать их все за моего императора». С того времени слова эти были многократно повторены в песнях и преданиях, но еще большую популярность они приобрели в 1868 году, когда национальная революция навсегда свергла власть сегунов и последний из них, Ёсинобу Токугава, передал свои полномочия деду нашего нынешнего императора в ходе того, что впоследствии получило название Реставрация Мэйдзи…

После отдания чести флагу императорского военно-морского флота и низкого поклона в сторону императорской резиденции в Токио адмирал Мива повернулся лицом к группе «Кикусуи», в которую вошли Нисина и его одиннадцать товарищей. Они стояли, выстроившись в одну шеренгу, перед адмиралом, одетые в белоснежную форму. Адмирал вручил каждому из них короткий меч, важный символ для воина-японца. В древней Спарте, по преданию, каждая мать вручала своему сыну, впервые уходящему на битву, его щит со словами: «С ним или на нем!» Тем самым она желала ему вернуться домой со славой, неся щит в руке, или погибнуть и быть принесенным домой на щите.

Короткий меч значил то же самое в Японии. Его владелец должен либо победить, доблестно сражаясь, либо использовать короткий меч, чтобы совершить обряд сэппуку, который люди Запада именуют «харакири», в расплату за поражение. Если человек принимал такой меч, то тем самым он приносил свою жизнь на алтарь империи, отдав ее в бою либо самостоятельно лишив себя жизни. Мы гордились нашими товарищами, поскольку знали, что клинки врученных им мечей никогда не изведают вкуса их крови. Эти двенадцать человек будут сражаться с врагами и увлекут их вместе с собой в морскую бездну.

Этим же вечером офицеры устроили прощальный ужин для первых водителей «кайтэнов». Двенадцать человек, одетых в легкие брюки цвета хаки, коричневые рубашки с голубыми флотскими галстуками сидели на почетных местах. Все они уже упаковали свои личные вещи для отправки родным. Среди этих вещей были и остриженные пряди волос и обрезки ногтей, представлявшие собой «останки», которые должны были получить родные для почетного погребения. Сразу после приветственных речей высокопоставленных офицеров слово от водителей «кайтэнов» взял лейтенант Камибэппу.

— Мы намерены уничтожить самые крупные корабли врагов, которые только сможем найти, — сказал он, — и накануне нашего ухода на задание мы благодарны вам всем за то, что вы для нас сделали. Мы желаем всем вам здоровья и самой лучшей судьбы.

Затем чашки были наполнены сакэ — подарком императора, — и адмирал Мива предложил тост за успех миссии.

Все участники торжественного ужина наслаждались изысканными, традиционными японскими праздничными яствами — тай (красная рыба), сушеными водорослями, рисом и кати-кури (каштаны). Эти каштаны всегда подаются на стол в случае пожелания успеха. Наши борцы сумо едят их накануне крупных всеяпонских чемпионатов. В Японии в конце 1944 года ощущался дефицит буквально во всем, поскольку многие наши торговые суда были потоплены американскими подводными лодками. Но консервированных фруктов и других редких деликатесов за этим столом было в изобилии. Сакэ лилось рекой, снова и снова звучал «Флотский марш», и на глазах у многих сотрапезников блестели слезы — ведь предстояло расставание с задушевными товарищами. Любому, кто считает японцев лишенными чувств стоиками, следовало бы побывать в тот вечер на Оцудзиме или вместе со мной на других подобных церемониях, еще не раз происходивших вплоть до конца войны.

В самом разгаре торжественного ужина лейтенант Сэкио Нисина незаметно исчез, чтобы попрощаться с группой с Цутиуры. Он пожелал нам всего самого лучшего, еще раз попросил готовиться как можно лучше, чтобы одержать победу в бою, и перед уходом пожал каждому из нас руку.

На следующее утро после подъема оркестр заиграл наш национальный гимн «Кимигаё». Его слова «Да будешь ты царить тысячу, восемь тысяч поколений» должны были вдохнуть в людей, уходивших на смерть, уверенность в том, что правление императорской фамилии не прервется. Они сделали низкий поклон перед храмом, воздвигнутым специально для водителей «кайтэнов». У каждого из них был на правом боку его офицерский меч, в левой руке короткий меч. Лейтенант Нисина также нес в небольшой урне прах своего погибшего друга, лейтенанта Куроки. Урну эту перед атакой он должен был поместить в кабину своего «кайтэна», так что оба друга отправились бы на первое задание вместе. Затем все поднялись за борт своих подводных лодок, и в 9.00 лодка И-36 вышла из гавани. И-37 и И-47 медленно последовали за флагманом группы «Кикусуи», а многие из нас проводили их на своих торпедных катерах и менее крупных судах, крича вслед слова прощания и размахивая своими бескозырками в традиционном морском приветствии. Первые «кайтэны» отправились на задание.

Три подводные лодки легли на другой курс вскоре после выхода из порта. Одна из них, И-37, должна была следовать проливом Коссоль к острову Палау и атаковать вражеские корабли, проходящие этим маршрутом. Субмарины И-36 и И-47 тем временем легли на курс к Улити. Им предстояло атаковать американский флот на якорной стоянке, выпустив свои «кайтэны» у двух различных входов в громадную внутреннюю лагуну этого атолла. Подводная лодка И-37 не пришла к месту своего назначения. Несмотря на то что каждый раз после всплытия на мостике корабля выставлялись шестеро дозорных, вечером 17 ноября лодка была засечена сонаром американского эсминца «Николас». Внезапно атакованная им, она не успела погрузиться и попыталась уклониться от торпедной атаки эсминца. Она погибла вместе со всем экипажем, а Мураками, Уцуномии, Камибэппу и Кондо так и не довелось нанести удар по врагу.

Подводной лодкой И-47 командовал капитан 3-го ранга Дзэндзи Орита, один из лучших японских подводников. Он осторожно следовал к назначенной точке, идя в надводном положении со скоростью 20 узлов до границы зоны действия вражеских патрульных самолетов. Затем в светлое время суток он шел под водой, всплывая по ночам, чтобы зарядить аккумуляторы и принять информацию по радио из штаба 6-го флота в Куре.

Водители «кайтэнов» наслаждались путешествием в обществе капитана Ориты. Особенное впечатление на них произвел гальюн подводной, лодки, представлявший довольно сложное сооружение с несколькими клапанами и рукоятями и вполне способный привести в смущение человека, не знающего правил обращения с ним либо беспечного. Команде лодки И-47 пришлось пережить несколько неприятных минут, когда им показалось, что в открытом море волны срывают с креплений «кайтэны». Несколько членов команды, преклонявшиеся перед четырьмя героями, бросились на палубу, несмотря на бушующее море, чтобы проверить крепление торпед. Все оказалось в порядке, и только после этого все успокоились. Одним из этих самоотверженных почитателей оказался старшина Ока, бывший к тому же талантливым художником. За время перехода к атоллу Улити он успел нарисовать великолепную картину, изображавшую американский авианосец, разламывающийся пополам и тонущий после того, как у его ватерлинии взорвался «кайтэн». Лейтенант Нисина, лейтенант Фукуда и младший лейтенант Сато с удовольствием поставили на этой картине свои автографы.

17 ноября радиограммы принесли добрые вести субмаринам И-36 и И-47. Накануне высотный самолет-разведчик с базы Трук доставил сообщение о пребывании вражеских кораблей на атолле Улити. Неприятельский флот находился во внутренней лагуне атолла и, собравшись в три труппы, стоял на якорях. «Севернее находятся примерно 30 кораблей, в том числе 3 линкора, — гласило сообщение. — В центре лагуны стоят на якорях около 100 транспортов и вспомогательных судов. Южнее них располагаются примерно 50 боевых кораблей. Предположительно представляют собой силы вторжения. В составе имеются линкоры и авианосцы».

— Неудачно! — прокомментировал известия Нисина, когда капитан Орита прочитал ему сообщение. — Такое количество кораблей, около двухсот, а у нас всего только восемь «кайтэнов» для атаки. Какой шанс упускаем!

Но имелись вполне веские причины, по которым к атоллу Улити были посланы только две подводные лодки: это было все, что мог выделить для операции 6-й флот. Япония вступила в войну с мощным подводным флотом, который значительно уменьшился количественно благодаря великолепной тактике и технике американцев. Они с самого начала войны уделяли основное внимание именно подводным лодкам и борьбе с ними, а между тем в Японии 6-й флот практически пребывал на положении Золушки. Кроме того, наши субмарины никогда не применялись «стаями», подобно германским или американским, поэтому наш подводный флот и понес такие потери, теряя субмарины одну за другой.

18 ноября, находясь всего лишь в 50 милях от атолла Улити, капитан Орита поднял субмарину на поверхность, чтобы в последний раз проверить «кайтэны». Все четыре торпеды оказались во вполне рабочем состоянии. Около полудня следующего дня он на своей подводной лодке уже осторожно приближался к атоллу, держась всего в миле от южного входа в его лагуну. В полночь, когда луна скрылась за тучами, водители «кайтэнов» навали последние приготовления. Они упаковали свою запасную форму и мелкие личные вещи, а также написанные в последний момент письма. Лейтенант Нисина и остальные вручили капитану Орите свои завещания, после чего все четверо повязали вокруг голов белые хатимаки. Их надевают, чтобы символизировать непреклонность намерений. Как утверждает традиция, впервые такие головные повязки были надеты знаменитыми сорока семью ренинами много столетий тому назад. Каждый день в представлениях театра Кабуки в том или другом уголке Японии изображают часть героической эпопеи этих людей. Все сорок семь были самураями, владыка которых обманом был вынужден обнажить свой меч против трусливого соперника во дворе дворца сегуна в Эдо.[11] Столь тяжкое оскорбление можно было искупить лишь смертью, поэтому князю-даймё сорока семи самураев пришлось покончить с собой обрядом сэппуку. Таким образом, все сорок семь в одночасье стали ронинами, то есть самураями без хозяина. Но они приняли решение отомстить за смерть своего господина, какое бы время ни потребовалось для свершения мести. Чтобы осуществить это, они разъехались по стране и постарались вести образ жизни как можно более далекий от образа жизни благородного воина. Один из них намеренно стал пьяницей и добился у окружающих репутации бесполезного человека. Другой продал своих дочерей — то есть совершил самый позорный для самурая поступок. Жертвы, на которые пошли эти люди, стали источником сюжетов для бесчисленного множества японских драматургов, писателей, поэтов, уличных рассказчиков и, уже гораздо позже, телевизионных продюсеров.

Несколько лет спустя, убедив всех, кто их знал, что они уже давно не следуют бусидо, «пути воинов», то есть не живут по кодексу чести самураев, сорок семь героев собрались все вместе в Токио в заранее назначенный срок, в доспехах и при оружии. Обвязав головы хатимаки, они ворвались ночью во дворец и убили его хозяина-предателя, ставшего причиной смерти их господина. Затем все вместе они пришли к могиле своего почившего господина, преклонили колена и совершили сэппуку, вспоров мечами животы. Их братская могила впоследствии стала достопримечательностью Токио, а ныне — местом паломничества туристов.

Из этой истории понятно, какое значение имеет хатимаки для японца. Она символизирует, что человек, повязавший ее, намерен, несмотря ни на что, добиваться победы. В наши дни вы можете увидеть хатимаки на головах японских школьников в дни школьных спортивных игр и состязаний, на членах различных профсоюзов, пикетирующих предприятия во время забастовок, на студентах, протестующих против тех или иных действий вузовского руководства.

Лейтенанты Сато и Ватанабэ заняли свои места в «кайтэнах» с палубы субмарины, которая поднялась в полночь на поверхность, поскольку только Нисина и Фукуда имели возможность проникнуть в свои торпеды по переходным лазам прямо из корпуса подводной лодки. Позднее все «кайтэны» будут оборудованы такими лазами, так что подводные лодки, их носители, смогут не подниматься на поверхность. Затем капитан Орита скомандовал погружение и скрытно подвел свою лодку прямо к южному входу в лагуну атолла Улити. Сато и Ватанабэ провели в своих «кайтэнах» три часа, связанные с внешним миром лишь парой телефонных проводов. В 3.00 Нисина, как всегда в мятой рабочей одежде, пробрался через переходной лаз в кабину «кайтэна», которому был присвоен почетный номер 1. Вслед за ним Фукуда занял место в кабине своего «кайтэна» номер 2.

Каждый «кайтэн» удерживался на своем месте четырьмя тросами. Два из этих тросов были освобождены с палубы субмарины, когда та в полночь поднялась на поверхность. Оставшиеся два можно было освободить изнутри подводной лодки. В 4.00 капитан Орита вышел на позицию для пуска, ориентируясь на огни электросварки на палубе вражеских кораблей, видимые через перископ. Все четыре водителя «кайтэнов» доложили по телефону, что они готовы к старту.

— «Кайтэн» номер один, приготовиться к запуску двигателя! — скомандовал капитан.

— К запуску готов! — донесся из динамика мягкий голос лейтенанта Нисины.

Лейтенант мог торжествовать: его мечта и труды продолжительностью двух с половиной лет вот-вот осуществятся! И эту радость разделит его друг, горстью пепла пребывающий в той же кабине!

Третий трос, удерживавший «кайтэн» номер 1, был также освобожден.

— Двигатель запустить! — скомандовал Орита. Весь экипаж подводной лодки услышал шум заработавшего двигателя торпеды.

— Двигатель запущен! — последовал доклад.

— Готов?

— Готов!

— Пошел!

Четвертый трос был отпущен. Часы показывали 4.15 утра 20 ноября 1944 года. Капитан Орита, глядя в перископ, заметил несколько пузырей в тот момент, когда «кайтэн» Нисины пустился в путь. Последняя проверка своего положения, погружение — и Нисина лег на свой курс. Теперь он принадлежал только себе, имея приказ проникнуть как можно дальше в глубь стоящих на якоре кораблей, затем поднять перископ и выбрать цель для атаки.

Младший лейтенант Сато пустился в путь в 4.20, за ним с пятиминутными интервалами последовали Ватанабэ и Фукуда. Второй и третий «кайтэны» должны были проникнуть в лагуну, а затем направиться соответственно вправо и влево от входа в нее. Оказавшись среди американских кораблей, им предстояло тоже выбрать себе цели и атаковать их. Как надеялось командование, противника должна была охватить паника, когда их корабли стали бы взрываться в самых дальних друг от друга точках. Последними словами водителей «кайтэнов», услышанными на субмарине, стал возглас Фукуды: «Тэнно хэйка бандзай!» — «Да здравствует император!». Следуя великим традициям Масасигэ Кусуноки, воины из группы «Кикусуи» жертвовали своими жизнями во имя спасения трона.

Теперь все четыре «кайтэна» двигались под водой по направлению к своим целям со скоростью более 30 узлов, и каждый из них был готов поразить цель в тысячу раз больше себя самого. Хотя Куроки и Нисина, как и приказал Генеральный штаб военно-морских сил, предусмотрели в конструкции торпед устройство, которое позволяло ее водителю покинуть аппарат примерно в 150 футах до цели, никто не собирался воспользоваться им. И в ходе всех будущих миссий «кайтэнов» никто из их водителей ни разу не применил это устройство. Все знали, что можно быть уверенным в точном поражении цели только в том случае, если остаешься в торпеде до самого конца. Покинутый «кайтэн» мог бы рискнуть и сойти с курса. Лучше всего было оставаться в нем до победного конца.

Капитан Орита ощутил, как его субмарина качнулась, лишившись двенадцати тонн груза — столько весили закрепленные на ее палубе торпеды. Она слегка подвсплыла, но затем снова погрузилась и взяла курс на юго-восток. Капитан собирался снова показаться на поверхности моря около 5.00, в то время, когда «кайтэны», в том числе и выпущенные с лодки И-36, должны были нанести удар. Капитан Орита хотел быть в этот момент на палубе, чтобы увидеть последствия удара в большой бинокль, а не сквозь линзы небольшого перископа с приспособлением для ночного видения. Он должен был получить наглядное подтверждение нанесенного удара, чтобы доложить о нем в Японии.

В 5.00 утра лодка И-47 снова поднялась на поверхность. Начинало светать, и экипаж нервничал, поскольку рассвет в этих широтах наступает очень быстро. Прошли одна, две, три минуты. И еще три. И еще. Затем в 5.07 над атоллом Улити распустился оранжевый бутон мощного взрыва, прямо в центре стоявшего там вражеского флота. Прямое попадание!

— Браво, Нисина! — воскликнул капитан, поскольку пламя взметнулось в центре лагуны, именно там, где, как предполагалось, должен был находиться изобретатель «кайтэна».

В 5.11 еще один взрыв осветил поверхность моря. Второе попадание! Экипаж в восторге разразился криками радости. Затем все заняли свои места по команде «Стоять к погружению!», поскольку Орита неожиданно заметил американский эсминец. Подводная лодка ожидала услышать разрывы глубинных бомб, но их не последовало, и Орита снова поднял лодку на поверхность моря как раз в тот момент, когда взошло солнце. Он успел заметить корму вражеского эсминца, уходящего от субмарины и направляющегося ко входу в лагуну атолла Улити, сквозь которую совсем недавно прошли водители «кайтэнов». В 5.52 он снова услышал мощный взрыв со стороны атолла, что тут же подтвердил и акустик субмарины. В 6.00 капитан Орита дал экипажу несколько минут, чтобы вознести тихую молитву за четырех героев, только что отдавших свою жизнь. Затем он скомандовал погружение и на скорости 2 узла стал по широкой дуге огибать юго-западную часть атолла Улити, после чего взял курс на базу. Всю дорогу домой экипаж перемежал крики восторга от выполнения задания со слезами грусти по погибшим товарищам.

Куда меньше повезло субмарине И-36. Капитан 3-го ранга Тэрамото скомандовал лейтенантам Иманиси и Кудо занять места в кабинах «кайтэнов» с палубы лодки вскоре после полуночи. В 3.00 лейтенанты Ёсимото и Тоидзуми проникли в свои торпеды по переходным лазам. Все вроде бы шло нормально, но лишь до тех пор, пока лодка И-36 не достигла точки старта торпед, прямо против входа в восточную протоку атолла.

Именно там и именно в момент старта обнаружилось, что первые два «кайтэна» не могут сойти с опор, на которых они покоились! Это не удалось сделать даже после запуска двигателей. Весь экипаж проклинал неудачу, постигшую их, и принялся делать это с еще большим жаром, когда оказалось, что корпус четвертого «кайтэна» дал сильную течь. Единственным человеком, который мог выйти на задание, оказался лейтенант Иманиси на третьем «кайтэне». Он стартовал в 4.54, тогда как телефоны в посту управления лодки И-36 раскалились от негодующих голосов Ёсимото, Тоидзуми и Кудо, со все большим отчаянием встречавших каждую новую безуспешную попытку освободить их торпеды. Опасность быть обнаруженными неприятелем теперь становилась почти неизбежной, и капитан Киётакэ Агэта, находившийся на борту субмарины в качестве командира группы «Кикусуи», отдал приказ прекратить выполнение задания. Лодка И-36 поднялась на поверхность, приняла на борт со своей палубы водителя «кайтэна» Кудо и снова погрузилась, заглушив двигатели, чтобы услышать звуки взрывов со стороны атолла. Первый из них прозвучал в 5.45, а в 6.05 раздался второй. У трех разочарованных водителей «кайтэнов» все еще оставалась надежда на то, что капитан Тэрамото сможет подняться на поверхность и устранить неисправность креплений, а они все же получат шанс нанести удар по врагу. Но американские дозорные корабли предотвратили такую попытку. Несколько кораблей вышли из восточной протоки в лагуну на полной скорости и принялись во всех направлениях засыпать пространство вокруг острова глубинными бомбами. По всей видимости, они считали, что торпеды были выпущены обычной подводной лодкой, находившейся неподалеку от восточного входа в лагуну. Теперь они надеялись атаковать ее до того, как ей удастся уйти. Корабли сбросили более сотни глубинных бомб, но ни одна из них не легла даже близко к лодке И-36.

И все же ей пришлось оставаться в погруженном состоянии около девятнадцати часов, и воздух внутри нее стал очень тяжелым. В конце концов капитан Тэрамото решил пойти на риск быть обнаруженным врагом, поскольку ему надо было зарядить аккумуляторы и проветрить лодку. Без двадцати двенадцать ночи он поднялся на поверхность моря; вражеских кораблей в пределах видимости не было, поэтому лодка в надводном положении полным ходом взяла курс на север и без каких-либо происшествий покинула район атолла.

Я был переведен с Оцудзимы за четыре дня до того, как субмарины И-36 и И-47 успешно атаковали врага. Как и половине группы, прибывшей с Цутиуры, мне было приказано проходить далее службу на базе Хикари, расположенной гораздо ближе к Куре. Программа выпуска «кайтэнов» развивалась быстрыми темпами, вскоре должны были поступить новые торпеды, а на базе Хикари, представлявшей собой частично законченный военно-морской арсенал, считавшийся крупнейшим на Востоке, можно было подготовить куда больше водителей.

Уже будучи в Хикари, мы услышали об успехе группы «Кикусуи». Я очень грустил по Камибэппу, Кондо, Мураками и Уцуномии, которые погибли вместе с лодкой И-37, не получив шанса нанести удар по врагу, но я изо всех сил сдерживал стоявшие в горле рыдания, повторяя часто произносимые японцами слова: «Сиката га най!» — «Ничего не поделаешь!». Судьба распорядилась так, чтобы нескольким водителям «кайтэнов» не суждено было достичь своих целей.

Субмарины И-36 и И-47 вернулись в Куре 30 ноября, зайдя по пути на Оцудзиму. 2 декабря на борту «Цукусимару», флагмана 6-го флота, состоялось совещание, на котором обсуждались результаты атаки на атолле Улити. На совещании присутствовало более двухсот человек, в том числе высокопоставленные офицеры из Токио и ведущие эксперты Японии по подводной войне и тактике «кайтэнов».

Совещание началось в 10.00 докладом капитана 3-го ранга Ориты. Многие из присутствовавших не смогли сдержать слез, когда он поведал о стойкости духа, проявленной Нисиной, Сато, Ватанабэ и Фукудой на каждом этапе миссии группы «Кикусуи». После этого началось обсуждение, а в заключение капитан 1-го ранга Гунити Сакамото из штаба 6-го флота подвел результаты. Он отметил, что с подводной лодки И-47 наблюдались два гигантских столба огня, а с лодки И-36 были слышны взрывы. Затем он нарисовал план атаки и курсы и скорости, которыми должен был следовать водитель каждого из пяти «кайтэнов». В заключение он продемонстрировал фотографии, сделанные разведывательным самолетом с базы Трук 23 ноября, то есть через три дня после проведения операции.

— Основываясь на них, мы можем прийти к выводу, — сказал капитан 1-го ранга Сакамото, — что лейтенант Нисина, лейтенант Фукуда и младший лейтенант Иманиси потопили по авианосцу. Младшие лейтенанты Сато и Ватанабэ потопили каждый по линкору.

После этих его слов совещание стало похоже на совершенный бедлам: все кричали от восторга, поздравляли друг друга и превозносили план «кайтэнов». Все то же самое повторилось на Оцудзиме, а затем на Хи-кари. На последней собралось около двухсот водителей «кайтэнов» и инструкторов, поскольку группа из Нары влилась в нашу группу. Три авианосца! И два линкора! Это заставит врага призадуматься!

Я прочитал краткую молитву, вознося благодарность Небу за успех Нисины и всех остальных. Теперь «кайтэн» стал оружием, опробованным в деле. Он показал, на что способен. Если удача мне улыбнется, я тоже смогу нанести такой же удар по врагам моей страны. И я тоже смогу пустить на дно моря авианосец!

Глава 4. МОЙ ПЕРВЫЙ ВЫХОД НА «КАЙТЭНЕ»

Известия об успехе группы «Кикусуи» держали нас в восторженном состоянии несколько недель. Все мы рвались в бой, хотя и понимали, что пройдет еще довольно много времени, пока кого-нибудь из нас направят на задание. Часть водителей с Оцудзимы были полностью подготовлены к самостоятельным действиям. Мы были уверены, что именно они станут первыми. Это вскоре подтвердилось. На следующее задание группа «Конго» вышла с Оцудзимы. Эта операция была задумана как гораздо более масштабная атака, чем первая. В ней были задействованы шесть подводных лодок — И-36, И-47, И-48, И-53, И-56 и И-58. Им предстояло нести двадцать четыре «кайтэна», сам же план заключался в нанесении врагу одновременных ударов в различных точках его дислокации. После успеха, достигнутого на атолле Улити, по мнению наших стратегов, еще один успешный удар, нанесенный по врагу в один и тот же день в нескольких, удаленных друг от друга точках, должен был ошеломить врага и остановить его продвижение на время, достаточное, чтобы наш флот мог перевести дыхание. Тем временем наши военачальники смогли бы подготовиться к одному решающему сражению, что всегда было их заветным желанием.

Согласно этому плану, группа «Конго» должна была нанести удары по врагу не менее чем в пяти различных точках. Капитан 3-го ранга Дзэндзи Орита, чья И-47 столь успешно выполнила задание с группой «Кикусуи» на атолле Улити, должен был направиться в район Холландии на Новой Гвинее, где боевые действия разворачивались столь неудачно для Японии.

Целью подводной лодки И-56 под командованием капитана 3-го ранга Масахико Моринаги стали острова Адмиралтейства, расположенные к западу от Новой Британии, где, как предполагалось, американцы и австралийцы организовали большую якорную стоянку для своих кораблей. Как и И-47, эта субмарина должна была нести четыре «кайтэна».

Капитан 3-го ранга Ивао Тэрамото, имея на палубе четыре «кайтэна», должен был снова отвести свою И-36 к атоллу Улити для повторной атаки по той же самой цели. Мишень, которая оставалась нетронутой в ходе миссии группы «Кикусуи» из-за того, что И-37 была потоплена по дороге к ней, становилась целью подводной лодки И-53 под командованием капитана 3-го ранга Сэйхати Тоёмасу. Ударную группу из четырех «кайтэнов», отправлявшихся с этой лодкой, должен был возглавлять младший лейтенант Хироси Кудзуми, выпускник Военно-морской академии.

Капитан 3-го ранга Мотицура Хасимото, которому в недалеком будущем выпала судьба пустить на дно тяжелый крейсер США «Индианаполис» и стать необычным свидетелем на суде военного трибунала над его американским капитаном, командовал подводной лодкой И-58. Она несла на своей палубе четыре «кайтэна», водителей которых возглавил младший лейтенант Сэйдзо Исикава, также выпускник Этадзимы.

И шестую группу «кайтэнов» возглавил человек из Этадзимы, младший лейтенант Кэнтаро Ёсимото. Вместе с ним еще три человека шли на задание на подводной лодке И-48 под командованием капитана 3-го ранга Дзэнсина Тоямы. Первые пять субмарин должны были нанести удар по своим целям 11 января 1945 года. Шестой же из них, И-48, предстояло ошеломить неприятеля, нанеся по нему удар в атолле Улити, крупнейшей островной якорной стоянке на Тихом океане, девятью днями позже.

Со времени операции группы «Кикусуи» произошло много событий. Враг захватил острова Миндоро из архипелага Филиппинских островов и, как предполагалось, базируясь на них, планировал совершить новый бросок, гораздо более протяженный, далее на север. С тех пор мы потеряли еще две весьма значимые для нас подводные лодки — И-46 и И-365. Наши пилоты-камикадзе на Филиппинах продолжали наносить значительный урон американскому флоту, но их усилия становились все менее и менее ощутимыми по мере того, как громадные стаи американских самолетов, взлетавших с авианосцев, наносили удары по Филиппинам, уничтожая наши самолеты на земле еще до того, как те успевали подняться в воздух.

Тем временем вражеские подводные лодки спокойно крейсировали у наших побережий. Это происходило благодаря позиции Генерального штаба военно-морских сил, с самого начала войны недооценивавшего всю важность противолодочной обороны страны. Крупные удачи японского флота 1941-го и 1942 годов, когда наши подводные лодки обстреливали из орудий американское побережье, топили американские суда буквально в пределах видимости с берега и даже дважды подвергали бомбежке с самолетов объекты в штате Орегон, пропали втуне. Американцы стали уделять особое внимание охоте за подводными лодками, тогда как наши высшие военные руководители, наоборот, перестали этим заниматься. В результате наш подводный флот сошел на нет, тогда как у врага он стал куда мощнее, чем раньше.

Из двадцати четырех «кайтэнов», с которыми вышла на задание группа «Конго», на врага были выпущены только четырнадцать торпед. Капитан 3-го ранга Орита лишний раз подтвердил свое исключительное мастерство, выпустив все четыре «кайтэна» в заливе Гумбольдта у Новой Гвинеи, уклонившись от встречи с эсминцем и патрульными самолетами уже на подходе к месту старта торпед. Четырем водителям «кайтэнов», лейтенантам Кавакубо и Харе и старшинам Мурамацу и Сато, удалось потопить каждому по одному крупному кораблю — свидетельством этого их подвига стали громадные столбы бгня, наблюдавшиеся капитаном Оритой и его артиллерийским офицером спустя пятьдесят минут после старта первой из торпед. После атаки лодки И-47 пришлось спешно уходить от погони, но несколько позже, когда она подвсплыла, ее радист слышал, как враг панически шлет в эфир сигналы «Вижу подлодки неприятеля!» всем находящимся поблизости кораблям.

Капитан 3-го ранга Хасимото благополучно подошел к порту Апра на острове Гуам и выпустил все четыре «кайтэна». Ведомые лейтенантом Исикавой младший лейтенант Кудо и старшины Мори и Мицуэда чуть позже потопили авианосец эскорта и два больших транспортных судна.

У островов Адмиралтейства капитан Моринага продемонстрировал все свое недюжинное искусство кораблевождения, незаметно подойдя на лодке И-56, но затем у него начались неприятности. Противник весьма искусно поставил противолодочные сети, они оказались на довольно значительном расстоянии от того места, где корабли стояли на якорях, и были так удачно расположены, что И-56 не могла преодолеть их. Капитан Моринага делал попытку за попыткой — субмарина едва не запуталась в сетях, — но в конце концов сдался и скомандовал отбой атаки. Водители его «кайтэнов», Какидзаки, Маэда, Фурукава и Ямагути, о которых я еще упомяну позже, надеялись, что капитан сможет найти другие цели для них, но были вынуждены вернуться, опечаленные, на базу.

Но особенно не повезло подводной лодке И-53. Капитан 3-го ранга Тоёмасу подтвердил высокий профессионализм наших командиров-подводников, незаметно выдвинувшись к точке в районе прохода Коссоль у Палау, где вражеское судоходство было весьма оживленным.

Затем, когда он уже готов был выпустить торпеды, «кайтэн» младшего лейтенанта Кугэ не смог стартовать. Негодуя на неудачу, капитан выпустил «кайтэн» младшего лейтенанта Кудзуми, который по неизвестной причине взорвался, едва удалившись от подводной лодки-носителя. Последняя пара торпед стартовала вполне нормально. Младший лейтенант Ито и старшина Аримо-ри чуть позже смогли потопить каждый по транспорту большого водоизмещения.

Для капитана 3-го ранга Тэрамото неприятности начались с приближением к атоллу Улити. Подводная лодка И-36 наткнулась на подводную отмель и застряла на ней, представляя собой завидную мишень для любого корабля, который ее обнаружит. Но капитан смог сняться с мели и благополучно выпустить все «кайтэны». Официальное заключение по итогам его действий гласит, что им были потоплены четыре корабля, в том числе линкор и танкер-заправщик.

О подводной лодке И-48 никаких вестей не было. Лишь несколько позже стало известно, что 22 января 1945 года она была потоплена американским эсминцем на подходе к атоллу Улити. Поскольку это произошло через два дня после предполагаемой даты ее атаки, то стало считаться, что все четыре «кайтэна» были выпущены и нашли свои цели.

И снова 6-й флот решил предпринять атаку, хотя одна из ценных подводных лодок и была потеряна. На базе Хикари мы испытывали печаль по нашим товарищам, погибшим вместе с субмариной И-48, не успев, как и на подлодке И-37, нанести удар по врагу. Мне оставалось только молиться о том, чтобы, когда наступит мой черед, мне было бы даровано счастье сойтись лицом к лицу с врагом и отомстить ему за моих погибших товарищей.

Все эти новости дошли до нас, разумеется, лишь в начале февраля. Тем временем я упорно занимался, мечтая о том моменте, когда начну подводные тренировки на своем собственном «кайтэне». Мы отбыли с Оцудзимы за четыре дня до того, как группа «Кикусуи» отправилась 20 ноября на первое задание, и с того самого момента мечтали быть отобранными для выполнения другой миссии.

Но никто, разумеется, не мог рассчитывать на это до той поры, пока он не окажется в результате долгой подготовки способным такую миссию выполнить. К середине декабря мне стало казаться, что для меня такой шанс уже никогда так и не наступит. Я хотел бы вернуться снова на Оцудзиму. Там, по крайней мере, сама атмосфера базы была хоть какой-то компенсацией за то, что тебя пока еще не посылают на задание. Там редко кому доставалась добрая затрещина за то, что он сделал что-нибудь не так или что-то забыл. Мне представляется, это происходило потому, что большинство людей на Оцудзиме были моряками. Подобно подводникам во всем мире, они выработали свой собственный кодекс поведения. Офицеры всегда были предельно доброжелательны к унтер-офицерам, в особенности к тем, с кем они раньше служили, а сержанты и старшины, в свою очередь, дружелюбно относились к рядовым, отнюдь не подавляя тех. Они старались учить, но не властвовать над новенькими. И все они были по-доброму расположены к нам, прибывшим с Цутиуры. Вся база была — иначе это не назовешь — одним большим домом, в котором жила одна большая семья.

Поэтому мы все впали в уныние, когда было объявлено, что часть из нас переводят на новую базу «кайтэнов», которая организуется на Хикари. Никто не жаждал отправиться туда, поэтому все надеялись быть оставленными на старой базе.

Моему подразделению не повезло. Когда катер, на котором мы должны были отправиться туда, не смог появиться 15 октября, мы было воспрянули духом. Может быть, командование передумало? Увы, мы надеялись зря. Уже на следующее утро все сорок восемь из нас стояли на палубе катера, направляясь на новую базу, а через два часа выгружались на Хикари. И с первых же минут нам дали почувствовать, что представляет собой наше новое место службы.

Сойдя на берег, мы разобрали свои пожитки, построились в две шеренги и неспешной походкой направились было к зданию штаба, когда по дороге нас перехватил офицер.

— Что за выправка! — заорал он на нас. — Кругом! Вернитесь на пристань и пройдите как следует!

Мы бегом вернулись обратно, снова выстроились в две шеренги и строевым шагом направились к штабу.

— Так-то лучше! — удовлетворенно произнес офицер. — Надеюсь, урок пойдет вам впрок. С этой минуты, если вы сделаете что-то не по уставу, будете повторять снова и снова, пока не научитесь делать правильно!

Однако следующие слова, которые мы услышали от него, заставили нас тут же позабыть то первое неприятное впечатление.

— Вы уже получили достаточно основательную подготовку, — сказал он, — поэтому мы планируем допустить некоторых из вас к самостоятельным выходам в море. И сделаем это немедленно! Завтра же! А пока что устраивайтесь на новом месте. Я — старший лейтенант Кэйскэ Мията, являюсь заместителем начальника базы. Позднее вы увидите и других офицеров базы.

Но еще больше нас впечатлили отведенные нам помещения. Их вполне можно было назвать превосходными. Комнаты оказались очень просторными, а меблировка просто потрясла нас. На Цутиуре мы спали в гамаках, а на Оцудзиме — на татами. Здесь же у нас были настоящие кровати западного типа. Нам предстояло жить не в стандартной казарме, а как будто в большом современном отеле со всеми удобствами. Может быть, жизнь на Хикари окажется, в конце концов, не столь уж мрачной!

Тем же вечером был объявлен общий сбор, и нам представили наших новых командиров. Мы сразу почувствовали себя более спокойно. Речи, сказанные этими офицерами, ничем не отличались от тех, что нам уже приходилось и раньше слышать много раз, поэтому они не произвели на нас большого впечатления. Кроме того, мы начали понимать, что наша интенсивная подготовка на Оцудзиме сделала свое дело — мы уже знали «кайтэны» не хуже людей, стоявших сейчас перед нами. В нас начинало формироваться чувство превосходства, и первая резкая встреча с лейтенантом стала постепенно забываться. Слушая вполуха давно набившие оскомину речи, мы думали только о предстоящем ужине. За время дороги на базу мы все сильно проголодались.

Но под конец этого мероприятия мы здорово повеселились. Один из последних выступавших перед нами офицеров вышел вперед, держа в руке короткий стек. Он указал этим стеком на нас и произнес намеренно низким, идущим из самого нутра голосом:

— Я — младший лейтенант Мамору Миёси! Здесь все меня называют Миёси Сэйкай Нюдо!

Никто из нас не смог удержаться от смеха. Этот человечек с совершенно детским личиком присвоил себе известное всем из нашей истории имя, имя сильнейшего человека, создателя одного из самых популярных в Японии видов спорта — национальной борьбы сумо. Этот худощавый офицер, сто шестьдесят восемь сантиметров роста, стоявший сейчас перед нами и претендовавший на то, чтобы выглядеть более сильным и солидным, чем он есть на самом деле, представлял собой воистину комическое зрелище.

На следующий день мы все с горящими от оптимизма глазами принялись за работу. На базе Хикари имелось уже семьдесят «кайтэнов» и, хотя всего курсантов было более двухсот человек, мы, прибывшие с Цутиуры, чувствовали, что нам вскоре предстоит выйти в залив на настоящих торпедах. Примерно половина из этих двухсот курсантов совсем недавно прибыли из Нары, мы же, безусловно, были подготовлены гораздо лучше них. И хотя я еще не выходил на «кайтэне» в море, даже в качестве «пассажира», мои шансы выглядели достаточно хорошо. Если пока отбросить этих сто человек с Нары, получалось семьдесят «кайтэнов» на сотню курсантов. «Ждать осталось уже недолго», — твердили мы друг другу.

Но выйти в море в этот же день не получилось. Несмотря на то что имелось около шести дюжин «кайтэнов», ежедневно в море могли выходить только около двенадцати курсантов, человек шесть в первой половине дня, а остальные — во второй. Причина крылась в нехватке техников, обслуживавших торпеды. На базе имелось только примерно сорок пять технических специалистов, имевших опыт обслуживания торпед модели 93 и «кайтэнов». «Кайтэны» были новейшим оружием, и требовались усилия команды из семи техников, чтобы проверить и подготовить каждую из торпед к учебному выходу в море, а после выхода снова проверить ее и заправить жидким кислородом. Этот процесс занимал от четырех до пяти часов, считая с того момента, как «кайтэн» снимали с колодок, на которых он покоился на складе, и до того, как он снова оказывался там. Нас снова охватило уныние. Похоже было на то, что корабли врага успеют задымить во Внутреннем море Японии, прежде чем мы сможем нанести по ним удар.

Свою роль в снижении темпов нашей подготовки сыграли и американские подводные лодки. К этому моменту они потопили сотни наших судов, в том числе и много танкеров, которые доставляли сырую нефть из Голландской Ост-Индии в Японию. Каждый «кайтэн», выходивший в залив, сопровождался скоростным торпедным катером, аналогичным американскому катеру серии РТ. Моторы этих быстроходных катеров работали на высокооктановом бензине, который становилось все труднее и труднее доставать. Наши офицеры не уставали напоминать нам, что по всей Японии люди, даже военные, все больше и больше переходят на гужевой и газогенераторный транспорт.

— Извлекайте максимум пользы из каждой минуты, проведенной в воде, — говорили они. — Наши торпедные катера не могут крейсировать неограниченно долго. В наши дни каждая капля высокооктанового бензина столь же драгоценна, как и капля человеческой крови!

И вот при всем при том вечером 22 декабря на доске приказов я увидел свое имя в списке назначенных на выход в море на следующий день. Не веря своим глазам, я вчитался в текст приказа. Нет, все правильно: главный корабельный старшина Ютака Ёкота, «кайтэн» номер 27, выход назначен на утро следующего дня. Пришло, наконец, время и для меня! Это первое испытание в море выявит, смогу ли я управлять боевым оружием. И если я выдержу его, меня допустят к дальнейшей подготовке, а потом, возможно, и назначат на задание. Сломя голову я помчался в свою комнату поделиться новостями с моим лучшим другом, главным корабельным старшиной Ёсихито Ядзаки. Свой первый выход на «кайтэне» он совершил только вчера. Я засыпал его вопросами, так что он в конце концов поднял руки, сдаваясь.

— Да успокойся ты, Ютака, — остановил он поток моих вопросов. — Тебе вряд ли стоит меня так расспрашивать. Каждый из нас должен сам почувствовать «кайтэн». И все «кайтэны» хоть немного отличаются один от другого по своим свойствам. Так что ты должен сам все это освоить. Здесь я тебе не помощник.

Но он все же помог мне тем, что набросал на бумаге схему, которую я мог использовать для ориентировки под водой. На ней я отметил все курсовые углы, скорости и, самое главное, время в секундах, то есть обозначил свой путь на каждом отрезке своего маршрута. Шел уже двенадцатый час ночи, когда мы стали укладываться спать. Раздеваясь, Ядзаки приостановился и произнес:

— Не оплошай завтра, Ютака. Если все пройдет нормально, тебя допустят к дальнейшему. Здесь любят тех, кто лихо носится на своем «коне». — Сказав это, он лег и сразу же уснул.

Но мне не спалось. Я продолжал прокручивать в мозгу все те вопросы, о которых следовало позаботиться. Не села ли батарейка в моем карманном фонарике? Я не мог позволить себе остаться без запасного освещения, если бы вдруг вырубилось электричество в моей кабине. А мой секундомер? Как давно я проверял его на точность хода? Если он подведет меня, я могу врезаться в скалу или пойди на дно как камень. И вся моя предыдущая подготовка пропадет впустую.

Затем я подумал о своем завещании. Вдруг завтра под водой со мной что-нибудь случится? Я хотел бы оставить хоть несколько слов. Так что надо будет захватить с собой карандаш и бумагу.

Все эти мысли и множество других крутились у меня в голове, не давая заснуть. Не в силах лежать в кровати, я встал и начал разбирать свои пожитки. Будет нехорошо, если кто-то станет копаться в них перед отправкой на родину и обнаружит беспорядок. Я заглянул в свою тумбочку, и то, что я там увидел, заставило меня ужаснуться. Все ее верхнее отделение было забито грязным бельем и одеждой, являя собой в высшей степени отвратительное зрелище. Что же случилось с всегда щеголеватым курсантом летного училища Ёкотой с Цутиуры? В летном училище от меня, как и от всех других, требовали, чтобы мы хранили каждый предмет нашей одежды на раз и навсегда определенном для него месте. Каждый вечер я стирал все испачкавшееся за день, так что мои личные вещи на следующий день могли пройти, самую тщательную инспекцию. Но в расслабляющей атмосфере Оцудзимы я явно забросил старые привычки. Ну и неряхой же я стал! Я отобрал грязные вещи, чтобы пойти их постирать. Старшина Одзава, разбуженный моей возней, сердито выглянул из-под одеяла.

— Что ты там затеял, Ёкота? — свирепым шепотом спросил он, старясь не разбудить остальных. — Мне кажется, тебе завтра утром надо выходить в море? Марш спать! Тебе надо отдохнуть.

— Никак не могу заснуть, Одзава, — ответил я. — Послушай, можешь выручить меня? Если завтра со мной что-нибудь случится, разбери, пожалуйста, мои вещи. То, что вам понравится, возьмите себе. Но там есть четыре или пять грязных фундоси. Так заверни их во что-нибудь и выброси, чтобы я не опозорился перед всеми.

Представив себе, что он выбрасывает мои фундоси, то есть набедренные повязки, Одзава расхохотался так, что едва ли не перебудил всех остальных.

— Да не волнуйся ты так! — отсмеявшись, сказал он. — Тебе ведь предстоит пройти четыре или пять миль по заливу. Ничего с тобой не случится!

С этими словами он снова нырнул с головой под одеяло, а я остался стоять, чувствуя себя дурак-дураком. В конце концов я плюнул на все, снова засунул вещи в тумбочку и тоже нырнул в постель.

На следующее утро, сразу после завтрака, я бросился в эллинг с «кайтэнами», находившийся недалеко от уреза воды. Вот и мой номер 27 покоится на двух опорах. Рядом с ним я нашел и Ивао Китагаву, старшего техника, начальника технической службы.

— Вы выходите сегодня на нем? — спросил он меня.

— Так точно! — ответил я, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Вам с ним повезло, — сказал техник. — Двигатель в отличном состоянии. Хотя все же не помешает быть поосторожнее. Всегда с ними одна и та же беда, пока не разработаются. Клапаны несколько туговаты.

— И насколько они туги? — спросил я.

Тугие клапаны для меня означали то, что при управлении торпедой придется прикладывать большие усилия на рычаги.

— Да в общем-то ничего страшного, — успокаивающе улыбнулся он мне. — Думаю, вы сможете с ним справиться без особых проблем. Главное, не волнуйтесь. А сейчас садитесь и осмотритесь.

Мой «кайтэн»! Я быстро поднялся по приставной лесенке и через верхний люк опустился на место водителя. Этот же люк использовался для покидания торпеды, что было предусмотрено в соответствии с распоряжением Генерального штаба военно-морских сил. Но никто из нас никогда даже в разговорах не касался этого вопроса. Каждый намеревался оставаться в торпеде вплоть до попадания в цель.

Вокруг сиденья блестели и сверкали новенькие рычаги управления. Освещение работало безупречно, но везде виднелись следы тавота — механики не пожалели его на смазку. Рычаги ходили туговато, но я понял, что для тридцатиминутного маршрута «кайтэн» находится во вполне удовлетворительном состоянии. Теперь я должен был доложить командиру базы. Я выбрался из отсека, сказал старшему технику, что я удовлетворен осмотром, и отправился искать командира. Он стоял на ступенях здания штаба.

— Разрешите доложить! — отрапортовал я. — Главстаршина Ёкота готов к тренировочному выходу на «кайтэне» номер 27! Район действия — номер 1! Скорость не более двадцати узлов! Продолжительность выхода тридцать минут! Цель — отработка погружения, всплытия и ориентирования под водой! Выход назначен на 8.30!

— Ваш первый выход? — спросил он.

— Так точно!

— Видимость сегодня не очень хорошая, — предупредил он, — так что будьте очень внимательны при всплытии. «Кайтэн» проверили?

— Так точно!

— Кто вас сопровождает?

— Торпедный катер номер 220, сэр! Командует лейтенант Цубои!

— Отлично. Действуйте!

Вернувшись к эллингу с торпедами, я обвел взглядом поверхность бухты. Командир был прав относительно видимости. Над водой висел довольно плотный туман. Может быть, когда солнце поднимется повыше, он развеется? Волнения на воде не было — что идеально подходило для «кайтэна». Но от воды тянуло промозглым холодом. И это снова заставило меня вернуться к мыслям о моей возможной неудаче во время выхода. Не хотелось бы покидать торпеду в такой холодной воде.

Техники выкатили мой «кайтэн» из эллинга на пирс, и с этого момента все мое внимание было сосредоточено на нем. Лагом к пирсу стоял торпедный катер 220-й, ожидая, когда мой «кайтэн» спустят на воду. Я снова забрался через верхний люк и ощутил мгновенный приступ страха, когда люк над моей головой закрылся. Включив свет, я снова окинул взглядом все циферблаты и приборы управления, а затем занялся перископом. Изобретатели «кайтэна» предусмотрели совсем незначительное пространство для его водителя. Даже мне, не очень крупному человеку, было трудно поворачиваться в тесноте отсека.

Прямо перед лицом находился монокуляр перископа и две его рукояти. Справа от меня располагалась рукоять для подъема и опускания перископа. Справа вверху имелся рычаг скорости, регулирующий подачу кислорода в мощный двигатель, работавший в отсеке у меня за спиной. Опустив другой рычаг, я включал стартер и открывал кран подачи горючего. Вверху слева от моей головы имелся рычаг для изменения угла наклона горизонтальных рулей моего оружия. Отклоняя их в ту или другую сторону на больший или меньший угол, я мог изменять скорость погружения или всплытия. Слева от меня внизу, у самой палубы, находился вентиль клапана для впуска забортной воды в балластную цистерну. Это было предусмотрено для стабилизации веса «кайтэна» по мере расходования кислорода, используемого в качестве окислителя. Справа от меня располагался руль направления. Во время выполнения задания прикосновение его станет моим последним ощущением — его я буду сжимать в руке, направляя торпеду прямо в борт вражеского корабля.

Человеку, которому суждено управлять «кайтэном», надо было бы иметь шесть рук. И примерно столько же глаз, чтобы следить за всеми приборами на пульте управления. На нем располагались циферблаты гирокомпаса, часов, глубиномера, указателя расхода горючего и манометр, показывающий давление кислорода. Все эти параметры надо было постоянно отслеживать, а находившийся здесь же перископ так и норовил ударить вас по голове, если вы чересчур резко развернулись или врезались в какой-нибудь подводный объект. Недаром так много курсантов на базе Хикари постоянно красовались с забинтованной головой.

Ожидая, покуда кран снимет «кайтэн» со мной с транспортной тележки, я принялся мурлыкать себе под нос что-то мало мелодичное. Но это все же помогло мне справиться с волнением, к тому же снаружи меня никто не мог услышать. Я понял, что нашел прекрасный способ снять предстартовое напряжение. Вскоре я почувствовал, что «кайтэн» подняли в воздух. Ощутил я и тот момент, когда его опустили в воду. Стали слышны удары волн по его бортам. Я также слышал скрип тросов, которыми мое оружие найтовили к борту торпедного катера № 220.

Затем у меня над головой прозвучали три удара по корпусу. Это мои товарищи спрашивали, все ли у меня в порядке. Я ответил им тоже тремя ударами, подтверждая, что все нормально. Вслед за этим сквозь металл бортов проникла вибрация — торпедный катер запустил моторы, и мы двинулись на просторы залива. Вскоре катер уже вышел на исходную точку моего старта. Снова несколько стуков по корпусу — мне давали знать, что через десять секунд я должен стартовать. Медленно досчитав до десяти, я глубоко вздохнул и, нашарив рукой рукоять стартера, повернул его вниз. Я вышел на маршрут!

В этом своем первом выходе я должен был отработать погружение и всплытие, а также движение под водой. Итак, насладившись несколько секунд скольжением по поверхности воды, я вспомнил о столь драгоценном высокооктановом бензине и принялся за работу. Переложил горизонтальные рули на минус четыре градуса и стал погружаться, следя за глубиномером. Тридцать футов… сорок пять… шестьдесят футов! «Слишком быстро, Ёкота», — сказал я сам себе и стал выравнивать торпеду. Все рычаги ходили довольно туго. Они либо вообще не хотели поддаваться моему нажиму, либо срабатывали чересчур сильно, когда я давил на них изо всех сил. В конце концов мне удалось выровнять «кайтэн» на семидесяти пяти футах, хотя и с большим трудом. Слава богу, сказал я про себя! Еще футов пятнадцать, и я бы врезался в илистое дно залива.

Но теперь, поскольку я переложил рули слишком интенсивно, мой «кайтэн» шел к поверхности под углом три градуса. Горизонтальные рули ходили туго, и я не мог установить их на нулевой угол. Со стыдом я увидел показания глубиномера — торпеда уже была на поверхности моря. Наверное, моряки на катере тоже увидели ее и теперь хохочут надо мной. По заданию же я должен был идти под водой на глубине не более пятнадцати футов, опускаясь чуть ниже этой глубины и вновь поднимаясь к ней.

Я взглянул на секундомер, который был у меня при себе, затем на картушку компаса. Кроме прочего, мне следовало выдерживать определенный курс и скорость, поскольку я должен был выйти в море и вернуться к месту моего старта через определенное время. Убедившись, что я держу упрямый «кайтэн» на требуемом курсе, я снова погрузился и затем всплыл. На этот раз мне удалось остановить погружение на пятнадцати футах и вести мою торпеду на этом уровне. Именно на такой глубине «кайтэну» предстояло идти на врага, чтобы поразить его в самое уязвимое место, то есть ниже ватерлинии.

Убедившись, что мне удалось удерживать «кайтэн» на глубине пятнадцати футов, я решил поднять перископ, чтобы осмотреться. Это оказалось тоже не просто сделать, и мне пришлось приложить все силы, чтобы поднять его. К тому времени, как мне удалось справиться с ним, беглый взгляд, брошенный мной на глубиномер, сказал мне, что «кайтэн» идет уже на глубине шести футов. Меня снова выбросило на поверхность моря!

На коленях у меня лежало полотенце. Я весь обливался потом, он заливал мне глаза. Вытерев полотенцем лицо, я принялся успокаивать себя. «Успокойся, Ёкота! — сердито повторял я. — Ты волнуешься, поэтому и делаешь все не так. Если это будет продолжаться, тебе не светит стать водителем „кайтэна“. Тебя больше даже близко не подпустят к нему!»

Мне все же удалось немного успокоиться и сосредоточиться на управлении торпедой. Этому помог и взгляд, брошенный мной через перископ. Остров Усидзима, находившийся у выхода из залива, просматривался слева от меня, градусах в двадцати по курсу. Если я буду продолжать идти этим курсом до тех пор, пока самая высокая точка этого острова не окажется точно на траверзе слева от меня, я достигну нужной точки, исходя из которой мне надо описать широкую дугу, чтобы лечь на обратный курс. «Ну уж на этот-то раз я сделаю все правильно», — сказал я себе.

Я снова погрузился под воду. Рычаги ходили теперь чуть свободнее, и я смог спокойно уйти на тридцать шесть футов. Затем подвсплыл до пятнадцати футов, стандартной глубины подводного хода. С этой глубины водитель может на краткий миг поднять перископ над водой, чтобы быстро сориентироваться. Теоретически каждая субмарина-носитель может положением своего корпуса задать «кайтэну» требуемый курс, а пилоту останется только выдерживать его строго по компасу. Офицеры в центральном посту лодки в состоянии даже рассчитать для каждого водителя все данные для атаки. Если противник идет определенным курсом относительно субмарины, ее офицеры могут сделать быстрый расчет для «кайтэна», что поможет ему перехватить врага. Водителю достаточно, например, услышать следующее: «Следуйте курсом тридцать градусов при отходе от лодки. Идите на скорости 25 узлов в течение двенадцати минут и тридцати секунд». Если расчет будет правильным и водитель выдержит эти параметры, то, подняв перископ, он увидит врага прямо перед собой и окажется в четырех-пяти сотнях метров от него. Затем ему останется только дать полный ход 40 узлов, направляя торпеду врагу под ватерлинию.

Я погрузился, подвсплыл, погрузился, снова подвсплыл, и настроение мое несколько улучшилось: «кайтэн» меня слушался. Я подумал, как было бы здорово испытать движение на полной скорости. Я чуть-чуть увеличил подачу кислорода, и двигатель тут же взревел у меня за спиной. Я увеличил подачу кислорода еще больше. И еще! Рев мотора заставлял вибрировать каждую жилку моего тела. Восхитительное чувство! Прошло тридцать секунд после моего последнего погружения, и я поднял перископ, чтобы проверить свое положение относительно острова Усидзима. Он должен был находиться теперь слева под прямым углом к моему курсу.

Я припал к окуляру перископа. Ничего, кроме морских волн! Я повернул перископ левее и еще левее. По-прежнему ничего! Должно быть, я намного дальше Усидзимы. Я промахнулся и прошел мимо точки поворота!

Я тут же снова ушел под воду и стал описывать циркуляцию влево под углом девяносто градусов, внимательно следя за показаниями компаса. Уже описав примерно половину дуги, я внезапно кое-что вспомнил. Младший лейтенант Цубои хотел, чтобы я был очень внимателен именно с этим «кайтэном». Он велел мне точно заметить время циркуляции на сто восемьдесят градусов при скорости 15 узлов, делая поворот влево, а я забыл его слова. Меня охватила паника. Что он сделает со мной, когда я скажу ему, что забыл заметить время начала поворота? Тут мне в голову пришла одна мысль. Я замечу время, за которое совершу вторую половину циркуляции, затем умножу это время на два и доложу эту цифру ему. Вряд ли он поймет правду. Во всяком случае, так будет лучше, чем если бы я вообще не доложил ему ничего.

Я взглянул на секундную стрелку моих часов, чтобы засечь время начала поворота, и почувствовал, как вокруг меня рушится весь мир. По какой-то неизвестной мне причине часы остановились. Теперь я вообще не мог сообщить Цубои никаких данных. Единственное, что мне оставалось делать, — это выдерживать мой новый курс и отсчитывать секунды про себя. Немного погодя я всплыву на поверхность и надеюсь, что все же попаду туда, откуда и стартовал.

Так я и поступил. Всплыв, я установил рукоять стартера в нулевое положение. При этом двигатель должен был выключиться. Но он продолжал работать! Я совершенно не понимал, что мне в этом случае делать, поэтому стал перекрывать вентиль на трубопроводе подачи окислителя. Когда он будет затянут, двигатель должен прекратить работу из-за отсутствия кислорода. Вентиль, который работал так четко, когда я крутил его, посылая «кайтэн» все быстрее и быстрее вперед, теперь выбрал самый неподходящий момент и отказался подчиняться мне. Мне потребовалось напрячь все силы до последней капли, чтобы перекрыть его, и, сделав это, я, обессилев, обмяк на своем сиденье.

В этот момент я услышал два громких орудийных выстрела. Предупредительный сигнал! Меня снова охватил страх. Сопровождавший меня торпедный катер должен был сделать два выстрела, если бы курс идущего вслепую «кайтэна» вел к опасности. Что на этот раз я сделал не так?

Быстро подняв перископ, я припал было к его окуляру и тут же отшатнулся. В поле его зрения были одни только скалы! Впереди, всего только футах в пятнадцати, был волнолом бухты Хикари. Я вот-вот должен был в него врезаться. Мой «кайтэн» точно не выдержит столкновения или, по крайней мере, даст течь. И тогда я утону, захлебнувшись, пока кто-нибудь успеет оказать мне помощь.

Закрыв глаза, я стал ждать хруста рвущегося металла, даже не подумав о том, чтобы использовать верхний люк для спасения. Но вместо оглушительного удара последовал только очень мягкий толчок. Перекрыв трубопровод горючего и выключив подачу кислорода, я, вполне возможно, спас себе жизнь. Удача, одна только удача хранила меня. Болтаясь на волнах без движения, я совершенно не представлял себе, где я оказался, поднявшись на поверхность.

Я откинулся на сиденье, чувствуя, как мой «кайтэн» качается на волнах, разбивающихся о волнолом. Вскоре стал слышен двигатель подошедшего торпедного катера, затем голоса людей, спустившихся на «кайтэн», и, наконец, скрип тросов, которые они заводили под торпеду, чтобы принайтовить ее к борту катера. Услышав толчок о борт торпедного катера № 220, я открыл верхний люк, выбрался из кокпита и поднялся на палубу. Младший лейтенант Цубои уже поджидал меня. Подходя к нему для доклада, я заметил, что лицо его сведено гримасой, но решил все же попытаться выкрутиться.

— Разрешите доложить, господин младший лейтенант, — произнес я. — Первый тренировочный выход закончен. Техника работала нормально.

Может быть, он вообще ничего не заметил, подумал я про себя. Отдав честь, я уже начал было поворот кругом.

— Отставить! — скомандовал он.

Я снова повернулся лицом к нему, придав лицу выражение абсолютной невинности.

— Да, господин младший лейтенант, — сказал я. — Слушаю вас, господин младший лейтенант.

— Что вы должны были сделать во время своего тренировочного выхода, старшина Ёкота? — спросил он, почти не разжимая сведенных судорогой зубов.

— Двигаться на заданной для атаки глубине, господин младший лейтенант. Не дать противнику обнаружить себя.

— В самом деле? А что вы сделали? Изображали из себя играющего дельфина? Неужели решили, что сможете таким образом очаровать врага? Да он немедленно потопит вас огнем орудий!

Возразить было нечего, и я молчал, потупив глаза. Все мои кульбиты были видны как на ладони. Теперь мне оставалось только выслушать те слова, с которыми я буду выставлен с курсов подготовки водителей «кайтэнов».

Но тут, неожиданно для меня, голос лейтенанта Цубои смягчился.

— Поскольку это был ваш первый выход, — произнес он, — вы, вероятно, нервничали. Так и быть, я закрою на это глаза. Но помните, только на этот раз! Вы слишком далеко уклонились от намеченного курса, и вам здорово повезло, что вы смогли остановиться. Иначе бы вас уже не было в живых, а у нас стало бы на один «кайтэн» меньше.

Отходя от него, я благодарил Небо, спасшее меня. Когда я разогнал торпеду под водой, просто чтобы испытать восторг движения, я не смог удержать свое оружие на курсе. Затем, всплыв на поверхность, я направил «кайтэн» прямо на волнолом, вместо того чтобы пройти рядом с ним.

Теперь я мечтал только о том, чтобы оказаться у себя в комнате. Полчаса, проведенные в «кайтэне», вытянули из меня всю жизненную энергию. Все мышцы болели, нервы были напряжены так, что едва не лопались. Добредя до казармы, я бросился на свою кровать и зарылся лицом в подушку, надеясь, что найдется добрая душа, которая позовет меня на ужин. Никогда больше я не позволю себе так небрежно обращаться с «кайтэном»! За свою глупость я вполне заслуживал, чтобы меня с треском выгнали с базы Хикари. Если это произойдет, то мне останется только тайком, крадучись, вернуться на Цутиуру, где товарищи будут судачить обо мне у меня за спиной.

Глава 5. НЕЗАСЛУЖЕННОЕ НАКАЗАНИЕ И СЛАДКАЯ МЕСТЬ

Вечером того же дня мы все сидели в своей казарме. Кое-кто играл в шахматы, другие лакомились сластями, которые всегда можно было купить в буфете, несколько человек курили сигареты, что в те времена в Японии могли позволить себе лишь немногие. Двое-трое наслаждались другой роскошью — парились в бане, но большинство, как всегда, говорили о «кайтэнах». Я был в центре внимания одной из таких групп, поскольку сегодня мне довелось впервые совершить на нем самостоятельный выход, и я снова и снова пересказывал все свои перипетии по мере того, как к нашей группе присоединялись новые и новые слушатели.

Эта идиллия была в один момент разрушена главным корабельным старшиной Сигэюки Кобаяси, который, будучи в тот вечер дневальным, только что вернулся из домика, в котором жили наши инструкторы. Войдя в нашу казарму, он остановился сразу при входе и во весь голос крикнул:

— Личному составу первого дивизиона собраться у домика инструкторов!

Что им надо, спрашивали мы друг у друга, выходя из казармы? Предстоит ли нам просто еще одна стандартная накачка, к каким мы уже привыкли за время нашего пребывания на базе Хикари? Здешние офицеры мало походили на своих коллег с Оцудзимы. Они обращались с нами как с малыми детьми. И дисциплина была намного строже, чем там. Несмотря на лучшие условия проживания и доброжелательность близкого нам по духу командира дивизиона младшего лейтенанта Миёси, большинство из нас предпочли бы остаться на Оцудзиме.

— Интересно, что происходит? — вслух спросил старшина Нагата.

— Понятия не имею, — ответил Кобаяси. — Похоже, что все они злы до предела!

Семь инструкторов, которые и готовили всех нас, жили вместе. Зачем мы им вдруг понадобились, никто из нас не представлял, но вряд ли этому стоило радоваться. В особенности, как сказал Кобаяси, если они почему-то разозлены.

— А младший лейтенант Миёси с ними? — спросил кто-то еще.

Мы все хотели бы, чтобы он был там. Особенно если нам предстояло что-то вроде наказания. Мы все просто влюбились в младшего лейтенанта Миёси с того самого момента, как он представился нам и так нас всех позабавил. Он был самым молодым из всех семи инструкторов, но выглядел старше, несмотря на свое едва ли не детское лицо. Он обладал обостренным чувством справедливости и врожденного достоинства. К каждому из нас он проявлял глубокий личный интерес. Через несколько недель, деликатно расспросив каждого из нас, он уже знал про все наши проблемы. Мы были уверены, что он с большим тактом и искренней заинтересованностью сможет помочь нам в решении любого личного вопроса после того, как мы уйдем на задание. Если же нам предстояло наказание, то младший лейтенант Миёси всегда был на нашей стороне, особенно когда мы чувствовали свою правоту.

— Он уже спит, — ответил Кобаяси. — А теперь поспешите. Так будет лучше для вас же. Не следует заставлять их ждать.

Через пару минут мы уже выстроились в одну шеренгу перед домиком инструкторов. После переклички оказалось, что двух человек, Цуды и Исибаси, нет. Кобаяси просунул голову в дверь и доложил об этом инструкторам. До нас донесся разгневанный крик лейтенанта Иноуэ:

— Я сказал тебе, бакаяро, всех! Значит, надо собрать всех до одного! Найди этих двух! И немедленно притащи их сюда!

Ни один японец не позволит себе назвать другого «бакаяро» — «дурнем», — если хочет остаться с тем в дружеских отношениях. Уже одно то, что лейтенант Иноуэ использовал это ругательство в разговоре с человеком, с которым ему, возможно, доведется погибнуть на одном и том же задании, говорило о том, в какой степени раздражения он пребывал. Теперь мы точно знали, что нам предстоит нечто совершенно неприятное. Надо было найти этих двух отсутствовавших, и как можно быстрее. Чем дольше придется их дожидаться офицерам, тем более злы они будут и тем большее наказание ждет всех нас. Я и еще двое курсантов вышли из строя и бегом направились к нашей спальне. Исибаси мы нашли именно там, где и ожидали, — он нежился в глубокой ванне, полной горячей воды, распевая во все горло.

— Исибаси! — окликнул я его. — Быстро вылезай! Все уже стоят в строю перед домиком инструкторов. Похоже, нам будет выволочка.

— Какая еще выволочка? — спросил он, только на секунду прервав свои вокальные упражнения.

— Да инструктора! — сказал я. — Они приказали нам выстроиться перед ними. А сами злы как черти.

Исибаси испустил долгий вздох и начал медленно вытираться.

— Давай быстрей! — поторопил я его. — А не знаешь, где может быть Цуда?

— Да в другой бане, — ответил Исибаси. — Я только что слышал, как он там распевал.

Я побежал к другому банному домику, в котором мылись в основном техники. Там я и нашел другого счастливого оперного певца, вытащил его из горячей ванны и, подгоняя, заставил одеться. Вскоре мы все снова стояли, выстроившись в шеренгу, там, где нам было приказано. На секунду мне пришло в голову, что причиной всего этого переполоха стал я. Лейтенант Цубои тогда, на торпедном катере, сказал мне, что он еще поговорит со мной по поводу моих похождений. Возможно, он хочет унизить меня перед лицом всех моих товарищей за мое глупое поведение сегодняшним утром.

Шесть офицеров, все в лейтенантских званиях, вышли из домика инструкторов. Впереди шел лейтенант Наруми, за ним шествовали Иноуэ, Кадзима, Тояма, Цубои и Икэгаки. Все хмурились, и тут я понял, что нас выстроили здесь вовсе не за мои грехи. Все шесть офицеров не могут так рассердиться из-за одного курсанта, оплошавшего во время тренировочного выхода.

— Вы что же, совсем не уважаете офицеров?

Этот риторический вопрос задал лейтенант Наруми. Его голос эхом отразился от здания. Теперь я понял, что нас ожидает. Мордобитие. Мне уже в Цутиуре достаточно часто приходилось слышать вопросы, задаваемые подобным тоном. Один из нас в чем-то провинился. В чем заключалась суть дела, я не имел никакого понятия, но обычный принцип императорского флота, заключавшийся в массовости наказания, сейчас должен был быть применен. Если кто-то один допускал серьезную ошибку, то расплачивались все. Многие офицеры считали, что чуть позже эти все наказанные, в свою очередь, дополнительно накажут виновного еще более сурово. Он заречется повторять свою ошибку, и, таким образом, дисциплина только укрепится. Мне было отвратительно то, что должно было произойти, хотя я и сгорал от любопытства — что стало причиной наказания.

— Один из вас, — едва ли не кричал лейтенант Иноуэ, — позавчера во время вечернего семинара назвал лейтенанта Тояму «донгури», а также прибавил, что тот «пучеглазый», когда лейтенант допустил незначительную ошибку в своих действиях. Итак, кто это был? Кто говорил эти гадости? Они были произнесены, и теперь мы хотим знать, кто их говорил? Отвечайте! Отвечайте!

Теперь я все понял! Двумя днями раньше, во время тренировочного выхода, «кайтэн» младшего лейтенанта Тоямы врезался в дно залива. На наших учебных «кайтэнах» в боевой части вместо сильной взрывчатки находилась простая вода, и для экстренного всплытия в ситуациях, подобных этой, надо было просто открыть особый вентиль на трубопроводе, который подал бы в боевую часть сжатый воздух, а тот вытеснил бы воду. Затем пустая боевая часть сыграла бы роль поплавка и подняла бы «кайтэн» на поверхность. Но когда лейтенант Тояма прибег к этой обычной процедуре, ничего не произошло. Ему пришлось дать сигнал стуком по корпусу торпеды, пока сопровождавший его торпедный катер не обнаружил лежавшую на дне торпеду. Затем спустившиеся под воду водолазы завели под «кайтэн» тросы, подняли его на поверхность, и катер на буксире доставил торпеду на базу.

Лейтенант Тояма выбрался из торпеды и взволнованно поведал свою историю. В тот день он повторял ее каждому встречному и поперечному. Но вечером, во время семинара, он был разоблачен. До того все считали, что он, превысив скорость, при ударе глубоко погрузился в ил, покрывавший дно залива, и потому не мог всплыть на поверхность. Но техники, осмотревшие его «кайтэн», доложили, что двигатель торпеды вообще не был запущен. Поэтому он не врезался в дно, как сообщил Тояма, но довольно медленно погрузился и лег на ил. Прибегнув к продувке боевой части сжатым воздухом, он мог бы спокойно всплыть. Но те же техники обнаружили, что вентиль на трубопроводе сжатого воздуха был перекрыт! Тогда как вентиль на трубопроводе горючего был открыт! Трубопроводы горючего и сжатого воздуха проходили в «кайтэне» очень близко друг к другу, но мы все были научены находить нужный вентиль просто на ощупь. В этом эпизоде правда заключалась в том, что Тояма просто потерял голову. Он пытался открыть вентиль, который уже был открыт, считая при этом, что открывает другой, на самом деле обычно закрытый, вот и все!

Теперь наши вечерние семинары не всегда были совершенно серьезными. Возможно, так получалось потому, что всем нам была необходима разрядка после напряженного дня занятий. Поэтому порой семинары превращались в спектакль, когда мы дразнили того или иного из наших товарищей за небольшие промахи, которые он допустил. Тем вечером мы решили воспользоваться шансом, который дал нам младший лейтенант Тояма, часто бывавший излишне жестким с рядовыми курсантами. Мы все были рады немного «умыть» его.

Первым стал задавать вопросы старшина Нобумити Сакамото. Сначала он задавал их не торопясь, потом все быстрее и быстрее, и по мере ответов на них становилось ясно, что Тояма проявил элементарное незнание материальной части «кайтэна». Вообще, вся картина напоминала какой-то эпизод из американского фильма, в котором адвокат забрасывает свидетеля, дающего показания в суде, множеством самых неожиданных вопросов. Мы наслаждались каждым мгновением зрелища, устроенного нам старшиной Сакамото, и не могли дождаться, когда же настанет наша очередь задавать вопросы этому высокомерному молодому солдафону.

Когда подошел наш черед, лицо лейтенанта Тоямы напоминало своим цветом перезревший помидор. Но вместо того чтобы сознаться в допущенной им ошибке, после чего семинар пошел бы своим чередом, он не избежал искушения заглотить наживку. Он принялся отрицать свою ошибку и стал сваливать всю вину на обслуживавших торпеды техников и изготовителей «кайтэна». Но мы все знали, что подобные обвинения абсурдны, поскольку видели наших техников в деле и знали, как заботливо они относятся к обслуживанию каждого «кайтэна». Мы так забросали Тояму вопросами, что под конец он беспомощно обвел взглядом наши ряды в надежде, что кто-нибудь придет ему на помощь. Но мы уже потеряли всякий интерес к нему. Мы были более чем удовлетворены.

Позднее, когда мы уже в темноте возвращались в казарму, кто-то, я так и не понял кто, произнес что-то вроде того, каким же «донгури» оказался Тояма и сколь смешное зрелище представлял он с вылезшими на лоб от напряжения глазами, когда крутился под градом наших вопросов. В японском языке «донгури» означает далеко не только «желудь» или «орех», но имеет и другие значения, порой достаточно неожиданные и малоприятные. Всю обратную дорогу мы, не переставая, смеялись, а несколько человек из нас, так и оставшихся неизвестными, то и дело поминали «господина Донгури». Теперь стало ясно, что кто-то из офицеров услышал этот наш разговор.

— И вообще, вы, из первого отделения, что-то уж больно дерете нос! — продолжал Иноуэ. — Все время хвастаете, что пришли с Цутиуры!

Это было истинной правдой. Мы гордились высокими традициями Цутиуры. Ведь на этой базе выросли самые знаменитые асы морской авиации Японии, среди которых были Сабуро Сакаи и Хироёси Нисидзава. Занимаясь там, мы все время мечтали быть похожими на них и так же сражаться с врагом, как они. Даже покинув Цутиуру, мы носили в себе воспитанный ею дух и готовились показать всей Японии, что могут сделать выходцы с нее. Возможно, мы кое в чем и перебирали, но, несомненно, имели все основания гордиться своим пребыванием там.

— И еще одно, — закончил лейтенант Иноуэ. — Вы уж больно много твердите о том, какие вы опытные, всего только потому что вы на пару недель дольше готовились на Оцудзиме, прежде чем оказались здесь! Но вы всего только рядовые курсанты. Вы просто разболтались и забыли, кто вы есть! Но мы сейчас напомним вам, что мы ваши начальники и что нас надо уважать. Никто из новеньких не может присваивать офицерам всякие клички и думать, что это сойдет ему с рук. В две шеренги стройся! Лицом друг к другу!

Мы выполнили команду. Она была уставной, и у нас не было никакой возможности не исполнить ее. Младший лейтенант Иноуэ скорыми шагами прошел на левый фланг, и я невольно затаил дыхание, увидев его уголком глаза. Когда в Императорском военно-морском флоте начинается физическое «вразумление» подчиненных, то для вас куда лучше находиться на самом дальнем конце шеренги от того фланга, с которого начинается избиение. В этом случае, когда офицер или унтер-офицер доходит до вас, его руки уже болят от ударов, нанесенных предыдущим солдатам. Да и к тому же он к этому времени устает. Поэтому удар, приходящийся на вашу долю, уже не так увесист. Но на этот раз я стоял всего лишь третьим с того фланга, с которого должна была начаться экзекуция. А первой полудюжине обычно доставалось больше всего.

Стиснув зубы, я смотрел прямо перед собой. В подобных ситуациях категорически противопоказано выказывать страх. Проявление страха может стоить вам одного-двух лишних ударов. И вот «вразумление» началось! Удар кулака лейтенанта Иноуэ пришелся мне в правую челюсть. Еще через две секунды другой удар пришелся по тому же самому месту. Третьим меня «приласкал» лейтенант Кадзима. Про него ходили слухи, что в бытность свою в Военно-морском инженерном училище он специально отрабатывал свои удары. Проходя вдоль строя, он наносил разным курсантам удары разнообразным способом, чтобы заметить, какой из них доставляет максимум боли. Должно быть, эти его опыты оказались успешными. Его удар пришелся мне в угол рта и по носу. Губы мои и подбородок тут же залила кровь. Но я стоял, вытянувшись по стойке «смирно». Трое офицеров прошли, осталось еще трое. Я должен был все вытерпеть до конца. Если ты падал, то тебя силком ставили на ноги и щедрой мерой добавляли порцию, чтобы научить не быть слабаком.

Мне удалось устоять под их ударами, хотя несколько моих товарищей упали. Когда все закончилось, мы остались стоять, ссутулившись, унылые и опозоренные. Краска стыда, покрывшая наши лица, была едва ли не ярче крови, стекавшей по ним же. Страх, охвативший нас, не проходил, хотя мы были уверены, что наказание завершено.

Офицеры снова велели нам выравняться в две шеренги лицом друг к другу.

— Надеюсь, вы запомните урок, полученный сегодня! — фальцетом произнес лейтенант Тояма. — И если еще хоть раз произойдет нечто подобное, мы позаботимся о том, чтобы вас всех выгнали с нашей базы. Разойдись!

Мы поплелись обратно в казарму, думая о том, что наши офицеры своими поступками больше всего похожи на обыкновеннейших гангстеров.

— Но кто все-таки дал этому типу прозвище? — спросил кто-то, когда мы уже были далеко.

Никто не ответил. Правда же заключалась в том, что в тот вечер после семинара человек шесть-семь повторили его новое имечко. Мы все, насмешничая, болтали о том, как удачно мы выставили всем на обозрение глупость лейтенанта Тоямы в ходе семинара. Ничто бы не изменилось, даже если бы кто-нибудь и признался. Добредя до казармы, я смыл с лица кровь и окатил холодной водой голову. Это немного охладило меня, но только снаружи. Внутри же меня все горело.

Лишь немногие из выпускников Этадзимы, нашей национальной Военно-морской академии, были подобны капитану 3-го ранга Итакуре, командиру базы Оцудзима, или нашему командиру отделения, младшему лейтенанту Миёси. Им не надо было бить своих подчиненных, чтобы добиться подчинения. Они просто отдавали приказы, и все им повиновались. Если кто-то делал что-нибудь не так, они так смотрели на него, что это было куда хуже любого физического наказания. Они давали почувствовать, что вы подвели их, и в следующий раз вы старались сделать все как можно лучше. И я считаю, что именно так и надо управлять людьми. Жесткая дисциплина, с физическими наказаниями, лишь озлобляет человека и заставляет его постоянно думать о том, сколь несправедливо с ним поступают, вместо того чтобы думать о том, как лучше сделать дело. Я мог лишь презирать тех шестерых офицеров, которые избили нас. Они не вправе называться истинными офицерами. Настоящий офицер искренне заботится о вверенных ему людях и относится к ним с уважением. Он не избивает их, как собак.

Я плеснул еще холодной воды себе на голову и возвратился в нашу комнату. Едва я вошел в нее, как мой рот и нос закрыло мокрое полотенце — это сделал младший лейтенант Миёси. Увидев его, я расплакался и смог только сказать:

— О, все это так ужасно!

— Лейтенант Тояма — мой соученик, — сказал наш командир дивизиона. — Любой может допустить ошибку, но кто-то из вас сказал что-то, что его очень обидело. Подчиненные не должны так поступать. Подобное недопустимо в Императорском военно-морском флоте. Поэтому вы и получили такую выволочку. Такое больше не должно повториться. Все офицеры настаивали на том, что вам надо преподать урок. Я сказал им, что первым дивизионом командую я и что я сам со всеми вами разберусь. Но они не захотели меня слушать. Они даже сказали, что это именно я распустил вас, поскольку был слишком мягок с вами. Они также считали, что вы стали чересчур задаваться и вам надо преподать хороший урок. Хотя Тояма был зол на вас, но больше всего злились Иноуэ и Цубои. В конце концов я сдался и отправился спать.

Я прошу простить меня за то, что мне было стыдно смотреть на вас во время этого избиения. Я отказался участвовать в этом вместе с остальными, но больше не мог ничего для вас сделать. Могу только пообещать вам следующее. Вас больше никогда не будут так избивать. Простите меня за то, что произошло сегодня вечером. Такое больше не повторится. Если вы заслужите наказание, то я сделаю это сам, как бы ни тяжело это мне было. Спокойной ночи.

Как ни странно это звучит, но его последние слова успокоили нас. Мысль о нашем командире дивизиона, лупящем нас, сначала повергла нас в тоску, но затем мы рассмеялись. Что за зрелище это было бы! Разумеется, он бы сдержал данное им слово. И отлупил бы нас за здорово живешь. Но мы сомневались, чтобы этот человек, который так часто выказывал нам свою привязанность, смог сделать хоть несколько шагов вдоль нашей шеренги, прежде чем отказался бы от этой затеи. На сердце у нас стало чуточку легче, и мы отправились спать.

Но на следующее утро нам было не до смеха и не до улыбок. Разбитые лица чертовски болели. Мои нос и губы чудовищно распухли, а засохшая кровь мешала дышать. Мы стали обдумывать нечто вроде плана отмщения. Сделать это было не так-то просто, поскольку месть должна была выглядеть так, чтобы нас не смогли наказать за нее. Несколько дней размышлений не принесли плодов, и мы уже были готовы отказаться от этой идеи, когда нам на помощь пришла сама природа. Через пару дней Хикари стала ареной зрелища, достаточно редкого для этой части Японии — сильного снегопада. Из-за нехватки опытных техников лишь около двенадцати курсантов могли ежедневно совершать учебные выходы на «кайтэнах». Остальные же в течение довольно значительного времени были предоставлены сами себе. Очень немногие из нас, прибывших с Цутиуры, выходили на «кайтэнах», да и то довольно редко. Учебный день для нас обычно начинался с утренней зарядки и курса физической подготовки. Затем мы завтракали, потом работали вместе с техниками или на торпедных катерах всю первую половину дня. После обеда начинались занятия по дзюдо или фехтованию, но после них у нас оставалось еще довольно много свободного времени. Наши офицеры были слишком заняты отработкой заключительных этапов подготовки тех курсантов, которые уже были отобраны для проведения той или иной операции, так что на нас времени у них почти не оставалось. Их головной болью было находить для нас занятия, для чего они использовали все наработанные способы. Мы совершали марш-броски к гробнице Муродзуми, находившейся примерно в трех милях от нашей базы, участвовали в гонках на гребных шлюпках. Дивизионы разделялись на группы и устраивали состязания по самому популярному виду спорта в Японии с момента его появления — американскому баскетболу.

Но тут случился этот сильный снегопад. Снег сыпал хлопьями всю ночь, и к утру все — наши казармы, технические помещения, спортивные площадки и дорожки — стало белым-бело. Когда снегопад закончился, некоторым из нас пришло в голову, что было бы неплохо устроить нечто вроде штурма снежной крепости. Мы высыпали из казарм и принялись возводить громадную крепость из снега, готовясь защищать ее от штурмующих, когда возник лейтенант Цубои и отдал приказ:

— Всем построиться у спортивных площадок!

Мы решили было, что случилось нечто серьезное или же последует объявление о каких-нибудь новостях на фронтах. Может быть, нам сообщат что-нибудь о сражении в заливе Лингайен, на Филиппинах, где неприятель совсем недавно высадил десант. Возможно, наши войска уже сбросили его в море. Что ж, сейчас узнаем.

Когда мы прибежали на спортивную площадку, там нас уже ждали лейтенанты Тояма и Цубои.

— В Военно-морском инженерном училище, — начал Цубои, — в такие снегопады нам устраивали особые тренировки! Мы штурмовали снежные крепости, играли в снежки и «в лошадки». И нам ничего не стоило делать все это босиком!

Большая часть офицеров военно-морского флота Японии вышла из стен Этадзимы, нашего эквивалента Аннаполиса.[12] Кое-кто закончил тот или иной факультет Военно-морского инженерного училища в Майдзуру и затем ушел в плавание.

— Сегодня, — продолжал лейтенант Цубои, — снег выпал в первый раз за все время здесь, на Хикари. И сейчас мы покажем вам, что такое настоящая тренировка. Мы устроим игру «в лошадки». Тогда увидим, кто из вас чего стоит! — С этими словами он обвел нас презрительным взглядом.

Игра «в лошадки» часто применялась в японском военно-морском флоте на занятиях по физической подготовке. Да и практически каждый японский школьник играл в нее на переменках в школе. Все играющие разделяются на две команды. Каждая команда затем разбивается на группы из четырех человек, каждая четверка образует «лошадь» и «всадника». Один из четырех становится в центре, двое других занимают места по бокам от него, крепко держась за его плечи обеими руками. Они представляют собой дополнительные «ноги», которые помогают центральному игроку, «лошади» или «кореннику», держаться на своих ногах в ходе игры. Затем свое место занимает «всадник», сидящий на плечах центрального игрока и двух парах рук его помощников. На таком устойчивом основании он скачет в битву, во весь голос отдавая приказания своей «лошади». Его задачей является сбить наземь как можно больше «всадников» противника и самому удержаться «в седле». Спустя определенное время с начала игры все останавливаются, и выигрывает та команда, в которой осталось больше «всадников» «на коне».

Мы все поняли, что эти два офицера просто хотели порисоваться перед нами. Вполне вероятно, что они были гораздо опытнее нас в этой игре. По крайней мере, опытнее нас в такой игре на покрытой снегом площадке, когда ногам нет прочной опоры. Наверное, они хотели легко нас победить, а потом вволю поиздеваться. Что ж, можно было попробовать себя. По крайней мере, это позволит скоротать время. Мой первый дивизион выставил двадцать «лошадей», то есть всех сорок восемь человек. Седьмой дивизион, состоявший в основном из офицеров и курсантов с Нары, сформировал такое же количество четверок. Естественно, каждый хотел быть «всадником», поэтому мы бросали жребий, кому быть «ногами». Мне выпала удача, и я весело смеялся, отдавая своим помощникам приказ встать в положение, при котором я смог бы занять свое место. Мы все любили такие состязательные игры, в которых могли непосредственно мериться силами друг с другом. Многие часы мы проводили в занятиях дзюдо, борьбой сумо, фехтовании на бамбуковых мечах. Бокс, однако, был не столь популярен, а в данном случае появлялся повод использовать и свои кулаки. При игре «в лошадки» нет никаких запрещенных приемов. Чтобы выиграть, допускаются любые действия и удары, обманные либо полновесные.

Я уселся на плечи и руки своих товарищей и уже приготовился пуститься в битву, когда вдруг сквозь снегопад заметил лейтенанта Тояму. В своей четверке он был «всадником»! Заметил я и то, что еще несколько человек с Цутиуры тоже время от времени поглядывали в его сторону. Похоже, что мы все одновременно вспомнили те шесть ударов, полученные каждым из нас только потому, что этот человек оказался вруном и слабаком! Нам представился случай, о котором можно было только мечтать.

Рядом со мной на своем «кореннике» восседал старшина Нобумити Сакамото. Он был довольно жестоким человеком с ужасным характером. Никто из окружающих старался не связываться с ним, если это было возможно, поскольку тот был обладателем довольно высокого дана в дзюдо. Я не хочу сказать, что мой сотоварищ был драчуном. Отнюдь. Но он был человеком крутого нрава. В обычном состоянии он не доставлял беспокойства, но легко ожесточался. И всегда был готов идти до конца, несмотря ни на что. Именно Сакамото, когда мы возвращались в казарму после выволочки, устроенной нам шестью офицерами, сказал: «Если бы мы были не на флоте, я бы сломал шею этому гаду!» Мы кое-как успокоили его. Он вполне мог бы развернуться и отправиться разбираться с Тоямой, если бы не мы. И запросто мог бы прикончить Тояму, а это означало бы смертный приговор ему самому. Поэтому теперь, едва завидев Тояму, крутой Сакамото тут же обратился к сидящим поблизости «всадникам»:

— Давайте уделаем этого типа! Ближайшим к нему был я и ответил первым:

— Я готов! Давай вдвоем займемся им, Сакамото! Игра должна была закончиться через восемь минут.

Победившей считалась бы та команда, у которой к концу этого времени осталось бы больше «всадников». Для нас с Цутиуры это не имело никакого значения. Все, что было на уме у меня и Сакамото, — это прорваться к лейтенанту Тояме и сполна отплатить ему за полученную нами выволочку — хотя бы шестью полновесными ударами! А несколько хороших пинков сделали бы месть еще более сладкой.

Все двадцать четыре «лошади» толкались на месте, готовые ринуться в бой. Некоторые из наших четверок стали смещаться на фланги, так что они могли обрушиться на соперников неожиданным для тех фланговым ударом. Другие отошли немного назад, намереваясь врезаться в гущу сражающихся после первой сшибки и атаковать их с тыла. Я не упускал из поля зрения лейтенанта Тояму. Единственной моей целью был именно он. Я успел переговорить с моей шестиногой «лошадью». Мы решили, что не будем придерживаться какой-либо особой тактики, не будем пытаться ошеломить ударом с фланга или тыла, но нанесем удар в лоб. Может быть, это станет для него неожиданностью. Мне, с моего места, казалось, что он горит желанием сразиться. Я понял, что, принимая во внимание его опыт в подобных играх, он должен быть весьма серьезным соперником. Наверное, он готовился повергнуть на землю многих наших «лошадей».

Наконец лейтенант Цубои, который взял на себя обязанности рефери, дал знак к началу состязания, крикнув: «Вперед!».Из груди игроков обеих команд, разделенных заснеженным пространством в 50 футов, вырвался боевой клич. Все бросились вперед, утопая в снегу по колено, и я сразу же заметил, что большая часть наших «лошадей» устремилась к одному определенному месту на площадке. Ну конечно! Все предшествующие передвижения на нашей стороне взад и вбок были не более чем хитростью.

Почти всем моим сорока восьми товарищам пришла в голову одна и та же мысль: отомстить Тояме!

Первым до него удалось добраться старшине Судзуки. Все его «лошади» были отличными «скакунами». Но Судзуки, горевший желанием поквитаться, не имел никакого опыта. В игре он не мог противостоять такому опытному бойцу, каким был Тояма. Тот захватил Судзуки, рванул на себя и в этот же момент сделал разворот на полкорпуса. Это движение вышибло Судзуки из «седла», а его «лошадь», запинаясь и скользя, изо всех сил безуспешно пыталась удержаться на своих шести ногах. Повергнув ее наземь, Тояма огляделся в поисках нового противника. Он выглядел столь мощно, да и показал себя в этой краткой сшибке столь опасным соперником, что я стал опасаться, сможем ли мы одолеть его.

Я, к слову сказать, не мог даже добраться до него. Он был командиром седьмого дивизиона используясь своей властью, поставил двух «лошадей» в качестве прикрытия по бокам от себя и чуть впереди. Но те ввязались в схватки с другими участниками, и тут мы с Сакамото смогли прорвать оборону и добраться до нашей цели.

Сакамото чуть опередил меня. Вместо того чтобы захватить лейтенанта, он принялся осыпать его ударами. И Тояма тоже, вместо захвата, которым он мог бы сбросить Сакамото на землю, принялся отвечать ударами на удары. Обе их «лошади» едва удерживались на ногах, потому что сидевшие на них «всадники» изо всех сил тянулись вперед, стараясь нанести друг другу удары посильнее.

С моего «седла» сражение было мне прекрасно видно. Я крикнул, приказывая своей «лошади» подойти поближе, чтобы я смог помочь Сакамото. В тот же самый момент старшина Цудзи из седьмого дивизиона заметил, что я собираюсь сделать. Он набросился на меня с фланга, стараясь вывести из игры. У него на несколько мгновений было преимущество в том, что он мог действовать двумя руками против моей одной, но я смог справиться с ним. Увернувшись от его первого захвата, я нанес ему мощный удар, применяемый в карате, ребром ладони левой руки. Это положило конец всем попыткам Цудзи прийти на помощь своему командиру. Он рухнул на землю и выбыл из игры.

Проводив его взглядом, я снова осмотрел поле боя. Сакамото и лейтенант Тояма все так же увлеченно молотили друг друга. Тояма не только получал, но и возвращал удары полной мерой, однако шесть ног его «лошади» держались не очень уверенно. Трое курсантов, бывшие «лошадью» Сакамото, осыпали своих «коллег» градом ударов и пинков, причем столь яростных, что те были заняты в основном своей собственной обороной и не могли обращать внимания на команды своего седока.

— Иду к тебе, Сакамото! — крикнул я и подался назад и вперед, давая тем самым команду своей «лошади» двигаться.

Мы приблизились к Тояме с фланга и немного сзади и сразу же принялись наносить удары по его «лошади». Трое моих помощников так увлеклись этим занятием, что мое положение стало столь неустойчивым, словно я несся на бегущем верблюде. Наконец мне удалось справиться и восстановить равновесие настолько, что я смог дотянуться и схватить Тояму обеими руками за шею. Крикнув своей «лошади», чтобы она подошла поближе, я усилил хватку, едва не задушив самоуверенного офицера. Именно это и надо было Сакамото.

Теперь он смог наносить Тояме удары прямо в лицо. Время от времени то один, то другой из них попадал и по мне, по уху или в скулу, отчего голова гудела, как котел. Но я все же держал противника. Пусть часть ударов приходилась по мне, но Тояма получал раз в десять больше.

Однако Тояма знал все секреты этой жестокой игры. Крепко сжимая ногами своего «коренника», он пропустил их под мышками и держался мысками за его спину. Сильное тело Тоямы по-прежнему высилось прямо. Руками он захватил меня за запястья, намереваясь развернуться немного поудобнее и бросить на землю через свою голову. В отчаянии я повис на нем, сковывая его движения и мечтая только о том, чтобы удержать его. Вес моего тела блокировал лейтенанта, и Сакамото получил всю свободу действий. Его полные ярости удары продолжали сыпаться на Тояму. Я уже почти не мог удерживать Тояму. Но тут, похоже, наши «лошади» уже не могли держаться на ногах, и все мы, сплетясь в один большой клубок, рухнули в снег. В этот момент раздался свисток, обозначавший конец игры.

Встав на ноги, я огляделся по сторонам и начал считать. Из всех игроков Тоямы на ногах осталось две «лошади», у нас же «гарцевало» четверо. Итак, мы выиграли! Но гораздо больше выигрыша нас порадовал вид лейтенанта Тоямы. Он стоял в нескольких метрах от нас, весь покрытый тающим снегом, со струящейся из носа кровью, с начинающим распухать от ударов лицом. Еще много дней после этого на его лице красовались следы наших ударов.

Какое-то время мы думали, что седьмой дивизион может предложить нам матч-реванш, но лейтенант Цубои решительно пресек все попытки сделать это. Поняв, что большая часть наших бойцов стремится к Тояме, он тоже, наверное, вспомнил про памятную нам выволочку и все осознал. После матча-реванша его друг вполне мог бы и вообще не подняться с земли. Лейтенант Цубои соизволил милостиво произнести:

— Поздравляю! Для первого раза игры в снегу вы поработали отлично. На сегодня все.

Я бросился к своим друзьям. Мы обнялись и принялись хлопать друг друга по спине и плечам. Нас обуяла радость. Полных семь минут мы могли изо всех сил лупить этого высокомерного лейтенанта, и он ничего не мог сделать!

Этим вечером в казарме мы долго не могли успокоиться, пели и кричали от радости. Многие из нас вышли из этого сражения с синяками и ссадинами, а кое на ком еще были видны следы офицерского «поучения». Но никто не обращал на это никакого внимания. На каждом распухшем от ударов лице цвела улыбка. Разбитые в кровь губы расплывались, несмотря на боль, в широкой счастливой улыбке.

Глава 6. МЕНЯ НАЗНАЧАЮТ НА ЗАДАНИЕ

Мой первый выход в море на «кайтэне», как я уже рассказывал, обернулся конфузом. И как же подначивали меня мои друзья на следующем семинаре! Продолжалась критика и в казарме, но всегда в дружеском тоне. Она ничем не напоминала то, что пришлось выслушать лейтенанту Тояме. Курсанты, которые уже не раз выходили на «кайтэнах» в залив, рассказывали мне о тех проблемах, с которыми они столкнулись, и объясняли, как следует поступать мне, если придется в будущем встретиться с чем-то подобным. Во время следующих выходов, которые мне предоставили возможность сделать, я был уже гораздо осмотрительнее, поскольку очень хотел исправить свою первоначальную ошибку. Двигаясь в погруженном состоянии, я успешно обогнул остров Одзима, расположенный в 30 милях от Хикари, а также другой, меньший, остров Минасэ, лежащий ближе к берегу.

Итак, мой второй и последующие тренировочные выходы на «кайтэне» были достаточно успешными. Я научился регулировать давление, держаться на заданной глубине, работать горизонтальными рулями и вскоре уже мог управлять «кайтэном» так же свободно, как водитель своим автомобилем. Когда я в первый свой выход стал отрабатывать погружение, то внезапно ушел на глубину более шестидесяти футов, теперь же мог спокойно уходить на любую нужную мне глубину. Я научился также погружаться и всплывать на поверхность, не производя шумных всплесков.

Приобретя нужный опыт, наши техники теперь обслуживали «кайтэны» гораздо быстрее, чем раньше. В течение января, когда моя подготовка пошла более интенсивно, мы потеряли двух моих товарищей, которые погибли в ходе учебных выходов в море. 14 января на Оцудзиме погибли лейтенант Кэнтаро Накасима и младший лейтенант Иссин Миядзава. Они отрабатывали круговую навигацию в погруженном состоянии и совершали подводный обход острова Нодзима. В тот день погода испортилась, и из-за плохой видимости было решено учебные выходы отменить. Никто так никогда и не узнал, что же случилось с этими двумя офицерами. Они просто пропали без вести. Обсуждая это происшествие, мы для себя предположили, что они, вероятнее всего, врезались в дно залива или же налетели на подводную скалу, двигаясь в погруженном состоянии. Должно быть, смерть их была мгновенной, иначе они могли бы стуком по корпусу звать на помощь до тех пор, пока страхующий их торпедный катер не засек бы их местоположение и не поднял бы их на поверхность.

Аналогичной трагедии едва удалось избежать, когда подводная лодка И-58 возвращалась на базу после окончания операции «Конго». Ночью 21 января она двигалась в надводном положении по проливу Бунго, выставив впередсмотрящих. Американские субмарины уже несколько месяцев совершали набеги в наши прибрежные воды. Даже пролив Бунго, главные ворота нашего Соединенного флота в течение многих лет, не мог считаться теперь безопасным фарватером. Неожиданно один из дозорных, выставленных капитаном 3-го ранга Хасимото, заметил в темноте черный силуэт подводной лодки. Командир субмарины И-58 уже готов был торпедировать ее, но в последний момент что-то удержало его. Он продолжил свой путь на базу. Лишь утром он узнал, что его предполагаемой целью была субмарина И-36, также возвращавшаяся домой после выполнения операции «Конго». Хасимото едва не потопил ее.

К концу месяца все подводные лодки, участвовавшие в операции «Конго», кроме злополучной И-48, вернулись в свои порты. Официально оглашенные результаты этой операции порадовали всех. 6-й флот пустил ко дну десять вражеских транспортов, один линкор, один танкер и один эскортный авианосец класса «Касабланка». На счету группы «Кикусуи» было три линкора и два крупных авианосца, так что официальным итогом двух операций «кайтэнов» стало уничтожение восемнадцати вражеских кораблей ценой двух подводных лодок — И-37 и И-48. Но со времени первой операции на атолле Улити в ноябре мы потеряли еще три другие подводные лодки — И-46, И-365 и РО-47. Япония испытывала сильнейший дефицит субмарин — носителей торпед «кайтэн».

Но тем не менее, мы все мечтали участвовать в той или иной операции. С каждым тренировочным выходом в море я совершенствовал свое мастерство в управлении «кайтэном». Делали свое дело и семинары, но гораздо больше мне давали практические занятия. Дни и ночи проносились совершенно незаметно. Если я не был в «кайтэне», то занимался физической подготовкой, помогал матросам торпедного катера, практиковался в распознавании по силуэтам американских судов, а также учился правильно оценивать расстояние, курс и скорость боевых кораблей. На практических занятиях мой «кайтэн» обычно грубо нацеливали на противолодочный корабль, стоявший в бухте в шести милях от берега. Моей задачей было «попасть» в него, пройдя у него под килем. Верхняя поверхность наших «кайтэнов» была окрашена в белый цвет, так что команда корабля-цели могла сказать, удалось ли нам поразить их. Они также могли заметить небольшие волны, оставляемые нами на поверхности моря. Когда мы проходили под боком одного из таких небольших кораблей-мишеней, то эти волны разбивались о скулу корабля и служили индикатором. Подобное прохождение считалось отличным выполнением учебного задания, и мы все старались именно так отрабатывать его. Любой, кому удавалось поразить небольшой противолодочный корабль, наверняка сможет поразить и американское судно раз в пять или десять крупнее.

24 января крупные силы американского флота в составе линкоров, крейсеров и эсминцев появились из ниоткуда и обстреляли Иводзиму,[13] остров, расположенный примерно в шестистах милях южнее Токио. Нам стало ясно, что в качестве следующего шага неприятель предпримет захват этого острова. Стратегическое значение его заключалось в том, что он мог служить передовым аэродромом для базирования истребителей, сопровождавших гигантские «суперкрепости» Б-29, которые бомбили Японию с Марианских островов. Кроме того, он мог служить запасным аэродромом для аварийных посадок вражеских бомбардировщиков, падавших в море. Самолеты, базирующиеся на Иводзиме, могли вылетать на спасение их экипажей, которые затем снова принимали участие в войне. Поэтому наша подготовка пошла более быстрыми темпами. Переход до Иводзимы на подводной лодке занимал совсем немного времени. Вражеский флот вполне мог появиться около Иводзимы и встать поблизости от нее. «Кайтэны» вполне могли быть применены у Иводзимы, поскольку подводным лодкам-носителям не надо было бы совершать длительные переходы до цели. Они также могли быстро вернуться на базу, взять новую партию «кайтэнов» и вскоре снова появиться у цели.

За первую неделю февраля я намного продвинулся в отработке учебных задач и в глубине души надеялся, что мне могут поручить боевое задание. Это произошло на второй неделе этого месяца. 13 февраля я уже собирался отправиться после ужина в баню, как вдруг меня окликнул старшина Ёсихито Ядзаки.

— Послушай, Ёкота, — сказал он. — Младший лейтенант Миёси хочет тебя видеть.

— Зачем? Тебе что-нибудь известно? — спросил я, снова надевая форму.

— Он ничего не сказал, — ответил Ядзаки, — но он хочет говорит с тобой, Китамурой и мной. Это что-то значит, не правда ли?

Меня охватил трепет. Нас троих и старшину Кикуо Синкаи в последнее время ставили в расписание учебных выходов на «кайтэнах» чаще, чем остальных. Значит ли это, что нам хотят поручить боевое задание?

— А где Китамура? — спросил я, бросая на свою кровать полотенце и мыло и поспешно натягивая форму.

— Никак не могу найти его, — ответил Ядзаки. — Уже искал его повсюду.

Я вспомнил, что часто видел, как Китамура гулял по вечерам вдоль кромки прибоя у эллингов с «кайтэнами». Мы с Ядзаки направились туда. Там мы и обнаружили нашего товарища, задумчиво смотрящего в морскую даль. Втроем мы поспешили к домику офицеров-инструкторов и постучали в дверь.

— Войдите!

Голос Миёси, как и всегда, был высоким и приятным. Когда мы вошли, он спросил:

— Что-то вы долго сюда добирались. Что случилось? Остальные находившиеся в той же комнате офицеры испытующе смотрели на нас. Они нас не любили, и мы платили им тем же. Мы просто стояли у входа в комнату, смущенные тем, что долго не являлись по приказанию командира, будучи не в силах признаться, что некоторое время не могли найти одного из нас. Через несколько секунд мы, однако, поняли, что младший лейтенант Миёси просто дразнит нас. В голосе его звучала насмешка. Но когда остальные офицеры вернулись к своим делам, он заговорил совершенно серьезно.

— Ладно, — сказал он, — я позвал вас вот для чего. Мне доверили выполнение боевого задания и сказали, что я могу выбрать троих из своих курсантов для участия в этом задании. Я выбрал вас троих. Хотите ли вы отправиться вместе со мной?

Молчаливая неприязнь остальных офицеров теперь не значила для нас ничего.

— Да! — выпалил я за всех.

— Отлично, — сказал он. — Кроме нас четверых, на задании будет еще один офицер. Пока я не могу назвать вам его имя.

— И когда мы отправляемся? — спросил Китамура.

— Где-то ближе к концу следующего месяца, мне дадут знать, — ответил лейтенант Миёси. — Пока я еще не знаю точной даты. Вероятнее всего, в двадцатых числах марта. Мы пойдем на И-368. Сейчас определена эта подводная лодка, но это решение могут и переиграть. Нам предстоит уничтожать американские танкеры, доставляющие нефть на Сайпан.

Лица у нас вытянулись. Нас не расстроило то обстоятельство, что на задание нас доставит подводная лодка И-368, хотя она была медлительная и неповоротливая. Но назначенные нам цели представлялись нам незначительными.

— Это все? — спросил я.

Лично я мечтал потопить эскортный авианосец. Другие тоже надеялись на что-нибудь подобное. Я знаю это потому, что мы часто говорили об этом между собой.

Лейтенант Наруми взглянул на меня и все понял.

— Не требуйте слишком многого, — сказал он. — Теперь не так-то просто подобраться к авианосцам и линкорам. Они всегда идут теперь в плотном кольце эскорта из крейсеров и эсминцев.

Я не любил этого офицера, но он был прав. После операции «Конго» общая стратегия применения «кайтэнов» претерпела изменения. Противник располагал теперь всем необходимым ему количеством патрульных самолетов, причем с избытком, для охраны своих якорных стоянок. У него было теперь много патрульных кораблей, и противолодочные сети ставились вполне надежно, в чем пришлось убедиться И-56 у островов Адмиралтейства. Поэтому командование 6-го флота решило нанести урон противнику другим способом. Проникнуть сквозь заслон участвовавших в операциях кораблей охранения было чересчур трудно, поэтому в качестве новой стратегии был выбран удар по коммуникациям снабжения противника, на которых в тылу наступательных сил действовали суда, имевшие незначительное прикрытие или вообще не имевшие такового.

— В любом случае, — продолжал младший лейтенант Миёси, — нет никакого смысла в бесполезных спорах. Нашей целью названы танкеры, так тому и быть. Нам надо отработать завтра на практических занятиях тактику атаки на танкеры. До выхода на задание нам осталось чуть больше месяца, и мы должны использовать это время по полной. И будем помогать друг другу во всем. Никому из вас не надо беспокоиться о каких-либо личных моментах. О них позаботятся те, кому это положено делать. Если вам что-нибудь понадобится в эти немногие недели, сразу же скажите об этом мне.

— Так точно, — хором ответили мы.

Мы не могли желать лучшего командира, который повел бы нас на задание, и, как мне кажется, он питал такие же чувства и к нам.

— А теперь, — сказал он, — если все это решено, то я предлагаю выпить за успех.

Он принес чашечки и бутылку сакэ. «Кампай!» — и мы вместе с примкнувшими к нам по этому случаю остальными офицерами выпили по унции рисового вина. Затем трое из нас вернулись в казармы, где я наконец уснул. Но теперь я был совсем другим человеком, по сравнению с тем Ютакой Ёкотой, который стоял в строю вместе с другими на базе Оцудзима. В те дни я много думал, лежа в постели и не в силах заснуть. Теперь я был спокоен и внутренне гармоничен, решив обрести пик мастерства и затем нанести сокрушительный удар врагу. Мне доверили боевое задание. Скоро я отправлюсь на его выполнение. Вот и все. На следующий день к нашей группе добавился младший лейтенант Мунэёси Като. Это было хорошо, но остаток дня оказался для нас неудачным. Прошлую ночь я заснул очень счастливым. Сегодняшним вечером мне предстояло уснуть несчастным. И все из-за неуклюжего «кайтэна».

В ходе сегодняшней тренировки мне предстояло совершенствоваться в подводной навигации и незаметном всплытии на поверхность моря. Задание на учебный выход состояло в том, что мы должны были обогнуть остров Одзима. Он был расположен довольно далеко от эллинга «кайтэнов», так что требовалось немалое искусство, чтобы подойти к нему и обогнуть его, двигаясь в погруженном состоянии. Я предполагал удачно справиться с такой программой. Теперь я был человеком, отобранным для выполнения боевого задания. От меня ожидали многого. Никто бы не сжалился надо мной на семинаре, если бы я допустил какую-либо промашку. Ровно в 13.00 я направился к эллингу с «кайтэнами» и, подходя к нему, встретил Китамуру. В расписании сегодняшних выходов он был третьим, поэтому уже возвращался в казарму.

Вид у него был столь понурым, что я спросил его, в чем дело.

— Все сегодня идет наперекосяк, Ёкота, — ответил он, — очень тяжелая вода. У всех какие-то срывы. Будь очень внимателен, когда выйдешь в море.

Я старался забыть его слова, направляясь вместе с техником из обслуживающего персонала к «кайтэну» №31. Но в глубине души меня не оставляла тревога. Мысли о «кайтэне» № 31 никак не способствовали ее уменьшению. Несколько дней тому назад старшина Синкаи на этом «кайтэне» врезался в дно залива и говорил нам, что горизонтальные и вертикальные рули у этой машины ходят очень туго. Увы, мне пришлось в этом убедиться.

Группой, в которой я числился, командовал лейтенант Хамагути. Мы быстро вышли в воды залива и в 13.40 находились уже в точке старта. По команде я включил рычаг стартера. Мотор мощно взревел, и это вселило в меня уверенность. Торпеда шла ровно, и я уже начал удаляться от места старта. Но тут-то и начались мои злоключения.

Когда я пошел на погружение, «кайтэн» ринулся вниз едва ли не отвесно. Мне пришлось приложить все силы, чтобы, работая рулями глубины, уменьшить угол погружения. Затем, когда я стал всплывать, возникла та же самая проблема. Но особенно плохо работали вертикальные рули. Они все время пытались увести мой «кайтэн» правее курса. Чуть-чуть отрегулировав их, я попытался продолжить свое движение, но «кайтэн» постоянно уходил правее. В конце концов я решил держаться глубины 25 футов и продолжать движение по своему маршруту вслепую. Если я буду подниматься на поверхность слишком часто, проверяя, куда увел меня этот дефектный вертикальный руль, я заработаю низкую оценку своего выхода со стороны наблюдателей, следящих с торпедного катера за моим прохождением маршрута. Надо рискнуть и сделать именно так, решил я для себя.

Через какое-то время я услышал орудийные выстрелы. Замедлив ход «кайтэна», я сразу же подвсплыл на перископную глубину. Первый же взгляд сквозь окуляр перископа уперся в громадную скалу, находившуюся прямо у меня по курсу. Я немедленно воспользовался свойством руля уводить вправо и, еще больше переложив его, круто положил торпеду право на борт и ушел от столкновения с этим препятствием. Меня всего прошиб пот. Я погрузился под воду, увеличил скорость и проклял техников, которые не устранили недостатки этого «кайтэна». Как можем мы разить врага, имея подобное оружие? Возвращаясь к исходному пункту, я не переставал костерить вдоль и поперек всех, кого только мог припомнить по именам, вплоть до командира группы техников.

Когда я выбрался из «кайтэна» и предстал перед лейтенантом Хамагути, тот был вне себя от ярости.

— Идиот! — воскликнул он, отвесив мне полновесную пощечину. — Идиот! Ты же мог разбиться! Знаешь, что это значит? То, что ты вернул противнику один корабль! Как мы можем топить вражеские корабли, если такие идиоты, как ты, готовы разбиться, еще даже не выйдя на задание? Прочь с глаз моих!

От такого выговора я пришел в себя только благодаря сочувствию и пониманию младшего лейтенанта Миёси. И еще этому поспособствовал двумя днями позже пример младшего лейтенанта Итару Окаямы. Тем утром мы занимались физическими упражнениями на плацу под его руководством, и, когда мы уже заканчивали их, он вдруг решил устроить нам кросс. Мы еще не завтракали и поэтому не пришли в восторг от такой перспективы. Кое-кто начал было роптать.

— Разговоры в строю! Вперед, бегом марш! — скомандовал младший лейтенант Окаяма, и мы рванули вперед, пробежав три мили, как и было приказано.

Когда мы уже возвращались к казарме, он снова приказал нам выстроиться в одну шеренгу. Мы исполнили это приказание довольно медленно, поэтому он отдал приказ: «Направо! Бегом марш!» — и сам побежал вместе с нами, подгоняя неповоротливых, и пробежал вместе с нами ту же дистанцию. Никто не позволил себе отстать, поскольку младший лейтенант Окаяма был скор на расправу. Правда, было видно, что это не доставляет ему удовольствия, как некоторым. Он мог влепить несколько оплеух, причем без всякой угрозы, и тут же через пару секунд улыбнуться вам. Он в полном смысле командовал нами — требовал мгновенного исполнения своего приказа и карал тех, кто не повиновался ему достаточно быстро. Будучи невысоким, он был очень силен и жилист. Мы любили его и старались угождать ему. Он обладал сильным волевым характером, и мы хотели быть похожими на него.

После завтрака я увидел имя младшего лейтенанта Окаямы на доске приказов, стоящим первым в расписании выходов в море этого дня. Он знал это все время, когда бегал с нами! Вот это характер! Какое упорство и выносливость! Пробежать шесть миль, затем сесть прямо в «кайтэн» сразу после завтрака! Вот настоящий человек!

Зримое подтверждение этому мы получили еще до конца месяца, когда младший лейтенант Окаяма погиб, идя на своем «кайтэне» в атаку в ходе операции у острова Иводзима.

На следующий день Токио пережил первый налет самолетов, базирующихся на авианосцах, а я совершил первый выход на своем «кайтэне» с подводной лодки. Это была субмарина И-368. Самолеты с американских авианосцев совершили налет на Токио также и 18-го числа. Я испытал некоторое облегчение, когда узнал, что они поразили в основном промышленные цели в юго-восточной части города, поскольку моя семья жила в другом районе столицы.

19-го числа случилось два события, которые изрядно огорчили меня. Американские морские пехотинцы вторглись на Иводзиму, и младший лейтенант Миёси побил меня. Даже не знаю, что больше огорчало: появление врага на пороге дома или полновесный удар, полученный от человека, которого мы все искренне любили.

Инцидент с младшим лейтенантом Миёси произошел в связи с небольшим нарушением порядков в казарме. Несколько человек из нас застелили свои койки недостаточно аккуратно. Когда младший лейтенант Миёси потребовал, чтобы виновники этого безобразия вышли из строя, вперед выступило примерно шесть человек. Я помнил, что вроде бы тоже застелил свою постель достаточно небрежно, но все еще вспоминал вид своей койки, когда остальные уже сделали шаг вперед. Спустя не более чем пять секунд к ним присоединился и я. Младший лейтенант Миёси, который всегда отдавал приказы в помещении казармы очень громко, чтобы скрыть свое природное добродушие, прошел вдоль строя, отпуская каждому из нас по оплеухе. Когда мы все повернулись, чтобы встать в строй, он окликнул меня:

— Ёкота! Погоди!

Подойдя ближе, он остановился прямо передо мной.

— Ты вышел из строя последним, — начал он. — Неужели ты думаешь, что я буду делать тебе поблажки только потому, что мы вместе собираемся идти на задание? Ты должен был выйти первым! Не думаю, что еще хочу отправиться вместе с тобой!

С этими словами он набросился на меня с кулаками и бил до тех пор, пока я не упал на пол казармы. Когда я поднялся на ноги, то почувствовал, что лицо мое уже начинает заплывать. После команды «Вольно!» я испытал ужасный стыд. Я понимал, почему он ударил меня. Я опозорил его, младшего лейтенанта Миёси, и еще двух других курсантов, выбранных им для выполнения задания. Он говорил о поблажках, но он уже оказал мне честь, выбрав меня для выполнения задания. В душе я тут же простил ему все. Ближе к вечеру он продемонстрировал свое сожаление и готовность забыть о случившемся, заглянув в нашу комнату, и оставил нам немного соевого печенья, которое, как он знал, мы все любили. Меня, как и остальных, ждала моя доля, и я понял, что таким образом он просит меня забыть прошлое.

На следующий день группа «Чихайя» вышла на задание. С ними же отправились и две субмарины-носителя. Подводная лодка И-368 вышла с Оцудзимы, неся пять «кайтэнов», вести которые к цели должны были три офицера и двое старшин. В тот же день мы проводили и И-370, которая вышла из Хикари, также с пятью «кайтэнами» на палубе. Группой водителей командовал младший лейтенант Итару Окаяма, который устроил нам кросс на длинную дистанцию несколькими днями ранее. Обе подводные лодки через несколько дней погибли при выполнении задания. Мы так никогда и не узнали, успела ли И-368 причинить какой-либо урон врагу. 27 февраля ее обнаружил и потопил американский авианосец. Субмарина И-370 с нашими товарищами с базы Хикари на борту была потоплена надводным кораблем накануне этого дня, но уже после того, как успела атаковать врага. Наши войска на Иводзиме передали по радио, что они наблюдали шесть высоких столбов огня в стороне моря, так что вполне вероятно — наш младший лейтенант Окаяма и его соратники достигли своих целей.

Мы потеряли еще одного нашего сотоварища с Цутиуры, старшину Macao Мори, который вышел на подводной лодке И-370 в качестве механика «кайтэнов» и погиб вместе с лодкой.

Третья субмарина из группы «Чихайя», И-44, вышла с базы Оцудзима 27 февраля. Она вернулась 9 марта, не выпустив ни одного «кайтэна». После того как были потоплены подводные лодки И-368 и И-370, патрулирование стало таким интенсивным, что приблизиться к Иводзиме оказалось совершенно невозможно, хотя там имелось много потенциальных целей. Патрули засекали субмарину И-44 всякий раз, когда она пыталась всплыть на поверхность моря, чтобы определиться и осмотреться. Вражеские самолеты и катера заставили подводную лодку провести под водой тридцать шесть с половиной часов, и воздух внутри нее постепенно насытился углекислотой до предела. Командир субмарины капитан 2-го ранга Гэмбэй Кавагути в конце концов был вынужден отдать приказ об отмене операции, поскольку и команда, и водители «кайтэнов» пребывали в таком состоянии, что вряд ли смогли бы ее осуществить. Он принял решение возвратиться на базу и нанести удар по врагу в другой раз.

Командование 6-го флота не согласилось с ним. Сразу же после возвращения в порт он был снят с должности командира подводной лодки, а на его место назначен другой офицер. Это произошло, разумеется, на Оцудзиме. На базе Хикари, однако, уныния не было. Мы пребывали в воодушевлении благодаря успеху лейтенанта Окаямы и вспоминали его последние слова, сказанные им во время прощального ужина, организованного нами вечером накануне отхода лодки И-370.

— Я собираюсь в Кудан, — сказал он, имея в виду, что он может погибнуть в бою и будет сопричислен к небесному сонму героев. — Смотрите, и вы сделайте все как подобает. Если осрамитесь, то обещаю вам — я спущусь с небес и снова отлуплю вас!

Что ж, решили мы, надо сделать все, что от нас зависит, как в память о нем самом, так и памятуя о его кулаках, тяжелых, как камни. Лучше будет, если его дух нас не побеспокоит.

На следующий день после выхода с Оцудзимы субмарины И-44 я во второй раз отрабатывал старт «кайтэна» с подводной лодки. Это была субмарина И-58 под командованием капитана 2-го ранга Хасимото. Именно эта субмарина позже потопила американский «Индианаполис», корабль, который доставил на Марианские острова атомные бомбы. Как же отличалась эта подводная лодка от громоздкой и неуклюжей И-368! И-368 была спроектирована и построена для перевозки личного состава и военных грузов. Она развивала на поверхности моря скорость менее 14 узлов против 20 и более узлов, которые делали другие субмарины. Первоначально она была вооружена двумя 40-футовыми торпедными аппаратами, спроектированными так, чтобы они могли выдерживать давление воды на глубине более 200 футов. Она несла также две большие резиновые лодки. Кроме своего экипажа численностью 50 матросов и офицеров, она могла принять на борт 110 человек десанта и 60 тонн груза. Еще 20 тонн грузов могли быть размещены и закреплены у нее на палубе, но это делало ее тихоходной, как улитка. Да и выглядела И-368 совсем как улитка, особенно если смотреть на нее с носа! Просто большая жирная улитка!

Совсем другое зрелище представляла собой лодка И-58. Изящный вытянутый корпус придавал ей впечатление стремительности. Я надеялся было пройтись по всем ее отсекам, но к тому времени, когда мы погрузили «кайтэны», было уже поздно, и пришлось сразу приступить к работе. Два «кайтэна» с водителями-офицерами младшим лейтенантом Миёси и младшим лейтенантом Аидзавой должны были стартовать на траверзе острова Одзима. Вскоре после них должны были пуститься в путь «кайтэны» с водителями старшинами Ядзаки, Синкаи и мной. Я быстро занял свое место водителя и первым делом запустил гироскоп. Он раскручивался под действием сжатого воздуха, и требовалось некоторое время, чтобы он вышел на необходимое число оборотов. От точности и надежности его работы зависела моя ориентировка под водой. Каждый раз, когда я выходил в море на «кайтэне», я прежде всего запускал его. Затем я надел наушники переговорного устройства и проверил все приборы управления. Они были в полном порядке. Проверяя работу перископа, я обнаружил, что к нему прикреплен небольшой листок бумаги, на котором было написано: «Молимся, чтобы ты попал в цель». Чуть ниже стояла подпись: «Техники». Это были чудесные ребята. Они заботились о каждом «кайтэне» так, словно это были их любимые дети. Они были последними из людей, провожавших нас, когда мы занимали свое место в кокпите торпеды, и они же первыми встречали нас, когда мы возвращались на базу, и спрашивали, как все прошло.

После того как подводная лодка погрузилась, я поднял свой перископ, чтобы оглядеться. В поле зрения попал «кайтэн» младшего лейтенанта Миёси. «Это куда как больше похоже на настоящую атаку!» — сказал я себе, когда мой взгляд коснулся палубы субмарины. Скоро мы должны были очутиться в назначенной точке старта и там покинуть лодку. Целью была отработка новой тактики — атаки в открытом море. Именно ее имел в виду капитан 2-го ранга Итакура с Оцудзимы, мечтая о том, как «сотни „зрячих торпед“ ринутся на врага, осмелившегося приблизиться с моря к берегам нашей родины».

Однако это был достаточно сложный способ атаки, доступный только опытным водителям. Одно дело — наносить удар по врагу, стоящему на якоре в порту или в спокойном заливе. Атаковать врага в открытом море, когда волны могут подниматься выше, чем наши перископы, совсем другое дело. Для того чтобы подобная атака могла завершиться успешно, предварительно должны быть определены три вещи: курс неприятельского корабля, его скорость и курсовой угол относительно «кайтэна». На основании этих трех данных мог быть рассчитан правильный курс атаки. Но если бы даже хоть в одном расчете была ошибка, водителю «кайтэна» пришлось бы надеяться только на свой перископ. Поэтому мы применяли особый способ, в котором совмещались оба этих метода. Непосредственно перед выходом «кайтэна» с палубы субмарины его водитель получал данные оценки курса вражеского корабля, его скорости и курсового угла, так что водитель мог себе представить общую ситуацию. С центрального поста управления субмарины водителю задавались также курс и скорость, с которой «кайтэн» обязан был следовать строго определенное время после выхода с субмарины. В конце этого отрезка маршрута водителю полагалось поднять свой перископ для самостоятельного определения ситуации. Теоретически цель должна была оказаться примерно в пяти сотнях футов от него по правому или левому его борту. Водитель определял свой курс для последнего броска, опускал перископ и направлял «кайтэн» к цели на полной скорости. Максимальное время, которое отводилось водителю «кайтэна» во время учебных выходов для такого визуального определения, составляло семь секунд. Если он будет держать перископ дольше, то с корабля могут заметить оставляемые им «усы» — пену от разрезаемой перископом воды.

Подводная лодка И-58 шла на глубине 55 футов. Таким образом, закрепленный на ее палубе «кайтэн» находился на глубине около 35 футов. Надо было помнить эту цифру, чтобы после старта с палубы выдерживать необходимую глубину. Малейшая ошибка в заполнении балластной цистерны для компенсации веса выработанного горючего могла привести к тому, что чрезмерно облегченная торпеда вырвется на поверхность еще до того, как вы успеете установить горизонтальные рули на погружение. На практике же лучше всего было держать горизонтальные рули под небольшим отрицательным углом, чтобы при старте с субмарины слегка погрузиться, а затем компенсировать это погружение.

Должно быть, я установил свои горизонтальные рули под несколько большим углом, чем это было необходимо, когда команда субмарины освободила два последних троса, удерживавших мой «кайтэн». Едва сойдя с палубы, «кайтэн» ушел на глубину до 110 футов, прежде чем я смог выровнять его. В открытом море, где имелось пространство для маневра, в этом не было ничего опасного, но если бы дело происходило в заливе, то я вполне мог врезаться в придонный ил.

«Кайтэны» стартовали с пятиминутными интервалами, как это было бы и в боевых условиях. Я был по очереди вторым. За мной должен был стартовать Синкаи, но ему не повезло. Топливная цистерна его торпеды дала течь сразу же после схода с палубы субмарины, и сопровождавшему катеру пришлось доставлять его на базу на буксире, поскольку он не имел собственного хода вообще.

В тот день трудности с «кайтэном» были и у меня, но не более, чем обычно, несмотря на мой «нырок» на глубину 110 футов. У каждого аппарата были свои особенности, да и они менялись день ото дня, в зависимости от того, сколь интенсивно его использовали. Нашим главнейшим врагом была ржавчина. Из-за нее значительно ухудшалась управляемость «кайтэна». Вторым же врагом была смазка, так как техники часто неумеренно смазывали все возможные шарниры и органы управления. Когда мы начинали работать ими, то руки наши сплошь покрывались жирной скользкой субстанцией. В этот мой выход так и случилось. Я то и дело вытирал руки о свои фундоси. Когда я в тот день выбрался из «кайтэна», то на мне было, наверное, самое грязное белье во всей Японии. Белая ткань моей набедренной повязки стала к этому времени совершенно черной, но все рукояти управления работали более или менее удовлетворительно. Так и должно было быть. Должен заметить, что на японском флоте никогда не снижали своих требований, выбирая нужного человека для важной работы. Любая допущенная на этом этапе ошибка вполне могла стоить мне потери всяких шансов на то, чтобы остаться водителем «кайтэна», несмотря на время и силы, уже затраченные на мою подготовку. Не буду называть имя знакомого мне офицера, который был отчислен из программы «кайтэнов» за то, что повредил свою торпеду в ходе тренировки.

Обычно мы в ходе наших тренировок использовали противолодочные корабли в качестве «целей». Но в то же время мы часто охотились и за проходившими мимо судами, для того чтобы сэкономить горючее наших катеров сопровождения. Часть проходивших мимо нас судов принадлежала сухопутным силам, у которых было свое собственное подразделение подводных лодок, базирующееся на острове Осима во Внутреннем море. Не многие иностранцы знают это, но императорская армия Японии, разочарованная тенденцией военно-морского флота строить в основном боевые подводные лодки для дальних рейдерских походов, начала осуществлять свою собственную судостроительную программу создания больших вместительных субмарин транспортного типа.

При этом отношения между армией и флотом отнюдь не пострадали — они и так были далеки от братской любви. Большинство старших армейских офицеров происходили из семей японских крестьян, тогда как офицеры военно-морского флота были почти исключительно сыновьями самураев. Это обстоятельство послужило причиной забавного инцидента, случившегося 1 марта.

Старшина Ёсихито Ядзаки, мой лучший друг и сосед по комнате, вышел в море на своем «кайтэне», когда все противолодочные корабли рыскали в погоне за американскими субмаринами. В этот момент мимо Хикари проходил небольшой деревянный катер, принадлежавший армии и снабжавший гарнизон на Осиме. Ядзаки решил лишний раз потренироваться в атаке на движущуюся цель и направил свою торпеду на перехват катера. Он был примерно в полутора милях от своей «цели», когда начал движение, а ярдах примерно в 600 от нее поднял перископ, чтобы в последний раз скорректировать курс. Я как раз был на борту сопровождающего торпедного катера и услышал, как один из наших офицеров произнес:

— С вражеского корабля его непременно заметят. Я сразу же отреагировал на его замечание:

— Ну и что это им даст? Им будет уже поздно что-то предпринимать.

Разумеется, для человека, не имеющего офицерского звания, слова мои были дерзкими, но я верил в звезду моего друга.

Ядзаки прошел прямо под корпусом «цели», как я и верил. Затем он сделал второй заход и снова атаковал ее, пройдя точно так же, как и в первый раз. После этого прохода катер несколько изменил курс, так что теперь он должен был пройти между нами и двигающимся к нам Ядзаки. Лейтенант Кодзу стал махать ему, пытаясь дать понять, чтобы он сошел с этого курса, но катер продолжал свой путь. Ядзаки, возвращаясь, не смотрел в перископ и, идя близко к поверхности, протаранил катер.

После удара катер стал двигаться каким-то сумасшедшим зигзагом, а мы принялись искать на поверхности моря следы моего друга. «Вот он!» — крикнул кто-то из нас, когда мы подошли к месту столкновения. Я тут же разделся до фундоси, зажал в руке конец пенькового троса и прыгнул за борт. Вода была ледяная, но мне все же удалось завести трос за один из выступов на корпусе «кайтэна». Открыв крышку люка, мы приняли Ядзаки на борт торпедного катера. Он был цел, хотя и немного оглушен ударом. Мы вернулись на базу, ведя на буксире «кайтэн», высадили Ядзаки, после чего торпедный катер сопровождения вернулся к катеру снабжения, чтобы посмотреть, не нужна ли наша помощь, так как его команда не могла прийти в себя от неожиданности. У Ядзаки вскочила на лбу большая шишка, но к тому времени, когда я вышел из бани, он уже совершенно оправился.

Оставив его лежать на койке, я пошел посмотреть, не надо ли помочь армейцам. Их катер после столкновения дал сильную течь и выбросился на берег небольшого островка неподалеку от эллинга «кайтэнов».

К этому времени уже стемнело, и армейский офицер, командовавший этим катерком, вел себя в высшей степени нагло, разговаривая с нашим старшим лейтенантом Миятой. «Флот возместит вам все убытки», — не переставал повторять лейтенант Мията, но армеец, хотя и младше его по званию, все поносил нас. И вот, когда разгрузка катера была закончена, лейтенант Мията сказал нам:

— Вы, ребята, можете взять себе что-нибудь за ваши труды.

Катерок был загружен всякими вкусностями, предназначавшимися для армейского гарнизона на Осиме. Там были карамель, драже, сладкая соевая паста, сухое печенье и различные консервированные продукты. Будучи водителями «кайтэнов», мы могли получать большинство этих деликатесов в любое время, но техники, обслуживавшие наше оружие, были лишены такой возможности. Мы быстро похватали все, что только могли унести в руках, и кинулись к шлюпкам, на которых прибыли с базы. Вернувшись в казармы, мы устроили там целое пиршество, пригласив всех желающих, и гуляли до тех пор, пока не истребили все трофеи. Ядзаки и даже шишка на его голове стали главными героями этого импровизированного праздника.

Мы все еще говорили об этом случае, вытирая липкие губы и повторяя: «Какая вкуснота!», когда на Хикари появилась целая делегация армейцев, прибывшая, чтобы выразить протест против всего случившегося и в особенности против хищения их продовольственных пайков. Разумеется, никто ни в чем не сознался, и столкновение с катером было признано простой случайностью. Армейцам были принесены все возможные извинения, но это была просто вежливая отписка. Ни мы, водители «кайтэнов», ни наши техники ничуть не жалели о происшедшем и не уставали повторять: «Почаще бы выпадали такие случайности!»

Все это произошло после моего второго учебного старта с подводной лодки И-58. В первый же раз я стартовал 17 февраля с И-368, причем достаточно неудачно. Дело в том, что иногда во время учебных выходов водители «кайтэнов» делали двойной заход на цель. Второй заход осуществлялся после того, как был полностью закончен первый. В реальных условиях мы пошли бы на второй заход, промахнувшись в первый раз. Между собой мы часто спорили, могла ли сработать такая тактика в боевых условиях, так как враг почти наверняка мог заметить оставляемый нами на поверхности след и открыть огонь из палубных орудий или забросать нас глубинными бомбами. Мы также говорили об опасности выработать горючее в ходе долгого преследования. Запас кислорода в наших «кайтэнах» обеспечивал ход в течение часа, а подводная лодка-носитель, разумеется, не имела бы возможности спасти нас, если бы мы остались без горючего. Для себя я разработал свой собственный план на случай, если такое произойдет со мной. На реальном задании боевая часть моей торпеды будет заполнена не водой, но тремя тысячами фунтов сильнейшей взрывчатки. В случае если я выработаю все горючее, то всплыву на поверхность и буду лежать там без движения. На войне бывает полезно знать о противнике даже самые незначительные мелочи. В частности, мы знали о том, что американцы одержимы страстью к добыванию всяких сувениров. Мне представлялось весьма вероятным, что они попытаются поднять на борт мой «кайтэн», чтобы их эксперты по вооружению могли изучить его. Если они и в самом деле попытаются сделать это, то я ничем не буду им мешать. Но как только увижу, что мое оружие оказалось на палубе корабля, то тут же поверну выключатель, которым был оснащен каждый «кайтэн» на случай, если не сработает его детонатор, и отправлю американский корабль и себя в вечность.

Об этом я размышлял, когда команда лодки И-368 отдавала крепившие торпеду концы. Стартовав, я расстыковал также и разъем телефонной линии, оставшись наедине с самим собой. Мне предстояло совершить один-единственный заход на цель. И я совершил его, сначала, как положено, в погруженном состоянии, потом подвсплыл, бросил последний взгляд в перископ, скорректировал курс и понесся на полной скорости на «цель».

Я шел на нее на глубине 30 футов, так что должен был спокойно пройти под килем учебной цели. Миновав ее, я двигался еще около минуты, что было больше, чем необходимо. Я хотел надежно удалиться от цели, чтобы не помешать моим товарищам, стартовавшим на своих торпедах вслед за мной. Затем я поднялся к поверхности и, бросив взгляд через перископ, увидел скалистую гору, возвышавшуюся к северу от Хикари. Я был доволен собой. Оказалось, что стартовать с подводной лодки куда проще, чем с торпедного катера. При выходе я получил с лодки указания скорости, курса и направления, которым и следовал. Ничего удивительного, что капитан 2-го ранга Итакура возлагал такие большие надежды на «видящие торпеды».

Я двинулся к катеру сопровождения. Открыв люк, увидел перед собой лицо младшего лейтенанта Миёси.

— Ну, как прошел выход? — спросил он.

— Все отлично! Видимость была прекрасная, и я только один раз подправил курс. Попал наверняка!

— Какая уверенность! — сказал он, округлив глаза. Я не обратил внимания на его слова. В этот момент

во всем мире не было человека счастливее меня. Я подошел к рубке, оперся на нее спиной и закурил сигарету, наслаждаясь каждой затяжкой и наблюдая, как поднимают на борт мой «кайтэн».

Результаты тренировок в этот день подводил лейтенант Камиура. На берег он сошел последним, вернувшись вместе с кораблем-мишенью. Мы, водители «кайтэнов», успели вымыться, поужинать, а затем направились к офицерским комнатам, сияя от предвкушения. Камиура уже был там, на столе перед ним была разложена схема «ударов» сегодняшнего дня. Он, склонившись, наносил на нее последние отметки.

Не в силах утерпеть, я позволил себе заговорить первым.

— Как прошел номер второй, господин лейтенант? — спросил я.

Лейтенант Камиура еще продолжал наносить на план схемы прохождения последних торпед. Он должен был бы упрекнуть меня за нетерпение, но вместо этого медленно поднял взгляд на меня.

— Ёкота? — переспросил он. — Что ж, сейчас поглядим… Ваш след был примерно в тридцати футах впереди корабля-мишени. А поскольку ваш «кайтэн» уже миновал цель, когда мы увидели ваш след, это значит, что вы промахнулись… примерно на… сто двадцать футов.

— Что? — Я ошеломленно смотрел на него.

Я был совершенно уверен в том, что прошел точно под целью. Но лейтенант Камиура не обратил внимания на мою вторую бестактность и продолжал говорить. Он показал по схеме, что все остальные смогли точно перехватить «цель». Например, «удар» Китамуры пришелся точно в центр мишени. След от его торпеды прошел рядом с форштевнем корабля-цели.

— — Господин лейтенант, — сказал я, когда лейтенант Камиура закончил поздравлять моих товарищей, — может быть, у меня была скорость чуть больше, чем надо. Двигатель торпеды отрегулирован недостаточно точно. Или индикатор на пульте управления показывал скорость несколько ниже, чем я в действительности набрал. Видимо, из-за всего этого я и прошел впереди цели. Ведь меня на следующем семинаре сотрут в порошок, если узнают, что я прошел на сорок ярдов впереди цели. Пожалуйста, помогите мне, господин лейтенант.

Камиура посмотрел на меня, улыбаясь, очевидно, моему волнению и моей странной просьбе.

— Помочь вам? — переспросил он. — Но как?

Мое лицо запылало еще сильнее, чем тогда, когда я узнал о своем промахе. В действительности, если бы я попал по крупному американскому кораблю в 150 футах перед его мидель-шпангоутом, я все равно потопил бы его. Но я был не спокоен. Это был слишком большой промах для человека, уже выбранного для осуществления задания. Имея мою подготовку, я должен был бы попасть точно в центр корабля, не в корму и не в нос.

— Не могли бы вы показать… может быть… футов шестьдесят… господин лейтенант? — заикаясь, попросил я его.

Камиура нахмурился:

— Это совершенно невозможно, Ёкота. На палубе было еще много других, которые видели все это так же, как и я. Не хотите же вы, чтобы я предстал перед ними лжецом? Запомните, точные данные по нашим пускам чрезвычайно важны. Если бы не будем их иметь, никто ничему не научится в ходе наших семинаров.

Лицо его расплылось в улыбке, а затем он рассмеялся в голос, в чем его поддержали и все остальные.

— Все, что вам нужно, Ёкота, — сказал он, — это найти как можно более крупный корабль. Может быть, вам надо дать задание уничтожить авианосец. Оставьте корабли поменьше для других.

Общий смех был ему ответом. Пристыженный, я, понурив голову, поплелся к себе в казарму. На самом деле, как сказали мне более опытные товарищи, мой результат был не так уж плох для первого выхода с подводной лодки. Со временем я вполне мог показать лучшие результаты. Постепенно я успокоился. Пусть мне придется вкусить горькое лекарство семинара, как его принимали и другие, в том числе и от меня.

Но все обошлось. На семинаре мне досталось не так уж сильно. Возможно, мои товарищи решили не огорчать человека, уже готового отправиться на задание. Они задали всего несколько вопросов относительно моего последнего определения на поверхности для финального броска к цели, в остальном же меня пощадили. Таким образом, день моего первого выхода на «кайтэне» с подводной лодки закончился вполне благополучно.

Глава 7. МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ОТПУСК. ГИБЕЛЬ ЯДЗАКИ

3 марта я отправился домой в краткосрочный отпуск. Было принято давать тем из нас, кто вскоре должен был отправиться на задание, особый отпуск, чтобы они могли повидаться с семьей. Сначала дата моего отпуска была назначена на 1 марта, но затем сдвинута на пару дней, поскольку на базу прибыл офицер из штаба 6-го флота для особых консультаций. Я не переживал из-за этого. Продолжительность отпуска составляла четыре дня, поскольку я жил довольно далеко, в 400 милях от Хикари.

Вечером накануне моего отъезда я был так возбужден, что едва смог заснуть. Весь вечер ко мне приходили товарищи, приносившие подарки для моей семьи. Редкие в то время сласти, сигареты, витаминные драже и консервированные продукты уже так распирали мой чемодан, что я едва смог закрыть его. Ложась в постель, я был очень счастлив, но все равно тревожился. Что я скажу своим родным, когда увижу их? Ведь для них я по-прежнему готовлюсь стать военным летчиком. Они станут задавать мне вопросы, на которые я не смогу правдиво ответить. Действия «кайтэнов» продолжали оставаться строжайшей тайной. Я даже не смогу сказать родным, что это наша последняя встреча. Не смогу я сказать им и о том, что хожу рядом со смертью. Министерство военно-морского флота сообщит все, что будет возможно, уже после того, как со мной все будет кончено.

Необходимость говорить неправду меня очень беспокоила. Я был воспитан в честности и не умел врать, что называется, «на голубом глазу». Моя старшая сестра Тиёэ вполне могла понять, когда я буду говорить неправду. Я знал, что буду бояться ее взгляда, поскольку она знала меня лучше, чем я сам.

Мои размышления на эту тему прервал приход младшего лейтенанта Ивао Китагавы, который вошел в мою комнату как раз тогда, когда я раздевался. Младший лейтенант командовал группой техников, обслуживавших «кайтэны».

— Мои ребята собрали гостинцы для твоей семьи, Ёкота, — сказал он, протягивая мне сласти, несколько пачек сигарет и две бутылки виски.

Я тут же решил для себя, что выброшу из чемодана запасную смену белья, чтобы уложить все это. Мой отец, которого я очень любил, обрадуется такому гостинцу. Я знал это совершенно точно, поскольку крепкие напитки в это время даже по карточкам выдавались в очень незначительных количествах, так что он будет растягивать удовольствие как можно дольше. Я же позволю себе выпить с ним одну стопку, чтобы больше досталось ему. И вообще постараюсь сделать свое краткое пребывание в кругу родных как можно более счастливым для него. Немного радости ему не помешает. Уже четыре месяца гигантские «суперкрепости» обрушивали на нашу родину свой смертоносный груз. Перед их мощью Токио был беззащитен. Бомбардировщики Б-29 летали слишком высоко для наших истребителей, а Сайпан находился слишком далеко от наших авиабаз, так что только камикадзе дальнего действия могли добраться до него. Но и они были не в силах нанести американцам сколько-нибудь значительный урон. Радары, это проклятие войны на Тихом океане, засекали их еще на дальних рубежах, а вражеские истребители массами поднимались в воздух и ждали их приближения.

Младший лейтенант Китагава немного пошутил над тем, что я не могу заснуть, но потом ушел. Он знал, сколь необходима такая побывка для меня и для остальных водителей «кайтэнов», знал он и то, почему я так взволнован. Вернувшись несколько минут спустя, он протянул мне альбом с грампластинками.

— Ты как-то говорил, что у тебя дома есть проигрыватель, не правда ли? — сказал он. — Захвати это с собой.

Я раскрыл альбом. Это была симфония Дворжака. На глаза у меня навернулись слезы. Очень многие японцы питают глубокий интерес к классической музыке. Я знал, сколь драгоценный подарок сделал мне этот юный офицер. Он круто развернулся и исчез, прежде чем я смог найти слова благодарности.

В день моего отъезда небо сияло глубокой лазурью без единого облачка. В кои-то веки мне не придется думать о премудростях управления «кайтэном». Ни о том, сочтут ли меня достойным для подготовки, ни о том, буду ли я отобран для выполнения задания. Обо всем этом я уже в свое время наволновался вдоволь. Теперь меня беспокоили не только сугубо военные заботы. Я ехал на побывку с родными с такими чувствами, которые испытывает школьник, собирающийся отправиться на долгую экскурсию со своими товарищами по классу.

Старшина Синкаи, младший лейтенант Като и я вместе вышли с нашей базы в 11.30 утра. Наш поезд должен был отправиться со станции Хикари ровно в 12.00. Он опоздал на десять минут, хотя поезда в Японии всегда отличались пунктуальной точностью. Я даже стал думать, что поезд может вообще не прийти. Возможно, его перебросили на перевозку войск или военных грузов. Когда же он затормозил у платформы, меня удивило, сколько в нем свободных мест. Люди перестали путешествовать из-за войны, решил я для себя.

Мы уселись на места у окна. Дом младшего лейтенанта Като был в Сакурагитё, в пригороде Иокогамы. Старшина Синкаи жил в Кобутизаве, что в префектуре Яманаси, неподалеку от священной горы Фудзи. Мой дом располагался в токийском квартале Сугинами. Вскоре поезд отошел от платформы станции. Пройдя небольшое расстояние по берегу живописнейшего Внутреннего моря, он наверстал свое опоздание.

Синкаи выходил в Нагое. Там он должен был пересесть на другой поезд, чтобы уже на нем добраться до дома. Перед расставанием младший лейтенант Като еще раз предупредил его, а заодно и меня:

— Дома не распространяйтесь много о себе. Побольше улыбайтесь и постарайтесь успокоить своих родных. Чем больше вы будете говорить, тем больше вероятность того, что скажете что-нибудь лишнее. Тайну выдавать нельзя.

Мы обещали помнить о военной тайне, и Синкаи вышел. Мы с младшим лейтенантом Като болтали весь остаток дня. Он сошел с поезда в Иокогаме, а вскоре после этого поезд подошел к вокзалу Токио. Часы показывали 14.30, то есть прошло более двадцати шести часов с тех пор, как мы выехали из Хикари. Шел небольшой дождь.

«Как же хорошо снова оказаться в родных местах!» — думал я. Счастливо улыбаясь, я пробирался сквозь вокзальную толпу, нагруженный гостинцами для своих родных, и в душе моей все пело. Но внешность окружавших людей поразила меня. Они сновали во всех направлениях, как всегда делают жители большого города, но были совсем не такими, как я помнил их по прежним временам. Никто из молодых девушек, на которых я засматривался, не улыбался. Не собирались они и в кружки, чтобы весело поболтать, как это было в обычае у девушек повсюду. У всех на лицах читались тяжкие заботы. Ни на ком не было видно красивой одежды, все женщины были облачены только в старые кимоно или момпэй, бесформенные грубые штаны, которые обычно носили раньше только бедняки. Было странно ощущать себя счастливым человеком в окружении людей, лица которых выражали только заботы или специально сохраняемое спокойствие. Как же отличалась эта толпа на токийском вокзале от той, сквозь которую я пробирался всего шесть месяцев тому назад, по дороге с Цутиуры на Оцудзиму! На вокзале тогда кипела такая же толпа, все куда-то целеустремленно двигались по своим делам, весело улыбаясь. Теперь же я шел, окруженный людьми, в которых словно не было жизни вообще. Если так обстоят дела в столице страны, то что же тогда творится в остальной Японии?

Будучи в Хикари, я не так уж много думал о гражданском населении. Все мои мысли занимало только одно: научиться направить «кайтэн» на вражеский корабль на полной скорости. По крайней мере, думал я тогда, именно это станет задачей моей жизни. У меня появилось оружие, которым я буду сражаться на этой войне. У людей, окружавших сейчас меня, не было такой цели, им оставалось только ждать и наблюдать, как будут развиваться события войны. И оружия у них тоже никакого не было. Может, именно поэтому они и выглядели такими подавленными и безжизненными.

Мне навстречу шел армейский генерал-лейтенант. Я вытянулся, отдавая ему честь, и это оторвало меня от раздумий. Я вспомнил, что уже назавтра мне снова нужно быть на этом токийском вокзале, чтобы сесть на поезд, идущий обратно в Хикари. Нельзя было терять ни минуты моего краткого отпуска. Я поспешил к своему дому.

Вскоре я уже оказался в кругу моих родных, которые приветствовали меня восторженными возгласами.

— Ютатян! — увидев меня на пороге, закричали сестры, называя меня, как в детстве. — Вот это сюрприз!

Они тут же заключили меня в свои объятия, минутой позже это же сделал и мой отец. На меня со всех сторон посыпались вопросы. Почему я заранее не сообщил о своем приезде? Что я делаю в Токио? И тут я солгал им в первый раз в жизни.

— Еду на базу Йокосуке по служебным делам, — сказал я. — Могу только переночевать, а завтра снова должен ехать.

Когда они спросили меня, где находится моя база, я несколько замялся и, напустив на себя таинственный вид, ответил:

— Немного южнее.

Это избавило меня от дальнейших расспросов на эту тему, поскольку они знали, что местоположение многих авиабаз представляет собой военную тайну. Для себя они решили, что я служу на Сикоку или Кюсю. Второе место представляет собой самый дальний остров на юго-востоке Японии, а первое образует собой южную границу Внутреннего моря. Многие из пилотов военно-морской авиации взлетали с этих баз, чтобы прикрывать страну от налетов бомбардировщиков Б-29 с Сайпана.

Но куда больше вопросов задавали мне мои друзья, услышавшие про мой приезд и тут же появившиеся у нас. На самолете какого типа я летаю? Удалось ли мне уже сбить врага? Трудно ли осваивать новый виды самолетов? Я все время старался уходить от вопросов на военные темы, заявляя:

— Я жив и здоров, как вы видите. На своей базе я пребываю в надежных руках своих командиров. У меня там все в порядке, вокруг меня новые друзья. Поэтому хватит уже говорить о моих делах. Лучше расскажите, что у вас тут делается.

Побывала у нас в гостях также и некая симпатичная молодая особа, с которой я был знаком еще до того, как пошел на флот. Ее фотографию я носил вместе со своими документами, когда впервые покинул отчий дом. Ее можно было назвать «моей девушкой», хотя мы никогда не говорили между собой ни о чем другом, кроме наших школьных дел, наших семей и идущей войны. Она обещала послать мне свой нашейный платок. Я поблагодарил ее, надеясь про себя, что я успею получить ее подарок еще до выхода на задание.

Постепенно приближалось время расставания. Мы проговорили почти до утра. Вместе с отцом я позволил себе выпить не больше пары рюмок. Я знал, что он постарается припрятать остаток виски, чтобы насладиться им вместе со своими давними и самыми близкими друзьями. Когда он поднес к губам рюмку, лицо его осветилось радостью. Мысленно я поблагодарил младшего лейтенанта Китагаву и всех наших техников за их доброту, которая дала мне возможность побаловать моего отца.

Я продолжал твердить себе, что моя ложь на самом деле не так уж страшна. Позднее, когда моя семья узнает, что я потопил крупный американский корабль, они смогут все понять и простить меня. Они узнают всю правду и поймут, почему я появился столь неожиданно, никого ни о чем не предупредив.

Дома я провел в общей сложности двадцать часов, позволив себе только немного вздремнуть. Тиёэ и Тоси, мои сестры, пошли со мной на вокзал, чтобы проводить меня. Я видел, как текли слезы по лицам моих любимых сестер, заменивших мне мать. Когда мой поезд тронулся в путь, мне хотелось крикнуть им, что мы вскоре встретимся вновь в Ясукуни, большом токийском храме, где вечно пребывают души воинов, павших в боях за Японию. Мои сестры смогут зайти туда, сложить перед собой ладони, склонить голову и поговорить с моей душой, когда им сообщат о моей героической смерти.

Я сел на свое место только тогда, когда они скрылись из вида. Стыдясь показывать остальным пассажирам поезда свое заплаканное лицо, я прижался им к окну, сделав вид, что смотрю по сторонам, и дал слезам стекать по щекам. В руках у меня была инаридзуси, запеканка из соевого творога, которую дали мне в дорогу сестры, помнившие, что я так любил лакомиться ею в былые дни, и немало потрудившиеся, чтобы сейчас ее испечь. Немного успокоившись, я медленно съел лакомство, думая о том, что мне не стоило брать этот отпуск. Побывка в семье только ослабила мою решимость выйти против врага на «кайтэне». Я уже не был уверен, что поступил правильно, вызвавшись добровольцем. Оказалось, что по семье я скучал куда больше, чем это казалось мне самому, хотя мне и не удалось повидать в Токио всех ее членов, например моих племянников. Они были эвакуированы в сельскую местность после того, как начались регулярные налеты бомбардировщиков на столицу. И если бы у меня было больше времени на отпуск, я обязательно навестил бы моего школьного учителя. Сейчас же мне хотелось, чтобы поезд как можно скорее привез меня обратно в Хикари. Там, среди людей, которые твердо решили отдать свою жизнь за родину, я смогу избавиться от подобных расслабляющих мыслей.

Через день после моего возвращения в Хикари я вышел в море на «кайтэне» вдвоем с начальником технической службы. Младший лейтенант Китагава хотел сам посмотреть, как будет вести себя «кайтэн». Он получил разрешение на такой выход от командира базы и выбрал для опробования мой «кайтэн». Ровно в 9.00 он подошел ко мне, когда я стоял около своего «кайтэна», и сказал:

— Ну, пошли, Ёкота! — и, улыбаясь, добавил: — Только на этот раз постарайся не врезаться в скалу!

Мы вышли из залива в открытое море и заняли место в торпеде, пока она еще была пришвартована к торпедному катеру. Я скорчился в кокпите, стараясь сжаться до предела, и младшему лейтенанту Китагаве удалось проскользнуть вслед за мной на сиденье. Мне оставалось благодарить судьбу за то, что младший лейтенант не отличался крупными размерами. В противном случае такой акробатический фокус нам бы не удался.

Время выхода было назначено на 9.30. Еще с берега я заметил, что волнение все усиливается, и подумал, что будет здорово прокатить офицера по таким волнам «с ветерком». У него будет что с восторгом рассказать своим людям после такого катания. Как потом оказалось, у нас обоих было с избытком что рассказывать после того, как мы чуть-чуть не погибли.

Запустив двигатель, я установил глубину погружения на 21 фут. Мы спокойно прошли на такой глубине около десяти минут, а затем «кайтэн» начал самопроизвольно погружаться. Поскольку погружение становилось все более и более крутым, я стал изо всех сил стараться выровнять его. Мне хотелось продемонстрировать все свое искусство в управлении «кайтэном» перед человеком, который вместе со своими подчиненными положил так много сил на меня и других водителей. Я стал изо всех сил работать рычагами.

Младший лейтенант Китагава не выказывал никаких признаков беспокойства.

— У тебя уже бывало так? — спросил он.

— Нет, — ответил я, — но я постараюсь справиться.

Однако у «кайтэна» были совершенно другие намерения. Ползущая по циферблату стрелка глубиномера показала 50 футов, потом 60, а затем и 75 футов. Это уже мне не понравилось. На моей карте в этом месте была обозначена глубина 95 футов. Несмотря на все мои усилия выровнять «кайтэн», все произошло так быстро, что мы с глухим стуком врезались в илистое дно. Креномер бесстрастно зафиксировал, что мы погрузились в ил с дифферентом на нос в 22 градуса. Передний отсек торпеды почти целиком ушел в ил.

Я никак не мог себе представить, что же произошло. В том месте, где мы застряли, глубиномер показывал глубину в 105 футов.

— Простите меня, господин младший лейтенант, — сказал я Китагаве, — но, как мне кажется, мы врезались в дно залива.

Он по-прежнему не выказал ни малейшего волнения.

— И который сейчас час? — только и спросил он. Выслушав мой ответ, он стал рассуждать вслух:

— Что ж, если включить очиститель воздуха, то у нас хватит кислорода на много часов. Мы еще не отошли очень далеко от торпедного катера, так что они без особого труда смогут найти нас. А пока что мы можем отдохнуть и поговорить.

Надо признаться, я испытал изрядное смущение: я поставил этого отличного человека и хорошего офицера в столь опасную ситуацию, он же предлагает мне «отдохнуть и поговорить». Надо сказать, что наш гребной винт все еще продолжал вращаться. Если двигатель продолжает работать, на поверхности воды должны быть видны пузыри его выхлопа. Как только нас начнут искать, то, следуя курсом, который был мне задан при старте, экипаж торпедного катера по этим пузырям сможет засечь нас, если только волнение моря не слишком велико.

Прошел час. Время уже приближалось к одиннадцати часам утра. Младший лейтенант Китагава вдруг обратился ко мне:

— Ёкота, ты куда более ценный для страны человек, чем я. Ты получил такую подготовку, которую не просто будет восполнить. Ты значишь куда больше, чем я. И если нас не найдут, ты должен выбраться отсюда любыми способами. Я считаю, что твоей вины во всем происшедшем нет. Она, скорее всего, лежит на мне. Последующая проверка, возможно, установит, что мои люди не обнаружили какой-то неисправности.

В положении, в котором мы оказались, он винил только себя самого. Я понимал, о чем он думает. Он «потерял лицо», или потеряет его, когда после подъема «кайтэна» в нем окажется какая-нибудь механическая неисправность. Я постарался отвлечь его от этих дум.

— Не говорите так, господин младший лейтенант, — взмолился я. — Я сейчас достану аварийный запас. И мы с вами выпьем виски, чтобы не так мерзнуть.

Под сиденьем водителя в каждом «кайтэне» была спрятана небольшая коробка с неприкосновенным запасом продовольствия на случай аварии. Среди прочего там имелась и фляжка с виски емкостью чуть меньше пинты. Я вытащил ее, и мы по очереди стали прикладываться к ней. Огненная жидкость согрела нас, и мы почувствовали себя лучше.

Прошло еще какое-то время. Наконец младший лейтенант Китагава произнес:

— Наверно, волнение со времени нашего выхода усилилось, и из-за этого им трудно нас найти. Жалко и стыдно будет, если нас не найдут — ведь тогда наши «дорогие друзья» американцы сохранят себе один корабль.

Я уже собирался было ответить ему, как вдруг мы оба услышали гул орудийного выстрела, донесшийся до нас с поверхности. Нас нашли. Нашли через сто минут после того, как мы стартовали от борта торпедного катера. Еще через двадцать минут мы услышали шаги водолаза по корпусу «кайтэна» и условный стук, означавший вопрос: «У вас там все в порядке?» Я отстукал ему: «Все в порядке», и вскоре мы почувствовали, как наш «кайтэн» вытаскивают из придонного ила. Небесам было угодно оставить нас в живых.

Этот случай дал мне обильную пищу для рассказов, а письмо от молодой девушки из Токио — пищу для раздумий. Я немедленно написал ей ответ, спрашивая ее, не сможет ли она прислать мне побыстрее обещанный ею шарфик, чтобы я смог получить его до 20-го числа. Мне нелегко было писать это письмо так, чтобы не выдать секретную информацию, поэтому я намекнул, что меня могут перевести в другое место и я не успею получить ее подарок.

Вскоре мной завладели приятные новости. 13 марта лейтенант Миёси, который получил это звание, пока я ездил в отпуск, сообщил нам, что на задание нас доставит подводная лодка И-47. При этом известии мы все испытали огромное облегчение. Мы все боялись того, что нам придется отправиться на И-368, еще не зная того, что эта субмарина была потоплена вражескими кораблями у Иводзимы.

Подводная лодка И-47 доставила на поле боя лейтенанта Нисину и его группу в ходе первой операции «кайтэнов» у атолла Улити. Она также транспортировала «кайтэны» в залив Гумбольдта острова Холландия на Гвинее. Официально на ее счету числилось восемь вражеских кораблей, потопленных в ходе операций «кайтэнами». Ее командир, капитан 2-го ранга Дзэндзи Орита, считался одним из самых опытных командиров подводных лодок. Он осуществлял операции у побережья Америки и у Соломоновых островов. Экипаж лодки тоже имел боевой опыт и гордился репутацией своего корабля. «Наша подводная лодка отнюдь не „корабль смерти“», — хвастались они, используя иероглифы, означавшие бортовой номер лодки.

Кандзи, иероглифы, могут иметь несколько чтений и значений. Именно этим и воспользовалась команда субмарины с бортовым номером И-47. На выступающей из корпуса рубке корабля красовался знак И-47, то есть «подводная лодка, бортовой номер 47». Иероглифы, которыми это было записано, представляли собой знаки «си» (четыре), «нана» (семь) и «и» (один). Если их прочитать вместе — «синанай», — то получившуюся фразу можно перевести как «не умирай», то есть близко к значению «бессмертный», особенно если это очень хочется понимать так. Повод к этому давала и статистика боевых походов лодки, соотношение потопленных кораблей и благополучных уклонений от преследования. Это заставляло поверить, что субмарина буквально заколдована. Команда отличалась высоким боевым духом, известным во всем императорском военно-морском флоте. Мы только радовались тому, что пойдем на задание именно на ней, и надеялись поддержать ее славные боевые традиции.

— Вы будете называться группа «Татара», — сообщил нам лейтенант Мията. — Выходите 27 марта, имея задание нанести удар по вражескому судоходству в районе Окинавы.

И-47 могла транспортировать шесть «кайтэнов», поэтому в нашей группе прибавился еще один человек, младший лейтенант Киси Киридзава. На заключительную тренировку мы шли с решительным боевым настроем, назавтра мы должны были стартовать с И-47. Этот день, 14 марта, ознаменовался небывалым для водителей «кайтэнов» успехом. Каждый из нас шестерых — лейтенант Миёси, младшие лейтенанты Като и Киридзава и мы, трое старшин, — прошел точно под килем корабля-мишени. Каждый проход был идеален. В настоящем бою американцы потеряли бы шесть боевых кораблей и многие сотни, если не тысячи, моряков.

Меньше чем через неделю после того вечера, который я провел в кругу своих родных в Токио, армада американских бомбардировщиков Б-29 на небольшой высоте совершила налет на столицу, засыпав город зажигательными бомбами. Демонтировав практически все бортовое вооружение, чтобы идти с большей скоростью и нести максимальный бомбовый груз, эти чудовища нанесли невероятные разрушения застигнутому врасплох городу. Утром 11 марта Токио представлял собой сплошное море огня. Как и во время ужасного землетрясения 1 сентября 1923 года, город был объят огненной бурей. Это страшное известие заставило меня с нетерпением ждать писем, и я несколько успокоился только тогда, когда узнал, что красный вал смерти прокатился в основном по центральным районам Токио. Жившая в районе Сугинами моя семья должна была оказаться в безопасности, хотя более 125 тысяч японцев погибли в огне, а более миллиона человек остались без крова. Затем жизнь обрушила на меня еще одну трагедию — смерть моего самого близкого друга старшины Ёсихито Ядзаки.

Это случилось 16 марта, в последний день наших тренировочных стартов с подводной лодки. Мы должны были совершить еще один, последний тренировочный выход. Затем И-47 должна была уйти на огромную верфь в Куре для незначительного ремонта. Предполагалось, что затем она вернется, примет на борт нас, шестерых водителей «кайтэнов» и наше оружие, а затем через пролив Бунго выйдет в Тихий океан. При каждом из нас, разумеется, должен был также находиться один из механиков, обслуживавших наши торпеды.

Таким образом, мы должны были стать пятой группой «кайтэнов», отправившихся на боевое задание. Первой была группа «Кикусуи», что означает «плавающая хризантема», названная так в честь родового герба семьи Кусуноки. Второй стала группа «Конго», названная по имени горы, рядом с которой готовились к сражению сторонники Кусуноки. Третья группа носила имя «Чихайя» — по названию огромного замка к югу от Нары, древней столицы нашей страны. Замок этот принадлежал роду Кусуноки. Лейтенант Окаяма, тот, который заставил нас пробежать изрядный кросс до завтрака, погиб в составе группы «Чихайя». Четвертой вышла группа «Симбу» — ей не суждено было совершить ничего, и она была отозвана по причине изменения операционной стратегии штаба 6-го флота. На задание эта группа вышла с подводными лодками И-58 и И-36, причем последняя возвратилась на базу 9 марта, а субмарина капитана 2-го ранга Хасимото — 16-го числа, в день гибели Ядзаки. «Симбу» в вольном переводе означает «божественный воин», и это блистательное имя должно было звучать горькой иронией для лейтенанта Минору Какидзаки, младшего лейтенанта Хадзимэ Маэды, старшин Ситиро Фурукавы и Сигэо Ямагути, о которых я расскажу подробнее несколько ниже. Они уже выходили на задание в составе группы «Конго» на И-56 и вернулись, не сумев преодолеть противолодочные сети у островов Адмиралтейства. На этот раз они тоже вернулись ни с чем, так и не побывав в бою.

Утро 16 марта, тот день, когда И-58 вернулась на базу Хикари с отмененного задания, было пасмурным. Дул порывистый ветер, по заливу гуляли волны. Мы с Ядзаки и Китамурой сразу обратили на это внимание, едва подойдя к эллингу с «кайтэнами», но не придали этому особого значения. «В реальных условиях открытого моря волнение может быть куда больше», — решили мы для себя, готовясь подняться на борт субмарины. Но после завтрака, подойдя к жилищу офицеров, мы увидели, что остальные отнюдь не разделяют нашего оптимизма. Здесь, помимо капитана Ориты и некоторых из его подчиненных, находился и капитан 2-го ранга Кэйскэ Мията, заместитель командира базы.

— Погода сегодня не самая подходящая, — сказал Мията, — и ветер, похоже, еще и усиливается. Будет, наверное, лучше всего отменить сегодняшний выход.

— Это было бы глупостью, — не обращая внимания на присутствующих здесь других офицеров, заявил лейтенант Миёси. — Подводная лодка уходит в Куре сегодня в ночь. Нынешний день — последняя для нас возможность еще раз попрактиковаться в старте под водой. Нельзя ее лишаться из-за небольшой ряби на воде.

Мы безмолвно стояли за спиной нашего командира, не смея, разумеется, принимать участия в споре. Нам оставалось только энергично кивать в подтверждение его слов. Миёси, конечно, прав. О чем только думает этот Мията! Все, что может способствовать успеху нашей миссии, не должно быть упущено. И как, по его мнению, мы будем топить вражеские корабли в открытом море, если боимся выйти при небольшом волнении в воды залива?

— Ну а вы что думаете, господин лейтенант? — спросил Мията, поворачиваясь к Орите.

— Верно, — сказал тот, — волнение довольно сильное. Пожалуй, слишком серьезное для невысоких перископов «кайтэнов».

Прозвучало это так, словно он был готов согласиться с отменой выхода. Хотя я не мог сказать это с уверенностью, так как в этот момент заговорил один из его подчиненных, лейтенант Обори.

— Ну уж если сами ребята так рвутся выйти в море, — произнес он, — то нам не следует сдерживать их. Не дело расхолаживать их, не так ли, господин лейтенант?

Эта реплика завершила спор. Назначенная на сегодня тренировка должна была состояться.

Сегодня никому из нас не предстояло помогать грузить «кайтэны», поэтому мы смогли наконец-то осмотреть всю подводную лодку. Меня восхитило то совершенное орудие войны, каким была подводная лодка И-47. В ней, похоже, не было ни одного кусочка свободного пространства большего, чем шесть квадратных футов. И все же необходимое оборудование было установлено там, где ему и следовало располагаться, а каждый дюйм пространства был использован самым эффективным образом. Нам показали офицерскую кают-компанию, где одна переборка была превращена в нечто вроде священного жертвенника. На ней был укреплен небольшой клочок картона размером примерно три на пять дюймов, на котором было написано: «Мое пожертвование… один крупный американский авианосец». Ниже этих слов стояла подпись Сэкио Нисины, первого водителя, погибшего со своим «кайтэном» в ходе выполнения задания. Здесь же были и автографы еще семерых водителей «кайтэнов», вышедших с борта лодки И-47 в свой последний бросок на врага. Эта картина глубоко запечатлелась в наших сердцах. Мы знали, что через пару недель к этим карточкам добавятся еще несколько, и они, в свою очередь, вдохнут отвагу и воодушевление в тех, кто придет за нами.

Офицеры, которые все это время оказывали нам всевозможные знаки внимания, угостили всех нас жареными каштанами. Мы еще лакомились ими, когда пришло известие, что все «кайтэны» погружены, поэтому мы выбрались на палубу субмарины, чтобы осмотреть их. Подводная лодка И-47 была переоборудована таким образом, что могла нести теперь шесть «кайтэнов» вместо четырех, и ко всем шести были подведены изолированные переходные лазы. Теперь мы имели возможность занимать места в кокпите «кайтэна» и стартовать с лодки в подводном положении.

Вскоре мы уже вышли в залив и были готовы к нашему последнему учебному старту. Ядзаки, поговорив со мной в гальюне субмарины, посоветовал мне быть очень осторожным.

— Эти высокие волны могут выбросить тебя на поверхность, Ёкота, — сказал он. — Они могут подбросить тебя так, что ты врежешься в борт мишени, или могут переложить тебе вертикальные рули так, что твоя торпеда уйдет на дно. Будь очень осторожен.

— Симпай най! — ответил я ему. — Не беспокойся! Ядзаки никогда не упускал случая выразить мне свое

расположение: то делился со мной сигаретами, когда у меня кончалось курево, то подробнейшим образом рассказывал мне обо всем том, что он узнал о своем «кайтэне» во время самостоятельных выходов в море. Я тоже привязался к нему, полюбив за всегдашнюю готовность помочь всем и каждому и неунывающий нрав. На него всегда можно было рассчитывать, что он поднимет ваш дух, когда вы в тоске, и заставит вас рассмеяться.

При выходе из залива волнение в тот день оказалось еще сильнее, чем можно было представить, глядя с берега. Лишь с большим трудом я засек свою цель, идя в последний бросок на нее. Тем не менее мне удалось сделать это, и, поворачивая и направляясь к поджидающему нас торпедному катеру, я знал, что проделал все удачно. Мой «кайтэн» был последним из шести, стартовавших в этот день с подводной лодки, и, поднимаясь на палубу катера, я думал, что остальные ждут только меня. Но на палубе были все, кроме Ядзаки. Через полчаса, когда он все так же не появился, я почернел лицом от тревоги за него.

— С ним все будет хорошо, — твердил, не переставая, Миёси. — Ведь все остальные шли после него. Не похоже на то, что он ударился о дно, здесь слишком глубоко для этого.

Но лицо Миёси было ничуть не светлее наших лиц. Он беспокоился даже сильнее нас, но пытался скрыть это.

Лучше было бы, подумал я, если бы в этот день тренировались, не выходя из залива. Тогда Ядзаки мог бы подать сигнал стуком в борт своего «кайтэна», как сделали это младший лейтенант Китагава и я, услышав над головой звук работающего винта спасательного катера. Но если мой друг ушел ко дну в открытом море, никто никогда не сможет найти его. Ни один водолаз не сможет спуститься к нему. Он будет умирать в одиночестве и без всякой надежды на помощь.

В этот момент один из команды торпедного катера, глядя в бинокль, воскликнул:

— Один из наших катеров ведет на буксире под бортом «кайтэн»! Они двигаются к нам!

Мы все издали торжествующий вопль.

— Я подожду его здесь, — сказал Миёси. — А вы ступайте на базу и заполните бланки рапортов, пока я постараюсь выяснить, что там случилось у Ядзаки.

Младший лейтенант Като проводил нас в офицерский домик, где лейтенант Мията с наших слов заполнил бланки рапортов и схемы наших маршрутов. Мы сказали ему, что двое из нас несколько задерживаются, но через несколько минут наверняка подойдут. Но через полчаса, когда никто из них так и не появился, мы начали беспокоиться. Младший лейтенант Като велел Китамуре пойти посмотреть, почему они задерживаются. Мы же, оставшиеся, продолжили обсуждение нашего сегодняшнего тренировочного выхода. Мы все еще спорили, когда в комнату вошли Миёси и Китамура.

— Господин лейтенант… — начали они, обращаясь к Мияте. — Ядзаки…

Лейтенант Мията не стал дослушивать их до конца. Ему хватило даже тона их голосов, чтобы понять все. Он бросился из комнаты, мы, толкаясь, рванулись за ним и побежали к урезу воды. Там несколько техников извлекали тело Ядзаки из «кайтэна» и опустили его на носилки. Я бросился к ним.

— Ядзаки! Ядзаки! — кричал я, бросившись на колени, обхватил его за плечи и принялся трясти.

Хотя его руки безжизненно болтались, свешиваясь с носилок, на теле его не было видно никаких ранений. Лицо Ядзаки хранило живой цвет, щеки его были даже розовее, чем у нас, живых.

— Несите его! — снова крикнул я, и мы все, подхватив носилки, бегом помчались в лазарет.

Тамошние медики сразу же принялись делать Ядзаки искусственное дыхание и делали его более двух часов. В конце концов доктор бессильно опустил руки. Все бесполезно, сказал он. Ядзаки был мертв.

Так ушел из жизни мой друг, не дожив всего лишь десяти дней до долгожданного выхода на задание. Позднее врачи сказали, что он отравился выхлопными газами, просочившимися в кокпит из выхлопной трубы. Я принялся было честить техников, но вскоре умолк. Наши техники всегда так заботились о нас, водителях «кайтэнов», и делали все возможное, чтобы наше оружие было в полной исправности, задерживались за работой подчас далеко за полночь. Я никак не мог винить их в смерти моего друга, даже если она и произошла из-за недосмотра кого-либо из них.

Всю ночь я не мог уснуть, голова моя разрывалась от дум, а грудь — от скорби по другу. Наконец я решил для себя, что, как и лейтенант Сэкио Нисина, сделаю все для того, чтобы мой друг смог, несмотря ни на что, осуществить свою мечту. Старшина Ёсихито Ядзаки пойдет в бой на врага. Я возьму его прах в «кайтэн» в последний свой и его путь.

Глава 8. НОВАЯ ТРАГЕДИЯ И ПЕРЕСМОТР ЗАДАНИЯ

Для замены моего друга Ядзаки командование выбрало старшину Кикуо Синкаи. Его умение управлять «кайтэном» было хорошо известно. Синкаи своими талантами заслужил признание у наших командиров, техников и всех нас, его сослуживцев. Надо признаться, что 13 февраля, когда я был выбран Миёси для отправки на задание, я в глубине души несколько недоумевал, почему с группой «Татара» вместо одного из нас не идет Синкаи. Для этого не было никакой внятной причины. Миёси было позволено самому выбрать себе соратников. Он выбрал Ядзаки, Китамуру и меня.

Что ж, коль скоро погибшего Ядзаки было необходимо кем-то заменить, я был рад тому, что выбор пал на Синкаи. Он был моим другом с самых первых дней на Цутиуре. Когда мне было доверено участвовать в задании в составе группы «Татара», он нисколько мне не завидовал и не выражал как-либо своего недовольства. Он только сказал: «Удачи тебе, Ёкота. Я не задержусь и вскоре тебя догоню. Дождись меня у врат храма Ясукуни. Мы войдем в него вместе, как и положено истинным друзьям». Мы, водители «кайтэнов», часто в разговорах между собой поминали храм Ясукуни. Поддразнивая кого-либо, мы обычно говорили: «Я попаду в Ясукуни раньше тебя, так что буду там „стариком“». Затем обычно придумывалось, что будут делать «старики» с теми, кто попадет в этот храм после них.

Подводная лодка И-47 ушла в Куре для незначительного ремонта и пополнения запаса продовольствия, но у нас еще оставалось девять дней для тренировок до выхода на задание. Мы целиком отдавались подготовке. Я прежде всего постарался выбросить из головы все мрачные намерения специально врезаться на «кайтэне» в одну из скал в заливе, чтобы воссоединиться с моим дорогим другом в другой жизни. Теперь, идя в «кайтэне», я вслух разговаривал с ним и вернулся к намерению взять с собой его прах в свой последний рейс. Острая боль потери несколько смягчилась спустя несколько дней, когда пришел из Токио обещанный моей девушкой подарок.

Это был нашейный платок темно-красного цвета, собственноручно связанный ею. Летчики японских ВВС носили белые шелковые шарфы, так что я решил — этот платок будет достойным их эквивалентом.

Многие из японских мужчин, ушедших на войну, оставили своих возлюбленных, о которых они порой рассказывали и кому они ежедневно писали письма. У меня, разумеется, возлюбленной не было. В то время мне было только девятнадцать лет, и уже два года я служил на флоте. Та девушка, которая тогда подарила мне свое фото, была одета в напоминавшее морскую форму платье японской школьницы. В Цутиуре мне иногда делали выговор за то, что я ношу это фото при себе, поскольку это могло отвлечь меня от подготовки на летчика морской авиации. Я все же сохранил его, хотя никому и не показывал. Если человек постоянно находится в обществе людей, решивших отдать свою жизнь за родину, то подобная тяга к жизни становится опасной. У меня была не возлюбленная, а только подруга. Но мне хотелось думать, что моя возлюбленная была бы похожа именно на такую девушку. Я не мог прогнать романтические мечты, и в ту ночь взял с собой в постель этот темно-красный платок. Я буду хранить его постоянно при себе, пообещал я в душе, вплоть до последнего момента своей жизни.

Это произошло 19 марта. А 20 марта, четыре дня спустя после того, как Ядзаки погиб от отравления выхлопными газами, новая трагедия пронзила мое сердце. В своем «кайтэне» погиб лейтенант Мамору Миёси.

Этот день выдался дождливым, но погода никак не была связана с происшедшим. Возможно, Миёси допустил небрежность, устанавливая глубину подводного хода «кайтэна», или приборы его торпеды давали неверные показания. Во всяком случае, проходя под кораблем-мишенью, он шел чересчур близко к поверхности моря и задел своим перископом за киль корабля. Идя на скорости 30 узлов, командир моего дивизиона и старший группы ударился головой о перископ и потерял сознание. Скорее всего, все произошло именно так, и Миёси захлебнулся водой, которая набралась в его «кайтэн» после того, как верхняя часть перископа была срезана корабельным килем. Если бы он остался в сознании, то смог бы выбраться через верхний люк и выплыть на поверхность моря.

Несколько позже я узнал, что даже такого шанса ему не было дано. Когда спасатели подняли «кайтэн», то оказалось, что его верхний люк заклинило от удара. Тело Миёси пришлось извлекать через нижний люк, и, когда он был открыт, из него волной хлынула вода. Когда я увидел тело моего командира, то не смог произнести ни слова. Две трагедии в течение пяти дней — это было чересчур. Я пошел за носилками, на которых мои товарищи несли тело лейтенанта в лазарет. Все вокруг были чрезвычайно возбуждены и старались помочь. Врачи стали делать искусственное дыхание в призрачной надежде на то, что в теле Миёси еще теплится жизнь. Я был так расстроен, что потерял голову; несколько придя в себя, я обнаружил, что растираю его обнаженное тело грубым полотенцем, пытаясь восстановить кровообращение. Когда же доктор в конце концов заключил, что Миёси уже ничем не поможешь, я совершенно обезумел. Не в силах сдержать рыдания, я выбежал из лазарета.

Мне пришел на память один разговор с Миёси, который состоялся у нас с ним всего за день до смерти Ядзаки. Хотя мы, унтер-офицеры и рядовые, весьма тесно общались с офицерами во время тренировочных выходов и много времени проводили вместе, мы все же не были по-настоящему близки и никогда не говорили о своих семьях и тому подобных личных моментах. Но в тот день лейтенант Миёси удивил меня. Он разговорился со мной о своей жизни в семье.

— Я родился в квартале Огикубо, Ёкота, — сказал он мне.

Меня поразило это признание. Квартал Огикубо находился на западной окраине Токио. Сам я родился и жил в квартале Коэндзи, совсем недалеко от дома моего командира. Он ходил в муниципальную среднюю школу номер 6. Какое совпадение! Чтобы добраться до нее, ему приходилось ездить по той же самой линии пригородной электрички, по которой часто ездил и я. В вагонах я часто встречал ребят из этой школы. Возможно, мы однажды даже разговаривали друг с другом! Сколь неожиданны превратности судьбы — двум людям, родившимся совсем недалеко друг от друга и шедшим по жизни различными путями, суждено было встретиться не где-нибудь, а на курсах подготовки водителей «кайтэнов»!

Дети в Японии воспитываются в исключительном почтении к своим родителям, но Миёси и здесь оставался для нас образцом для подражания. Он почти ежедневно писал письма домой своей матери и часто разговаривал о ней с нами. Его сыновняя почтительность не знала границ, мы просто любовались ею. Поэтому я представлял, что он чувствовал, когда рассказал мне, что во время своей поездки домой не застал дома матери. В это военное время не так-то просто было раздобыть еды. Царила строжайшая карточная система, да и по карточкам все пайки были урезаны едва ли не наполовину. Люди старались в дополнение к этим пайкам достать хоть что-нибудь еще. Мать Миёси отправилась на другой конец Токио, в Сибу, к западу от столицы, чтобы раздобыть там немного овощей на огороде у родителей своей подруги, которые жили на длинном полуострове на берегу Токийского залива. Когда Миёси рассказали об этом соседи, он бросился на кушетку в своем домике, охваченный отчаянием.

Он показал мне фотографию своей матери, которая было просто красавицей. Он рассказывал мне, что у него никогда не было возлюбленных, в его сердце всегда царила только она. Я по-хорошему позавидовал ему. Моя мать умерла, когда мне было пять лет. Мои чудесные сестры постарались заменить мне ее, но обожание во взгляде Миёси, которым он смотрел на фотографию, помогло мне понять, чего лишился я, вырастая без любимой матери.

Как и я, Миёси мог провести дома только один день. Когда истекал последний час этих суток, мать его, к счастью, вернулась. Им удалось побыть вместе только двадцать минут, пока они ждали на вокзале поезд, который должен был унести его назад в Хикари. Каким ударом будет для этой женщины, когда она узнает о гибели своего сына. Она никогда не узнает о том, каким отважным воином и чудесным товарищем он был, как все мы, его подчиненные, восхищались им. Военно-морское министерство, скорее всего, не будет посвящать ее в подробности происшедшего, просто известит, что он «погиб в бою». Не узнает она и о том, при каких обстоятельствах он погиб, поскольку и все мы тоже погибнем.

Думая об этом, я, все еще всхлипывая, едва не налетел на лейтенанта Мияту. Заместитель командира базы уже знал о происшедшем. Без сомнения, он был печален, но со мной разговаривал резко и почти грубо. Пожалуй, именно так со мной в тот момент и надо было говорить.

— Твои слезы не помогут твоему погибшему командиру, Ёкота, — сказал лейтенант Мията. — Не помогут они и тебе.

Поскольку я продолжал всхлипывать, он заговорил еще более жестко:

— Твоя страна еще больше нуждается в тебе сейчас, когда она лишилась двух подготовленных бойцов «кайтэнов». Я вам много раз повторял, что боец должен идти вперед, несмотря ни на что, даже если ему приходится ступать по трупам своих любимых товарищей.

Сделав над собой усилие, я кое-как смог успокоиться. Но беда не приходит одна. Заболел и не мог принимать участие в операции старшина Като. Некоторое время тому назад он уже побывал в лазарете после столкновения его «кайтэна» с подводной лодкой, шедшей в погруженном состоянии. Очевидно, напряженная подготовка трех последних недель окончательно измотала его, и так-то не слишком крепкого человека. Мы все не раз советовали ему обратиться к врачам, но он и слышать не хотел об этом. Несмотря на все свои недомогания, он продолжал готовиться столь же упорно и напряженно, как и мы все. «Все, что мне надо, — говорил он, — это продержаться до того момента, как мы выйдем в море. После этого уже не будет важно, болен я или здоров, поскольку я могу вести „кайтэн“. В конце концов, человек накануне смерти может и не быть в лучшей форме».

Две смерти наших товарищей за несколько дней, очевидно, сыграли свою роль и в случае с Като. Мы все искренне любили Миёси, а Като был особенно близок с Ядзаки. На следующий день после смерти Миёси Като попал в лазарет с диагнозом «предельная слабость». Позднее, восстановив силы отдыхом, он возобновил подготовку, но в конце войны стал на берегу инструктором, готовившим других водителей «кайтэнов». Физические и моральные его силы истощились как раз в тот момент, когда он достиг уровня мастерства, необходимого для участия в боевой операции.

Случившееся с Като поставило Китамуру, Синкаи и меня в затруднительное положение. Половины нашей первоначальной группы из шести водителей «кайтэнов» уже не существовало. Это было плохо. Группы водителей «кайтэнов» формировались из людей, имевших практически равный уровень владения этим оружием. На базе Хикари не было никого, кто мог бы за несколько дней подготовки достичь нашего уровня мастерства. У себя в казарме мы много говорили об этом, пытаясь отыскать выход из положения. Затем 23 марта Синкаи и меня внезапно вызвали к лейтенанту Мияте.

Мы немедленно прибыли в кабинет заместителя начальника базы. Там нас уже ждали он и лейтенант Митани, один из командиров техников, обслуживавших торпеды.

— Ваша группа распалась, — начал лейтенант Мия-та, — но И-47 все же, после некоторой задержки, выйдет в море так, как и было предусмотрено ее графиком.

После этих слов он обвел нас пристальным взглядом, возможно стараясь понять, не ослабли ли мы духом после несчастий, постигших наших товарищей. Но мы спокойно смотрели на него, стараясь дать понять, что мы все так же готовы к действиям.

— Как раз сейчас на Оцудзиме, — продолжал лейтенант, — находятся четверо человек, которые ходили на задание в группе «Конго» и вернулись обратно. Они проходят тренировки, но будут переведены с этой базы. Старшим группы назначен младший лейтенант Минору Какидзаки. Вы двое вливаетесь в эту группу. Вы поняли меня?

— Так точно, господин лейтенант! — ответили мы. Мы были ошеломлены подобным поворотом событий.

Лишь несколько мгновений тому назад мы были озабочены тем, что ни один человек на Хикари не имел такого опыта, как мы. Теперь же нам предстояло идти в бой с истинными ветеранами, с людьми, которые уже выходили на боевое задание.

Этими тремя водителями, которые выходили к острову Манус из архипелага островов Адмиралтейства и были вынуждены вернуться назад, поскольку противолодочные сети не дали им подобраться к якорной стоянке вражеского флота, были Маэда, Фурукава и Ямагути. Лейтенант Хадзимэ Маэда был тем, кого в Японии называют «типичный парень с Кюсю». На этом южном острове живет могущественный клан Сацума, из которого всегда выходили самые отличные мореходы нашей страны. Большинство наших старших офицеров флота были выходцами с Кюсю, и для уроженцев любой другой части Японии считалось большой честью оказаться в числе курсантов Военно-морской академии. На Кюсю жили, можно сказать, потомственные моряки нашего флота, и молодые люди из этой области Японии вырастали, с детства питая огромную любовь к морю.

Ситиро Фурукава был типичным флотским старшиной, толковым и упорным. Он был старше всех нас и служил на флоте уже семь лет, став истинным знатоком торпед. Они стали всем в его жизни. Однако он ни минуты не колебался, услышав, что ищут добровольцев для «кайтэнов». Фурукава с отличием закончил военно-морскую школу, специализируясь на торпедах, и пользовался высоким авторитетом у всех офицеров. Идти в бой вместе с ним было честью для любого.

Старшина Сигэо Ямагути также был выходцем из военно-морской школы и специалистом по торпедам. Это был весьма серьезный унтер-офицер, но только на службе. Во внеслужебное время он становился душой компании и большим любителем сакэ. Он был в состоянии выпить около двух кварт этого напитка и остаться почти в трезвом состоянии. Мы с Синкаи чувствовали себя едва ли не юными новобранцами по сравнению с этими людьми.

Нам с Синкаи оставалось только жалеть, что Китамура не вошел в эту группу. Мы жалели его, но Синкаи не терял оптимизма.

— Один человек так и так должен был отсеяться, — говорил он мне, — и повезло нам. Китамуре не придется долго ждать своей очереди. Такому отличному водителю найдут задание очень скоро.

Несколько позже, в бане, наслаждаясь обжигающим теплом фуро, я снова думал о Ядзаки и Миёси. Как жаль, что судьба судила им умереть накануне выхода на задание. Ладно, как бы то ни было, скоро я воссоединюсь с ними. До чего же будет здорово увидеть своих друзей! И вновь встретиться с моей дорогой мамой, которую я не мог хорошо себе представить, поскольку был слишком мал, когда она умерла. И тут я вновь осознал, что матери Ядзаки и Миёси так никогда и не узнают, как погибли их сыновья. Эта мысль наполнила мою душу грустью.

Я еще грустил, когда выбрался из фуро и начал вытираться. В этот момент в банный домик вошел Синкаи и заговорил со мной вполголоса:

— Когда оденешься, Ёкота, приходи, у нас собралась там компания. Расслабимся немного. У меня есть бутылка виски, мне подарил Андзаи. И кое-что из еды.

— А нас не застукают? — спросил я.

Независимо от того, что мы готовились выйти на задание, мы могли быть отчислены с курсов водителей «кайтэнов» за нарушение дисциплины. Теперь, когда я думаю об этом, мне представляется абсурдом, что и на Хикари, и на Оцудзиме людей, которые добровольно вызвались пойти на смерть, могли отчислить за то, что они нарушили какой-то из многочисленных пунктов устава.

— Не застукают, — успокоил меня Синкаи. — Мы не будем шуметь.

Несколько минут спустя я уже сидел за импровизированным столом вместе с ним и старшиной Тэруёси Исибаси, еще одним водителем «кайтэна». После горячей бани я немного расслабился, и алкоголь сделал свое дело практически мгновенно. Довольно скоро я был уже совершенно пьян, причем впервые в жизни. На следующее утро мы с Синкаи проснулись в своих кроватях, куда Исибаси заботливо уложил нас, подняв с пола, куда мы рухнули. Вскоре с раскалывающимися от боли головами мы предстали перед лейтенантом Какидзаки.

— Рад познакомиться с вами, ребята, — сказал он. — Мне говорили, что вы двое — лучшие из водителей «кайтэнов» здесь, на Хикари. Что ж, отлично. Во второй половине дня мы выйдем на тренировку, и я буду рад увидеть, как здорово вы управляетесь с кораблем-мишенью.

При этих словах мы с Синкаи переглянулись. Наши головы просто лопались от боли, а этот офицер собирается устроить нам экзамен на мастерство вождения! Это могло обернуться катастрофой. Надо же нам было накануне так надраться! Хотя, сказать по правде, причина для этого у нас была. Смерть двух наших товарищей и болезнь третьего здорово повлияли на наш душевный настрой, так что алкоголь помог нам на какое-то время забыть наше горе. Теперь наступила расплата за эти несколько беззаботных часов. Я так нервничал, что оказался только в состоянии дать уставный ответ: «Так точно» и удалиться. И даже совершенно забыл о том, о чем собирался попросить у Какидзаки. А попросить у него я хотел разрешения на то, чтобы он взял с собой в свой «кайтэн» прах Миёси, тогда как я возьму с собой прах Ядзаки.

От своего нового командира группы я уходил понурым. Если я осрамлюсь во время этого выхода, Какидзаки может пожалеть, что дал согласие на включение меня в свою группу. Мне хотелось, чтобы он верил в меня. И еще, как и Синкаи, я считал себя обязанным хранить добрые традиции Цутиуры и поддержать честь нашего первого дивизиона и моих погибших товарищей, которые помогли мне достичь такого уровня мастерства, что даже наши коллеги с Оцудзимы говорили про нас добрые слова.

Не помогла нам успокоиться и встреча с Фурукавой и Ямагути. Они выглядели столь уверенными в себе и компетентными, что мы с Синкаи ощутили даже еще большее беспокойство, чем до того. Тайком отмачивая свои головы в холодной воде в банном домике, мы старались придумать хоть какой-нибудь предлог, чтобы не выходить сегодня на «кайтэнах». Наш выход был назначен на 17.00. К этому времени я чувствовал себя уже намного лучше. Как только я занял свое место в кокпите «кайтэна», моя голова волшебным образом прояснилась. Я был на своем месте, там, где должен был быть, и уверенность в себе вернулась ко мне полностью. Я испытал чувство, что отлично выполню задание.

Корабль-мишень, небольшой деревянный катер, двигался на приличной скорости. Волнение моря было незначительным, и это играло нам на руку. Было необходимо сделать двойной заход на цель, то есть каждый «кайтэн» после прохода под мишенью должен был развернуться и снова зайти на цель. Такой маневр, как я уже говорил, был предусмотрен на случай, если мы промахнемся в реальных условиях и будем вынуждены предпринять еще одну попытку.

После выхода с подводной лодки я двигался некоторое время вперед, затем подвсплыл, чтобы осмотреться. Мишень находилась в благоприятной позиции, слева от меня под углом 50 градусов и на расстоянии около 700 ярдов. Я решил, что при таком положении мишени судьба дает мне отличный шанс. Снова погрузившись, я лег на курс перехвата и двинулся на скорости 40 узлов к цели. Так я двигался около трех минут, затем снова подвсплыл, чтобы осмотреться перед тем, как сделать новый заход. Мишень теперь находилась справа от меня. Прикинув новый курс перехвата, я развернул «кайтэн» на него и пошел на новый заход. Несколько позже лейтенант Какидзаки сообщил мне результаты моих заходов.

— Ты слишком подвсплыл, когда поднимался, чтобы осмотреться, Ёкота, — сказал он. — Тебе надо быть с этим осторожнее.

Он имел в виду, что мой перископ был поднят дольше позволенных нам семи секунд и рассекал волну, оставляя след. Обычно мне удавалось произвести все необходимые замеры за пять секунд или даже меньше — опыт, полученный за многие выходы в море, позволял сделать это. Но в тот день я, возможно, несколько отвлекся и держал перископ подольше, боясь ошибиться.

— В свой первый заход ты прошел в пятнадцати футах за кормой цели, — продолжал Какидзаки. — Во второй раз — в сорока пяти футах перед фортштевнем.

Эти результаты были совсем неплохими. Если бы целью был крупный американский корабль, то я нанес бы ему серьезные повреждения, а вполне возможно, и потопил бы его. Мои удары пришлись бы ему в нос или в корму.

Проходы Синкаи тоже были удачными. Когда лейтенант Какидзаки объявил, что мы сработали на «отлично», мы заулыбались. Наступило облегчение. Я пообещал себе больше не принимать участия в тайных вечеринках.

— Ну а теперь, — сказал Какидзаки, — я бы хотел, чтобы мы все вместе поужинали. Ваш ужин принесут в мою комнату. Вы, все четверо старшин, приходите туда ко времени ужина.

На меня сразу же пахнуло той атмосферой товарищества, которую мы всегда ощущали на Оцудзиме, откуда прибыли эти люди. Старшим нашей группы был офицер из Военно-морской академии, который держался на равных со своими подчиненными. Он и Маэда вели себя с нами во время ужина как старые друзья, отнюдь не как офицеры, которым по долгу службы приходится общаться с нижними чинами. Они делали все, чтобы мы чувствовали себя как дома. Я хочу сказать, что больше всего это касалось меня и Синкаи. С Ямйгути и Фурукавой они были знакомы уже давно, готовились вместе более трех месяцев. Но они с охотой распространили свою приязнь и на нас с Синкаи. Между мной и этими людьми, которые уже однажды побывали на краю смерти, быстро зародилось и окрепло чувство товарищества.

Как на Оцудзиме, так и на Хикари были люди, которые считали, что водителям «кайтэнов», отправляющимся на задание, в последние Дни перед выходом должно быть позволено делать все, что они захотят, удовлетворять их любые желания. По мнению этих людей, таким водителям должна быть позволена полная свобода в поведении.

В конце концов, эти люди, выйдя в море, должны были ступить на путь, ведущий к неминуемой смерти. С гордостью должен сказать, что никто из членов группы «Татара» ни разу не высказал ничего подобного. Все ее члены были собранны и вели себя в высшей степени достойно. Они не обращали внимания на разговоры тех, кто считал, что водители выходящих на задания «кайтэнов» должны были получить столько вина, еды или женщин, сколько пожелают. Мои товарищи вежливо улыбались, но подобные разговоры не поддерживали. Они по-дружески относились к остальным, точно так же, как и друг к другу. Никто из них не выглядел опечаленным, но не смотрели они свысока и на других, чего можно было бы ожидать от людей, лучше всех остальных подготовленных в этот момент в качестве водителей «кайтэнов». В довершение всего они много смеялись и рассказывали байки, поневоле заставлявшие смеяться и других.

Все это позволило мне вглядеться в себя самого. Внешне я старался вести себя так же, как и мои товарищи, выглядеть собранным и беззаботным, но внутренне я был весь напряжен и считал дни, оставшиеся до нашего выхода в море. Мне было интересно знать, что именно чувствуют пятеро моих товарищей. В самом ли деле Маэда уже отрешился от всех мыслей о жизни? Часто ли Какидзаки обращается мысленно к своей семье? А Фурукава, которого с начала войны дважды отмечали наградами за храбрость? Можно было догадаться, что у него есть любимая. Стремится ли он к ней? И что творится с Ямагути? Может ли он отбросить все мысли о том, что он хотел бы оставить в прошлом? Как могут он и все остальные быть столь невозмутимыми в эти последние оставшиеся нам дни и часы?

Однажды вечером я попытался получить ответ на некоторые из этих вопросов у Фурукавы. Мы были одни в нашей комнате, только что вернувшись из бани. Мы, четверо старшин одной группы, жили все вместе.

— Фурукава, — спросил я его, — ты уже написал свое прощальное письмо?

Японские солдаты и матросы, которым предстояло идти в сражение с врагом, перед лицом возможной смерти часто писали прощальные письма тем, кого они любили, делясь с ними сокровищами своей души в свои последние часы на земле. В отличие от людей Запада в таких письмах они отнюдь не всегда завещали что-то своим близким. Такие письма куда больше были похожи на прощание, составленное в надежде на то, что оно будет жить намного дольше, чем его автор. Многие подобные письма воспеты в японских песнях и литературе.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом? — улыбаясь, спросил Фурукава.

— Ну… без какой-нибудь определенной цели, — опешил я. — Просто потому, что вы это уже однажды сделали.

— Все эти письма просто ерунда! — воскликнул Фурукава. — Я не буду писать никакого письма. Да, однажды я написал его, перед нашим прошлым выходом. Но когда И-56 не смогла сблизиться с врагом и нам пришлось вернуться, я его перечитал. Оно оказалось таким напыщенным и самоуверенным, что я краснел, читая его. Поэтому я его разорвал и выбросил. Люди, подобные нам, не должны писать никаких памятных записок о себе. Если бы мы были по-настоящему крупными личностями и множество людей жаждали бы знать, о чем мы думали в свои последние часы, то это было бы другое дело. Но когда человек сам по себе отнюдь не великая личность, то с его стороны будет просто глупостью стараться изобразить нечто великое. Прошлым вечером, например, ко мне пришел один из наших механиков. Он попросил меня написать для него какую-нибудь фразу на лоскуте белой материи. Он сказал, что хочет сохранить ее на память. Я твердил ему снова и снова, что мне нечего сказать, но он настаивал. Ну, я и изобразил ему то, что я сказал — иероглиф «му» — «ничего», — большими широкими мазками! — Он рассмеялся, вспомнив этот инцидент и обескураженное лицо того механика.

Я тоже посмеялся и согласился с ним, что это была хорошая шутка.

— Но, — возразил я, — снова становясь серьезным, — не думаешь ли ты, что мы должны написать что-нибудь нашим родным?

— Это отнюдь не обязательно, — ответил мне Фурукава. — Моя семья все про меня знает. Я служу на флоте.

Они знают, что я думаю и какие чувства испытываю. Все, что мне нужно, — чтобы кто-нибудь сказал им, что я умер как моряк, мужественно и в бою. Когда я пошел на флот, я сказал своим родным, что если мне предстоит умереть, то я встречу смерть с достоинством и мужественно. Так что они знают про это. Теперь такой момент настал, вот и все. Нет никакой необходимости марать бумагу. Да и не стоит трудиться ради этого.

В это время в комнате присутствовал старшина Ямагути. Слушая наш разговор, он только улыбался и кивал, соглашаясь с каждым словом Фурукавы. «Со да! — словно бы говорил он. — Все так и есть!» После заключительных слов Фурукавы разговор перешел на другие вещи, но я про себе продолжал думать о том, какими чудесными людьми были эти двое. Боевое задание было для них всем, все же остальное, как и написал Фурукава, — ничем.

Но мысль о прощальном письме родным все же теплилась во мне. После того как мои товарищи уснули, я сел в постели, раздумывая. Наконец я снял с полки свой портфель, достал из него блокнот и снова сел на свою койку, примостив портфель на вытянутых ногах. Я все же решил письменно попрощаться со своими родными, что бы об этом ни думали другие.

«Мои дорогие отец, брат и сестры!

Пожалуйста, простите меня за то, что я не сделал этого, когда был в Токио, но теперь я хочу попрощаться с вами. Я должен сказать вам правду: уже несколько месяцев я не учусь на летчика. Вместо этого меня обучают вождению нового оружия, управляемой торпеды, которую я должен буду в одиночку повести на врага. Мы уже очень скоро должны уйти на боевое задание. Именно поэтому мне и предоставили отпуск, чтобы я мог повидать всех вас. Я горжусь, что был выбран для такой миссии. Что сталось бы с возлюбленной Богом нашей страной, Японией, с ее трехтысячелетней историей, если бы мы отказались принести в жертву нашу жизнь во имя империи?

Я погибну в тот момент, когда торпеда ударится в борт вражеского корабля. Гибель моя будет исполнена смысла.

Здесь нас научили забывать о всех мелочах и думать только о главном. Я солгал вам, когда сказал, что учусь летать на истребителях. Пожалуйста, простите мне мою ложь. Когда вы узнаете, что я погиб, потопив вражеский корабль, то, надеюсь, вы скажете несколько добрых слов о моей смерти в бою.

Я не сожалею о своем выборе, и больше мне нечего сказать. Вы все всегда были очень добры ко мне, и я уже не смогу сделать ничего, чтобы ответить вам добром на добро. Но пожалуйста, всегда помните о том, что я благодарен вам до глубины моей души.

Масакудзу и Синдзи, мои племянники, и Сэцуко, моя племянница, я надеюсь, что вы все станете хорошими людьми и всегда будете чтить своих родителей. Я всегда буду глядеть на вас с небес после своей смерти. Если вы захотите навестить своего дядю, то придите в Кудан. Я буду ждать вас там с улыбкой на устах».

Подписав это послание, я начал перечитывать его с самого начала. Будет ли это моим последним прости? Могут ли эти слова передать то, что скрывается в моем сердце? Я хотел бы написать куда больше, чем эти несколько предложений, — например, о моем счастливом детстве. То, что написал я, звучало так, словно было написано для того, чтобы убедить читателя, каким прекрасным человеком я был. И не скрывалась ли в этом толика хвастовства и самолюбования? Похоже на то, что да — по крайней мере, в той части письма, когда я приглашал моих племянников навестить героя дядю в храме Ясукуни. Что же я действительно хотел сказать? Как мне стать совершенно искренним?

Может быть, я и в самом деле не страшусь предстать перед лицом смерти в своем «кайтэне». Но пошел ли я на это по своей собственной воле? Или я поддался всеобщему боевому настрою и был захвачен ураганом национального духа? В укромном уголке своей души я все еще хотел жить. Может быть, устремляясь навстречу смерти, я делал это потому, что хотел выделиться на общем фоне?

Зачем стараться что-то объяснять в письме? Вряд ли я смогу раскрыть и выразить в нем подлинную правду. И почему только я не обладаю тем ясным и открытым сознанием, какое имеют Ямагути и Фурукава? Мне следует порвать эти листки бумаги, на которых я только что написал эти глупые напыщенные строки. Я поступлю подобно Фурукаве и напишу «ничего» на одном-единственном белом листе!

Я вырвал эти несколько листков из блокнота. Разрывая их в клочки, я вспомнил один эпизод из кинофильма «Неоконченная симфония». В финальной сцене Шуберт уничтожает нотную бумагу, на которой он только что запечатлел последние звуки своего тщательно продуманного творения. На чистом листе такой же нотной бумаги он пишет слова: «Мое творение никогда не будет окончено, просто потому, что моя любовь не заканчивается». Я смотрел этот фильм несколько раз и всегда был глубоко тронут этой сценой.

Я тоже решил, что, как и Шуберт, я исчерпал себя. Мне осталось сделать только одно дело — потопить вражеский корабль. Мне нечего написать, нечего оставить после себя. Такое решение совершенно очистило мое сознание. Повернув голову, я посмотрел на Фурукаву и Ямагути, мирно спавших в своих койках. Напряжение, сковывавшее мое тело, исчезло. Наконец я почувствовал себя одним из них.

Следующим вечером, поскольку у нас не было никаких выходов в море, Синкаи и я предприняли «неофициальное увольнение». Выйдя за ограду базы, мы сели в попутный грузовик и добрались до дома господина и госпожи Харада, живших в городке Хикари. Двери их дома всегда были открыты для подводников и водителей «кайтэнов», служивших на базе. Сам господин Харада был офицером флота. Двое их сыновей служили в военно-морской авиации, и старший из них погиб под Рабаулом в сражении за Соломоновы острова. Госпожа Харада и их единственная дочь всегда были рады видеть нас.

Наше появление удивило госпожу Хараду, поскольку в этот день увольнений на базе не было — они это знали.

— Госпожа Харада, пожалуйста, простите нас, — сказал я. — Мы просто хотели немного побыть в счастливой атмосфере вашего чудесного дома. Ради бога, не хлопочите по поводу нас. Вы знаете, для чего нас готовят, знаете и то, что мы не можем говорить об этом, но, может быть, для нас это последняя возможность повидаться с вами.

Хозяйка дома, как всегда, ласково улыбалась нам. Она уже не в первый раз провожала у порога своего дома молодых флотских ребят, которые уходили навсегда. Мы не собирались ужинать в их доме, нам просто хотелось еще раз насладиться обществом этих чудесных людей. Но госпожа Харада настояла на своем. Мы уступили ее желанию, чувствуя, что это наше последнее появление в их доме. За чаем ее дочь, извинившись, вышла из-за стола. Через некоторое время она вернулась с несколькими патефонными пластинками.

Этот поступок глубоко меня тронул. Молодая девушка часто разговаривала со мной о классической музыке и знала, как я люблю ее. Поэтому она прошлась по своим друзьям и соседям и позаимствовала у них грампластинки, решив устроить для нас музыкальный вечер. Наслушавшись мелодий, мы ничуть не возражали, когда господин Харада захотел пригласить соседа-фотографа, чтобы сделать снимок на память. Возвратившись на базу, нам пришлось отбиваться от упреков Фурукавы, рассерженного тем, что мы не взяли его с собой. Что же касается нас с Синкаи, то это был самый счастливый вечер в нашей жизни.

Глава 9. НАША ГРУППА «ТАТАРА» ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ЗАДАНИЕ

Подводная лодка И-47 вернулась на базу Хикари в последнюю неделю марта. Я смотрел, как она входит в бухту, стоя на палубе торпедного катера и следя за тем, как лейтенант Какидзаки идет в условную «атаку». Подводная лодка шла в надводном положении, поблескивая новым антирадарным покрытием. На ее корпусе издалека были видны большие белые иероглифы, изображавшие девиз на гербе семейства Кусуноки, — «хризантема» и «вода». Когда Какидзаки пошел в новую идеальную «атаку» под килем торпедного катера, я помахал своей бескозыркой, приветствуя экипаж субмарины. Мы закончили учебный выход и ошвартовались у пирса базы как раз в тот момент, когда шлюпка с подводной лодки высадила на берег капитана Ориту. Мы, шестеро водителей «кайтэнов», сразу же направились к офицерскому общежитию.

— А-а, лейтенант Какидзаки! — приветствовал нашего командира группы капитан Орита. — Давненько вас не видел! — Но широкая улыбка на его лице тут же сменилась грустным выражением. — В вашей группе произошли значительные изменения, не так ли? Я с сожалением узнал о смерти старшины Ядзаки, но, когда вслед за ней пришло известие о гибели лейтенанта Миёси, я испытал буквально шок. Когда мне доложили, я не мог сдвинуться с места.

— Мы все надеемся, господин лейтенант, — ответил на это Какидзаки, стоя по стойке «смирно», — что сможем отомстить за Ядзаки и лейтенанта Миёси!

— И вы справедливо надеетесь, — сказал капитан Орита, — я тоже надеюсь, что вы сумеете сделать это. В конце концов, вы шестеро — самые опытные водители «кайтэнов», которыми мы располагаем в данный момент.

— Благодарю вас, господин лейтенант, — поклонился Какидзаки. — А теперь позвольте мне представить вам остальных членов нашей группы. — С этими словами он повернулся к нам, и каждый из нас по очереди почтительно поклонился капитану.

Затем мы разговорились о происхождении названия нашей группы «Татара». В XV веке в Японии жил великий воин по имени Токимунэ Ходзё. На него была возложена задача защитить нашу родину от вторжения армады монгольских кораблей, готовящихся высадиться на наших островах и поработить наш народ. Воодушевленный помощью сильного урагана, разметавшего и потопившего большую часть этой армады, Токимунэ разбил оставшихся захватчиков в битве на побережье Татара, на севере острова Кюсю. Этот ураган стал одним из двух «божественных ветров», столь часто упоминаемых в нашей истории. Именно он дал название летчикам-камикадзе. Наша же группа получила это свое имя потому, что, как и воины былых времен, мы должны были нанести удар по вторгшимся врагам, американцам, которые готовились захватить Окинаву, расположенную в архипелаге Рюкю нашей островной страны.

Флагманским кораблем группы «Татара» предстояло стать нашей подводной лодке И-47, которая должна была принять на борт Какидзаки, Маэду, Синкаи, Яма-гути, Фурукаву и меня. На задание отправлялись еще и три другие субмарины. Подводная лодка И-44 должна была выйти в море со своим новым командиром, капитаном 2-го ранга Киёси Масудзавой и водителями «кайтэ-нов»: лейтенантом Хидэо Дои, старшинами Ясухико Икаку, Такахарой Татэваки и Хикого Сугахарой на борту. Эти люди уже пережили суровую трагедию, выйдя ранее на задание на той же субмарине в составе группы «Чихайя». Им так и не пришлось даже попытаться начать выполнять боевое задание, поскольку американские корабли и самолеты, обнаружив подводную лодку, почти двое суток продержали ее под водой, забрасывая глубинными бомбами. Именно тогда ее капитан по возвращении на базу был отстранен от командования, хотя ни один из водителей «кайтэнов» не сказал о нем дурного слова.

Подводной лодкой И-56 командовал капитан 2-го ранга Кэйдзи Седа. Лодка также была переоборудована таким образом, что могла принять на борт шесть «кайтэнов». Группу их водителей возглавлял младший лейтенант Сэйдзи Фукусима, выпускник Военно-морской академии. Членами группы были старшина Хироси Яги и еще четверо ребят в том же звании. Выход должен был стать первым для всех них.

Четвертой подводной лодкой, выполнявшей задание, должна была стать И-58 под командованием капитана 2-го ранга Мотицуро Хасимото. Младшему лейтенанту Нобуо Икэбути предстояло вести за собой трех членов своей группы, старшин Итиро Соноду, Хидэмасу Янагию и Райту Ириэ. У них уже был один неудачный выход на задание на той же самой субмарине И-58 в составе группы «Симбу», когда эта группа была отозвана с дороги. Таким образом, двадцать человекоуправляемых торпед должны были броситься на вражеские корабли, собравшиеся у Окинавы.

Меня удивило и порадовало известие о том, что наше первоначальное задание изменено. Теперь нам предстояло поразить вражеские боевые корабли, вероятно стоявшие на якорной стоянке у острова, который продолжали удерживать наши части. Нам хотелось думать, что теперь командование будет постоянно придерживаться такой тактики. Так оно, собственно, и произошло. Мы могли атаковать другие корабли и суда, лишь намного превосходя их количественно, — только такое применение «кайтэнов» оказывалось целесообразным. Отвлечь нас от наших основных целей — авианосцев и крупных боевых кораблей — мог бы только караван судов с конвоем. Такое изменение тактики, как я понимаю, произошло из-за ухудшения ситуации, которая в последнее время становилась все более угрожающей.

К настоящему моменту в императорском флоте Японии число крупных, океанского типа, субмарин-рейдеров сократилось почти до нуля. Кроме тех четырех, предназначенных для действий группы «Татара», осталось лишь еще несколько лодок. Их следовало бросить против самых главных целей — крупных боевых кораблей противника.

«Кайтэны» полагалось установить на палубе субмарины И-47 на следующий день после ее прибытия на Хикари. Поскольку идти на ней нам предстояло в погруженном состоянии вдали от берегов, то их следовало испытать на герметичность при давлении на глубине. Если все испытания закончатся благополучно, то мы должны были выйти в море 29-го числа.

В день своего прибытия командир лодки капитан 2-го ранга Орита пригласил нас после обеда побывать на ее борту. Как только мы поднялись на борт, его старший помощник капитан-лейтенант Обори скомандовал общее построение. И через несколько секунд я уже понял, почему лодка И-47 имела такую высокую боевую репутацию. Из всех ее люков на предельной скорости выскакивали матросы и выстраивались в безукоризненные шеренги. Именно так и должны вести себя моряки во время похода и боя, сказал я себе. Если это так, то ничего удивительного, что подводная лодка так отлично сражается.

— Я хочу представить вам наших водителей «кайтэнов», — обратился Орита к личному составу.

Затем, начав с Какидзаки, он стал называть наши звания и имена. Каждый из нас по очереди выступал вперед и кланялся экипажу лодки, который отвечал ему улыбками. Стоя перед подводниками, я испытал удивительно уютное чувство, рожденное этими улыбками и приветливыми взглядами моряков.

Когда представление закончилось и построившийся экипаж был распущен, к нам подошел главный корабельный старшина подводной лодки И-47 Фудзисаки. Должность его на лодке соответствовала примерно рангу боцмана в американском флоте.

— Очень рад приветствовать вас на борту нашей лодки, — сказал он. — Накануне выхода наш экипаж обычно дает любительский концерт. На нем наши моряки демонстрируют таланты, которыми они обладают, порой в нем принимают участие и офицеры. Если вы сегодня вечером свободны, то мы надеемся увидеть вас на этом концерте. Возможно, вы тоже захотите блеснуть своими талантами.

Лейтенант Какидзаки от лица всех нас поблагодарил его, приняв приглашение. Затем каждый из нас осмотрел свой «кайтэн», уже установленный на палубе лодки. На носу моего оружия я увидел четыре белых иероглифа, означавшие «непременно», «враг», «тотчас», «топить». Я с нежностью подумал о наших техниках — разумеется, это была их работа. Иероглифы эти стали благоприятным знамением в тот же день — все испытания прошли успешно. Но когда мы вернулись из вод залива на базу, мы не смогли присутствовать на концерте, на который нас пригласил Фудзисаки, поскольку с базы флажным семафором передали приказ всем шестерым водителям прибыть на берег.

Следующий день, 27-е, выдался довольно спокойным. Все «кайтэны» находились на берегу, установленные на свои ложементы, и мы проверяли их снова и снова, тогда как техники делали последние регулировки, готовя их к бою. Поскольку в течение всего дня ни слова не было сказано о совместном ужине, было понятно, что прощального мероприятия не будет, хотя обычно для уходящих водителей «кайтэнов» устраивалась торжественная церемония. Но незадолго до ужина пришло известие, что она все-таки состоится. Чуть позже в офицерской кают-компании собралось около семидесяти приглашенных, чтобы оказать честь шести уходящим на задание.

Когда все расселись, в кают-компанию вошел контрадмирал Мицуру Нагаи, нынешний командующий 6-м флотом. Все встали и стоя ждали, когда он и сотрудники его штаба займут свои места. Когда все снова опустились на свои места, поднялся капитан 1-го ранга Корэда, командир базы Хикари, и взял слово.

— Сегодня мы все вместе с почтившим нас своим присутствием адмиралом Нагаи, — сказал он, — собрались здесь, чтобы воздать должное и помолиться за успех лейтенанта Какидзаки и пятерых его товарищей. Прошу вас повеселиться и приятно провести время, чтобы они могли сохранить о нас самые приятные воспоминания.

Затем встал адмирал Нагаи.

— Я хочу пожелать морякам группы «Татара» всяческих успехов, — сказал он. — Надеюсь, что каждый из вас поразит нашего врага. В этот момент ваши души вознесутся к престолу Ясукуни, откуда они будут вечно взирать на возлюбленную богами страну Японию. Не сомневайтесь в том, что все мы, воины 6-го флота, сделаем все возможное, чтобы утешить и поддержать тех, кого вы оставляете на земле. О ваших семьях мы позаботимся.

С его последними словами из-за стола поднялся заместитель командующего базой Мията.

— Прошу всех, — воскликнул он, — налить сакэ! На столах были расставлены большие бутыли сакэ, так что любой желающий мог наливать себе столько, сколько пожелает. Адмирал Нагаи лично наполнил фарфоровые чашечки шестерым водителям «кайтэнов». Капитан 2-го ранга Корэда, встав, поднял свою чашечку.

— Я предлагаю тост за храбрецов, которые уходят в бой с врагом, — провозгласил он. — Прошу всех присоединиться ко мне!

До того как я прибыл на базу Хикари, мне редко приходилось участвовать в застольях, но по такому случаю я не мог не осушить свою чашечку одним глотком. После первого тоста наступило глубокое молчание, которое прервал младший лейтенант Хироси Хасигуга, впечатлительный молодой человек, впоследствии совершивший харакири. Он поднялся из-за стола и предложил всем присутствующим вместе исполнить «Песнь воина». Я и мои товарищи молча сидели, слушая, как в нашу честь звучат эти торжественные слова:

На море мы можем скрыться под волнами,

На земле мы можем упокоиться под зеленой травой,

Но мы не будем ни о чем сожалеть,

Если мы погибнем в бою, сражаясь за императора!

Звуки песни заполнили все пространство большого зала. Я закрыл глаза, слушая эти слова и думая о Нисине, Ядзаки, Миёси и многих других, которые ушли на смерть перед нами. В этот момент все сомнения оставили меня. Мне больше уже не надо было взвешивать все за и против моего решения идти на смерть или спрашивать себя, почему я решился на это. Через два дня я уйду в бой, вот и все! Я не буду клясться совершить нечто грандиозное, как другие в ходе прощальной церемонии. Я просто уйду, не обещая сделать ничего выдающегося, и приложу все силы, чтобы поразить врага.

С этими мыслями я протянул свою чашечку лейтенанту Митани, сидевшему рядом со мной. Он наполнил ее. Я опрокинул ее в рот. Затем еще одну. И еще. Зал начал вращаться у меня перед глазами. Я помню, что видел лейтенантов Какидзаки, Маэду и старшину Фурукаву, сидящих у другой стены залы и распевающих песни. С некоторым трудом поднявшись на ноги, я пробрался к ним, присел рядом и стал подтягивать песнь.

Лейтенант Хамагути, которого я давно простил за то, что он ударил меня в тот день, когда я допустил ошибку в управлении «кайтэном», присоединился ко мне в тот момент, когда вечер был в самом разгаре. Сакэ лилось рекой. Голоса участников, в том числе и мой, звучали все громче и громче.

— Не забывай! — кричал кто-то мне в ухо. — Сделай все, что можешь!

— Мы скоро пойдем вслед за вами на врага! — доносилось с другой стороны.

— Шесть американских авианосцев! Уделайте их! — слышалось откуда-то еще.

Звучали другие песни, среди них «Флотский марш», которые были в чести у японских моряков. Мы все еще распевали их во все горло, когда в 22.30 вечер окончился троекратным «Бандзай!» в честь водителей «кайтэнов» базы Хикари. Хотя назавтра нам предстоял тяжелый день, я едва держался на ногах. Синкаи был не в лучшем состоянии. Лейтенантов Какидзаки и Маэду кто-то просто отнес в их комнату. Нигде не было видно Фурукавы и Ямагути, но я был почти уверен, что они где-то уединились и продолжают общение с сакэ. Ямагути отличался особым пристрастием к выпивке.

— Я же родом с Кюсю, — порой говорил он мне, опростав около литра сакэ, — а мы охочи до выпивки и еще больше охочи до женщин.

Не знаю, сколько правды было в его последнем утверждении, но я имел все основания верить первому из них. Он мог выпить куда больше, чем любой другой человек, которого я когда-либо видел, причем выпивка не производила на него какого-либо особого эффекта, и на следующее утро он всегда являлся на службу с ясной головой без каких-либо следов похмелья. Потягивая вино, он любил говаривать, что единственное, о чем он как водитель «кайтэна» жалеет, это то, что «в царстве мертвых не будет сакэ».

Вечер для нас с Синкаи закончился тем, что лейтенант Кодзу, поддерживая нас под руки, отвел нас в нашу комнату, где мы, не раздеваясь, рухнули на койки.

На следующее утро голова моя просто разрывалась, как ручная граната. Такого похмелья у меня еще не было! Я вспомнил нашу предыдущую выпивку с Синкаи и то, что дал себе зарок больше так не напиваться. Прощальная вечеринка была, разумеется, совсем особым событием, и это похмелье будет уже точно для меня последним. Проснулся я в 8.30 и первым делом бросился в тот угол, где мы держали небольшой чайник с чаем. Чувствуя, что голова у меня вот-вот отвалится и покатится по комнате, я до последней капли осушил этот чайник. После этого я почувствовал себя немного лучше, но затем в течение дня мне пришлось выпить еще много воды, чтобы утолить страшную жажду.

«Сегодня мне предстоит тяжелый день», — твердил я себе. Я должен был присутствовать на подводной лодке в тот момент, когда на нее станут грузить мой «кайтэн». Еще мне предстояло очистить свою комнату и упаковать большую часть моих личных вещей. На борту лодки многое мне не понадобится, а то, что я оставлю на базе, отправят домой после того, как я уйду на врага. Я также хотел еще отправить несколько открыток своим друзьям. Кроме того, надо было купить в лавочке что-нибудь из еды, чтобы не быть нахлебником у подводников. Может быть, мне даже удастся раздобыть какое-нибудь угощение для них.

Другие старшины из нашей группы мирно посапывали в своих койках. Мне не хотелось будить их. Но я должен был это сделать. На сегодня у них было ничуть не меньше хлопот, чём у меня. Потом я умылся, сделал еще несколько глотков воды и направился в домик, где жили офицеры, чтобы посмотреть, встали ли уже лейтенанты Какидзаки и Маэда.

Едва войдя в их комнату, не мог сдержать смеха. Эти двое, небритые, спали в одной койке, обнявшись, словно супружеская пара. При этом они были в полной форме, только без кителей. Волосы на голове лейтенанта Какидзаки стояли дыбом, а лейтенант Маэда нежно обнимал голову своего начальника. Оба громко храпели. Я только пожалел, что при мне нет фотоаппарата.

— Господин лейтенант! — громко воззвал я.

Мне пришлось повторить свои слова. Только после этого он открыл глаза, но взор их был совершенно стеклянным, и я уверен, он не видел меня, стоявшего рядом с его койкой. Проморгавшись, он наконец-то узнал меня. Изобразив на лице нечто вроде улыбки, он сполз с койки и принялся трясти Маэду. Эта сладкая парочка уже натягивала кители, когда я направился к себе, удовлетворенный тем, что все встали и занимаются тем, чем должны заниматься. Следующие два часа я посвятил упаковке своих личных вещей и уборке комнаты.

«Кайтэны» были погружены на субмарину И-47 в 11.30. Перед этим они были в последний раз осмотрены нашими техниками, а оружейники заменили на них боеголовки. Теперь каждый «кайтэн» нес в своем головном отсеке 3000 фунтов сильнейшей взрывчатки. Плавучий кран перенес их на середину фарватера, где уже встала наша лодка.

Мой «кайтэн» под номером 3 был установлен ближе к корме лодки. Я потрепал его рукой по борту, словно любимого скакуна, и прошептал: «Постарайся не подвести меня!» Затем я спустился в его кокпит, чтобы проверить все приборы и клапаны. Все было в полном порядке. Совершенно довольный, я выбрался из него и доложил о полной готовности нашему командиру и командиру лодки капитану Орите. Последние проверки были закончены, и мы возвратились в свою казарму в 16.30.

Здесь для Синкаи, Ямагути, Фурукавы и меня был приготовлен сюрприз. На наших койках была разложена новенькая форма, вплоть до рубашек и белых перчаток. Вот для чего наш интендант взял все наши размеры несколько дней тому назад. «Вот каков, стало быть, мой смертный наряд!» — подумал я. Все это представилось мне зряшным расходом нужных вещей. В особенности ботинок. Ведь мне придется носить их меньше недели, расстояние до Окинавы было не таким уж большим. Мне казалось, что куда лучше было бы отдать эти вещи тому, кто нуждается в них больше нас. Но уж если таков порядок, то ничего не поделаешь. Не стоит грустить о вещах в общем-то ничтожных.

Теперь мне надо было поспешить, чтобы успеть закончить последние дела. Я уже написал и отправил письма моим родным, прозрачно намекнув на то, что это мои последние слова прощания. Мне надо было написать еще пару писем моим друзьям детства. Это можно было успеть сделать, потому что мне удалось сэкономить немного времени, за счет того, что я не собирался оставлять памятного прощального письма. Поэтому я набросал несколько слов на почтовых карточках, почти одних и тех же, тому и другому.

«Дорогой Кадзуо!

Должен извиниться перед тобой за долгое молчание. Со мной все в порядке, как, я надеюсь, и у тебя. Положение на фронтах все хуже и хуже, если верить тому, что мы слышим. Я часто спрашиваю себя, как живете вы, те, кто непосредственно не участвует в войне. Мы здесь все же не теряем надежды на успешный ее исход, делая все от нас зависящее, как, надеюсь, и вы. Ты должен упорно заниматься, чтобы в будущем стать полезным своей стране. Береги здоровье, это тоже очень важно. Мне надо спешить, поэтому я хочу успеть поблагодарить тебя за все то, что ты для меня сделал в своей жизни.

Ютака Ёкота».

Это было не очень-то похоже на письмо. Но я все же не хотел уходить на смерть, не послав весточки двум моим друзьям детства. Одного из моих остающихся на базе товарищей я попросил отправить эти карточки, когда лодка И-47 выйдет в море, и почувствовал, что исполнил свой долг, когда он обещал сделать это. Теперь все, что связывало меня с миром, перестало существовать. Я воистину был готов к последнему путешествию.

На следующее утро, 29 марта 1945 года, я проснулся совершенно бодрым. Вскочив с койки, я схватил полотенце и направился в умывальную. Умывшись, я растирался полотенцем, насвистывая какой-то мотив, когда услышал за своей спиной чей-то голос, произнесший:

— Доброе утро, Ёкота.

Это был старшина Киси Киридзава. Он тоже был одним из водителей «кайтэнов» и самым маленьким по росту из всех курсантов базы Хикари.

Прекратив мыться, я обернулся.

— Доброе утро, старшина, — улыбнулся я, гадая про себя, зачем ему понадобился.

Старшина Киридзава держал одну руку за спиной.

— Я заглянул в вашу комнату, чтобы пожелать удачи, — сказал он, — но не застал вас там.

— Спасибо за добрые пожелания, старшина, — ответил я на это. — Мы постараемся занять места лейтенанта Миёси и старшины Ядзаки.

— Отлично! — сказал он и вытянул руку из-за спины. В ней он держал небольшую и очень красивую куклу.

— Хочу просить вас — не возьмете ли вы это с собой? — произнес он, протягивая ее мне.

— Какая красота! — воскликнул я. — Не иначе ручная работа. Но зачем вы хотите, чтобы я взял ее с собой?

— Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом, Ёкота, — сказал он, отступив на шаг. — Просто возьмите с собой на задание. Я буду очень вам признателен.

Заметив беспокойство во взгляде Киридзавы, я решил больше не докучать ему вопросами.

— Я возьму ее с собой, старшина, — пообещал я. — И повешу прямо под перископом.

— Большое вам спасибо, Ёкота.

Он повернулся и ушел, а я, озадаченный, продолжил умывание. Зачем он дал мне эту куклу? Был ли это подарок, сделанный мне? Или он хотел таким образом избавиться от нее, не в силах выбросить? Может быть, куклу подарила ему бывшая подружка, а теперь он хотел забыть ее, отправив подарок в небытие? Или, возможно, его семья подарила ему это как талисман, чтобы взять ее с собой в бой? Поскольку подводных лодок оставалось уже мало, многим водителям «кайтэнов» наверняка не суждено быть выбранными для выполнения боевого задания. Возможно, он уже отчаялся попасть на задание. Я пожал плечами, думая про себя, что человеку никогда не удастся до конца понять другого. Опустив куклу в карман, я закончил умывание. Надо было спешить. Мне еще предстояло обойти офицерское общежитие и попрощаться с офицерами базы Хикари, которые были добры ко мне.

У двери офицерского общежития я встретил лейтенанта Мияту.

— Удачи тебе, Ёкота, — сказал он, и я в ответ только улыбнулся и отдал ему честь.

Затем я прошел коридор на всю его длину и, начиная с самой дальней двери, стал стучаться в некоторые из них, благодаря живших там офицеров за то, что они сделали для меня во время моего пребывания в Хикари. В конце концов, решил я, здесь было не так уж плохо, хотя не так, как на Оцудзиме, разумеется. Может быть, действительно мы, пришедшие сюда с Цутиуры, и в самом деле были избалованы.

Я шел от двери к двери, кланяясь и пожимая руки, и тут мне в голову неожиданно пришла мысль: «В чем счастье человека? В том, чтобы оставить добрые воспоминания в душах людей, которые его хорошо знали». Через несколько дней меня уже не будет. Мне, разумеется, не дано было знать, каким образом я погибну. Возможно, мне даже не удастся пойти в атаку на врага. Я могу погибнуть вместе со всем экипажем лодки на дне Тихого океана, если наша субмарина будет преждевременно обнаружена врагом, как погибли несколько моих товарищей, таких же водителей «кайтэнов». Мне хотелось, чтобы память обо мне сохранилась в душах моих сослуживцев, бывших здесь вместе со мной на Хикари. Прощание с ними, вполне возможно, и будет самой лучшей попыткой достигнуть счастья в моей жизни.

Когда я вернулся в свою комнату, Синкаи, Фурукава и Ямагути уже были облачены в свою новую форму.

— Где тебя носило? — набросился на меня Синкаи. — Мы опаздываем.

— Прощался с офицерами базы, — ответил я.

— Вот еще, — бросил он.

— Подумал, что надо это сделать… — начал было оправдываться я, но тотчас понял, что не было смысла обсуждать с товарищами мои чувства.

У Синкаи есть свое мнение и свои чувства, и он, возможно, не склонен обсуждать их. Так что зачем мне лезть со своими? Я потянулся за своей новой формой и вышел из положения тем, что попросил:

— Отвернитесь и не смотрите на меня. Я сейчас надену свою новую фундоси.

Я прыгал на одной ноге, прилаживая набедренную повязку, а Синкаи в это время кричал во весь голос: «Хадзукасий мусумэсан!» Вероятно, так, «стыдливой девушкой», и надо было назвать меня именно в этот момент, потому что другие наши товарищи столпились вокруг нас, со скорбными лицами наблюдая торжественный обряд облачения в новую форму. В тот момент, когда я уже одергивал ее, полностью натянув, в комнату вошли несколько человек, которые работали в офицерской кают-компании. Они принесли нам подарок от офицеров — большого вяленого морского окуня. В Японии существует обычай дарить по счастливым поводам целого морского окуня, подсоленного и завяленного. Его могут преподнести друзья дома, в котором отмечают возвращение члена семьи после долгого отсутствия, или при отъезде человека на важную работу, по случаю поступления детей в школу. Его дарят по случаю рождения ребенка и на Новый год. На Новый год в японских домах все блестит чистотой. Свежая бумага наклеивается на сёдзи, раздвижные стены, и на окна. Платятся все долги. На всю домашнюю утварь наводится глянец, на полах старые татами заменяются на новые. Хозяйки дома обычно тут же снова заставляют главу семейства влезать в долги, приобретая новые кимоно, в которых они щеголяют так же, как американки, надевающие новые выходные платья на Пасху. Вот и я сейчас чувствовал себя так, словно для меня наступил Новый год. Во всем навел порядок, и даже мое сознание совершенно прояснилось. Я был готов к новой, пусть и очень короткой, жизни.

Мы поблагодарили моряков за эту великолепную рыбину и пригласили всех составить нам компанию. Мы уже заканчивали эту импровизированную трапезу, когда громкоговоритель пригласил всех водителей «кайтэнов» собраться в актовом зале.

— Пошли! — закричал Фурукава.

Он ринулся в зал первым, мы трое едва успевали держаться сразу за ним, на ходу вытирая губы и проверяя, не остались ли следы подарка на наших новеньких формах. Наши комнаты остались чисто прибранными. Все личные вещи в упакованном виде аккуратно лежали на наших койках. Все, что следовало сделать на суше, мы сделали.

В актовом зале должна была состояться особая церемония, в ходе которой каждому из нас вручались короткие мечи. Мы шестеро выстроились в шеренгу и замерли по стойке «смирно». За нами в такой же шеренге стояли еще шесть человек: старшины Ёсио Хагита и Тэруаки Мидзуно, старшие матросы Мицуо Кобаяси, Такэтоси Цукуми, Эйсюн Осиро и Сёдзи Нао. Эти шестеро должны были выйти в море вместе с нами. Каждый из них был ответственен за техническое состояние одного из «кайтэнов». Им предстояло произвести последние проверки и помочь водителю занять свое место в кокпите, когда прозвучит сигнал к атаке.

На церемонии присутствовал весь личный состав базы. Некоторым приходилось прятать завистливые взгляды. Они радовались за нас, но все же испытывали определенную досаду, оттого что их очередь еще не подошла. На Оцудзиме начало программы «кайтэнов» задержалось из-за недостатка самих торпед. Затем, когда «кайтэны» стали сходить со сборочной линии в больших количествах, открылась база Хикари, но там все сдерживалось из-за того, что недоставало квалифицированного технического персонала. Проблема была частично решена привлечением к техобслуживанию торпед будущих водителей, которые помогали механикам. Теперь же обозначилась нехватка носителей торпед тех подводных лодок, которые доставляли нас к месту боя. Несмотря на все предпринимаемые усилия, лишь небольшое число «кайтэнов» выходило в бой так, как предусматривалось стратегами. Я пожалел тех, кому предстояло остаться на базе, дожидаясь своей очереди.

Каждый из нас, услышав, что распорядитель церемонии произнес его имя, по очереди выходил на шаг из строя, снимал фуражку и делал поклон. Большой стол был покрыт белой шелковой материей, а за столом стоял капитан 1-го ранга Корэда, командир базы. На шелковой материи были разложены мечи и шесть хатимаки.

Мое имя было произнесено последним. Капитан 3-го ранга Хамагути, командир техников, называвший имена, взял шестую хатимаки и повязал ее вокруг моей головы. На ней красовались изысканные иероглифы, написанные тонкой кисточкой, которые складывались в слова «Сити сё хококу», символизирующие преданность Масасигэ Кусуноки своему императору. Это был девиз: «Прожить семь жизней на службе стране».

Затем каждый из нас получил небольшую чашу с чистой водой и выпил ее. Этот тост идущего на смерть был кульминацией и самым торжественным моментом всей церемонии. Испокон веков японский воин перед лицом смерти по традиции выпивал глоток воды, отнюдь не сакэ, что символизировало чистоту его душевных помыслов. Все присутствующие замерли и не издавали ни звука, пока мы медленно осушали свои чаши. Затем мы приблизились к командиру базы, который вручил каждому из нас короткий меч.

— Вручаю их вам, — произнес он, — от имени адмирала Соэму Тоёды, командующего Соединенным флотом.

После этих слов мы вскинули мечи, держа их прямо перед собой, на уровне чуть выше головы, так, что мы могли смотреть из-под них. Таким образом самураи былых времен приветствовали своих противников. Это приветствие повторили сейчас и мы, бросая вызов американскому флоту.

Мы промаршировали вдоль рядов собравшихся на церемонии, были сделаны памятные фотографии. Когда фотографирование закончилось, все выстроились в два ряда лицом друг к другу, а мы прошли вдоль них, держа мечи поднятыми в приветственном салюте. Как у уходящих, так и у провожавших глаза блестели от нахлынувших чувств, а кое-кто даже сдерживал подступающие слезы, чтобы не расстраивать уходящих воинов. Идя к пирсу, я дружески разговаривал со своими товарищами, желал им удачи во всех будущих предприятиях. Прах Ядзаки, помещенный в небольшую урну и в коробку, я держал в левой руке, в правой сжимал врученный мне короткий меч, непрерывно улыбаясь.

Моторный катер доставил нас на борт субмарины И-47 в столь же торжественной обстановке, как и во время всей церемонии. Плавучие краны, торпедные катера и все вспомогательные суда базы были украшены разноцветными флагами и большими транспарантами с написанными на них лозунгами. Мы махали своими бескозырками, прощаясь с людьми, оставшимися на пирсе, а они в ответ махали нам. Другие, стоявшие вдоль берега, кричали здравицу за здравицей, и голоса их сливались в один громовой клич. В эти несколько минут нашей переправы на борт субмарины мне в голову пришла особая молитва, я произносил некогда в Большом храме в Исэ, неподалеку от Токио, в который совершают паломничество все японцы, включая императора. «Молюсь о том, — произнес я, — чтобы моя жизнь, которую я приношу в жертву, помогла ста миллионам людей моей страны обрести мир».

Вскоре мы подошли к субмарине и поднялись на ее борт. Там нас уже ждал адмирал Нагаи. Он пожал каждому из нас руку, попрощался и пожелал удачи. Из глаз у него катились слезы. Он искренне любил всех молодых людей — водителей «кайтэнов». И тяжким грузом на его плечи ложилась обязанность отправлять их в бой, несмотря на тот урон, который каждый из них мог нанести врагу. Я постарался сохранить при этом бесстрастный вид, памятуя о данном самому себе обещании не оставлять у людей жалости по себе и не выказывать своих чувств. Должен сознаться, сделать это было нелегко, когда твою руку сжимает сильная ладонь адмирала. Мои пальцы еще долго помнили его крепкое пожатие.

Затем адмирал Нагаи произнес краткое заключительное напутствие всей команде, выстроившейся по обе стороны палубы субмарины. Мы же, водители «кайтэнов», стояли в это время каждый на своей торпеде. Когда же адмирал взошел на палубу своего моторного катера и направился на нем к берегу, подводную лодку пронзила трель колоколов громкого боя, призвавшая команду занять места по походному расписанию для выхода в море. Когда субмарина развернулась и двинулась в сторону открытого моря, лейтенант Какидзаки отдал приказ: «Сабли подвысь!» В окружении почетного эскорта моторных судов и торпедных катеров лодка вышла из бухты. Среди эскорта я рассмотрел торпедный катер № 220, с которого вроде бы совсем недавно — всего несколько недель назад — я отправлялся в первый самостоятельный выход на «кайтэне». Матросы на его борту махали нам руками и что-то кричали. Среди них я узнал старшину Юасу. Некоторое время тому назад он служил на борту громадного линкора «Ямато» и был очень знающим и умеющим логически убеждать человеком. Мне он очень нравился. Он помогал мне, когда мы учились ходить на «кайтэнах», и всегда тщательно готовил мое оружие.

— Не посрами нас, Ёкота! — выкрикнул он.

— Не сомневайтесь! — крикнул я в ответ. — Скоро вы услышите о нас! Через неделю, самое большее!

Торпедные катера мало-помалу начали отставать. Они не могли тратить слишком много драгоценного высокооктанового бензина даже по случаю столь торжественного события. Затем они выключили моторы и покачивались на волнах, прощаясь с нами. Их примеру последовали и другие суда, их команды еще долго махали нам вслед руками и кричали, пока мы могли их видеть. Еще через какое-то время наша субмарина развернулась и легла на курс к проливу Бунго. Лишь через этот узкий пролив мы могли выйти навстречу врагам.

Глава 10. НЕУДАЧА И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я все еще стоял на палубе, когда субмарина миновала Иводзиму, остров, находившийся примерно в двенадцати милях южнее Хикари. За кормой у нее остались острова Усидзима и Осидзима. В этот весенний день усыпанное островами Внутреннее море представляло собой, как и всегда, великолепное зрелище. До чего же все-таки прекрасна страна, за которую мы готовились отдать свою жизнь! Я был горд тем, что мне предстоит сражаться и умереть за эту страну, которая предстала столь прекрасной моему прощальному взгляду. Но тут мои думы прервал лейтенант Какидзаки.

— Скажи, Ёкота, — обратился он ко мне, — о чем это ты грезишь?

Этот благозвучный голос исходил от грубого на вид, совсем деревенского парня — и контраст его внешности с мягким, изысканным тоном не переставал меня изумлять. Я знал, что он спрашивает вовсе не для того, чтобы посмеяться надо мной. Он просто обратил внимание на то, что я не отвожу взгляда от северо-запада.

— Да просто так, господин лейтенант, — ответил я, не желая представать в его глазах слишком сентиментальным.

— Иди сюда, — позвал он меня, в то же время сделав знак остальным водителям «кайтэнов» подойти к нему. — Я хочу напомнить всем вам, что с этого момента вам надо всячески заботиться о себе. Каждую свободную минуту используйте для отдыха. Нас в любую минуту могут послать на врага, будь то днем или ночью. Через двое суток мы подойдем к Окинаве, но можем встретиться с американцами и раньше, если наткнемся на крупный конвой вражеских судов. Понятно?

— Так точно, господин лейтенант, — ответили мы.

— Отлично! А теперь давайте пошлем последнее прости нашим семьям.

Моим щекам стало жарко, когда все, кто стоял на палубе у правого борта, посмотрели в ту сторону, где, как легко просчитал лейтенант, и находился наш родной город. Мне было стыдно думать, что все торжества прощания, все эти крики и здравицы приглушили мое сознание. Я низко поклонился Токио и произнес про себя молитву по моей покойной матери, по моему отцу, моим сестрам и братьям, моим школьным учителям и товарищам моего детства. «Я рос балованным ребенком, — обратился я к ним над морскими волнами, — и доставил всем вам много беспокойства и трудов. Но пожалуйста, простите мне все это, когда вы узнаете о моей смерти. Жизнь моя была краткой, но благодаря вашей доброте исполненной счастья». Открыв глаза, я проследил выхлоп дизелей субмарины, уносящийся в ту сторону из патрубка, находящегося совсем недалеко от меня.

К 13.30 мы подошли к северному выходу из залива Бунго. В те времена, когда императорский флот Японии царил на морях одной трети земного шара, пролив этот был вратами, через которые наши доблестные моряки выходили на дорогу к славе. Однако со времени тяжелого поражения у атолла Мидуэй наши военно-морские силы постоянно отступали и сошли практически на нет. Для отпора американцев оставались только самолеты камикадзе и наши «кайтэны». Лишь горстка подводных лодок выходила через пролив Бунго, чтобы атаковать врага. Почти все они были небольшими кораблями, предназначенными для действий в прибрежных водах, с ограниченным запасом хода и незначительной огневой мощью. Дойти до Окинавы, выпустить там шесть торпед и вернуться — это все, на что они были способны. Но американские эсминцы и самолеты даже их выслеживали и топили с ужасающей регулярностью.

Теперь я мог видеть зеленые конусы гор острова Кюсю справа по борту, потому что мы шли курсом строго на юг. Как часто сердца людей, живших на этих берегах, переполнились гордостью, когда Соединенный флот, застлав дымами полнеба, царственно следовал в океан или возвращался на свою главную якорную стоянку у острова Хасирадзима. Мне лишь однажды довелось видеть весь Соединенный флот в Токийском заливе, когда я был совсем маленьким мальчишкой. Но зрелище это так впечатлило меня, что с того момента я не желал в жизни ничего другого, как стать моряком. Какую же горечь должны теперь испытывать жители Кюсю, наблюдая, как корабли проходят по проливу совсем маленькими группами или вообще поодиночке, а возвращающиеся с океана часто едва дотягивают до стоянки из-за боевых ран.

Что же ждет нас в будущем? — задавал я себе вопрос. Будет ли флаг с восходящим солнцем снова реять над просторами Тихого океана? Чем будет мир для тех, кто останется жить после нас? Токио, как и другие крупные японские города, теперь постоянно подвергался бомбежкам гигантских Б-29. Мои соотечественники испытывали неописуемые страдания, но еще большие страдания предстояли им после того, как мы уйдем из жизни. Что ж, мы, первые шесть водителей «кайтэнов» группы «Татара», шли на задание. Следом за нами вскоре последуют другие, но в какой обстановке они окажутся! Еще видя горы родной земли, мы уже будем во враждебных водах. В 1945 году в Японии бытовала поговорка: «Выйдя из залива Бунго, ты уже среди врагов».

По внутренней трансляции субмарины прозвучал приказ всему личному составу занять места по походному расписанию и находиться в полной готовности. За подобным приказом должен был последовать приказ стоять по боевому расписанию. Пока мы шли по Внутреннему морю, нам было можно немного расслабиться. Но теперь, хотя мы еще находились в японских водах пролива Бунго, мы уже готовились увеличить скорость и идти противолодочным зигзагом. Американские подводные лодки уже начали шнырять совсем неподалеку от берегов Японии. Мы не могли позволить острым глазам янки через перископ вычислить курс и скорость нашего хода, чтобы затем они могли послать в нас смертельный веер торпедного залпа. Зигзагообразный курс должен был не дать им сделать этого.

Поступил приказ очистить верхнюю палубу лодки, на ней должны были остаться только несколько офицеров и пара дозорных. Подойдя к ведущему внутрь люку, я бросил последний взгляд на родную землю и скользнул вниз по трапу. В корпусе субмарины после широкого морского простора я сразу почувствовал себя зажатым со всех сторон. Мы, четверо старшин, были размещены в носовом отсеке вместе с экипажем лодки. Боцман Фудзисаки позаботился о том, чтобы наши койки оказались рядом с офицерской кают-компанией, где поместили Какидзаки и Маэду.

Я вдруг с удивлением обнаружил, что в данный момент мне совершенно нечего делать. Никаких личных вещей у меня при себе не осталось, за исключением секундомера и нескольких листков с набросками боевых курсов. С собой я не взял даже запасных фундоси. Принимать ванну на лодке не было возможности, да и пробыть на ее борту мне предстояло не более трех-четырех дней. За это время мы должны были обнаружить неприятеля и атаковать его. Мне не хотелось ничего писать, да и заводить знакомства с кем-то из экипажа лодки я тоже не был расположен. Я уже хотел было взять какую-нибудь книгу из небольшой библиотеки, которая была на лодке, и заняться чтением, как тут по трансляции зазвучал голос командира.

Капитан Орита говорил спокойно и уверенно. Слушая его слова, я смотрел на лица членов экипажа и понял, что их вера в своего командира безгранична.

— Мы вышли из пролива Бунго, — говорил командир, — и предполагаем двигаться в надводном положении до утра завтрашнего дня. Все члены экипажа должны сделать все возможное, чтобы доставить шестерых водителей «кайтэнов» группы «Татара».как можно ближе к расположению неприятеля, которого они должны поразить в самое сердце. Вы уже дважды делали это. Я уверен, что вы сделаете это еще раз.

Этими словами он закончил свою речь. Я остался на своем месте, не зная, чем мне заняться. Свободные от вахты члены экипажа подводной лодки лежали на своих койках, разговаривали, читали или же спали. Среди них мне было несколько не по себе. Они бросали на нас четверых добрые взгляды, но, похоже, чувствовали, что им не следует ближе знакомиться с людьми, которых отделяют от смерти лишь считанные часы или же дни. И это было им особенно трудно выдержать, поскольку мы были первыми водителями «кайтэнов» — неофицерами, идущими на задание на субмарине И-47. До нас на этой лодке шли только офицеры, которые почти не контактировали и не жили вместе с командой. Во мне стало нарастать чувство подавленности. Я не мог позволить ему завладеть мной и поэтому предложил остальным трем моим товарищам пойти поискать лейтенантов Какидза-ки и Маэду. Найдя их, мы принялись оживленно разговаривать, когда вдруг все пространство лодки заполнил звон колоколов громкого боя.

Это случилось ближе к вечеру. Колокола еще звучали, когда сквозь их пронзительный звон последовала команда: «Срочное погружение!» Мы были слишком ошеломлены, чтобы понять, учебная это тревога или реальная обстановка войны. По крайней мере, мы сообразили, что нам следует держаться в стороне и не мешать членам экипажа, несущимся к своим боевым постам.

— А ведь мы едва вышли из пролива Бунго! — покачал головой лейтенант Какидзаки, когда разом перестал струиться свежий воздух из люка, ведущего на палубу, и прекратился стук корабельного дизеля.

Захлопнулся люк в рубке, и по моим ушам ударило нарастающее давление воздуха. Наша лодка с дифферентом на нос уходила под воду. На нас наваливалась тишина.

Через некоторое время я стал различать какие-то шумы. Они шли откуда-то сверху.

— Что это такое? — спросил я.

— Вероятно, вражеские самолеты, — ответил мне лейтенант Какидзаки.

После этих слов в кают-компанию сразу же вошел штурман субмарины.

— Наши дозорные заметили самолеты, идущие строем, — сказал он, — и, естественно, решили, что они вылетели с Миядзаки.

Он добавил, что наблюдатели и представить себе не могли, что это могут быть какие-то другие самолеты, если горы острова Кюсю еще можно было видеть в бинокль. Машины эти просто обязаны были быть самолетами, поднявшимися с большой авиабазы неподалеку от Кагосимы.

— Но они оказались «Грумманами», — продолжал штурман. — Те звуки, что вы сейчас слышали, это разрывы их бомб. Их пилоты недостаточно опытны и способны поразить субмарину только в том случае, если смогут незамеченными пройти прямо над ней. Мы быстро ушли на глубину, и они бомбят совсем в другом месте.

Он махнул рукой перед собой.

— Если такое случилось совсем недалеко от дома, — покачал он головой, — то у нас впереди может быть куча неприятностей.

Сказано это было словно между прочим, без какого-либо намерения произвести впечатление. И все же я воспринял его слова близко к сердцу, ощутив всю тяжесть нашего положения. Враг не только стоял у ворот Японии, он к тому же еще колотил в них стальным кулаком. Его авианосцы стояли совсем недалеко от наших берегов. А его самолеты уже кружили над теми самыми зелеными вершинами гор, которыми я только что Восхищался.

Спустя час после этого мы снова всплыли на поверхность моря — капитан Орита решил, что опасность уже миновала. Воздух высокого давления рванулся в балластные цистерны лодки с ласкающим наш слух шипением. Это было около 17.30. Эстафету вращения гребных винтов вместо аккумуляторных батарей приняли на себя дизели лодки.

К этому времени подоспел и ужин. Мне было приятно узнать, что экипаж нашей субмарины ничуть не пострадал во время бомбардировки. Еда оказалась отличной — тушеное мясо, яичница, маринованные овощи и белый рис. Мало кто из японцев в те времена мог раздобыть белый рис. Офицеры ели то же самое, что и остальная команда, это добавило во мне добрых чувств к подводникам. В общении между ними царило равенство, поскольку каждый был равно ценен для остальных. Чувствовалось, что всех связывают чувства взаимной привязанности. Это не всегда проявлялось, но, несомненно, существовало.

Подводников немало позабавило, когда мы стали хвалить еду, приготовленную коком субмарины.

— Не спешите хвалить! — говорили они, подкладывая нам добавку. — Проведя на подводной лодке эдак с неделю, вы потеряете всякий аппетит. Здесь, на глубине, с желудком происходит всякое. Скоро свежие продукты закончатся, а на консервы никому не хочется смотреть. Почти все возвращаются на базу заметно похудевшими.

Мы, водители «кайтэнов», при этих словах только переглянулись. Я знаю, что все четверо подумали одно и то же. Какое значение имеет для нас еда? Ведь с нами и нашим аппетитом все будет закончено довольно скоро.

Лодка шла в надводном положении весь остаток дня. Я коротал время, играя в карты с Синкаи и двумя офицерами до десяти часов вечера. Синкаи оказался сильным игроком. До службы на флоте он был школьным учителем и обладал быстрым умом. На лодку он захватил с собой пачку писем от своих бывших учеников и намеревался взять их с собой, уйдя на врага, как я собирался взять с собой прах Ядзаки.

В десять часов Какидзаки сказал:

— Теперь надо отдыхать, ребята. Спите до упора. С утра надо быть наготове. Теперь мы можем встретиться с врагом в любую минуту.

Вернувшись в кубрик для экипажа, я снял китель и завернулся в него, Синкаи заснул почти сразу, но я крутился и вертелся около часа. Койка была гораздо уже той, на которой я привык спать. Еще прошлой ночью я спал на кровати раза в два шире этой. Я не мог даже сесть на ней. Если я пытался сделать это, то ударялся головой в расположенную надо мной койку. Я позавидовал ребятам из экипажа лодки. Мои трудности только насмешили бы их. Сами они спали в три смены. Если человек не высыпался в свободные часы, то он вряд ли мог бы нести вахту.

Атмосфера в кубрике была относительно свежей. Мы все еще шли в надводном положении, и вентиляторы гнали в лодку прохладный ночной воздух. Но я привык спать лежа на боку, а на лодке можно было спать только лежа на спине или на животе. Если спать на боку, то другое плечо упиралось в расположенную выше койку. Так оно и происходило: всякий раз, когда я засыпал на спине, непроизвольно переворачивался на бок, задевал за верхнюю койку и тут же просыпался. Я постарался приноровиться к этому, успокаивая себя тем, что все это ненадолго. Как только мы встретимся с врагом и мой «кайтэн» будет пущен в атаку, всем моим неудобствам придет конец.

Я все еще лежал в полудреме, когда во всех отсеках зазвучал сигнал общей тревоги. Почти сразу же лодка начала погружаться на перископную глубину. Я мог ощутить это воочию. Надо мной был подвешен к верхней койке фонарик на тросике, так что я мог сразу включить свет. Этот импровизированный отвес показывал, что лодка погружается с дифферентом на нос градусов пятнадцать или двадцать. Какой-то предмет с громким стуком упал на палубу кубрика. Я вскочил с койки, как и все остальные. Схватив нашу форму, мы стали одеваться, когда лодка выровнялась.

— Что происходит? — спрашивали моряки друг у друга.

В этот момент в кубрик вошли трое дозорных, которые стояли ранее на главной палубе лодки, на их непромокаемых куртках еще блестели капли соленой воды.

— Мы заметили два крупных вражеских корабля! — рассказали они. — Возможно, это крейсеры!

Ожила внутренняя трансляция.

— Всем стоять по боевому расписанию, идем на погружение!

Кубрик мгновенно опустел, в нем остались только Синкаи, Ямагути, Фурукава и я. Мои часы показывали 2.50. Самое темное время. Решит ли капитан Орита применить «кайтэны» в совершенной темноте? Мне это казалось сомнительным, но мы должны были быть готовыми к такому повороту событий. Я взял свой фонарик и схемы атак, и, когда снова заговорила трансляция, сердце мое ускоренно забилось.

— Приготовиться к торпедной атаке!

По проходам лодки мы подошли поближе к центральному посту и встали там так, чтобы никому не мешать, но услышать приказ командира, если он решит пустить в дело «кайтэны». Это позволило бы нам иметь в запасе несколько лишних секунд, чем если бы мы услышали этот приказ через громкоговоритель. Нам были слышны все переговоры в центральном посту и с акустиком лодки.

— Корабль слева, на пеленге сорок градусов, сила звука — три, — доложил акустик.

— Слушать внимательно! — отозвался капитан Орита. — Попытайся определить, цель одиночная или групповая. — Затем он отдал приказ рулевому: — Подвсплыть на пятьдесят пять футов!

Его спокойный голос несколько привел в порядок мои чувства, тон этого уверенного в себе командира ни малейшим образом не выдавал, была ли ситуация благоприятной для нас или нет. Лодки подвсплыла на перископную глубину. Капитан хотел осмотреться, а с глубины 55 футов он мог поднять перископ над поверхностью воды для этой цели. Но в следующую секунду он уже отдавал команду:

— Погрузиться на двести футов! Приготовиться к обстрелу глубинными бомбами!

Как странно! То мы готовимся топить корабли врага, то через несколько секунд уже бежим, спасая свою жизнь! Я заглянул в офицерскую кают-компанию. Лейтенант Какидзаки был там.

— Господин лейтенант, что вы об этом думаете? — спросил я его.

— Скорее всего, наблюдатели ошиблись, — ответил он мягким, как всегда, голосом. — Думаю, что там наверху американские эсминцы. Остается надеяться, что они нас не заметили.

Мы стали вслушиваться в доклады акустика из центрального поста.

— Шумы кораблей по обе стороны от нас, — докладывал он сухим механическим тоном. — Шумы винтов прямо над нами. Вероятно, эсминцы.

Все, что нам оставалось делать, — постараться незаметно скрыться. Прошел час, все это время акустик постоянно докладывал в центральный пост обстановку наверху. Однако не прозвучало ни одного разрыва глубинной бомбы. Я постепенно стал догадываться, что же все-таки произошло.

Капитан Орита поднял перископ, рассчитывая обнаружить завидную добычу, ждущую его, поскольку он сделал под водой несколько маневров, чтобы занять выгодную позицию, но вместо этого увидел эсминец, очень близко, идущий прямо на нас! Поэтому он начал погружение и постарался скрыться.

Все механизмы, без которых можно было обойтись при маневрировании подводной лодки на глубине, были выключены. Члены экипажа передвигались с максимальной осторожностью, стараясь не греметь металлом о металл и вообще не создавать какого-либо шума. Лодка самым малым ходом двигалась то в одном, то в другом направлении, стараясь оторваться от преследователей. Акустик, вслушиваясь в шумы их винтов, постоянно докладывал в центральный пост ситуацию над нами.

— Как вы думаете, что происходит наверху? — спросил я лейтенанта Какидзаки. — И почему американцы не забросали нас глубинными бомбами?

— Я думаю, они все еще пытаются установить наше место, — ответил он. — Когда они это сделают, то каждый из них определит акустический пеленг на нас. В той точке, где пеленги пересекутся, там и будет наша лодка. Или, может быть, это удастся сделать кому-нибудь одному. Но, определившись с этим, они закидают нас глубинными бомбами.

— Ох! — Я не смог сдержать восклицание страха. Но лейтенант Какидзаки постарался успокоить меня.

— Не беспокойся! — сказал он. — Капитану Орите не однажды приходилось бывать в таких переделках. Он выйдет и из этой, даже если им удастся запеленговать нас. И постарается использовать звук их собственных глубинных бомб, чтобы провести их. Когда они начнут взрываться, у него будет за чем укрыть звук наших двигателей, когда мы пустим их на полную. Но меня больше беспокоит то, что взрывы глубинных бомб могут повредить наши «кайтэны». У них же не такие прочные корпуса, как у этой большой субмарины.

Когда он произносил последние слова, лицо его омрачилось тревогой. И мой страх за лодку сразу же сменился беспокойством за «кайтэны». Против наших нынешних врагов применить их было нельзя. Из четырех тросов, которыми крепился каждый «кайтэн» к корпусу лодки, два можно было отдать только снаружи, когда лодка находится в надводном положении. Остальные можно было отдать и изнутри лодки, не поднимаясь на поверхность. Так что в нашей нынешней ситуации мы, водители «кай-тэнов», могли только ждать и надеяться. Экипаж подводной лодки был в высшей степени хорошо подготовлен и имел боевой опыт. Каждый из них знал свою задачу и выполнял ее. Нам оставалась только роль наблюдателей. И помочь субмарине сейчас мы не могли ничем.

Все системы охлаждения были выключены, перестали вращаться даже небольшие вентиляторы, бывшие в каждом отсеке. Температура в корпусе лодки стала повышаться. От этого мое настроение отнюдь не улучшилось.

— Корабль слева по корме, пеленг пятьдесят… — прозвучал доклад акустика. — Сила звука растет… три… четыре… пять!

В этот момент я и сам услышал звук винтов, который проник сквозь корпус лодки.

— Он пройдет совсем рядом с нами, — все так же спокойно произнес лейтенант Какидзаки.

— Право на борт! — прозвучала команда капитана. Он хотел отвести нас с этого места, если бы сейчас с

корабля посыпались глубинные бомбы. Звук винтов все нарастал и нарастал, затем стал убывать. Эсминец, очевидно, делал просто последний заход, чтобы определить наше местоположение с предельной точностью. Он мог сделать это, ничего не опасаясь. Находясь на глубине 200 футов, мы не могли ответить ему ничем.

Спустя несколько минут прозвучал новый доклад акустика:

— Корабль справа, пеленг десять… сила звука четыре… сейчас пять!

Второй корабль, или, возможно, все тот же, намеревался пройти почти над нами. И снова я услышал звук работающих винтов. На этот раз капитан Орита приказал лечь лево на борт и немного увеличил скорость хода.

— Он прямо над нами! — произнес наконец капитан. — Будьте готовы к глубинным бомбам! Сейчас начнется!

Сейчас нам достанется, подумал я. Какая ужасная смерть! Беспомощно ждать, и только. И то же самое пришлось испытать людям на лодках И-37 и И-44, когда американцы обнаружили их и потопили.

Секунд через десять прозвучала серия чудовищных по силе взрывов. Они напомнили мне громы крупных летних гроз в Токио, но только намного громче. Под ногами у меня кренилась палуба, я едва не упал. Весь корпус субмарины скрипел и стонал, лампы освещения моргали и гасли. Неужели это наши последние мгновения? И моим последним видением в этой жизни станет зелень воды, охватывающая меня со всех сторон?

С последним взрывом глубинной бомбы пропал и звук корабельных винтов над нами.

— Осмотреться в отсеках! — скомандовал по внутренней трансляции капитан.

В ответ из каждого из отсеков доложили об обнаруженных повреждениях, что в очередной раз заставило меня подивиться тому, какое тесное взаимодействие необходимо для командования подводной лодкой. Серьезных повреждений взрывы глубинных бомб не причинили, и я, услышав это, облегченно вздохнул. Мне оставалось только удивляться тому, сколь прочной оказалась субмарина. Ведь взрывы глубинных бомб раздавались очень близко к ней.

Несколько минут спустя корабль опять сделал проход над нами. Снова дождем посыпались глубинные бомбы, прозвучало более дюжины взрывов. Лодку сильно бросило на борт, хотя, как мне показалось, взрывы на этот раз легли не так близко, как в первый раз.

— Ну, на этот раз они целятся лучше, чем обычно! — с улыбкой заметил младший лейтенант Тадзицу.

На подводной лодке он был оператором радарной установки и сейчас старался успокоить меня, видя, как я нервничаю.

Подал голос Фурукава:

— Мне уж показалось, что та первая серия бомб покончит с нами. — Фурукава повернулся к Тадзицу: — Как вы думаете, с нашими «кайтэнами» все в порядке? Надеюсь, они не дали течи.

Тадзицу промолчал.

Время подходило к 7.00. Мы находились под водой уже более четырех часов и двигались на северо-запад.

— И сколько глубинных бомб на нас сбросили? — спросил я у Тадзицу.

— О, примерно двадцать, — ответил он. — Но они явно неопытны в этом деле. И доказательство тому — что мы еще живы. Если два эсминца пеленгуют подводную лодку, они должны потопить ее.

— Но вторая серия бомб легла довольно далеко от нас, — сказал я. — Как вы думаете, они все еще представляют, где мы находимся? Например, по возможной течи или как-нибудь еще?

— Трудно сказать, — ответил Тадзицу. — Возможно, из корпуса вылетело несколько заклепок, но мы ничего точно не узнаем, пока не сможем всплыть и как следует осмотреться. Боюсь, что они все же нас серьезно зацепили. Эти две серии бомб ничего не повредили внутри лодки, но на главной палубе могли наделать дел. В частности, повредить «кайтэны».

Тон его голоса был столь серьезен, что восторженное выражение на моем лице тут же пропало. Он заставил меня забыть наше собственное положение и начать думать о драгоценном «кайтэне». Если он окажется поврежденным, то я не смогу выйти на задание.

Прошло довольно много времени, пока мы наконец немного не успокоились, хотя атак больше не было. Но затем мы услышали новый доклад акустика:

— Шум винтов справа, пеленг девяносто. Сила звука три… четыре, пять…

Эсминец прошел прямо у нас по носу. Но, как ни странно, он не сбросил ни одной глубинной бомбы. Возможно, что-то произошло с его акустической аппаратурой.

Прошло еще два часа. Акустик все еще слышал шумы винтов на поверхности, но сила звука была на втором или максимум третьем уровне. Это означало, что враг ходит где-то далеко и к нам не приближается. Не раздалось ни одного взрыва глубинной бомбы, и я рискнул вслух высказать предположение, что эсминец, возможно, израсходовал все бомбы, которые у него были. Я совершенно не представлял, сколько глубинных бомб может нести эсминец.

— О нет! — тут же возразил Тадзицу. — У него на борту гораздо больше. Намного больше! Он просто экономит их. Он прекрасно знает, что мы не можем вечно оставаться под водой. И знает также, что под водой мы не можем развить ход и оторваться от него. Он только и ждет, чтобы мы всплыли на поверхность для зарядки аккумуляторных батарей. Тогда он засечет нас своим радаром и потопит.

Его спокойный тон совсем не утешил меня. Я был весь покрыт потом — температура внутри субмарины поднялась уже до 97 градусов.[14] Хотя я пил много воды, она, казалось, тут же выходила из меня потом, едва успев пройти в горло. В мышцах стала нарастать усталость. Стало трудно вдыхать спертый воздух, и я стал думать о подводниках всех наций, нашедших свою смерть в водной пучине. Они испытали все то же, что сейчас испытывал я. Потение, нарастающая слабость, а затем смерть — быстрая от глубинных бомб или же медленная от удушья.

— Погрузиться на двести пятьдесят футов, — отдал приказ капитан Орита. — Личному составу отдыхать, не отходя от постов.

Теперь повсюду виднелись прикорнувшие тут и там моряки, старающиеся не двигаться и копить силы. Я тоже растянулся прямо на палубе и лишь поднимал руку, чтобы вытереть стекающий пот полотенцем, которое делалось все грязнее и грязнее. Мне стало казаться, что я пребываю в парной бане, с той только разницей, что сквозь открывшиеся поры в меня проникает вся окружающая грязь.

— Звук винтов удаляется, — прозвучал доклад акустика. — Уровень шума упал до одного.

В его голосе слышалось удовлетворение. Он полагал, что враг удаляется от нас. Похоже было на то, что нам удалось выбраться из переделки.

В 13.00, после десяти часов пребывания под водой, мы кое-как пообедали прямо там, где лежали. От акустика не поступило никаких новых докладов о вражеских кораблях на поверхности. Мы вырвались из ловушки!

— Они сделали все возможное, чтобы потопить нас, — сказал штурман, зайдя в кают-компанию, где мы сидели вшестером, — но теперь мы находимся слишком близко от Танэгасимы, чтобы они могли нас преследовать.

Танэгасима представляла собой остров, лежавший несколько южнее Кагосимы. Если бы вражеские эсминцы осмелились подойти ближе к нему, то наши самолеты с авиабазы Миядзаки наверняка потопили бы их. Но капитан Орита все же не захотел воспользоваться такой возможностью. Он держал лодку под водой, медленно продвигаясь вперед, вплоть до 16.00. Затем он отдал команду:

— Всплытие! Продуть главные цистерны!

Как же долго мы ждали этого приказа! Рев воздуха высокого давления, вытесняющего из главных цистерн воду, был для нас столь же желанным, как и первый глоток прохладного воздуха, ворвавшегося в кают-компанию, когда подводная лодка всплыла на поверхность моря. Вскочив на ноги, я не мог надышаться этим сладким дыханием океана. Я буквально пил его, и его вкус был для меня изысканнее любых деликатесов, которые мне приходилось когда-либо пробовать.

Лейтенант Обори, старший помощник командира лодки, сообщил нам, что капитан намеревается зайти в бухту Танэгасимы.

— Там мы сможем обстоятельно осмотреть наши «кайтэны», — сказал он, — и узнаем, повреждены они или нет.

Новость эта обрадовала нас, и мы принялись мечтать о заходе в Танэгасиму. Но менее чем через полчаса подводная лодка снова погрузилась. Наблюдатели заметили в небе небольшой самолет. Капитан Орита предпочел не выяснять, находясь на поверхности, наш он или же вражеский. Он держал лодку под водой до 20.00. Когда мы снова всплыли, было уже темно. Но лишь дизели лодки вышли на крейсерскую скорость, как снова прозвучал сигнал общей тревоги.

— Снова самолеты! — доложили наблюдатели.

Вслед за ними на нас посыпались то ли авиационные, то ли глубинные бомбы. При каждом их взрыве я непроизвольно втягивал голову в плечи. Впечатление было такое, что они рвутся прямо над нами. Черт побери этих американцев! Сначала их самолеты заставили нас уйти под воду, затем эсминцы продержали нас в погруженном состоянии более полусуток, а теперь их самолеты снова охотятся за нами. И все это практически у берегов Японии!

Боцман Фудзисаки попытался было разрядить обстановку шуткой.

— Похоже, группа «Татара» принесла с собой татара-рэта, — сказал он, громко засмеявшись.

В японском языке слово «татарарэта» означает день, наполненный неудачами. Никто эту шутку не поддержал.

Ранним утром следующего дня мы вошли в небольшую бухту Танэгасимы. Антенна нашего радара продолжала вращаться, обозревая воздушное и водное пространство, на палубе были выставлены наблюдатели на случай, если враг появится снова. Мы, четверо водителей «кайтэнов», смогли наконец под утро немного поспать. Поздним утром лейтенант Маэда потряс меня за плечо. Его обычно доброе лицо осунулось и посерело.

— Вставай, Ёкота! — резко произнес он. — Лейтенант Какидзаки хочет говорить со всеми.

Наспех одевшись и все еще протирая слипающиеся после сна глаза, мы прошли в кают-компанию. Там нас уже ждал лейтенант Какидзаки.

— Присаживайтесь, — сказал он. — Как мне доложили, самолеты прошлой ночью бомбили нас так, что лодка дала течь — повреждены цистерны с горючим. Дизельное топливо выходит в море. Капитан считает, что в таком состоянии невозможно выходить — нас будет очень просто обнаружить. Мы не сможем даже приблизиться к врагу, чтобы атаковать его.

Фурукава ужаснулся:

— Неужели нам снова придется вернуться?

— А где капитан? — спросил я.

— На палубе, — ответил лейтенант Какидзаки. — Он осматривает «кайтэны».

Из люка в переборке донесся голос старшего помощника капитана Обори:

— Капитан просит водителей «кайтэнов» подняться на палубу.

Едва выбравшись на палубу из люка, я тут же ощутил густой, тяжелый запах дизельного топлива.

— Да, течь довольно крупная, — кивнул Ямагути, поднявшийся впереди меня.

— Ох! — только и смог произнести я, едва ступив на главную палубу.

Наши шесть «кайтэнов» напоминали целлулоидные игрушки, которые случайно опустили в кипяток. Они были покрыты вмятинами, словно вокруг каждого из них сомкнулась какая-то гигантская пятерня, пытаясь смять его. Это зрелище не должно было чересчур удивить меня, поскольку наружный корпус «кайтэна» был сделан из стали толщиной всего лишь в четверть дюйма.[15] Вмятины и царапины зияли и на корпусе нашей субмарины, а большая часть антирадарного покрытия была содрана с рубки лодки ударными волнами.

— Это ужасно! — воскликнул Синкаи.

В довершение картины даже море выглядело ужасно. Чудесную голубизну, которой я любовался только накануне по дороге от Хикари, сменила бурая грязь, по поверхности которой расплывались пятна дизельного топлива, вытекавшего из цистерн лодки.

К нам приблизился капитан Орита.

— С такими повреждениями нечего и думать о продолжении задания, — сказал он, обращаясь к Какидзаки. — Мне очень жаль, лейтенант, но вам придется начинать все заново. Я понимаю, что вам неприятно возвращаться на базу. Но здесь мы не сможем провести необходимый ремонт. Если я продолжу движение к Окинаве, то за лодкой будет тянуться непрерывный след. Мы все, вместе с экипажем лодки, погибнем впустую. Мы никогда не достигнем Окинавы. Полагаю, вы понимаете мои чувства, но я должен напомнить вам то, что вам преподавали. Припомните, как часто вам повторяли, что бессмысленно бросаться на врага, если нет шансов на успех. Сейчас именно тот случай — шансов на успех нет никаких. Совершенно никаких! Поэтому смиритесь с тем, что произошло. Я сейчас спущусь в радиорубку и попрошу радиста передать в штаб 6-го флота радиограмму о том, что мы возвращаемся.

Мы только промолчали в ответ. Хотя мы должны были бы понять и принять сложившуюся ситуацию, но сделать этого не могли. Даже находящихся у нас перед глазами свидетельств положения было недостаточно, чтобы убедить нас.

— Но неужели ничего нельзя сделать? — взмолился Фурукава. — Мы не можем вернуться на базу. Мы понимаем вашу ситуацию, но, пожалуйста, поймите и нас. Ведь для некоторых из нас это будет не первое возвращение! И даже не второе! Мы не должны возвращаться в третий раз!

Мы все были поражены тем, каким образом Фурукава разговаривал с командиром боевого корабля японского флота. Это была неслыханная дерзость.

— Эй, подождите! — самым строгим тоном бросил Фурукаве лейтенант Какидзаки. — Одну минуту!

Он хотел было сказать что-то еще, но тут его прервал капитан Орита:

— Прекратите, Фурукава!

Выражение его лица ясно говорило: он был разгневан тем, что моряк ниже его по званию смеет разговаривать с ним подобным образом. Еще немного, и он мог потерять терпение, что было чревато многими неприятностями.

Какидзаки выступил вперед, вклинившись между ними. Он лично извинился перед капитаном за своего подчиненного. Решение капитана Ориты было окончательным. Оно не подлежало пересмотру. На лицах наших четверых ветеранов была написана глубокая печаль. Четырнадцать водителей «кайтэнов» группы «Конго» отдали жизнь за свою страну, а им снова приходится возвращаться! Операция группы «Симбу» также была отменена. Возвращаться в третий раз было для них ужасно, но приходилось подчиниться приказу.

Для Синкаи и меня все обстояло несколько по-иному. Правда, мы тоже должны были вернуться, но это был наш первый выход на задание и первое возвращение. Нам оставалось только пожать плечами и воспринимать все произошедшее как каприз судьбы. Для остальных такое было невозможно — они слишком долго ждали своего шанса и снова упустили его. Лейтенант Какидзаки постарался утешить их, когда мы спустились в лодку.

— Поймите же, — сказал он. — Капитан Орита говорит, что ремонт на верфи в Куре займет только трое-четверо суток. Затем мы снова выйдем в море. Давайте же поможем ему тем, что не будем выказывать никакого разочарования. Он и весь экипаж делают для нас все, что только могут. Разве они не спасли нас от тех двух эсминцев? А от самолетов? Будьте же благодарны им! Если бы не их умение и опыт, мы бы уже были мертвы! Но мы остались в живых, и у нас еще будет шанс поразить врага.

Возражать на это было бессмысленно. Мы в конце концов смирились с тем, что произошло. На следующий день, 2 апреля, мы вернулись на базу Хикари, влача за собой длинный шлейф топлива из цистерн. Мне кажется, я был единственным, кто не особенно огорчился случившимся. Несмотря на все мои обеты и интенсивное самоуглубление, я все же был рад полученной отсрочке перед отбытием в неведомые дали за грань жизни.

Глава 11. НОВОЕ ИЗМЕНЕНИЕ ТАКТИКИ. НА ЗАДАНИЕ С ГРУППОЙ «ТЭМБУ»

Пока субмарина И-47 весь день стояла в бухте Танэгасимы, залечивая свои раны, американцы высадились на Окинаве. Более 1200 вражеских кораблей, имея на борту около 200 тысяч солдат, вторглись в самое сердце Японской империи. В этой волне наступления одних только американских эсминцев участвовало около 150, больше, чем когда-либо в ходе войны насчитывал весь японский флот. Так что не было ничего удивительного в том, что эти всюду и везде проникающие корабли заметили и атаковали подводную лодку И-47, лишь только она вышла из прибрежных вод.

Возвращение субмарины И-47 стало предзнаменованием того печального, что вскоре произошло. Группа «Татара» потерпела полное фиаско, несмотря на то что в ее состав была включена лучшая из оставшихся в нашем распоряжении подводных лодок. Субмарина И-56 вышла с Оцудзимы 31 марта. На ее борту в качестве водителей «кайтэнов» были мой хороший друг лейтенант Сэйд-зи Фукусима и младший лейтенант Хироси Яги. Вместе с ними шли и четверо старшин с базы Цутиура: Ёсикацу Каванами, Сингоро Исинао, Кадзуо Миядзаки и Киёси Ясиро. В мою бытность на Оцудзиме Ясиро был там весьма популярен. Он обладал от рождения даром природного мима. На любительских спектаклях он всегда вызывал взрывы смеха, изображая тех или иных известных личностей. Мне было больно узнать о его дальнейшей судьбе. Никогда не унывающий и всегда готовый рассмешить друзей, Ясиро так и не смог поучаствовать в сражении. После выхода из порта лодка И-56 пропала без вести. Лишь из открытых после войны источников стало известно, что 18 апреля она была потоплена вблизи Окинавы американским авианосцем и несколькими эсминцами. Весь экипаж погиб.

На следующий день после того, как субмарина И-47 вернулась в Хикари, с базы Оцудзима на задание вышла подводная лодка И-44. Через одиннадцать дней после гибели лодки И-56 американский авианосец обнаружил и потопил и лодку И-44, также поблизости от Окинавы.

Удача снова улыбнулась субмарине И-58, хотя на этот раз она и не побывала в бою. Она приблизилась к Окинаве с запада, то всплывая на поверхность, то снова погружаясь, когда на горизонте появлялись вражеские корабли и самолеты, затем попала в шторм, который, кстати, помог ей остаться не замеченной неприятелем. Капитан 2-го ранга Хасимото, как и в предыдущий поход к Иводзиме, смог успешно приблизиться к вражескому флоту, но был вынужден погрузиться и поспешно уходить, заметив новую волну самолетов. Затем он получил приказ следовать на соединение с мощным линкором «Ямато», вышедшим в отчаянно смелый бросок к Окинаве вместе с легким крейсером «Яхаги» и восемью эсминцами. Общий стратегический план предусматривал вылет семидесяти камикадзе против американского десанта на Окинаве. Соединение, в составе которого шел «Ямато», должно было подойти к острову после удара этих семидесяти храбрецов и уничтожить амфибийные силы врага,[16] стоявшие в море у полосы высадки. В этот момент наши сухопутные войска на Окинаве должны были покинуть свои подземные укрытия и сбросить высадившегося врага в море. «Ямато» и идущие вместе с ним корабли перед выходом из Внутреннего моря перекачали часть принятого на борт столь ценного топлива в береговые хранилища, чтобы им могли заправиться другие боевые корабли. Там же они оставили и значительную часть своих продовольственных запасов. Предполагалось, что в случае победы над врагом они смогут пополнить свои запасы топлива и продовольствия на Окинаве. Если же их постигнет неудача, то ни в том ни в другом нужды уже не будет.

Но еще до того, как Хасимото смог соединиться с этой эскадрой, «Ямато» был атакован и потоплен эскадрильей из более чем трех сотен американских самолетов. Вместе с ним на дно пошли также крейсер «Яхаги» и четыре эсминца. После этого радиорубка лодки И-58 была засыпана противоречащими один другому приказами. «Переместитесь в тот район и деритесь насмерть!» — гласил первый из них. Хасимото подчинился и уже шел на полном ходу к Окинаве, когда заметил патрульный самолет американского флота. Тогда он стал крейсировать в этом районе, днем и ночью пытаясь прорваться сквозь блокаду и атаковать американские корабли. Затем 14 апреля, после недели безуспешных попыток прорваться, он внезапно получил приказ отойти от Окинавы на просторы Тихого океана. Однако заслон из американских эсминцев и самолетов оказался столь эффективен, что пришлось отойти гораздо южнее, пройти между Окинавой и материковым Китаем, почти миновать Формозу, пока не удалось более или менее спокойно повернуть к востоку. Двигаясь к востоку от Окинавы с намерением сделать еще одну попытку нанести удар по судам противника, экипаж подводной лодки пережил более пятидесяти тревог и срочных погружений. Хасимото все еще пытался пробить себе дорогу и ударить по врагу, как внезапно получил приказ вернуться обратно в Японию. Лейтенант Икэбути, младший лейтенант Итиро Сонода, старшины Хидэмаса Янагия и Райта Ириэ были вынуждены во второй раз возвратиться на базу, так и не выйдя на врага на своих «кайтэнах».

Апрель стал черным месяцем для японского подводного флота. Были потеряны еще шесть подводных лодок, помимо И-44 и И-56. РО-41 погибла 5 апреля, РО-46 пошла на дно 9 апреля и РО-56 — 17 апреля. Прямо в японских территориальных водах на поставленных американцами минах подорвались и затонули 15 апреля РО-64 и РО-67. Подводная лодка РО-109 была атакована американцами 25 апреля и во время одного из всплытий смогла передать по радио в штаб 6-го флота, что на нее было сброшено более трехсот глубинных бомб! Больше от нее не было получено никаких известий. Очевидно, враг все-таки добил ее.

Теперь две из четырех субмарин, задействованных для группы «Татара», были потеряны, а два из трех носителей «кайтэнов» еще раньше переброшены для действий у Иводзимы. Такая ситуация стала предметом яростных споров на высоких этажах власти и военного командования. Генеральный штаб военно-морских сил в Токио по-прежнему настаивал на том, что «кайтэны» могут эффективно применяться только против кораблей на якорных стоянках, баз и амфибийных сил. Капитан 1-го ранга Тэнноскэ Торису из штаба 6-го флота яростно возражал против подобного рода взглядов. Он считал, что теперь «кайтэны» следует направлять далеко в открытое море, намного дальше от главных сил противника. По его мнению, их следовало использовать против жизненно важных для противника судов снабжения и танкеров, доставляющих передовым американским соединениям то, без чего они не могут сражаться, — боеприпасы и горючее. Лишенные этого снабжения, они будут вынуждены отступить. Или, по крайней мере, их темп наступления значительно снизится, а это даст Японии время для подготовки широкомасштабного наступления.

Надо признать, что в позиции Генерального штаба военно-морских сил были определенные резоны. «Как такие малые плавсредства, как „кайтэны“, — считали они, — могут действовать в открытом море при значительном волнении? Это совершенно невозможно!» Они также считали, что водители «кайтэнов» смогут лучше приготовиться к операции, если будут знать предварительно свою конкретную задачу и срок операции. Слишком трудно человеку, считали они, сохранять высокую готовность бесконечно, ожидая случайной возможности нанести удар.

Основой их позиции был довод о том, что, должным образом подготовленные, подводные лодки все же могут близко подойти к противнику на якорной стоянке или в прибрежной зоне и, не будучи обнаруженными, выпустить «кайтэны» в относительно спокойных водах. На самом деле это было отнюдь не так просто, как считали токийские стратеги, на что снова и снова указывали штабисты 6-го флота. Наши подводные лодки могли двигаться в подводном положении весь световой день, но ночью они должны были всплывать для зарядки аккумуляторных батарей, которые питали энергией электромоторы, приводившие в движение корабль под водой. Темнота же не была больше надежным укрытием. Вражеские корабли и самолеты были оборудованы превосходными радарами. От их взора теперь уже невозможно было укрыться, что и подтвердила гибель восьми субмарин в течение апреля. Прорваться сквозь такой заслон подводной лодке было просто невозможно. Но если бы даже какой-то субмарине такое и удалось, она подверглась бы скорой и неотвратимой контратаке. Со времени первого успешного удара, нанесенного у атолла Улити, ситуация коренным образом изменилась. Флот Соединенных Штатов организовал эффективную патрульную службу, как на поверхности моря, так и в воздухе, на значительном удалении от своих основных сил. Патрульные корабли и самолеты быстро топили наши подводные лодки либо вызывали помощь, которая столь же быстро делала свое дело.

Совсем иначе обстояло дело с судами снабжения. Они двигались под прикрытием слабого эскорта либо вообще без такового. По мнению экспертов 6-го флота, нашим субмаринам было вполне по силам прорваться сквозь подобный эскорт и атаковать суда снабжения. Не такой уж сложной задачей было для них и оторваться потом от преследования и вернуться за новым комплектом «кайтэнов». Кроме того, разумеется, они вполне могли применять также и обычные торпеды. В конце концов компромисс был достигнут таким образом, что никто не оказался внакладе. Верховное командование согласилось позволить двум подводным лодкам нанести удар по вражеским линиям снабжения с тем, чтобы впоследствии проанализировать эти действия и на основании этого принять окончательное решение.

Вообразите себе мой восторг, когда стало известно, что наша И-47 будет одной из этих двух лодок! Другой должна была стать И-36. Ее командиром был капитан 2-го ранга Тэцуаки Сугамаса, самый молодой капитан подводной лодки во всем императорском флоте. Мы, шестеро водителей, получили тот самый шанс на скорый реванш, который предсказывал лейтенант Какидзаки.

Мы с нетерпением ждали возвращения И-47 за нами. На базе Танэгасимы нам сказали, что субмарину капитана Ориты отремонтируют и подготовят к выходу в море за пару дней. Но, возвратясь на Хикари, мы узнали, что этот период растягивается недели на две. Это нас обескуражило, поскольку делать нам было решительно нечего, как только ждать. Вместо того чтобы дать возможность ветеранам достичь максимума своей физической и моральной готовности, как это практиковалось ранее, упор был сделан на то, чтобы довести неподготовленных людей до уровня подготовленных. Какидзаки и остальные из нашей команды были сочтены «специалистами». Ни разу за все время нашего вынужденного ожидания мы не получили возможности выйти в море на «кайтэне». Теперь мы считались ветеранами. Я не уставал рассказывать жаждущим слушателям о том, каково находиться в подводной лодке, которую забрасывают глубинными бомбами надводные корабли. Наконец-то я побывал в настоящем бою и мог теперь уже свысока посматривать на своих товарищей, пусть даже мне и не привелось нанести удар по врагу.

Как я уже сказал, подводных лодок не хватало для того, чтобы доставить в море всех людей, подготовленных для управления «кайтэнами». По этой причине большинство из них были задействованы в новой тактике, которая получила название «атака „кайтэнами“ с баз на побережье». Согласно разработанному плану, значительное число водителей, прошедших полный курс управления «кайтэнами», должно было быть рассредоточено вместе с их оружием в различных пунктах на побережье Японии. Пункты эти находились вблизи направлений, откуда скорее всего можно было ожидать вторжения амфибийных сил врага. Предполагалось, что водители «кайтэнов» в этих точках скроют свое оружие и до определенного времени не будут ничего предпринимать. Затем, когда враг приблизится к нашим берегам, водители получат сигнал от высшего командования. В тот момент, когда транспорты врага находятся без движения, готовясь высадить десант на побережье, водители должны выйти со своих баз на «кайтэнах» и потопить столько транспортов, сколько им удастся. Таким образом, давняя военно-морская японская стратегия — устроить американцам кровавую баню в ходе одного массированного удара — не претерпела изменений. Именно такая стратегия применялась в сражениях при атолле Мидуэй, в битве за Марианские острова, на Филиппинах и в ходе броска линкора «Ямато» к Окинаве. Пока что она не принесла нам особых результатов, но по мере приближения врага к Японии надежды на успех этого плана возросли.

Часть свободного времени мы проводили, практикуясь в казарме на нами придуманном и собственноручно изготовленном тренажере. На стол в нашей комнате мы ставили модель американского корабля. Примерно в тридцати футах от нее находилось довольно грубое деревянное сооружение, на котором был закреплен запасной перископ «кайтэна». Для работы с этим тренажером требовалось три человека: один менял модели кораблей на столе, другой вручную раскачивал перископ, имитируя движение «кайтэна», третий же выступал в качестве «студента». Он должен был встать на колени внутри сооружения с перископом, а в это время на стол помещалась та или иная модель. «Студент» должен был посмотреть в перископ и назвать тип корабля, а также курсовой угол на него. Мы часто засиживались, занимаясь на таком тренажере, до позднего вечера, пока не обрели совершенную уверенность в этом отношении.

15 апреля, когда я уже не знал, куда себя деть от скуки, из Куре пришла радиограмма. «Ремонт окончен, — гласила она. — Готовы к выходу в море. Следуем в Хи-кари, прибытие завтра утром».

В день прихода подводной лодки И-47 в Хикари капитан 2-го ранга Корэда собрал нас на совещание.

— Новое задание будет называться группа «Тэмбу», — объявил он. (Иероглифы, которыми записывается это слово, означают «небесное воинство».) — В нем будут задействованы только две подводные лодки — И-47 и И-36. План состоит в том, что эти субмарины займут позиции между атоллом Улити и Окинавой. Американцы сделали Улити своей главной базой. Вам предстоит топить суда снабжения, которые будут направляться к их главным силам.

После этих слов мы не могли не переглянуться. Наконец-то «кайтэны» будут делать то, что, по мнению капитана 2-го ранга Мицумо Итакуры, первого командира базы на Оцудзиме, они должны были делать. Мы принялись подробно обсуждать эту новую тактику. Нам был интересен в ней буквально каждый момент.

20 апреля, в день выхода группы «Тэмбу», мы, все шестеро, чувствовали себя совершенно новыми людьми, исполненными уверенности. Когда мы, держа в руках ветки сакуры, позировали для памятной фотографии, я взглянул на цветы, покрывавшие ее, и сказал себе: «Как тебе повезло, Ёкота, что ты родился мальчишкой! Женщине не дано испытать подобного приключения!» Нас переполняло нетерпение. Синкаи и я поклялись друг перед другом, что мы потопим самый крупный из кораблей, которые обнаружим. Я подумал о своем возрасте — девятнадцать лет — и об изречении: «Умереть, пока люди все еще оплакивают твою смерть; умереть, пока ты еще чист и свеж, — таков истинный путь воина». Да, я следую этому пути. Глаза мои сияли, когда я снова поднимался на борт лодки И-47. Мне пришла на память строка из какой-то поэмы, которую любил повторять старшина Нобуо Андзаи, говоривший мне, что мне следует «пасть в бою столь же чистым, как и цветок сакуры», который я ныне держал в руке.

Когда мы шли к пирсу, в нашу честь снова и снова звучало «бандзай». В моем сознании всплыли слова, которые лейтенант Садао Фудзимура, один из инструкторов базы на Цутиуре, так много раз повторял мне: «Никогда не страшись смотреть в лицо смерти. В случае сомнений — жить тебе или умереть — всегда лучше выбрать смерть. Но никогда не позволяй смерти одолеть тебя, пока не повержен враг!»

Мы снова стояли каждый на своем «кайтэне», махая мечами провожающим, пока буксиры с транспарантами, расписанными пожеланиями удачи, не повернули назад. Затем я забрался в кокпит «кайтэна» и устроил рядом с моим сиденьем прах Ядзаки и ветвь сакуры. Техники снова обвязали перископ полоской бумаги. На ней красовались иероглифы: «Верный удар по врагу!», ниже стояли подписи тех, кто готовил мое оружие к выходу на задание.

К 11.00 облака, затягивавшие небо при нашем отходе, рассеялись — еще одно хорошее предзнаменование. Выглянувшее из-за них яркое солнце обещало отличный день. Я снова любовался зелеными вершинами японских гор, но на этот раз они уже не будили во мне столь сильных чувств. Теперь я смотрел на них более спокойно, хотя и с нежностью.

На переходе к заливу Бунго мы освободили основные тросы, крепившие наши «кайтэны». Теперь, если враг снова поджидает нас при выходе из пролива, мы могли бы преподнести ему большой сюрприз. Потребовалось бы лишь несколько минут, чтобы выпустить по нему 18 000 фунтов сильной взрывчатки, если бы он обнаружил нашу лодку. Охотник разом превратился бы в дичь.

Капитан Орита придирчиво осмотрел каждый «кайтэн». Еще когда мы двигались в водах пролива, на палубе были выставлены дозорные, следившие за водным и воздушным пространством. Выйдя из пролива, мы изменили курс на несколько градусов южнее и стали двигаться в этом направлении в надводном положении, держа скорость 20 узлов.

Спустившись в кубрик для команды корабля, я получил еще одно доброе предзнаменование. Я больше не был чужаком. На этот раз меня встречали улыбками, приветственными возгласами и вопросами о том, как я провел последние три недели. Меня подначивали предположениями, что я болтался все это время без дела, тогда как они работали в поте лица, чтобы отремонтировать лодку. Меня ошеломила пришедшая в голову мысль о том, что лишь добрая атака глубинными бомбами могла сломать барьеры, существовавшие в отношениях между нами.

Этой ночью я много раз просыпался, хотя все было спокойно. Не так-то просто было выполнить указание Какидзаки отдыхать как можно больше. Утро принесло новые трудности в виде обычных ограничений на расходование воды. На борту подводной лодки ее расходовали очень скупо, и я снова с грустью вспомнил Хикари, где человек мог чистить зубы или принимать ванну столько, сколько ему заблагорассудится. Мне пришлось снова напомнить себе, что это продлится недолго и что я все же в лучшем положении, чем экипаж лодки. Им приходилось терпеть такое положение неделями, и придется терпеть снова, после того, как для меня все будет закончено.

В конце концов я встал с койки и направился в офицерскую кают-компанию. Какидзаки еще спал, но Маэда бодрствовал, читая книгу. Я всегда восхищался интеллектом Маэды. Двадцати трех лет от роду, он был единственным членом группы «Тэмбу», имевшим звание офицера запаса. Маэда попал на флот, пройдя комиссию, еще будучи студентом колледжа. Подобные студенты, которым удавалось пройти флотскую комиссию, получали статус курсантов, и Маэда был одним из них. Замкнутый человек, никогда не рассказывавший о своей семье, Маэда обычно не расставался с книгой. Он любил знакомиться с трудами человеческой мысли и даже на борт субмарины захватил с собой несколько философских сочинений. Как я понимаю, он намеревался изучать их вплоть до своего броска на врага.

Некоторое время назад он поразил меня, сказав, что Япония потерпит поражение в войне.

Я не мог поверить своим ушам — это произнес офицер!

— Что вы такое говорите, господин лейтенант! — воскликнул я тогда.

— Япония будет разгромлена, Ёкота, — повторил он.

Я был поражен и не знал в тот момент, что ответить на это, так как ни разу не слышал, чтобы в разговорах на военные темы кто-либо высказывал подобные предположения, и лишь выдавил из себя:

— Тогда почему же вы пошли добровольно на смерть?

— Человек должен сделать для своей страны все, что в его силах, — прозвучал спокойный ответ. — Потом он сказал: — Смерть ничего не значит. Япония потерпит поражение, в этом я уверен. Но она возродится и станет более мощной державой, чем прежде.

Маэда продолжал говорить, утверждая, что нация должна претерпевать страдания и очищение каждые несколько поколений, становясь после такого испытания только сильнее за счет избавления от скверны. Наша страна сейчас погружается в огненную купель, сказал он, из которой восстанет только все лучшее в ней. Что ж, в отношении огненной купели, по крайней мере, он был прав. Токио был сожжен дотла, да и многим другим городам Японии стали знакомы силуэты проклятых Б-29, от которых не было спасения.

— Ты хорошо выспался? — спросил меня Маэда, когда я вошел в кают-компанию.

— Нет, господин лейтенант, не выспался. Уж очень в нашем кубрике тесно.

— Увы, тебе придется привыкать к этому, — сказал он, закрывая книгу. — Ты должен как следует отдыхать.

— Трудновато это будет, господин лейтенант, — сказал я. — Надеюсь только на то, что за день я так наработаюсь, что ночью не буду уже замечать никакой тесноты.

— Сейчас уже должно рассвести, — произнес Маэда, взглянув на часы. — Давай-ка выйдем на палубу и выкурим по сигарете, пока мы не погрузились.

При движении лодки в подводном положении курение на борту было строжайше запрещено. Мы поднялись на палубу перед рубкой и, стоя там под ее прикрытием, наслаждались свежим морским ветерком, обдувающим нас. За весь день это было нашим единственным шансом на перекур. Стоя там, мы разговаривали и курили сигарету за сигаретой, смакуя каждую затяжку. Через некоторое время на палубу поднялись лейтенант Какидзаки и Ямагути, за ними показался старшина Танака из экипажа лодки.

Первым заговорил Танака.

— Я заметил, что тебя нет на месте, Ёкота, — обратился он ко мне. — Тебе все еще кажутся узкими наши койки?

— Ты прав, — ответил я. — Этой ночью я в полной мере понял, что приходится терпеть подводникам.

— Со временем многое меняется, — сказал он. — Когда война началась, я был у Гавайских островов. Моя подводная лодка вместе с несколькими другими блокировала Оаху.[17] Мы должны были торпедировать все корабли, которые пытались выбраться из Пёрл-Харбора. В те дни война шла вдалеке от Японии. Теперь, всего через три года, она вплотную приблизилась к нам.

— Но что изменилось для вас? — спросил я. — Трудности остались теми же, не правда ли? Еда — консервы, спертый воздух и все остальное?

— Все так, но все же трудности смотрелись тогда по-другому, — ответил Танака. — В 1942 году я действовал в Индийском океане. Поход был долгим, но он доставлял нам радость. Мы ходили тогда еще более грязными, все были в машинном масле. Но это только веселило нас;

— Радость? Веселило? — удивленно переспросил Ямагути. — Как война может быть в радость?

— Все дело в том, что тогда война была другой, — задумчиво произнес Танака. — Мы не скрывались и не убегали, как сейчас. В 1942-м мы действовали спокойно и собранно. Мы выигрывали ту войну. Дух победы переполнял нас. Мы открыто искали схватки с противником и

. сражались с ним грудь на грудь. У нас не было радара, но это не останавливало нас. Мы искали противника, сражались с ним и топили его.

А теперь приходится радоваться, если нам вообще удается найти его. Обычно теперь он сам находит нас. Три года тому назад обнаружение противника почти наверняка заканчивалось его потоплением. Когда один из дозорных кричал: «Вражеский корабль!» — все вопили от радости.

Мы разбегались по своим боевым постам, смеясь, а кое-кто даже пел. Еще до того, как раздавалась команда: «Стоять по боевому расписанию!»

А когда раздавалась команда: «Торпедные аппараты товсь!» — то тут же начинали спорить комендоры. Они не уставали повторять, что торпеды слишком дороги, чтобы расходовать их на врага, ведь каждая торпеда стоила тридцать тысяч иен. Они просили капитана всплыть и позволить им потопить вражеский корабль артиллерийским огнем.

Если он давал разрешение, мы всплывали на поверхность моря. Комендоры выскакивали на палубу и заряжали орудие. Всем остальным оставалось только смотреть. Все это было похоже на спортивное состязание. Когда комендоры попадали в цель, мы все кричали от восторга. Торговые суда врага тоже двигались медленно, они не могли уйти от нас. Мы легко догоняли их и топили.

Нам нравилось ощущать свою силу, особенно когда мы видели, как вражеское судно, пытаясь уйти от нас, кренится на волнах. Порой я даже испытывал жалость к морякам на таких судах, но наши молодые матросы ничего подобного не чувствовали. Ныне же роли полностью переменились. Теперь настала очередь американских моряков кричать от восторга, смеяться и петь. Все наши возможности и резервы совершенно исчерпаны. У нас никогда уже не будет тех возможностей, что были три года тому назад.

Рассказ Танаки заворожил нас. Мы поймали себя на том, что, слушая его, подались вперед, стараясь не пропустить ни слова.

— Когда я рассказываю все это молодым матросам, которые приходят на подводную лодку, — продолжал Танака, — они тоже хотят вернуться в то старое время. Не так уж много нас, ветеранов-подводников, осталось из тех, кто служит с 1942 года.

И он ведь прав, понял я, когда Танака стал спускаться в люк, чтобы заступить на вахту. Около шестидесяти японских субмарин было потоплено со времени нападения на Пёрл-Харбор, из них более двенадцати нашли гибель от торпед американских подводных лодок!

Вслед за Танакой мы тоже спустились в лодку, чтобы позавтракать. После завтрака все водители «кайтэнов» собрались в кают-компании и, расстелив перед собой большую карту, пытались определить, где мы находимся. Через некоторое время лейтенант Кавамото, сменивший лейтенанта Обори на посту старшего помощника капитана, позвал нас в центральный пост. Там уже были командир и штурман лодки.

— Ну, как вы себя чувствуете? — спросил капитан Орита и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Мы уклонились на этот раз от встречи с врагом на выходе из пролива Бунго. Когда мы двинемся дальше к югу, то там должно быть много американских кораблей. Если нам попадется крупная дичь, то я намереваюсь применить «кайтэны».

Каждый день с восходом солнца я намереваюсь погружаться и двигаться под водой. Время от времени будут объявляться учебные тревоги, цель которых — научиться как можно быстрее готовить «кайтэны» к пуску. Мы будем засекать время по секундомеру от момента объявления тревоги по корабельной трансляции до того момента, как вы доложите о готовности к пуску по телефону из своей торпеды. Надеюсь, что каждый раз это время будет сокращаться.

Мысль об учебных тревогах была оригинальной, и она пришлась мне по вкусу. Подобные тренировки помогли бы нам избавиться от скуки и отвлекли наши мысли от неудобств жизни на борту лодки. Мы вернулись в кают-компанию, которая на время стала уже нашим привычным местом сбора, и принялись ждать сигнала тревоги. Спустя полчаса, проведенных в бесплодном ожидании, сигнал так и не прозвучал, и лейтенант Какидзаки сказал:

— Нет смысла праздно торчать здесь. Давайте лучше тренироваться в выходе на цель.

Младший лейтенант Тадзицу, который столь невозмутимо вел себя, когда нас забрасывали глубинными бомбами, помог нам. Он водрузил небольшую модель корабля на стол примерно в пятнадцати футах от нас. Мы должны были за несколько секунд определить ее курсовой угол по отношению к нам. Тадзицу был очень удивлен, когда обнаружилось, сколь точны мы были. Когда в очередной раз наступила моя очередь, я прикинул, что курсовой угол модели составляет более тридцати градусов, но все же менее сорока. Поэтому я доложил:

— Правый тридцать семь!

Это так позабавило Тадзицу, что он не позволил никому прикасаться к модели, пока лично не достал транспортир и не измерил точный угол, который, к его изумлению, оказался равен именно тридцати семи градусам.

— Должно быть, вы много практиковались в этом, — задумчиво протянул он. — Если вы будете так же точны и в бою, то уж точно не промахнетесь!

За этим занятием время проходило быстрее, коки уже стали накрывать стол к завтраку, когда неожиданно по трансляции прозвучала команда:

— Водителям «кайтэнов» занять свои места!

Мы бросились к выходу из кают-компании. Я оказался последним, поскольку меня рассмешил Синкаи. Когда прозвучала команда, он как раз сидел в туалете. Вид у него был курьезный, когда, несясь по проходу, он в то же время пытался подтянуть штаны.

Шесть «кайтэнов» были установлены на палубе лодки в следующем порядке. Четыре из них были закреплены ближе к корме лодки, сразу за рубкой, образуя фигуру в виде ромба. Первым в остром углу ромба стоял «кайтэн» № 1, на котором должен был идти в бой лейтенант Каки-дзаки. «Кайтэны» Фурукавы — № 2 и Ямагути — № 4 располагались немного дальше за ним, борт о борт. Мой № 3 стоял ближайшим к корме. Перед рубкой, опять же бортами друг к другу, были закреплены «кайтэны» № 5 — Синкаи и № 6 — Маэды.

«Кайтэн» лейтенанта Какидзаки был не самым близким к кают-компании, но наш командир оказался проворнее всех нас. Он уже нырял в трубу, ведущую к его оружию, когда мы все еще только подбегали к нашим люкам. Проползая в своей трубе, я услышал, как кто-то из экипажа субмарины задраивает за мной люк, ведущий в ее корпус. Труба, по которой нужно было пробраться к «кайтэну», имела в диаметре около двадцати четырех дюймов.[18] Включив фонарик и стараясь не ударить секундомер о стальные стенки трубы, я проскользнул сквозь нижний люк моего «кайтэна». Развернувшись в кокпите, я задраил за собой нижний люк и устроился на сиденье.

— Третий номер свое место занял! — доложил я по переговорному устройству.

— Слышите меня хорошо? — спросили меня из центрального поста.

— Слышу отлично! — ответил я.

— Очень хорошо! Все водители «кайтэнов» на своих местах. Расход времени — две минуты пять секунд.

Я оказался последним. После окончания учебной тревоги я узнал, что лейтенант Маэда занял место в своем «кайтэне», ближайшем из всех, уже через пятьдесят пять секунд и первым доложил по переговорному устройству. Капитан Орита, похоже, был доволен результатами. Во всяком случае, никаких нелестных для нас замечаний высказано не было.

Около 16.00 мы всплыли на поверхность моря. Обычно в подобных случаях нам не позволялось выходить на рубку лодки, но мне очень хотелось взглянуть на волнующееся море — мы чувствовали бортовую качку по мерному перекатыванию лодки. Синкаи тоже хотел этого. Возможно, это был наш последний шанс бросить взгляд на широкие океанские просторы, увидеть которые нам в следующий раз придется только через узкий окуляр перископа. Мы попросили разрешения у капитана Ориты. Он уже готов был отказать нам, когда Синкаи произнес:

— Пожалуйста, господин лейтенант. Хотя бы полминутки.

— Хорошо, — сказал Орита, — но, если нам придется срочно погружаться, мы вас оставим снаружи.

Он улыбался, произнося эти слова, но я не уверен, шутил он или говорил серьезно.

На мостике рубки стоял лейтенант Кавамото, на груди у него висел на ремешке бинокль, который он часто подносил к глазам. Вместе с ним на палубе находилось шестеро дозорных. Все они стояли не шевелясь, лишь медленно поводя головой, вперившись взглядом через бинокли в пространство моря и неба.

Мой взгляд тоже приковался к великолепию водной глади. Вплоть до нынешнего момента все сколько-нибудь крупные акватории, которые мне доводилось видеть, были либо ограничены окружающей сушей, как на Внутреннем море, либо берегом. Но сейчас море простиралось во всех направлениях, ему, казалось, не было конца и края. На восточном горизонте клубились облака, напоминавшие громадных птиц, летящих к северу. Поверху лучи заходящего солнца окрашивали их в густой багрянец. Где-то в этих водах я и найду свой последний приют. Сколь же ничтожен человек перед величием природы!

Через некоторое время Синкаи произнес:

— Нам бы лучше спуститься вниз.

Я кивнул, зная, что мы будем помехой, если лейтенант Кавамото даст сигнал к срочному погружению. Но, спускаясь по трапу, я намеренно медлил, не в силах оторвать взгляд от великолепного вида. Уже оказавшись в центральном посту, я спросил штурмана, где мы в этот момент находимся.

— Примерно на траверзе Танэгасимы, — ответил он, — но южнее.

Это меня озадачило. Мы должны были находиться сейчас намного южнее, поэтому я спросил штурмана, в чем тут дело.

— Мы не просто несемся навстречу врагу полным ходом, Ёкота, — принялся он растолковывать мне. — В светлое время дня мы не хотим оказаться слишком близко к нему, идя в надводном положении. Поэтому днем мы снижаем скорость или несколько меняем курс, чтобы быть в состоянии совершить долгий ночной переход. Сегодняшней ночью мы сможем покрыть сотни две миль или даже больше. В погруженном состоянии мы тоже снижаем скорость, сохраняя заряд батарей на случай чрезвычайной ситуации. Затем следующей ночью мы снова совершим долгий ночной переход, если будет приказ командира. Но в первый день, пока мы оставались на поверхности, мы старались держаться ближе к побережью, чтобы вызвать прикрытие с воздуха, если нас обнаружит враг. Мы также старались идти как можно дольше вне радиуса действия вражеских патрульных самолетов.

Штурман рассказал еще, что теперь наш курс лежит к Окинаве, куда мы будем двигаться в восточном направлении, оставаясь ночами в надводном положении и погружаясь в светлое время суток, пока не приблизимся к ней.

Поужинав, я довольно рано залег спать. Капитан Орита, скорее всего, не станет задействовать «кайтэны» в темноте. Но с рассветом случиться может все. Я хотел быть совершенно отдохнувшим, чтобы быть днем предельно готовым к действию.

Глава 12. ПОДВОДНАЯ ЛОДКА И-36 НАНОСИТ ПЕРВЫЙ УДАР

В бездействии мы провели почти неделю, крейсируя к югу и востоку от Окинавы в поисках целей. На самой же Окинаве разверзся настоящий ад: там наши войска делали отчаянные попытки отбить американское вторжение. Наша авиация предприняла около двух тысяч атак самолетами камикадзе по вражеской армаде плюс к этому примерно такое же число атак осуществили самолеты-торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики. Было потоплено и подбито более сорока американских кораблей, но большая часть наших воздушных ударов пропала втуне. Эсминцы, оснащенные великолепными радарами, которые американцы выставили в качестве передовой линии оповещения, заранее предупреждали основные силы флота о большинстве наших атак.

Даже когда наша авиация сосредоточивала все свои усилия на уничтожении этих плавучих радиолокационных станций, которые не давали застать врасплох флот вторжения, толку было немного. Как только мы топили или выводили из строя одну из них, место ее тут же занимала другая. Американцы были в состоянии построить второй корабль взамен потопленного быстрее, чем мы могли построить самолет для замены камикадзе, который уничтожил первый корабль.

Наши самолеты выводили из строя авианосцы, крейсера, линкоры и эсминцы, не обращая никакого внимания на различие в эффективности тех или иных кораблей. Потери с обеих сторон поражали воображение. Позднее историки назовут сражение за Окинаву самой кровопролитной битвой в мировой истории. Американцы находились на вершине своего могущества, наши же войска сражались с предельным отчаянием. В ход было пущено все, в том числе и человекоуправляемые бомбы, сбрасываемые на американские корабли. Эти бомбы закреплялись под фюзеляжами наших бомбардировщиков и выпускались в заключительном пикировании на вражеские корабли. Эффективность этого оружия оказалась ничтожной. Провалилась и попытка применить торпеды «кайтэн» со стационарных баз. Восемь водителей «кайтэнов» и девять механиков, отправленных на Окинаву на транспортном судне для того, чтобы организовать атаку торпед по вражеским кораблям с берега, претерпели неудачу, поскольку личный состав вместе со своим оружием погиб, когда судно было атаковано и потоплено, еще до прибытия на Окинаву.

Тем временем бомбардировщики Б-29 с Марианских островов делали все возможное для решения двух задач: уничтожения материально-технических сил Японии, способных обеспечить дальнейшее ведение войны, и подавления решимости японского народа сражаться. Они добились успеха в решении первой задачи, но не особенно преуспели с решением второй. В те времена Запад не мог адекватно понять отношение японцев к своему императору. Возможно, он не может понять это и ныне. Во всяком случае, мои соотечественники продолжали вести борьбу. Несмотря на свирепую карточную систему, что вызвало рост черного рынка, люди продолжали упорно трудиться. Когда в городах стала ощущаться нехватка продуктов, люди стали наведываться в сельскую местность, где им удавалось дополнительно к карточкам разживаться овощами у друзей и родственников, имевших огороды. Урожай риса был даже большим, чем в 1944 году, хотя американцы своими бомбежками и замедлили продвижение его на потребительский рынок. Наш рыболовецкий флот, несмотря на действия американских подводных лодок, продолжал добывать второй по значимости продукт в меню японцев. Производство самолетов значительно снизилось. Потери машин над Окинавой не удавалось возместить с необходимой быстротой. Сотни воздушных машин отводились с фронтов и даже не направлялись для обороны от ненавистных Б-29. Их целенаправленно хранили для заключительного этапа защиты нашей родины. Был разработан великий план (о нем я расскажу несколько позже), который предусматривал попытку нанесения массированного удара по американским войскам, если те высадятся на побережье нашей страны. Для поднятия духа и моральной подготовки к осуществлению этого плана на улицах и железнодорожных станциях стали появляться лозунги с иероглифами, гласившими: «Сто миллионов человек падут с честью!» Сельским жителям было велено вооружаться пиками из бамбука, которыми они, как предполагалось, смогут помочь военным оборонять свою страну.

Таким образом, как можно видеть, несмотря на повсеместное ухудшение ситуации на всех фронтах, люди все же стойко переносили невзгоды. Все наши аванпосты были отрезаны от подкреплений. Многие из них были окружены силами союзников и подвергались ежедневным атакам или бомбардировкам, подобно Роте[19] или Сайпану на Марианских островах. Там последние из наших выживших солдат служили мишенями для американских кораблей, уходящих с Гуама на подкрепление своим передовым силам. Проходя мимо этих не имеющих никакой поддержки групп солдат, эти корабли тренировались в артиллерийской стрельбе по ним. А бомбардировщики Б-29, возвращаясь после налетов на Японские острова, сбрасывали неизрасходованные авиабомбы на этих людей, вместо того чтобы избавиться от своего смертоносного груза над пустынным океаном.

Западные авторы, пишущие о моих соотечественниках, часто характеризуют их как фаталистов, что может быть правдой, но может ею и не быть. Но никто не посмеет отрицать, что они так любят свою страну, что готовы претерпеть ради нее любые трудности и лишения. В это труднейшее время, когда наши солдаты умирали с голоду или погибали от болезней на Новой Гвинее, сгорали в огне битвы за Филиппины, стойко отбивали вторжение на Окинаве, перебрасывались из Китая в Корею и Маньчжурию для отпора русской угрозе, гражданское население стойко держалось, перенося все невзгоды. Они трудились все больше и больше, с рассвета до заката, получая ничтожный паек и имея самого необходимого меньше, чем когда-либо в своей жизни. При столь мощной духовной поддержке мы, команда и водители «кайтэнов» на субмарине И-47, были просто обязаны внести свой вклад в дело сопротивления. Мы должны были как можно скорее найти цели для атаки.

Каждое утро мы проводили учебные тревоги для водителей «кайтэнов». В ходе этих учений я все меньше и меньше тратил времени, занимая свое место в кокпите торпеды. Весь путь до нее я запомнил так, что мог бы добраться туда и в совершенной темноте. Теперь я знал, какие препятствия мне могут встретиться по дороге, где располагается каждый клапан систем лодки, каждая часть оборудования и где кратчайший путь в обход их. Я помнил, где стоит вахту каждый член экипажа, который может встретиться у меня на пути, и куда он может переместиться в том или ином случае. Когда раздавалась команда: «Водители „кайтэнов“ по местам!» — я должен был в одно мгновение вылететь из кают-компании, миновать центральный пост, радарную рубку и машинное отделение, а затем ввинтиться в лаз, ведущий к моему «кайтэну». Члены экипажа лодки всегда были готовы оказать мне по пути любую помощь, так что мне зачастую даже не приходилось пользоваться трапом. Затем я проползал по трубе, ведущей к кокпиту торпеды, и подобно ужу, смазанному маслом, проскальзывал на свое сиденье. В результате всего этого вместо первоначальных двух минут и пяти секунд мне хватало только тридцати секунд, чтобы занять свое место.

Тем временем наша субмарина углубилась за линию вражеских кораблей, расположившихся вокруг Окинавы. Когда она несла на борту группы «Кикусуи» и «Конго», на корабле устраивались торжественные церемонии проводов в ночь накануне каждой из двух атак. Теперь все было иначе. Никакой точно определенной даты для атаки у нас не было. Мы должны были топить врага там и тогда, когда встретимся с ним. А встретиться с ним мы могли в любую минуту, так что не было смысла устраивать торжественную церемонию, которая могла быть прервана как раз на середине. Или по случаю, который мог и вообще не наступить. Думаю, мы чувствовали бы себя просто глупо, если бы после торжественных прощаний нам пришлось бы вернуться обратно на базу несолоно хлебавши. Поэтому мы просто терпеливо ждали своего часа, готовые каждую минуту ринуться на врага. Однажды дозорные заметили строй вражеских самолетов, но подводная лодка быстро погрузилась, не будучи атакованной. По всей видимости, они просто не обнаружили нас.

Мы, шестеро, заполняли свои часы ожидания игрой в карты, шахматы, в японское го, а также наблюдением за работой экипажа лодки. Порой к нам присоединялся и Маэда, но все же большую часть своего времени он проводил с книгой в руках. Я не переставал дивиться тому, как человек может продолжать искать философскую истину, тогда как его собственная жизнь может оборваться в последующие четверть часа. Маэда был неразговорчивым человеком, но прекрасным слушателем. Он, казалось, хотел дистанцироваться от жесткого военного способа решения вопросов. Во время нашего пребывания на базе Хикари он всегда был добр с нами, унтер-офицерами. Когда нам были нужны карманные деньги на время увольнения в город, он щедро снабжал нас. Сам же он не часто отлучался с базы, и по этому поводу ходило много романтических версий: что у него осталась в Кокуре некая красавица, которую он любит, и поэтому не обращает никакого внимания на других женщин. Я никогда не осмеливался спросить его об этом, но это вполне могло оказаться правдой, потому что он определенно был человеком, который являет постоянство в вопросах, для него значительных.

. Затем в один из вечеров мы все же приняли участие в некоем подобии прощального торжества. Церемония эта не была пышной, скорее даже скромной, но это было все, что капитан Орита мог сделать при данных обстоятельствах.

— Конечно, лучше было бы сделать это на берегу, — сказал штурман подводной лодки, когда собрал нас в кают-компании, — но завтра мы подойдем к линии снабжения Улити — Окинава. После этого может произойти все, что угодно. Это единственное время, которое мы можем выделить для такой церемонии, и это все, что мы можем сделать для вас.

Нас чрезвычайно тронуло, что на стол для этого прощального вечера экипаж лодки выставил последние запасы свежих продуктов и самые лучшие консервы. На столе появилось даже пиво, и, держа в руках стакан с этим напитком, капитан Орита взял слово.

— Мои дорогие герои, — начал он, — с завтрашнего утра мы в любой момент можем столкнуться с врагом. В отличие от действий групп «Конго» и «Кикусуи» наша атака может последовать столь быстро, что у меня не будет даже времени пожать вам руки. Более того, я не смогу даже бросить последний взгляд на вас, поскольку буду занят на своем боевом посту. Поэтому я хочу использовать эту возможность для прощания с вами. Я желаю вам успеха и надеюсь, что каждый из вас нанесет удар по врагу. А теперь позвольте выпить прощальный тост за всех вас!

— Большое спасибо за все, что вы для нас сделали! — хором ответили мы.

С этими словами мы осушили наши стаканы с пивом. Как и в других случаях, которые мне пришлось испытать в течение этого апреля, я снова подумал, что это последний раз, когда мне приходится пробовать пиво. Вкус его показался мне особенно отменным, поскольку внутренность отсеков лодки за эти дни уже успела нам поднадоесть. Я не отказался бы еще от пары-тройки стаканов, но в боевых условиях это было совершенно исключено. Быстро осушив первый, я медленно, смакуя, вытянул второй стакан и ограничился этим.

Эта скромная вечеринка, начавшаяся после ужина, закончилась около 20.00. Лодка в это время шла в надводном положении. Я вышел на палубу, чтобы выкурить перед сном сигарету. Мне хотелось как следует отдохнуть, чтобы быть на следующий день в совершенной форме. Но, как и обычно, мне не удалось заснуть. В голове крутились обрывки воспоминаний о прошлом, чересчур яркие, чтобы дать мне погрузиться в забытье, что было бы так необходимо в этот момент. Я думал о своих  племянниках, для которых я был самым любимым родственником буквально с самого дня их рождения. Я вспоминал о сотнях часов, которые я провел в блаженном ничегонеделании в доме моей сестры Тиёэ, лежа на татами и слушая граммофонные записи классической музыки. О ночах в спальне интерната 1-й школы в Токио, где я и мои товарищи-соученики провели так много времени, распевая песни. Я вспоминал своего друга, который в этот момент должен был постигать премудрости проектирования металлообрабатывающих машин в институте в Ёнэдзаве. Интересно, думал я, как сложится его судьба в это непростое время. Последнее воспоминание снова навело меня на мысль, не должен ли я оставить после себя нечто вроде прощального письма, в котором следовало бы изложить все эти мои мысли и думы. Но, задержавшись на этой мысли, я в конце концов отринул ее и наконец-то погрузился в беспокойный сон, негодуя сам на себя за то, что поддался всем этим воспоминаниям.

Следующий день, 28 апреля, не принес нам ничего нового. Весь день мы, четверо старшин-водителе и «кайтэнов», не знали, куда себя деть. Мы бродили взад и вперед по отсекам лодки, по кают-компании, а на шее у нас болтались наши навигационные схемы ударов, фонарики и секундомеры. Мы не находили себе места и не знали, чем себя занять. Мы были совершенно готовы к действию, но дела не было. «Где же эти чертовы враги? Если мы их не встретим, у нас не будет целей! Почему они не появляются?» — все эти разговоры только усугубляли наше раздражение, мы становились все более и более нервными. Экипаж, как мы видели, старался понять наше положение. Он то и дело подбадривающе улыбался нам, но не заводил с нами разговора, если только мы к нему не обращались сами, очевидно из опасения еще больше расстроить нас.

Вечером, когда лодка поднялась на поверхность, чтобы зарядить аккумуляторы, мы вчетвером собрались на палубе у рубки, чтобы покурить.

— Ну вот, опять весь день впустую! — сказал Синкаи. — Мы на месте, совершенно готовы, а врага нет как не было!

— Ладно, не переживай, — бросил ему Ямагути. — Возможно, нам устроят еще одни проводы. Я бы не отказался от такого пива.

Как мне кажется, Ямагути мог бы в одиночку выпить все пиво, какое только нашлось на подводной лодке, если бы ему позволили это сделать. Он явно был неравнодушен к алкоголю. Мне как-то пришлось наблюдать, как он до последней капли опустошил бутыль сакэ емкостью по крайней мере в половину галлона, что внешне почти не отразилось на нем — лишь его и без того красное лицо стало немного краснее. На следующее утро после проводов на базе Хикари нашей предыдущей группы «Татара» он выглядел как ни в чем не бывало, хотя, я уверен, он выпил сакэ больше, чем два любых человека в ходе этого мероприятия. Лишь за неделю до нашего выхода на задание мы смогли наблюдать, как выпитое оказывает на него какое-то действие, хотя и не особенно заметное. Но в тот раз внешним признаком такого действия оказалась сигарета. «Приняв на грудь» изрядное количество сакэ, он с отсутствующим взглядом взял сигарету зажженным концом в рот и держал ее так несколько секунд, пока не сообразил, что же это жжет ему губы.

— Что ж, Ямагути, — поддразнивали мы его, когда он несколько дней залечивал довольно серьезный ожог, — тебе теперь придется перестать либо пить, либо курить. Ты явно не можешь делать то и другое одновременно.

Тогда он ответил нам так же, как и мы все отвечали остальным в последние дни нашей подготовки.

— Какое это имеет значение? — сказал тогда он. — Все равно я вскоре избавлюсь от всех своих дурных привычек!

Пока мы докуривали сигареты, с мостика рубки спустился капитан брита. Фурукава, самый несдержанный из нас, заговорил с ним.

— Я думал, что уж сегодня нам точно придется встретиться с врагом, господин лейтенант.

Остановленный этим вопросом, капитан даже слегка подался назад. Но его ответ прозвучал вполне доброжелательно, хотя он прекрасно понял скрытый в вопросе подтекст.

— Время у нас есть, старшина Фурукава, — произнес он. — Я говорил вам, что на этом маршруте будет много вражеских кораблей. Вы можете мне верить, что мы их обнаружим. Пока что отдыхайте. Наш час наступит. — С этими словами он исчез в люке.

Отдыхать? Сейчас? В нас нарастала злость на врага. На просторах Тихого океана у него сейчас были тысячи кораблей. Где же все они скрывались?

Следующий день, 29 апреля, был праздничным — днем рождения нашего императора. Ровно в полдень, получив от штурмана лодки точное направление, вся команда на минуту прекратила все работы и склонилась в поклоне в сторону Токио, отдавая этим дань уважения нашему правителю. Японцы вообще часто кланяются друг другу — приветствуя, прощаясь, в знак уважения. В таких случаях, однако, делается лишь небольшой поклон. Другой, глубокий поклон, когда человек складывается едва ли не пополам, осуществляется лишь в ходе какой-либо церемонии. Именно такой поклон мы и совершили, обратив свои взоры в сторону императорского дворца. Экипажи кораблей, находившихся в акватории Внутреннего моря, сделали то же самое, поклонившись в направлении Токио или Исэ, где расположен храм богини солнца Аматэрасу, от которой пошла императорская династия.

После обеда я коротал время в кают-компании за игрой в карты со старшим механиком лодки лейтенантом Тамару. Убив таким образом около двух часов, я затем решил прекратить игру.

— Пожалуй, с меня хватит, господин лейтенант, — сказал я. — Мне надоело выигрывать.

Он со смехом ответил:

— Ты сегодня в ударе, Ёкота. Наверное, потому, что вы все на взводе. В таком состоянии у человека все чувства и возможности обострены. Вы рветесь в бой, настроены на победу, вот ты и выигрываешь.

Возможно, это было правдой, и я именно поэтому играл особенно хорошо, хотя сам так не думал. Я подозревал, что лейтенант Тамару подыгрывал мне, поскольку это могла быть последняя карточная игра в моей жизни, и он хотел поддержать мой боевой настрой. Хотя и ненамного старше меня самого, он был очень начитан, чего трудно было ожидать от человека в его возрасте. У него была также склонность к журналистике. Кроме своих основных служебных обязанностей, он еще редактировал и издавал стенную газету подводной лодки И-47 под названием «Подводные новости». Выходила она довольно часто и печатала рассказы, написанные членами экипажа лодки и им самим. Мне часто доводилось видеть в уголке кают-компании лейтенанта Тамару, склонившегося над какой-нибудь статьей для очередного номера газеты. В специальном выпуске газеты, посвященном дню рождения императора и вышедшем днем раньше, поскольку 29 апреля членов нашей группы уже могло не быть в живых, была опубликована написанная им поэма в честь группы «Тэмбу». Я вырезал ее ножницами, и теперь она лежала в том же самом кармане моей форменной куртки, где я хранил фотографию моей покойной матери.

Вечером этого праздничного дня, после того как субмарина всплыла на поверхность, я поднялся к рубке, чтобы, как обычно, выкурить сигарету, затем спустился в кубрик команды, где быстро улегся в койку, намереваясь как следует выспаться. Но, проворочавшись без сна целый час, я вдруг увидел, как в открывшемся в переборке люке вдруг показалась голова капитана Ориты. Такое бывало нечасто, командир корабля заглядывал в кубрик команды лишь в каких-нибудь исключительных случаях.

— Всем водителям «кайтэнов» немедленно собраться в кают-компании! — приказал он.

Он произнес это достаточно громко, чтобы разбудить тех из нас, кто уже заснул. Лицо его сияло, он выглядел очень счастливым. Мы спрыгнули со своих коек и принялись поспешно натягивать форму. Капитан, не дожидаясь нас, проследовал в кают-компанию. Там он глубоко вздохнул, обвел нас взглядом и произнес:

— Подводная лодка И-36 совершила успешную атаку! Это произошло два дня тому назад. Ей попался конвой в составе тридцати судов. Два «кайтэна» получили повреждения, их было нельзя применить. Поэтому лодка выпустила четыре остальных. Они потопили четыре больших судна, предположительно транспорты или сухогрузы. Мы только что получили радиограмму с этой информацией!

Новость была встречена радостными криками. В дискуссиях о тактике применения «кайтэнов» 6-й флот оказался прав! Подводная лодка — носитель «кайтэнов» — потопила четыре судна нашего противника и смогла уйти невредимой! У нее остались еще два «кайтэна» и много обычных торпед. И она в состоянии потопить еще много судов противника!

Когда возбуждение немного улеглось и я смог спокойно обдумать ситуацию, меня снова стали беспокоить непрошеные мысли. Лодка И-36 вышла из порта двумя днями позже нас, но уже провела успешную атаку. Два дня после нас! Она провела в открытом море всего одну неделю. Мы, шестеро, переглянулись и молча пожелали, чтобы нам выпала такая же удача.

Члены экипажа субмарины И-47 отреагировали на эту новость так же, как и мы, водители «кайтэнов». Они сначала обрадовались, услышав эту новость, но затем стали завидовать. Обе лодки — И-47 и И-36 — были друзьями-соперниками. Они были довольно новыми кораблями, их закончили строить уже после начала войны. До того как стать носителями «кайтэнов», И-36 базировалась в Куре, а И-47 — на базе Йокосуки. Обе субмарины были лодками одного и того же класса и, как мне говорили, соперничали даже в ходе морских учений.

В ходе операции группы «Кикусуи» И-47 записала на свой победный счет четыре корабля, тогда как И-36 — только один. Три из четырех ее «кайтэнов» не смогли быть задействованы в ходе ее первой атаки. После операции группы «Конго» на счету каждой лодки оказалось по четыре корабля. Именно со счетом 8:3 эти субмарины и вышли для выполнения нынешнего задания с желанием доказать ценность «кайтэнов» в операциях в открытом море. Теперь же лидировала И-36 со счетом 9:8, считая четыре судна, потопленные ею двумя днями ранее. Мы, шестеро водителей «кайтэнов», как и экипаж лодки И-47, собирались превзойти это достижение. Если лодка И-36 потопила «кайтэнами» четыре вражеских судна, то мы потопим шесть! А почему бы и нет? Мы были совершенно уверены, что в силах сделать это. Из водителей на борту лодки И-36 один только старшина Кугэ раньше выходил на задание. У нас же все шестеро бывали на задании, Синкаи и я однажды, а остальные уже дважды. Мы считали себя более опытными, чем наши коллеги на лодке И-36. Мы заверили членов экипажа нашей субмарины, что сможем опять сделать нашу лодку лидером гонки.

Но 30-е число снова прошло в бездействии. Наша напряженность возрастала. Мы стали резко реагировать на совершенно незначительные вещи. Температура внутри корпуса лодки И-47 отнюдь не способствовала охлаждению страстей. Капитан часто отдавал приказ выключить все системы охлаждения, чтобы их звук не мешал работе наших устройств обнаружения. Капитан и сам нервничал не меньше нас. Мы понимали это по его частому появлению у рабочего места акустика. Чувствовалось его нетерпение и по тому тону, которым он разговаривал с нами, когда мы собирались у рубки покачивающейся на волнах лодки, наслаждаясь нашей ежевечерней сигаретой.

— Не надо так нервничать, ребята! — не уставал повторять он. — А то вы будете слишком вымотанными, когда придет ваш черед. — Затем он произнес: — Сегодня ночью я предполагаю отойти назад примерно на сотню миль. Там мы всплывем и произведем полную проверку «кайтэнов». Когда я буду уверен, что они в полном порядке, мы вернемся на это же место. Почему-то мне кажется, что тут нам светит встретиться с врагом.

Услышав это, я сразу же успокоился. Слова капитана благотворно повлияли на мое нетерпение. Я верил ему, и то, что он сказал, должно быть правдой. Долгому, выматывающему нервы ожиданию придет конец. Мысленно я перебрал ту цепочку действий, которую должен был предпринять, когда враг будет обнаружен. По сигналу общей тревоги я должен проверить свой фонарик, секундомер и схему курсов. Затем я должен пройти как можно ближе к лазу в мой «кайтэн», никому не мешая при этом из экипажа лодки. Когда прозвучит команда капитана: «Занять места в „кайтэнах“!» — я тут же должен буду скользнуть в трубу. Через полминуты я уже должен сидеть в кокпите торпеды, наглухо задраив за собой люк. Затем проверить все приборы и доложить: «„Кайтэн“ номер 3 готов!» Затем последует долгое томительное ожидание, пока все водители «кайтэнов» доложат о своей готовности. Лейтенант Какидзаки, как наш командир, будет иметь честь идти на врага первым. За ним, скорее всего, последует лейтенант Маэда. После них настанет очередь любого из нас. Все это время я буду сидеть в кокпите моего «кайтэна», слушая указания, которые будут поступать мне из центрального поста, и определяя курс перехвата цели.

В этом мне будут помогать штурман и офицер-торпедист. Они тоже будут рассчитывать мой удар. Из центрального поста мне поступит подобное этому указание: «Двигаться вправо, курсовой угол 40 градусов. Скорость 30 узлов, время движения две минуты пятнадцать секунд. После всплытия цель в 500 ярдах!»

Затем прозвучит вопрос: «Кайтэн» номер 3 — готов? — И раздастся мой ответ: «„Кайтэн“ номер 3 — готов!»

Я почувствую, как мое оружие приподнимается на пару дюймов, когда изнутри корпуса подводной лодки освободят удерживающие его тросы. Тогда я отведу назад свою правую руку и положу ее на рукоять пуска двигателя. «Пошел!»

В тот самый момент, когда из лодки освободят последний удерживающий торпеду трос, я нажму рукоять пуска и одновременно большим пальцем левой руки включу свой секундомер. С ревом оживет за моей спиной мощный двигатель. И я понесусь на врага!

Затем наступит самая трудная часть моей миссии. Я стартую на глубине примерно 35 футов. Сходя с лодки, я должен буду сразу же повернуть право на борт на 40 градусов и одновременно переложить рули глубины так, чтобы постепенно подвсплыть до 15 футов от поверхности моря. Когда я выйду на курс перехвата цели, мне предстоит осторожно отрегулировать подачу кислорода так, чтобы достичь скорости 30 узлов. Вместе с тем, по мере расходования кислорода, я должен буду принимать в балластную цистерну забортную воду, чтобы сохранять стабильное положение по глубине. Мне предстоит переводить взгляд то туда, то сюда, с компаса на указатель расхода кислорода и на глубиномер, тогда как руки мои будут еще быстрее взгляда порхать с рукояти горизонтальных рулей на рукоять рулей вертикальных, с клапана подачи кислорода на кран балластной цистерны. Возможно, в череде этих перемещений одна ладонь легонько погладит маленькую урну с прахом Ядзаки, если, конечно, на это у нее хватит времени.

И надо будет постоянно смотреть на циферблат секундомера. Затем, секунд за пятнадцать до истечения предписанного мне времени, я должен буду поднять мой перископ. Цель будет или, по крайней мере, должна оказаться прямо у меня по курсу, идя наперерез курсу торпеды. Я брошу еще один краткий взгляд и, если цель окажется там, где ей и полагается быть, чуть скорректирую курс горизонтальным рулем, опущу перископ и пущу мой «кайтэн» вперед на полной скорости. Еще через несколько секунд мощный взрыв отправит меня в вечность, а заодно со мной и вражеский корабль, и сотни неприятельских жизней.

Да, именно так все и будет происходить. Я прокрутил всю эту последовательность в своем сознании столь же ясно, словно это должно было бы на самом деле произойти в этот момент. Теперь мне надо отдохнуть и как следует выспаться. Завтра я должен быть полон энергии, так, чтобы никакие преграды не могли меня остановить.

Наконец-то я смог заснуть. Теперь даже узкая и жесткая койка не могла помещать мне выспаться. Утро я встретил, переполняемый энергией жизни.

Врага по-прежнему не было видно. Большую часть этого дня мы провели в стороне от маршрутов, по которым ходили суда снабжения нашего противника, проверяя наши «кайтэны». Все вроде было в полном порядке, так что к ночи мы снова сменили место расположения, передвинувшись в ту точку, где могли бы перехватить вражеские суда. Здесь, когда уже опустилась ночь и мы минут двадцать шли в надводном положении, один из наших дозорных что-то заметил.

— Вижу суда! Примерное расстояние двадцать миль!

Расстояние было изрядным, но для японских моряков ничего удивительного в обнаружении цели на таком удалении не было. Наши дозорные тщательно отбирались, они располагали гораздо более мощными биноклями, чем моряки любого из флотов других государств. В первые дни войны, когда радиолокаторы еще не отличались надежностью, такая специальная подготовка дозорных давала нашим кораблям возможность использовать преимущество внезапности даже против кораблей противника, имевших радары. Так обстояло дело в ходе первого сражения за западные Соломоновы острова, которое американцы называют «битвой при острове Саво», и во многих других случаях.

Даже обнаружив врага, наша субмарина пока оставалась в надводном положении. Капитан 2-го ранга Орита поспешно прошел к оператору радара. Он хотел своими собственными глазами увидеть, что представляет собой враг, прежде чем принять окончательное решение. Как только мы скроемся под волнами, единственным нашим средством наблюдения за внешним миром будет его перископ, оборудованный прибором ночного видения. Но поле зрения этого перископа слишком мало. Я последовал за капитаном к радару, чтобы тоже увидеть, как выглядит враг на его экране.

Открывшаяся мне картина впечатляла. На круглом экране между отметками 180 и 190 градусов светилась тонкая яркая зеленая линия, немногим толще жирной точки. За ней, ближе к центру экрана, виднелось еще несколько таких же маленьких черточек.

— Отлично! — произнес капитан Орита, явно довольный тем, что его дозорный первым заметил врага.

По оценке капитана, конвой состоял из более чем дюжины судов. Ни одно из них не развернулось носом к нам, из чего капитан мог заключить, что радары врага не обнаружили нашего присутствия. Возможно, они вообще шли без вооруженного эскорта. А возможно, их эскорт был достаточно беззаботен, считая, что у японцев вообще не осталось подводных лодок для дальнейшей борьбы.

Капитан Орита прошел в центральный пост.

— Боевая тревога! — скомандовал он по внутренней трансляции. — Приготовиться к торпедной атаке!

После этого он приказал следовать на полной скорости на сближение с противником.

В переднем отсеке лодки торпедисты принялись заряжать в аппараты тяжеленные торпеды. Лодка была оборудована восемью торпедными аппаратами и несла на борту двадцать торпед. В своем классе субмарин она единственная осталась в строю, семь остальных были потоплены в ходе войны. Мы снова всплыли на поверхность на краткое время, сократив расстояние наполовину. Затем брита, опасаясь, что враг может нас заметить, отдал команду погрузиться на перископную глубину. Мы, водители «кайтэнов», собрались со всем своим необходимым оборудованием в кают-компании, находившейся ниже и несколько ближе к носу от центрального поста. Здесь мы могли слышать все, что происходит на борту лодки, и отсюда могли бы быстро занять места в своих торпедах, если бы капитан отдал такой приказ.

— Торпеды в аппаратах! — доложил капитану офицер-торпедист.

— Аппараты первый, второй, третий и четвертый — к стрельбе товсь! — приказал Орита.

Лодка, двигаясь на полной скорости, продолжала сближаться с неприятелем.

— Эхо справа пять градусов. Сила звука — два! — доложил акустик. — Звук множественный. Полагаю, это конвой.

Если бы дело происходило днем, то обстановка была бы идеальной для наших «кайтэнов». Враг находился от нас на расстоянии пяти миль, море было относительно спокойным. В таких условиях мы вряд ли бы промахнулись. Если бы враг был замечен несколькими часами ранее, мы с легкостью перекрыли бы достижение лодки И-36. Но стоял уже поздний вечер. Луны на небе не было, как нам сообщил штурман. Мы, шестеро, сидели на своих местах, зная, что нас, скорее всего, в бой не пошлют.

Но разочарование недолго владело нами. Это чувство скоро исчезло, сменившись воодушевлением при виде того, как экипаж лодки выполняет то дело, которое он так хорошо знает. Это был наш первый настоящий бой. И он должен был стать отличным отмщением за то избиение, которому подвергли нас два американских эсминца месяц тому назад.

Прошло уже сорок минут с того момента, как наш дозорный обнаружил неприятельский конвой.

— Расстояние сокращается! — доложил акустик. — Сила звука — три!

Мы сближались с конвоем, следуя на глубине 55 футов, в наушниках на голове акустика звук винтов вражеских кораблей становился все громче и громче. Капитан Орита и лейтенант Кавамото по очереди приникали к окуляру перископа ночного видения. Наконец Кавамото воочию различил врага.

— Вижу суда справа курсовой девяносто! — услышали мы его доклад. — Расстояние две мили!

Лодка замедлила ход и, почти не двигаясь, зависла в воде — капитан Орита разворачивал ее носом к флагманскому судну. Наконец он отдал решающую команду. С интервалами в две секунды прозвучало:

— Первый — пли! Второй — пли! Третий — пли! Четвертый — пли!

Мои барабанные перепонки слегка щелкали каждый раз, когда сжатый воздух выталкивал из торпедного аппарата торпеду модели 95. Когда вышла первая из них, я нажал кнопку пуска своего секундомера. Лейтенант Кавамото подсчитал, что время движения торпед к цели составит две минуты и сорок секунд.

Секунды медленно истекали. Я весь замер в напряжении, когда стрелка секундомера отмерила две минуты и тридцать секунд. Осталось лишь десять секунд! Но вот одна за другой истекли и они, но ни одного звука не донеслось из толщи воды. Неужели мы промахнулись? Прошло еще пять секунд. Неужели нам снова придется вернуться ни с чем? В первый раз нас забросали глубинными бомбами и так потрепали, что мы были вынуждены вернуться на базу. Теперь из наших рук уходит такая легкая добыча. Что было сделано неправильно? Мой секундомер отсчитал уже две минуты и пятьдесят секунд, когда я услышал далекий звук удара металла о металл, а затем сильный взрыв.

— Есть! — воскликнул я, от избытка чувств ударив по спине Синкаи рукой с зажатым в ней секундомером.

Несколько секунд спустя мы услышали второй взрыв. Главный корабельный старшина Фудзисаки воскликнул:

— Прямое попадание!

Вся команда лодки разразилась восторженными криками. Даже Танака мог испытывать удовлетворение, подумал я. Все это должно было напомнить ему былые дни 1942 года.

Почти сразу же за вторым взрывом раздался третий, и тут же по трансляции прозвучал голос капитана.

— Три из наших четырех торпед попали в цель, — произнес он. — Одно судно уже начинает погружаться, над вторым стоит столб огня.

Едва он замолк, как экипаж взорвался радостными криками. Из четырех выпущенных торпед три попали в цель и лишь одна прошла мимо. Из трех две попали в одну и ту же цель, а третья, пройдя еще некоторое расстояние, поразила второе судно.

— Погружение на двести пятьдесят футов! — скомандовал Орита и отдал приказ акустику: — Слушать внимательно! Должен быть шум корабельных винтов!

Он был уверен, что вражеский эскорт готовится к бою и следует в нашем направлении.

Субмарина стала погружаться. Вскоре мы уже застыли на указанной капитаном глубине. На борту установилась тишина. По докладам акустика, он не слышал никакого шума винтов боевых кораблей, идущих к нам на высокой скорости, но лишь звук тихоходных судов.

— Звук винтов удаляется, — прозвучал новый доклад. Мы облегченно вздохнули. Суда конвоя уходили от обстрела. Неужели они не остановятся, чтобы оказать помощь тому, в которое попали наши торпеды? Похоже, что нет. Может быть, они знали об успешной атаке, предпринятой лодкой И-36 четыре дня тому назад, и решили не искушать судьбу. Во всяком случае, у нас не было никаких шансов произвести повторную атаку. Враг теперь был предупрежден. Он мог вызвать патрульные самолеты или бомбардировщики с авианосца. Радиограммы, посланные нам из штаба, извещали нас о нескольких американских авианосцах в районе к востоку от Окинавы.

Капитан продолжал держать лодку на глубине. Победа была достигнута. Теперь нам предстояло уйти от места атаки насколько возможно дальше. Около 4.00 субмарина поднялась на поверхность и до рассвета шла на дизелях, заряжая аккумуляторы. Наступал день, который нам не суждено было забыть.

Глава 13. «„КАЙТЭН“ — ПОШЕЛ!»

Наступило утро 2 мая 1945 года. На рассвете мы погрузились, зарядив аккумуляторы на целый день движения под водой. Водители «кайтэнов» как следует отдохнули и были готовы выполнить любое задание. Все, что нам было надо, — это решение капитана на боевые действия, хотя, сказать по правде, в этот день у нас надежд почти не было. Противник либо вообще не появится в зоне видимости, либо появится в ошеломляющих количествах, заполнив все море и небо множеством эсминцев и самолетов.

Большая часть первой половины дня прошла в тягостном безделье. Не зная, чем себя занять, водители «кайтэнов» собрались в кают-компании. Увешанные своими инструментами, болтающимися на шнурках на шее, мы стали коротать время, пытаясь на глаз определить курсовой угол атакуемого судна. Мы так увлеклись этим занятием, крутя модель корабля в разных направлениях, что даже не обратили внимания, как внезапно во всех отсеках лодки воцарилась тишина. Не услышали мы и доклада акустика в центральный пост управления. Но в 9.30 я и мои пять товарищей были оторваны от нашего занятия оглушительным звоном колоколов громкого боя, возвестивших общую тревогу. Звон этот еще не затих в отсеках лодки, когда по внутренней трансляции прозвучал голос капитана Ориты, отдавшего приказ:

— Команде стоять по боевому расписанию! Подвсплыть на перископную глубину!

Подняв перископ, команда лодки старалась визуально рассмотреть то, что обнаружил на поверхности ее акустик. Приказ капитана, хотя и не касался непосредственно нас, все же привел нас в движение. Мы шестеро стали поспешно проверять, все ли необходимое у нас при себе. Я нажал кнопку секундомера, дал стрелке отсчитать несколько делений, остановил ее и снова сбросил на ноль. Теперь, чтобы занять место в своем «кайтэне», мне надо было только услышать приказ.

— Похоже, что нам наконец-то повезло, господин лейтенант, — произнес старшина Синкаи, обращаясь к Какидзаки.

— Думаю, вы правы, — ответил тот. — Давайте-ка отблагодарим этих ребят за то, что они доставили нас сюда.

Произнося эти слова, он улыбался, как и лейтенант Маэда. Заметив, что Маэда обвязывает голову своей ха-тимаки, я поспешил последовать его примеру, достав свою наголовную повязку и крепко затянув узел, чтобы она прочно сидела на своем месте.

Снова по трансляции раздался голос капитана:

— Приготовиться к пуску «кайтэнов»! Через минуту — новый приказ:

— Водители «кайтэнов» — по местам!

— Ну, Синкаи, идем! — крикнул я, хлопнув ладонью по спине моего друга.

Он рванулся вперед, к носовому отсеку, тогда как мне предстояло пробраться ближе к корме, обходя препятствия, которые я для себя запомнил во время учебных тревог. Подводники, стоявшие на своих местах по боевому расписанию, видели, как я несся мимо них, и кричали мне вслед, когда я пробегал:

— Удачи, Ёкота-сан!

Мой переходной лаз располагался ближе к кормовой переборке машинного отделения лодки. Забираясь в него, я успел крикнуть всем морякам, находившимся в отсеке:

— Прощайте! Спасибо вам за все! Секундой позже я уже исчез в люке.

Вслед за мной по тому же лазу карабкались двое техников. Забравшись в кокпит, я подключил телефон и доложил:

— Старшина Ёкота занял место в «кайтэне» номер три! Затем я посмотрел вниз. В полутьме переходного лаза,

едва освещенные слабой лампочкой в кокпите над головой водителя, белели два лица.

— Сейчас мы задраим за тобой люк, — сказали они, не стирая катящихся по лицу слез.

— Отлично, — ответил я им. — И спасибо вам за все. Возможно, я должен был использовать этот момент для того, чтобы произнести какой-нибудь вдохновляющий лозунг, но тогда это просто не пришло мне в голову. Я был слишком занят последними приготовлениями к пуску. Подо мной с лязгом захлопнулся люк. Нагнувшись, я повернул задрайку, герметично запирая его.

— Номер третий, номер третий, ответьте! — раздался у меня в наушниках голос из центрального поста.

— Номер третий на месте! — произнес я в ответ спокойным и четким голосом.

Я действовал именно так, как много раз отрабатывал это во время учебных тревог. Но на этот раз тревога была не учебной. Я опустил руку в карман форменной куртки, достал фотографию моей покойной матери и укрепил ее рядом с компасом. Эта столь дорогая мне женщина, которой я почти и не знал, будет последним, что увидит мой взор в тот момент, когда моя душа вознесется, чтобы соединиться с ней в вечности.

Затем я услышал шум воды, заполняющей переходной лаз к моему «кайтэну». За несколько секунд лаз был полон. Теперь я был полностью готов, оставалось сделать только две вещи: отпустить два крепежных троса и запустить двигатель.

Каждое мое движение, каждое действие, каждый взгляд на циферблаты приборов — все это делалось мною автоматически. И все было так, как в одной из тех бесчисленных тренировок, которые я отрабатывал на базе в Хикари. «Давай! Давай!» — торопил я про себя голос, который должен был вот-вот прозвучать. Прошло всего восемь или девять секунд с того момента, как я водворился в «кайтэне», но я уже не мог дождаться, когда же я ринусь на врага.

— Центральный! Номер третий к старту готов! — произнес я в телефон, надеясь этим поторопить центральный пост поскорее отправить меня в атаку.

Голос, ответивший мне, был снисходителен. Он прозвучал так, словно говоривший ждал, что я произнесу нечто подобное.

— Все «кайтэны» готовы к старту, Ёкота. — Слова эти были произнесены таким тоном, словно говоривший обращался к малому ребенку.

Я понял, что его мнение обо мне может измениться к худшему, если я буду чересчур нетерпелив. В конце концов, первым, как предполагалось, должен был стартовать Какидзаки. И меня сочли бы весьма невежливым человеком, если бы я попросил выпустить меня перед ним. Поэтому я сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоить нервы. Еще раз проверил все свои приборы и секундомер, а потом занялся своей хатимаки, устраивая ее поплотнее на голове. Затем руки мои принялись автоматически плясать по пульту управления. Я переустановил глубину погружения так, чтобы не быть выброшенным на поверхность моря при старте. Вскоре все необходимое было сделано. Мне оставалось только нажать рукоять пуска двигателя.

Затем, уже гораздо более спокойным тоном, чтобы дать понять центральному посту, что я знаю свое место, я спросил:

— Какая цель?

— Два корабля. Один — крупный транспорт. Второй — эсминец сопровождения.

— Только два?

Эта информация разочаровала меня. Я молился и надеялся на то, чтобы нам попался еще один большой конвой и мы могли бы пойти на него одной группой, погибнув дружной командой.

Голос в моих наушниках стал снабжать меня необходимой информацией.

— Цель справа, угол шестьдесят. Расстояние две мили. Скорость цели четырнадцать узлов, идет курсом двести семьдесят градусов.

Согласно порядку я повторил эти данные, чтобы подтвердить, что я правильно понял их, и отметил их на своем планшете. Мой компас был выставлен соответственно продольной оси лодки. Эта ось будет моей исходной точкой, когда я стартую.

В моих наушниках зазвучал новый голос. Он исходил от капитана, который по общей сети обращался во всем нам, шести водителям.

— Стартовать будут номер первый и номер четвертый. Всем остальным оставаться в готовности.

Это значило, что первыми на врага пойдут лейтенант Какидзаки и старшина Ямагути. А что же со мной?

— А когда пойдет номер три? — спросил я, совсем забыв, что я теперь собирался стать образцом хладнокровия и сдержанности.

— Погодите! — резко оборвал меня голос из центрального поста. — Пока что имеется только две цели!

Мне стало очень стыдно за собственную наглость. Естественно, Ямагути был моим старшим товарищем по службе и должен был идти передо мной. Я замер на своем месте, едва дыша.

— Номер первый — товсь! — прозвучал приказ.

В наушниках, по которым транслировалось то же, что и по общекорабельной сети, после этого наступило молчание. Я слышал только приглушенный голос человека, который поддерживал связь со мной — очевидно, он держал микрофон слишком близко ко рту, разговаривая с кем-то из офицеров центрального поста. Голоса Какидзаки я не мог расслышать. Тогда я подался всем телом вперед и прильнул к окуляру перископа. Вода вокруг отливала чудесной голубизной. Света на этой глубине было вполне достаточно, чтобы я мог рассмотреть корму «кайтэна» Какидзаки, закрепленного впереди моего на палубе. Вот начал работать винт, сквозь корпус проник звук мягко работающего двигателя, и по этому звуку я понял, что у Какидзаки все идет нормально. Внезапно картинка перед моими глазами дрогнула. Последний трос, державший «кайтэн», был отпущен.

Я не услышал команды «Пошел!», но она была дана. Через одну-две секунды «кайтэн» Какидзаки плавно сошел со своих опор. Я тихо прошептал про себя его имя, когда масса белых пузырей окутала мою торпеду. Это сжатый воздух высокого давления провернул гребной вал и винт «кайтэна», запуская двигатель. Когда они рассеялись, опоры уже были пусты.

Несколькими секундами позже я услышал глухой рокочущий звук второго двигателя. Это уходил Ямагути, пузыри воздуха снова закрыли поле моего зрения. Два моих товарища, два друга, вместе со мной смеявшиеся и шутившие на палубе торпедного катера на базе Хикари, делившиеся со мной последней сигаретой, ушли в вечность. Я закрыл глаза, произнося молитву по ним.

За их стартом последовало долгое ожидание, завершившееся взрывом, который подбросил субмарину и те «кайтэны», которые еще оставались на ее палубе.

— Попадание! — воскликнул я, не заботясь о том, слышат ли меня через мой микрофон.

Еще через пару минут я снова воскликнул: «Еще попадание!», когда второй взрыв подбросил меня на моем сиденье.

Два моих друга были мертвы. Их земная жизнь оборвалась. Сейчас души их возносились к великому престолу Ясукуни, где им предстояло пребывать в вечности, почитаемым как боги. Я жаждал занять место рядом с ними, мой голос прерывался рыданиями, когда я вызвал центральный пост и спросил:

— Есть еще цели?

— Лейтенант Какидзаки и старшина Ямагути поразили свои цели, — донесся ответ оттуда.

Это привело меня в ярость. Я потерял всякое самообладание.

— Я не об этом спрашивал вас! — выпалил я в микрофон. — Думаете, у меня нет ушей? Я спросил вас, есть ли еще вражеские корабли наверху? Ответьте мне!

В центральном посту стоял совершенный бедлам. В телефонах я слышал один сплошной крик. Свой вклад в него вносили Фурукава, Синкаи и Маэда, запрашивавшие об обстановке по своим микрофонам и требовавшие ответа. Вахтенный офицер в центральном посту дал нам вволю накричаться, а потом прервал своим сообщением:

— Акустик не обнаруживает никаких подвижных целей наверху. Всем «кайтэнам» оставаться в полной готовности.

Этот ответ несколько охладил меня, как и всех остальных. Крик в телефонах стих, и у меня снова забрезжила надежда. Когда нас отобрали для выполнения этого задания, мы часто говорили о том, как мы погибнем все вместе, подобно истинным друзьям. Мы все делили вместе: радости, тяготы службы, строгости дисциплины, опасности и разочарования. Конечно же теперь нашей общей судьбой было не разлучаться и в смерти! Так что в качестве цели мне теперь подошел бы и эсминец, хотя я понимал, что, потопив его, не нанесу врагу сколько-нибудь значительного ущерба. Их у него насчитывались сотни. Даже потери четырех эсминцев неприятель бы не заметил, насколько я знал. И все же мы, Фурукава, Синкаи, Маэда, мечтали пустить ко дну четыре корабля, чтобы сегодня же соединиться с Какидзаки и Ямагути у престола Ясукуни. Если было бы возможно каким-либо образом вызвать на себя врага, дать ему знать, где мы находимся, я непременно сделал бы это. Да так же поступили бы и все остальные, я уверен в этом.

Через некоторое время я услышал в своих наушниках чей-то негромкий голос.

— Номер второй, — спросил он, — вы готовы? Вопрос был обращен к Фурукаве!

— Цель слева, угол семьдесят. Цель — эсминец. Расстояние — три мили.

Я едва было снова не стал протестовать в голос, но Фурукава уже получал последние указания. Если я сейчас начну чего-то требовать, это может отвлечь его. Я промолчал. Фурукава был моим старшим товарищем. Я должен был оказывать ему всяческое уважение.

Офицер в центральном посту, говоривший с Фурукавой, должно быть, подошел ближе к микрофону, соединенному со мной. Я ясно и четко услышал слова, обращенные к моему другу:

— Курсовой угол не очень удобный, но вы вполне можете поразить цель. Двигайтесь на полной скорости в течение десяти минут. Вы окажетесь впереди цели. Когда поднимете перископ, смотрите влево!

Я быстро прикинул эту ситуацию на своем планшете. Капитан Орита сделал удачный ход. Цель и Фурукава оказывались, таким образом, довольно далеко от нас. Враг, даже если он останется на плаву, не сможет определить точку, откуда он был атакован.

— Готов?.. Пошел!

И снова туча белых пузырьков окутала мой перископ. У кормы остался только один мой «кайтэн». Когда пелена пузырьков исчезла, я увидел три пустых ложемента для «кайтэнов» перед собой. Это зрелище наполнило меня таким чувством одиночества, что оно, наверное, отчетливо прозвучало в моем голосе некоторое время спустя, когда я негромко спросил:

— А еще враг есть?

И тут же вслед за моим вопросом на центральный пост обрушились голоса. Никакие доводы рассудка больше не сдерживали моих оставшихся товарищей. Мы все желали одного: немедленно ринуться на врага! Я выражал свое возмущение столь же громко, как и остальные, требуя немедленно найти врага для моего «кайтэна»! Это длилось около двадцати минут, после чего нас всех оборвал голос.

— Наши акустики больше не обнаруживают никаких целей на поверхности, — доложил вахтенный офицер из центрального поста. — Оставшиеся водители «кайтэнов» должны вернуться на подводную лодку. Сейчас мы продуваем переходные лазы.

Я проклял свое невезение. Все наши надежды, все наши ожидания пошли прахом, нам не суждено было уйти одной командой. Когда смолк свистящий звук сжатого воздуха, вытесняющего воду из переходного лаза, я открыл нижний люк. Прямо под собой я увидел лицо моего техника.

— Пожалуйста, выходите, — произнес он, проскальзывая в люк и скорчившись в узком пространстве за моим сиденьем. — Я здесь обо всем позабочусь.

Несколько членов экипажа ждали меня, когда я спускался внутрь субмарины.

— Добро пожаловать снова на борт. — Такими словами встретили они меня.

Слова эти поначалу показались мне ужасными, но потом я почувствовал, что они искренне рады, что я не принял участия в бою. На лицах некоторых подводников было написано то же разочарование, что и у меня, но члены экипажа постарше были большей частью рады, что столь юный человек остался в живых.

Пройдя мимо них, я вошел в кают-компанию. Там уже были Маэда и Синкаи, причем оба смотрели на свои секундомеры.

— Время уже подходит, — сказал Маэда.

— А сколько прошло, господин лейтенант? — спросил я.

— Тридцать восемь минут, — ответил Маэда. — Но винтов эсминца уже не слышно. Он дальше, чем его может услышать наша аппаратура.

— Ах, вот как? — сказал я.

Я почувствовал беспокойство. Чтобы сблизиться с целью, Фурукаве надо было пройти довольно большое расстояние. Лишь заняв определенное положение относительно нее, он мог лечь на курс сближения с ней и нанести удар. Если он не выдержит глубину погружения, то эсминец сможет заметить его. И тогда он станет спасаться бегством, а Фурукава станет догонять его. Скорость, которую может развить эсминец, позволяла ему уйти от «кайтэна», лишь имея значительное первоначальное преимущество в дистанции.

Фурукаве, если ему не удастся догнать врага, придется включить механизм самоликвидации торпеды и погибнуть вместе с ней. Я был уверен в этом. Невозможно будет обнаружить его, если «кайтэн» выработает все горючее. Даже поднявшись на поверхность, торпеда сидит слишком глубоко в воде, чтобы ее можно было обнаружить с подводной лодки, пусть на море и царил бы совершенный штиль. В любом случае капитан Орита не стал бы всплывать на поверхность моря в дневное время, чтобы искать его, особенно если бы там оказались вражеские корабли.

Мои размышления прервал доклад акустика:

— Есть эхо! Очень слабое. Уровень звука меньше единицы. Это может быть «кайтэн».

Наши часы отсчитали сорок минут, затем сорок пять. Лицо Маэды потемнело. Наши часы свидетельствовали, что истекли уже сорок семь минут с момента старта Фурукавы. Через тринадцать минут его «кайтэн» выработает последние капли горючего. Я молился о том, чтобы услышанный акустиком звук был знаком его последнего броска на полной скорости против врага.

Затем, еще до того как акустик доложил об этом, мы услышали звук взрыва! Он был гораздо слабее звука двух первых взрывов — те прозвучали куда ближе к лодке. Но это, вне всяких сомнений, был звук взорвавшегося «кайтэна». Никакая глубинная бомба, сброшенная американским эсминцем, не могла бы породить такой звук.

— Бандзай, Фурукава! — воскликнул я, не в силах остановить слезы, текущие из глаз.

— Старшина Фурукава совершил прямое попадание, — подтвердил и громкоговоритель судовой трансляции.

Но больше никто на лодке не кричал от восторга. Все неожиданно словно бы потеряли дар речи. Я никогда не был в состоянии объяснить, почему так произошло. Ведь в ходе выполнения этого задания на счету субмарины капитана Ориты прибавилось три пораженных судна. Считая еще два, потопленные несколько ранее в ходе обычной торпедной атаки, счет 13:9 выводил субмарину И-47 вперед против лодки-соперницы И-36. Экипаж должен был бы вопить от восторга и хлопать друг друга по спине. На память мне, в столь полном наступившем молчании, пришли слова, которые я так часто слышал с тех пор, как попал на императорский флот: «В эти решающие дни вы должны быть всегда готовы отдать свою жизнь, чтобы спасти Японию!» Фурукава отдал свою жизнь, но столь долгое ожидание его атаки, похоже, привело нас в оцепенение. В нас уже не осталось чувств, которые могли бы вызвать новые восторги. Их начисто унесли эти напряженные сорок девять минут.

Через некоторое время, не знаю точно через какое, я вернулся в кубрик команды. Там на двух койках были разложены в аккуратные маленькие кучки те личные вещи, которые Ямагути и Фурукава оставили рядом со своими подушками. Я упал на свою койку, не в силах сдержать рыдания. Для меня было бы проще самому встретить смерть, чем переживать невыносимую горечь утраты моих дорогих друзей. Сможет ли Ямагути еще хоть раз попробовать пива в том новом мире, где он оказался? Будет ли сидеть рядом с ним Фурукава, верный, преданный друг, пространно рассуждая о том, что ему довелось узнать и испытать на флоте? Я молился за них, рыдая и всхлипывая, а также за лейтенанта Какидзаки. «Я догоню вас, мои дорогие друзья», — рыдал я в подушку и просил их приветствовать меня улыбками у входа во врата храма Ясукуни.

Следующий день, 3 мая, я встретил немного более спокойным. Мое горе сменилось состоянием обреченности. Теперь я хотел только одного — чтобы все это наконец закончилось. Но за весь день не было замечено ни одного вражеского корабля, и вечером капитан Орита вызвал к себе Маэду, Синкаи и меня.

— Благодаря нашей торпедной атаке и пуску «кайтэнов», — сказал он, — противник уже наверняка знает о нашем рейде. Он, вне всякого сомнения, направил на наши поиски воздушные и морские патрули. Поэтому я намереваюсь отвести лодку из этого района океана. Мы будем день или два скрываться от кого бы то ни было. Когда противник решит, что мы ушли вообще, мы вернемся в этот район и попытаемся найти себе цели. Поэтому у вас троих сейчас одна задача — как следует отдохнуть. Дня три «кайтэнам» делать будет нечего.

Поникнув головой, вы вышли из его каюты и направились в кают-компанию. Личные вещи лейтенанта Какидзаки по-прежнему лежали на его койке. Эта сиротливая кучка наводила тоску. Не знаю, почему они оставались здесь так долго. Мне в глубине души приходилось только надеяться на то, что мои вещи не встретят такого к себе отношения, когда их хозяин оставит этот мир.

Вечер и весь последующий день прошли без всяких событий. Утром 5 мая штурман сообщил нам, что мы в настоящий момент патрулируем в районе между Гуамом и Окинавой. Вражеских кораблей не было замечено и в течение этого дня. Когда я курил свою ежевечернюю сигарету на палубе у рубки, я испытал странное чувство. Мне показалось, что мои товарищи по-прежнему со мной, хотя в темноте и не было видно никаких огоньков их сигарет.

На следующее утро, 6 мая, для нас, водителей «кайтэнов», была проведена учебная тревога. Все прошло успешно, за исключением небольших неполадок с моей телефонной связью. Порой голос говорившего со мной офицера из центрального поста прерывался, так что я пропускал одно-два его слова в самой середине предложения, а один раз я не слышал его в течение целых тридцати секунд. Когда учебной тревоге был дан отбой, я попросил моего техника проверить связь.

— Без надежной телефонной связи я совершенно бесполезен, — предупредил я его. — Я не смогу получать указания центрального поста. Не буду знать, где находится враг и что он предпринимает. Проверьте как следует связь. Если надо, замените телефонную трубку. Связь у меня должна быть в полном порядке!

Он ответил, что займется проверкой. Мой техник знал свое дело. Он будет возиться, пока не починит все. Если он не успеет, то будет работать до поздней ночи, а потом встанет задолго до рассвета, чтобы закончить ремонт.

По иронии судьбы в 11.00, вскоре после окончания учебной тревоги, акустик субмарины услышал шум винтов корабля. Капитан Орита поднял перископ, чтобы осмотреться, и тут же объявил боевую тревогу. Вскоре после этого он отдал команду всем водителям «кайтэнов» занять свои места. Он решил задействовать нас. Цель, должно быть, оказалась крупной, думал я, проносясь по машинному отделению, иначе он применил бы обычные торпеды.

— Докладывает старшина Ёкота! — сообщил я из своего одного-единственного оставшегося на корме «кайтэна». — Занял место в «кайтэне» номер три!

Никакого ответа не последовало.

Я снова повторил все сказанное мной.

И снова никакого ответа.

Лишь после этого я сообразил, что остался совершенно без связи. Скорее всего, вода проникла в какое-нибудь электрическое соединение, заземлив его на корпус лодки. Или где-нибудь нарушился контакт. Я быстро осмотрел несколько проводов, проходивших внутри моего отсека. Здесь все было в порядке. Я осмотрел телефонную трубку и даже постучал по ней кулаком. Но по-прежнему не было ничего слышно.

Что ж, сказал я себе, ничего не остается делать, кроме как провести обычную подготовку к старту. Я выполнил стандартную процедуру проверки и установки всех рукоятей и клапанов. Возможно, неполадка со связью возникла на другом конце телефонной линии. Когда ее устранят и я снова смогу разговаривать с центральным постом, я должен быть полностью готов.

Вскоре вся подготовка была закончена, и я снова попытался доложить об этом.

Телефонная линия молчала.

Несколько секунд я подождал, прошептал молитву и сделал новую попытку.

Телефонная линия молчала.

Я изо всех сил закричал в трубку.

Телефонная линия молчала.

Я обезумел. Проклиная всю технику, я принялся вопить в телефонную трубку, требуя немедленно выпустить меня на врага. Что из того, что я не знаю местоположения и курса цели?

— Немедленно освободите крепления, — кричал я в микрофон. — Я сам найду цель!

Надеялся я только на то, что, может быть, центральный пост слышит меня, хотя я их и не слышу.

В телефонной трубке по-прежнему царило молчание. Поскольку я ничего не мог сделать до тех пор, пока не будут освобождены два последних удерживающих мой «кайтэн» троса, мне оставалось только сидеть на своем месте, ждать и надеяться.

Вскоре я услышал звук заработавшего мотора одного из «кайтэнов», закрепленных впереди моего. Я внимательно вслушивался в этот звук, а потом взглянул через перископ, но так и не смог понять, какой из «кайтэнов» уходил — закрепленный по правому или по левому борту субмарины? Был ли это Синкаи или Маэда? Знать этого точно я не мог, но еще один мой товарищ уходил навстречу славе и смерти.

Некоторое время после этого никаких новых звуков не раздавалось. Мое нетерпение все нарастало и нарастало. И тут мне в голову пришла, как мне тогда показалось, великолепная идея. Я запущу двигатель! Тогда капитану Орите придется освободить крепления и отпустить меня! И я получу шанс. В этом случае мне придется уйти, разумеется, без каких-либо указаний относительно цели. Но я сам найду себе цель. Возможно, что я и не смогу ее найти. Тогда мне придется отойти подальше от лодки и погибнуть в океане. Но по крайней мере, я выйду в бой. Если капитан не выпустит меня, то мой «кайтэн» будет для лодки потерян. Выработав все горючее, он станет бесполезен. Если же я запущу двигатель, Орита должен будет либо позволить мне выйти на поиск врага, либо лишиться одной боевой единицы и, стало быть, шанса потопить еще одно вражеское судно.

Я должен сделать это! Я уже отвел правую руку назад, нащупал рычаг пуска и готов был нажать его, когда услышал свистящий шум сжатого воздуха, вытесняющего воду из переходного лаза. Тревоге для водителей «кайтэнов» был дан отбой. Я тут же отказался от своего плана, зная, что целей на поверхности больше нет, и открыл люк, чтобы вернуться в лодку.

— Кто стартовал? — спросил я у встретившего меня техника.

— Лейтенант Маэда.

— А Синкаи?

— У него отказала связь, как и у вас.

— Сколько было вражеских кораблей?

— Точно не знаю. Кажется, два.

Техник не мог скрыть своего огорчения. Он чувствовал, что подвел меня, не устранив неисправность линии связи. Если бы связь со мной работала нормально, то я бы почти наверняка пошел в бой. Я знал, что было бы именно так, поскольку у Синкаи не работал его телефон.

Сам Синкаи уже был в центральном посту, когда я вошел туда. Капитан посмотрел на нас обоих и сочувственно покачал головой.

— Вам двоим здорово не повезло, — сказал он. — Я не мог послать вас, не дав полной информации. Волнение на поверхности слишком сильное. Видимость с «кайтэна» практически нулевая.

— Но лейтенант Маэда… — начал было я.

— Он настоял на своем выходе, — ответил капитан. — И я думаю, он уже поразил цель. Обещаю, за ночь мы устраним отказ связи. У вас еще будет шанс.

— Господин лейтенант, — спросил я, — а сколько было вражеских кораблей?

Орита несколько мгновений смотрел на меня, прежде чем ответить.

— Только один, — ответил он. — Крейсер. Сказано это было несколько сердито, словно я задал вопрос чересчур настойчиво. Я не поверил капитану, и он, думаю, это понял.

— Ну что ж, Синкаи, — сказал я, — нечего нам тут стоять, лишь мешаясь на дороге всем этим людям. Пойдем отсюда.

Выходя из центрального поста, мы услышали звук сильного взрыва.

— Маэда сделал это! — сказал я, обращаясь к Синкаи. — Он поразил цель!

И снова я расплакался, когда вбежал в кубрик команды и бросился на свою койку. В этот момент мне было грустно, как никогда в жизни. Я вспомнил слова, которые произнес на Танэгасиме, обращаясь к нам шестерым, капитан Орита, когда нам пришлось вернуться на базу для ремонта после того, как нас забросали глубинными бомбами: «Порой жить бывает куда сложнее, чем умереть. Требуется чертовски много терпения, чтобы дождаться самого благоприятного момента, когда надо выбрать смерть».

Я был уверен, что он не сказал мне правды там, в центральном посту. Он сказал тогда, что наверху был только один корабль, но я почти уверен — там было два или даже больше. Крейсера не так уж часто ходят в одиночестве, во всяком случае вражеские крейсера. Они обычно прикрывают кого-нибудь либо сами идут под эскортом эсминцев. Я уверен: капитан Орита солгал нам, чтобы мы не терзали себя и сохранили спокойствие духа на тот случай, если мы снова встретимся с противником.

Если он и сказал нам неправду, то я простил его. Я всегда глубоко уважал капитана Ориту. Он обещал нам на Танэгасиме, что снова возьмет нас, когда его лодка вернется после ремонта. Свое первое данное нам обещание он сдержал. Столь же крепко держал он свое слово и тогда, когда мы вышли с ним в море на выполнение задания. Только что он дал нам новое обещание, сказав, что нашу связь починят еще до утра, так что у нас будет шанс нанести удар по врагу. Я верил, что и это обещание он сдержит.

Судьба, однако, не дала ему возможности выполнить это обещание. Ночью, когда наши техники не спали, протягивая новые линии связи к каждому из «кайтэнов», радист лодки получил радиограмму из штаба 6-го флота. Она гласила: «Действия И-47 оцениваются как чрезвычайно удачные. Поздравляем. На этом выполнение операции прекращается. Немедленно возвращайтесь на базу».

Глава 14. СОЗДАНИЕ ГРУППЫ «ТОДОРОКИ»

Когда подводная лодка И-47 через пролив Бунго вернулась на базу, я, наверное, представлял собой самую жалкую фигуру. Четыре пустых ложемента для «кайтэнов» терзали мою душу. Мой же «кайтэн» № 3, по-прежнему закрепленный на корме, покрылся слоем рыжей ржавчины. Ничто уже не напоминало то поблескивавшее черным лаком оружие, которое я так гордо проверял перед выходом на задание.

Синкаи чувствовал себя ничем не лучше моего. Он, раньше всегда пребывавший в веселом настроении, теперь погрузился в совершенное уныние. Мы чувствовали себя изгоями. Нам было страшно вновь вернуться в казарму. Мы были уверены, что никто не будет с нами разговаривать. Шесть водителей «кайтэнов» ушли на задание, и четверо из них вышли на врага. Синкаи же и я уже во второй раз ни с чем возвращались на базу. Люди будут думать, что с нами что-нибудь не так, казалось нам, и станут сторониться нас.

Освободившись от всех дел на подводной лодке, мы прошли в нашу бывшую комнату и постарались как можно реже из нее выходить. Насколько это было возможно, мы намеренно предельно ограничили наше общение с другими людьми. Мы мечтали только о том, чтобы земля разверзлась у нас под ногами и поглотила нас. В довершение моего духовного кризиса я никак не мог избавиться от чувства постоянной нечистоты, которое преследовало меня после возвращения с подводной лодки. Я провел на ней три недели и все это время не принимал ванны. Тело мое было покрыто слоем засохшего пота, машинного масла и грязи. Хотя на базе я много времени провел в банном домике, мне, как казалось, все никак не удается отмыться дочиста, и чувство это постоянно преследовало меня. Примерно такое же чувство испытывает человек, выздоровевший после тяжелой продолжительной болезни, — глубокую апатию, совершенное нежелание делать хоть что-то сверх самого необходимого.

Так прошли четыре или пять дней после нашего возвращения на базу Хикари. 17 мая, когда я лежал на своей кровати, тупо уставившись в потолок, в нашу комнату буквально ворвался младший лейтенант Цубонэ.

— Ёкота, ты здесь? — спросил он.

В другое время я бы вскочил с кровати, вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал: «Так точно, господин лейтенант!» Но на этот раз «Так точно, господин лейтенант!» прозвучало из моих уст столь неохотно, словно это произнес школьник, которого спросили, не сделал ли он небольшую ошибку в диктанте.

— Ты немедленно должен отправиться на Оцудзиму! — сказал мне Цубонэ. — Собирай вещи!

— Я, господин лейтенант? — ошеломленно переспросил я.

В глубине души у меня уже созрела и окрепла уверенность в том, что мне уже никогда не доверят выполнение какого-нибудь нового задания. Командиры, боялся я, вполне могут рассудить, что человек, дважды ни с чем вернувшийся с задания, не обладает достаточной решимостью для новой попытки. Разумеется, четверо моих товарищей — Какидзаки, Маэда, Ямагути и Фурукава — были доказательством того, что подобные рассуждения несправедливы, но разве Генеральный штаб военно-морских сил не считал, что человек не может постоянно сохранять в себе решимость умереть?

— Ну конечно, ты! — воскликнул Цубонэ. — Старшина Ириэ вчера погиб в ходе подготовки. Он должен был выйти с лодкой И-36 на новое задание. Тебе приказано заменить его. Собирайся!

— Но… но что случилось с Ириэ? — спросил я.

Из всего состава нашего дивизиона на базе Цутиуры только Райта Ириэ и я были отобраны для подготовки в качестве водителей «кайтэнов». Почти все время моей службы на флоте мы так или иначе оказывались в одном подразделении.

— Он врезался в корабль-мишень вместе с Сёити Сакамото, который был с ним на борту. Но собирайся же!

Синкаи будет огорчен, когда узнает об этой двойной смерти, подумал я. Мы четверо хорошо знали друг друга. Синкаи! Растерявшись, я совсем забыл о нем. Что скажет он о моем отъезде на Оцудзиму? Какие чувства испытает? Лейтенант Цубонэ упомянул только меня одного. Только один человек был выбран. Моему хорошему другу Синкаи придется остаться в Хикари. Это станет тяжелым ударом для него.

— Когда соберешься, явишься к лейтенанту Митани, — сказал напоследок Цубонэ и вышел из комнаты.

Я принялся натягивать форму и собирать свои немногие вещи. Синкаи вошел в комнату, когда я уже заканчивал сборы. Увидев, что мои вещи упакованы, он в изумлении воскликнул:

— Ты уезжаешь, Ёкота? И куда?

Должно быть, в моем взоре он прочитал сочувствие к себе, почему и обрушился на меня с упреками.

— Ты покидаешь меня! — произнес он. — Ты даже не хотел попрощаться со мной!

Он был прав. В глубине души я знал, что не смогу перенести расставание с моим другом. Единственно, на что я надеялся, — что я покину Хикари раньше, чем он узнает о моем отъезде. Я сожалел о смерти Ириэ, но правдой было и то, что она изменила весь мой мир. Мне предстояла новая миссия. А Синкаи, мой друг как в жизни, так и перед лицом смерти, стоял сейчас передо мной, обвиняя меня и упрекая.

— Но что я могу сделать, Синкаи? — спросил я его. Мне просто несколько минут тому назад отдали приказ уехать.

Я не знал, что еще сказать, и попытался успокоить его.

— Командование знает, что ты великолепный водитель «кайтэна», — сказал я. — Но сейчас им из-за несчастного случая нужен только один человек. Вчера в ходе тренировки погиб Райта Ириэ вместе с Сёити Сакамото. Я должен занять его место. Когда я приеду на Оцудзиму, я спрошу командира группы, не нужен ли ему еще один человек. Я скажу ему, что ты ждешь здесь и очень волнуешься.

— Да ладно! — воскликнул он. — Ступай! Уезжай! Мне все равно, даже если я никогда больше не выйду в море!

— Я вернусь через несколько минут, Кикуо, — сказал я. — Подожди меня.

К комнате лейтенанта Митани я подбежал, немного злясь на Синкаи из-за этой задержки. Наша дружба была забыта в тот момент, когда лейтенант Цубонэ отдавал мне приказ убыть из Хикари. Я сочувствовал своему другу, но не настолько, чтобы это уменьшило мою радость от сознания того, что я выбран для выполнения нового задания. Лейтенант Митани на мой стук открыл дверь и встретил меня с улыбкой:

— Ну что, Ёкота, думаю, ты уже знаешь новость. По-моему, ты еще не совсем отдохнул, но сейчас уже ничего нельзя поделать. Ты должен сесть на катер, идущий на Оцудзиму через тридцать минут. Ты успеешь собраться к этому времени?

— Я уже собрался, господин лейтенант, — ответил я. — Но как же Синкаи? Что будет с ним? Неужели так необходимо разделять нас?

Лицо Митани потемнело.

— Не волнуйся, — сказал командир нашей технической службы, — мы помним про Синкаи. Но сейчас нужен только один человек. Один из вас должен пока остаться здесь. Ничего не поделаешь.

— Все так, — сказал я, — но когда я уходил к вам, Синкаи плакал в голос. Он просто в отчаянии.

Митани потрепал меня по плечу. Он сказал, что нельзя больше терять времени на разговоры и что я должен спешить. Так что я ничего не мог больше сделать для Синкаи, кроме как посочувствовать ему, когда он стоял на пирсе и махал мне рукой, а катер со мной на борту уходил к Оцудзиме.

По прибытии на Оцудзиму я не терял ни минуты. Мне дали только час на сборы в Хикари, рассуждал я, так что во мне возникла срочная нужда. Я поспешил в домик, где жили офицеры, и нашел там капитана 2-го ранга Мидзогути. С того времени, как я в последний раз видел его, на его погонах появилась новая звездочка, и он сменил капитана 2-го ранга Итакуру на посту заместителя командира базы Оцудзима.

— Рад снова тебя видеть, Ёкота, — произнес он. — Слышал, что ты преуспел в ходе подготовки. Это поднимает престиж нашей базы, и я благодарен тебе. Рад, что ты снова попал к нам.

Я ответил ему несколько резче, чем мог позволить себе унтер-офицер, разговаривая с капитаном 2-го ранга. Решив не тратить время на приветствия, я сразу же перешел к делу и спросил:

— Когда И-36 уходит на задание?

— О, далеко не сразу, — сказал он. — Сейчас она на небольшом ремонте в Куре. Потом зайдет в Хикари, где возьмет на борт «кайтэны». А вам пока предстоит несколько совместных тренировочных выходов. Думаю, вы выйдете на задание не раньше конца месяца.

В конце месяца? Я собирался взойти на борт подводной лодки сразу же, как только доберусь до Хикари. Как может Мидзогути быть таким легкомысленным? Неделю назад Германия капитулировала перед объединенными силами союзников. Теперь Америка и Великобритания смогут обрушить на Японию всю мощь своих военно-воздушных и военно-морских сил! Мы уже потеряли почти все острова в Тихом океане. Наши отдельные группировки на Марианских и Филиппинских островах, а также на Новой Гвинее были уничтожены до последнего человека. Как можно позволять какое бы то ни было промедление?

Недоумение явно отразилось на моем лице, но Мидзогути не произнес ни слова, чтобы рассеять его.

— Ступай-ка лучше в казарму и устраивайся, — сказал он. — Командир твоей группы ждет тебя, я уверен.

Я вернулся на пирс, взял оставленные там свои вещи и направился в казарму. Устраиваясь там, я думал о тех странностях, которые со мной приключились. В последнем задании я был на борту лодки И-47, «никогда не погибающего корабля». Теперь я должен уйти на борту ее соперницы, И-36. Будет ли ее экипаж относиться ко мне так же, как и предыдущий? Сдружусь ли я с ними, как с экипажем лодки И-47?

В день моего прибытия на Оцудзиму состоялась простая церемония прощания с душами старшин Ириэ и Сакамото. Сакамото был тем самым чемпионом по дзюдо, с которым мы вместе участвовали в знаменитой игре «в лошадки» в снегу, затеянной, чтобы как следует отлупить старшину Тояму. Теперь Сакамото, дравшийся тогда подобно разъяренному тигру, был мертв. Печальная участь для такого человека — погибнуть, так и не побывав в бою. Эти двое, скрючившись в одном «кайтэне», осваивали премудрости его управления и врезались в транспортное судно водоизмещением 10 000 тонн, которое они использовали как условную цель. После удара их торпеда тут же затонула. Когда их тела достали со дна залива, то оказалось, что от давления воды их глаза вылезли из орбит. Об этом я узнал от других водителей «кайтэнов», которые помогали водолазам поднимать затонувшее оружие.

Чуть позже я узнал, что в операции должны были принимать участие подводные лодки И-361, И-363 и моя И-36. Потом в ту же группу была включена и субмарина И-165, но в момент моего выхода в море лишь первые три подводные лодки, образовали группу «Тодороки», В японском языке «тодороки» означает «отзвук», а также «гром большого орудия». Мы получили свое название по этому второму значению. Наша группа должна была стать «большим громом», «тодороки».

Я подумал, что мне снова повезло в том, что я попал на субмарину И-36. Две другие подлодки были неуклюжими транспортными судами, подобными И-368. В надводном положении они развивали скорость не более 13 узлов, хотя имели большой запас хода. Будучи обнаруженными врагом, эти тихоходные подлодки имели очень мало шансов уйти от эсминцев. Не могли они и успешно преследовать врага. А максимальная глубина, на которую они погружались, не превышала 240 футов. Подключенная позднее к операции лодка И-365 была наскоро переоборудована, после чего могла нести только два «кайтэна».

Когда я был в море на подлодке И-47, закончилась еще одна операция, в ходе которой были применены «кайтэны». Эта операция получила название «шимбу», что в переводе означает «следование путем самураев». Подобное название в Японии обычно давалось организациям, в которых царила высокая сила духа. Организации, носившие это имя, принимали в свои члены людей, которые были готовы принести любые жертвы и преодолеть всяческие трудности. Принятие на себя такого имени предполагало наличие высокого патриотизма. В операции была задействована только субмарина И-368, что вполне соответствует прискорбному состоянию нашего подводного флота в тот момент. Когда она вышла в море 5 мая, у нас остались только четыре крупные субмарины-рейдера: И-36, И-47, И-53 и И-58.

Подводная лодка И-368 действовала к востоку от Окинавы, имея на борту пять «кайтэнов». В ходе операции был применен только один из них, под управлением старшины Масааки Оно. Этот «кайтэн» был выпущен 31 мая и, согласно официальному донесению, поразил транспортное судно. Остальные четыре «кайтэна» так и остались на палубе лодки из-за механических неполадок.

Для обороны нашей страны применялись все более и более решительные меры, продиктованные отчаянием. Так, 5 мая на Окинаве была осуществлена массовая авиационная атака самолетами камикадзе, приуроченная к высадке там контрдесанта наших войск. Пока самолеты наносили удары по врагу, наши защитники острова должны были попытаться выйти с побережья в море и снова десантироваться в тылу вражеских сил, совершив таким образом охват неприятеля. Эта стратегическая идея, увы, не сработала. Силы американцев намного превосходили наши. Самолеты были большей частью сбиты, а высадившийся десант уничтожен.

Группу, в которую я вошел, возглавлял на этот раз лейтенант Нобуо Икэбути. В ее состав входили еще два офицера: младшие лейтенанты Минору Кугэ и Итиро Сонода. Для всех троих этот выход должен был стать уже третьим.

Младший лейтенант Сонода был в одной группе с Икэбути на подводной лодке И-58, когда она получила приказ прекратить выполнение заданий групп «Тэмбу» и «Татара» еще до того, как был выпущен хотя бы один из «кайтэнов». Младший лейтенант Кугэ выходил на лодке И-53 в составе группы «Конго», но его «кайтэн» получил механическое повреждение. Подобная неудача постигла его и в составе группы «Тэмбу»: он оказался одним из двух водителей, которым не пришлось выйти в тот самый день, когда лодкой были потоплены четыре крупных транспорта.

Старшина Эйдзо Номура был, как и я сам, выходцем с Цутиуры. Он оказался вторым водителем, которому не пришлось стартовать с подводной лодки И-36 в тот роковой день 27 апреля. Вторым старшиной в группе был Хидэмаса Янагия, также в свое время курсант летных курсов в Цутиуре. Вместе с Икэбути и Сонодой он принимал участие в двух выходах на субмарине И-58 и разделил с ними горечь двух возвращений.

Вполне понятно, что после всех постигших нас разочарований мы просто рвались в бой. Уже на следующий день, 18 мая, мы начали серию предстартовых тренировок, исполненные решимости блеснуть своим мастерством перед лицом остальных обитателей базы. Акватория залива Токуяма была меньше той, которую мы использовали для наших тренировок в Хикари, к тому же прошло около месяца с тех пор, как я в последний раз управлял «кайтэном». По отношению инструкторов к себе я понял, что они ожидают от меня блестящей демонстрации мастерства владения оружием. Что ж, к этому времени я тренировался в вождении «кайтэна» уже более четырех месяцев со дня своего первого выхода в море, поэтому я постарался блеснуть и, думаю, выступил довольно неплохо.

«Разбор полетов», состоявшийся вечером, оказался для нас довольно жестким. На нем присутствовал командир базы капитан 1-го ранга Тэцуаки Сугамаса, а также заместитель командира базы на Оцудзиме. Нам было горестно узнать, что они сочли наше владение «кайтэнами» недостаточно высоким для людей, которые считались совершенно подготовленными для выполнения задания. Мой «удар» пришелся в корму судна-мишени. Младший лейтенант Кугэ прошел в 60 футах впереди цели! И на те же 60 футов, но за кормой мишени, прошел младший лейтенант Сонода.

Старшина Янагия, скорее всего, недостаточно хорошо рассчитал время своего движения к цели. Вместо того чтобы пройти под килем мишени и держаться на безопасной глубине, пока надежно не минует ее, он совершил грубую ошибку. Всплыв на поверхность моря, он оказался прямо на пути движения судна-мишени! Лишь быстрая реакция капитана этого судна и его хорошая управляемость спасли Янагию от тарана форштевнем. Но хуже всех выступил старшина Номура. Никто из наблюдателей на судне-мишени даже не заметил следа его «кайтэна».

Наш командир, Икэбути, на этом семинаре не присутствовал. Его торпеда самопроизвольно остановилась через пять минут после старта. Оказалось, что у нее отказал двигатель, и Икэбути пришлось ждать, когда ее отбуксируют на базу. Кугэ и Сонода все же прошли достаточно близко к цели, так что в реальной обстановке они поразили бы крупный корабль. После своего доклада они были отпущены с миром. Мой «удар» был признан лучшим, по мнению инструкторов, он пришелся бы как раз в район мидель-шпангоута реального судна.

* * *

Но Янагия и Номура пребывали в глубокой тоске. Результаты Янагии были признаны самыми плохими. Он никак не мог объяснить своей ошибки и признал виноватым только себя. К тому же он сделал это далеко не сразу и тем самым разозлил нашего старшего инструктора, который изо всех сил вцепился в него.

— Сколько времени в целом вы были на борту своего «кайтэна», с момента спуска на воду и до конца тренировки, Номура? — спросил он.

Номура мог воспользоваться этой предоставленной ему возможностью для того, чтобы сделать прикидку во времени и признать, что он ошибся. Однако Номура стал называть какие-то цифры, а в конце концов сказал, что он не уверен в этом.

— Что? — воскликнул один из инструкторов. — Вы даже не дали себе труда следить за продолжительностью вашего подводного хода? Ну что ж, тогда вы, может быть, скажете, на каком расстоянии от цели вы были, когда всплыли на поверхность для последней коррекции курса?

— Примерно в тысяче ярдов, — ответил Номура. — Волнение было довольно сильным. Я не мог оценить расстояние точно. Но где-то около тысячи ярдов.

— Как же вы могли оказаться так далеко от цели? Ни один из наблюдателей даже не заметил вашего прохода под целью. Вы ошибочно оценили свой курсовой угол относительно цели, Номура. Признайте это! Именно поэтому вы и не прошли рядом с целью!

Номура огляделся по сторонам и попытался что-то сказать, но инструктор прервал его новым вопросом:

— Сколько раз вы выходили на «кайтэне»?

— Двадцать шесть, считая сегодняшний выход, — ответил Номура.

Больше сказать он ничего не мог. Он выглядел столь жалко, что нам оставалось только надеяться, может, кто-нибудь сжалится над ним и избавит от дальнейших вопросов.

Но дискуссию продолжил помощник командира лодки.

— Я наблюдал за стартом каждого «кайтэна» через перископ, — сказал он. — И видел, что никто из шестерых не выполнил безупречного старта с субмарины. Наблюдал я и финальный участок маршрута каждого водителя. Шестой из них, Номура, выполнил его особенно плохо. — Он повернулся и обвел нас взглядом. — Вы все напоминали мне новичков, — сказал он. — И все слишком долго держали перископ над водой, уточняя курс для последнего броска. В реальной атаке у вас не будет столько времени.

Новый заместитель командира базы в сердцах ударил бамбуковой указкой по столу.

— Вам должно быть стыдно, Номура! — воскликнул он. — Что же касается всех остальных, ничуть не удивительно, что один-два из вас возвращались после каждого задания, так и не выйдя к цели. Зачем вам ваши хатимаки? И ваши мечи? Неужели они ничего не значат для вас? А церемонии прощания, когда весь личный состав провожает вас на задание! Все это устраивается не для того, чтобы вы вышли в море и вернулись обратно! Уж если вы вышли в море, то извольте поразить врага! А если что-то не в порядке с вашим «кайтэном», то устраните неполадку! Если у него не вращается винт, то крутите его голыми руками! Доберитесь до врага — не важно как! Именно для этого и создан «кайтэн»!

Я едва верил своим ушам! Неужели все это сказано всерьез? Неужели этот человек думает, что мы, все шестеро, вернулись назад, потому что хотели этого? Возможно, ему следовало бы побывать на всех тех подводных лодках, на которых мы выходили на задания. Тогда бы он понял, что мы все вернулись, лелея единственное желание — снова броситься на врага, когда «кайтэны» будут в рабочем состоянии. Не думаю, чтобы кто-нибудь из этих офицеров понимал, что происходит в душах вернувшихся водителей «кайтэнов». Они наверняка не говорили с капитаном 2-го ранга Оритой, командиром субмарины И-47. Самурай не может жить, покрытый стыдом, он всегда готов умереть. Мы старались следовать бусидо, идти путем воина. Ныне мы жили только для того, чтобы умереть в нужный момент. Офицеры подлодки И-47 улыбались нам и всячески сочувствовали, когда мы были вынуждены вернуться, грязные и промасленные, после неудачного выхода. Теперь же на лицах офицеров базы я читал ненависть. Я понимал, что в глубине души они считают нас трусами. Иначе почему бы они стали говорить нам подобные вещи? Или если они так не считают, то почему позволяют другим говорить это? Слова капитана 2-го ранга Сугамасы особенно возмутили меня. Он, должно быть, совершенно не знает технологии торпедной атаки. И никогда не управлял «кайтэном». Он абсолютно не представляет себе, сколь многими отказами чревата эта техника, не понимает и того, как занят водитель после того, как его торпеда сходит со своих ложементов на палубе лодки. Но он все же подводник. Притом подводник, который брал на борт «кайтэны» для атаки на противника. Он должен был бы относиться к нам более дружелюбно, понимать те чувства, которые сейчас обуревают нас. Ведь и ему самому приходилось возвращаться с задания, доставляя на базу «кайтэны», так и не стартовавшие с его лодки. Наверняка ведь он видел, что было на душе у их водителей, ведь ему приходилось слышать их протесты, когда он поворачивал свой корабль на обратный курс.

Я взглянул на младшего лейтенанта Кугэ, возвращавшегося на базу после неудач групп «Конго» и «Тэмбу». Взор его был потуплен, лицо пылало. Младший лейтенант Сонода, которому тоже пришлось испытать горечь возвращения, до крови закусил нижнюю губу.

Номуре довольно грубо было велено сесть на свое место, и вскоре после этого «разбор полетов» завершился. Я намеревался уединиться у себя в комнате, мне не хотелось видеть никого из людей с базы Оцудзимы. Икэбути перехватил меня у двери комнаты.

— Всем собраться у меня! — крикнул он. — Немедленно!

Когда мы пятеро по одному вошли в его комнату, он обратился к нам со словами:

— Мы не можем позволить им говорить о нас подобным образом! На этот раз, выйдя в море, мы отдадим свою жизнь! Независимо ни от чего! Мы заставим их подавиться своими словами! Они узнают, что мы не трусы! Неужели мы были бы здесь, готовясь умереть, если бы были трусами? Все они чересчур возбуждены. Они хотят заставить нас забыть о том, что наша главная задача — поразить врага, а не погибнуть без пользы. Они заботятся только о том, чтобы мы не вернулись. Надо же такое придумать — крутить винт вручную! Это лишь показывает, до какого маразма может дойти человек, забывший о нашей главной задаче — нанести урон врагу!

Я слушал его и понимал, что он абсолютно прав.

Если бы кто-нибудь в частном порядке упрекнул меня в том, что я вернулся с задания, я бы это стерпел. Если бы кто-нибудь по-дружески стал подтрунивать надо мной по этому поводу, я бы посмеялся вместе с ним. Но такое публичное обвинение, брошенное мне и моим товарищам, которые добровольно были готовы отдать свою жизнь, причем неоднократно, просто несправедливо! Я не хотел больше видеть Оцудзиму, место, которое я некогда едва ли не боготворил. Все, чего я хотел, — это выйти как можно скорее в море и никогда больше не возвращаться сюда.

Чувство это сохранялось у всех нас шестерых все время пребывания на Оцудзиме, даже тогда, когда мы перебрались на Хикари, и все мы были только рады, когда наступил день выхода на задание. Подводная лодка И-361 с пятью «кайтэнами» на борту вышла из Хикари 23 мая под командованием капитана 3-го ранга Масахару Мацууры. Затем, пять дней спустя, капитан 2-го ранга Сакаэ Кихара увел в море подводную лодку И-363. Она приняла также пять «кайтэнов», на ее борту были младшие лейтенанты Сигэкжи Кобаяси и Тэриёси Исибаси — те самые, которые устроили нам столь памятную выволочку в один из вечеров.

На следующий день после выхода лодки И-361 самолеты с американского авианосца уничтожили наши полевые аэродромы на Кюсю, острове, который вместе с Сёкаку и Хонсю образует Внутреннее море. Вражеские самолеты причинили крупные потери нашим войскам. К тому же мы не смогли получить ту помощь, которую могли бы запросить, если бы враг атаковал нас где-нибудь поблизости от родных берегов. Это сделало выход через пролив Бунго гораздо более опасным, чем раньше. Вражеские мины, эсминцы и авианосцы — все это надо было миновать, прежде чем мы могли выйти в более спокойные воды открытого моря. 24 и 25 мая на Окинаву были совершены крупные налеты силами камикадзе, что еще больше ослабило наши войска на Кюсю. Военная ситуация день ото дня становилась все мрачнее и мрачнее. Накануне нашего выхода из порта мы узнали о гибели еще одной подводной лодки — И-12.

Когда наша И-36 вышла 4 июня из пролива Бунго в открытое море, было известно, что вместе с нами «кайтэны» совершили двадцать четыре групповых выхода в море. Стратеги из штаба 6-го флота подсчитали, что в результате действий «кайтэнов» начиная с 8 ноября 1944 года было потоплено более тридцати американских кораблей и судов. В это число входили авианосцы, линкоры, крейсера, эсминцы, танкеры и транспорты. В свою очередь, в ходе этих действий мы потеряли шесть подводных лодок. Субмарина И-165, которая не была включена в группу «Тодороки», когда мы выходили в море, была дополнительно придана ей несколько позже. Она вышла на задание 16 июля, имея на борту всего лишь два «кайтэна». Двум из четырех подводных лодок, участвовавших в операциях группы «Тодороки», не было суждено вернуться в родной порт, а лодка И-363 вернулась, не обнаружив целей. Лишь субмарина И-36, на которой был и я, смогла добиться успеха.

Мне было искренне жаль подводников с этой лодки, как и экипажи подводных лодок И-47, И-53 и И-58. В июне им приходилось обслуживать единственную океанскую субмарину, оставшуюся в Императорском военно-морском флоте. Из-за сокращения числа подводных лодок экипажам приходилось снова и снова выходить в море с «кайтэнами» на борту. Отдыха между выходами у них практически не было. Выйдя в море, они спали урывками между вахтами и постоянными тревогами, проводя большую часть времени на своих боевых постах. Возвращаясь в порт, грязные и вымотанные, они должны были снова работать, помогая оснащать свою лодку, чтобы снова и снова выходить с новой группой «кайтэнов». На одном из этапов войны Япония располагала в Тихом океане более чем семьюдесятью «стальными китами».

Теперь же из них осталось в боевом состоянии не более дюжины. Даже лодки класса И-300, строившиеся для транспортных целей, были приспособлены для работы с «кайтэнами». Подводники Императорского военно-морского флота находились в море дольше, чем кто-либо из моряков других стран в ходе войны на Тихом океане. Спустя годы после окончания войны я прочитал, что для американских подводников были сняты особые номера в знаменитом отеле «Ройял Гавайян», расположенном на не менее знаменитом пляже Уайкики на Гавайских островах, в которых они отдыхали между выходами в море. Там они восстанавливали свои силы в прекрасной обстановке, наслаждаясь тонкими блюдами и изобилием солнца. Когда я узнал об этом, то куда лучше, чем когда-либо, понял, насколько мощнее нас были действовавшие против нас силы, если они могли обеспечить своим морякам подобный комфорт и позволить им оставаться вне поля боя на столь долгое время.

Лишь небольшая группа техников и друзей провожала нас в доке Хикари, когда мы выходили в море. Но настроение наше не изменили бы ни оркестр, ни плакаты, ни приветственные возгласы всего личного состава базы. Вполне может статься, что я даже не заметил бы их. В голове у меня крутилось только одно: что принесет мне 4 июня. «Тебе дается еще один шанс, Ёкота! Третья попытка! И на этот раз она должна быть удачной! В конце концов, не может же судьба вечно преследовать тебя!»

Мы должны были занять позицию на маршруте судов снабжения между Америкой и Марианскими островами к востоку от Сайпана. По расчетам наших стратегов, участок маршрута от Улити до Окинавы теперь должен был интенсивно патрулироваться после завершения операций группы «Тэмбу». Разумеется, мы понимали, что у нас нет никаких шансов подбить крупный боевой корабль. Почти все они сейчас действовали гораздо западнее того района, где сейчас находились мы. Нам придется довольствоваться гораздо менее крупной дичью. Но любая добыча была важна, ибо она сокращала поток горючего и боеприпасов, шедший к мощной американской группировке, нацелившейся на южные районы нашей страны. Боеприпасы и горючее были плотью и кровью этих войск.

Первые две недели патрулирования нашей подлодки в этом районе не принесли результатов. Часто вражеские патрули едва не обнаруживали нас. Но капитан Сугамаса имел громадный опыт ухода от них, и нам ни разу не пришлось испытать на себе обработку глубинными бомбами. У меня было время по-настоящему узнать моих новых товарищей. Лейтенант Нобуо Икэбути, например, оказался единственным женатым среди водителей «кайтэнов» человеком. Нас всех, вызвавшихся добровольцами, тщательно изучала особая комиссия, которая неизменно отвергала семейных людей. Икэбути не был женат, когда он прибыл на Оцудзиму, но у него была подруга еще со времен его учебы в колледже Осаки, которую он горячо любил. Хотя он пришел на флот из офицеров запаса, мы, впервые увидев его, приняли за выпускника академии Этадзимы, столь профессионально военными были его выправка и манера держать себя.

Икэбути постоянно переписывался со своей подругой и старался быть в своих письмах твердым, убеждая ее, что нет смысла ей выходить замуж за человека, которому осталось жить не так уж долго. Но она сумела сломить его сопротивление, написав в одном из писем: «Даже если мне суждено быть твоей женой всего лишь одну ночь, это будет для меня счастьем». Именно такой и стала семейная жизнь Икэбути. Он обвенчался со своей любимой прямо в воинской форме, а на следующее утро вернулся на базу, чтобы вскоре после этого выйти в море.

Я мало-помалу стал к нему расположен. Полюбил я и остальных моих товарищей, особенно младшего лейтенанта Кугэ, который оказался большим любителем карточной игры и непревзойденным игроком. Мне, во всяком случае, не удалось ни разу его обыграть. Янагия, будучи родом с небольшого северного островка Рейбун, что неподалеку от Хоккайдо, имел руки, напоминавшие своей толщиной бревна, но при этом оставался очень застенчивым человеком, умеющим глубоко и сильно чувствовать. Без сомнения, шло это от того, что на войне он потерял брата и теперь страстно желал отомстить за него. Хотел он отомстить и за Райту Ириэ, на чье место заступил я. Ириэ и Янагия были близкими друзьями.

В тот самый день, когда мы выходили с базы Хикари, другая подводная лодка, И-122, была потоплена в Японском море. Американцы теперь были столь сильны, что могли прорывать нашу оборону на море и действовать в пределах вод, хорошо прикрытых и охраняемых, которые мы привыкли считать едва ли не внутренними озерами Японии. И все же небесное Провидение не оставило нас полностью. Через день после нашего выхода в море на американский флот, сосредоточенный у Окинавы, обрушился тайфун, потопивший множество кораблей. Уже после войны я узнал, что среди жертв этого тайфуна было четыре линкора, восемь авианосцев, семь крейсеров и четырнадцать эсминцев. Но одного лишь «божественного ветра» было недостаточно. Атаки врага быстро возобновились, столь же яростные, как и раньше.

Добрые вести о тайфуне, обрушившемся на врага, воодушевили нас, но ненадолго. Когда капитан Сугамаса решил провести учебную тревогу для водителей «кайтэнов», оказалось, что все шесть торпед отказываются функционировать! Они были установлены в три группы парами, борт к борту: два «кайтэна» перед рубкой лодки и четыре позади нее. Все торпеды были ориентированы носом к корме лодки.

Считая от носа лодки, они несли следующие номера: «кайтэн» № 6 водителя Номуры, по левому борту, и № 5 младшего лейтенанта Кугэ — по правому. Затем, сразу после рубки, были борт о борт закреплены «кайтэн» № 3 Янагии и мой № 2. Ближе к корме располагались торпеды лейтенантов Соноды — № 4 и Икэбути — № 1. «Кайтэны» Икэбути и мой были закреплены по правому борту лодки.

Все хоть немного свободные от вахт подводники день и ночь работали, восстанавливая работоспособность «кайтэнов». Наконец три из них были приведены в рабочее состояние — торпеды Икэбути, Кугэ и Янагии. Остальным пришлось только стиснуть зубы и, проклиная все на свете и ругаясь про себя, стараться никому не мешать. У «кайтэнов» Соноды и Номуры обнаружилась коррозия некоторых вентилей и клапанов. Вследствие этого некоторые органы управления не могли выполнять своих функций. Тем не менее определенные шансы на выход у них все-таки были, и их водители и техники прилагали огромные усилия, чтобы «расходить» покрывшиеся ржавчиной узлы. Я же совершенно точно «пролетал» и в этот раз. В моем «кайтэне» открылись две течи в трубопроводах подачи кислорода. Никто не осмеливался даже близко подступить к ним с газовой горелкой в руках, чтобы заварить трещины. Одной искры было достаточно, чтобы взорвался сжатый кислород, а за ним сдетонировала бы и боевая часть. Если бы такое произошло, то с подводной лодкой все было бы кончено. И все же мы чувствовали себя не так подавленно, как то было в других случаях. Облыжные обвинения, возведенные на нас на Оцудзиме, сделали нас полностью покорными судьбе. Мы готовы были принять все, что она нам сулила. Сугамаса видел собственными глазами, что произошло на этот раз. Он не мог бы измыслить никакого нового несправедливого обвинения. Когда «кайтэны» будут готовы к выходу, будем готовы и мы. Если же нет… сиката га най. Что же поделаешь.

Первый акустический контакт с противником произошел 17 июня в 5.00, вскоре после того, как мы погрузились для дневного перехода в подводном положении. Всю ночь мы шли в надводном положении — наши механики лихорадочно работали, стараясь восстановить оставшиеся три «кайтэна».

— Корабль слева по борту, пятьдесят градусов! — прозвучал доклад акустика. — Уровень интенсивности — два.

Все внутри субмарины пришло в движение. Экипаж быстро занял свои места по боевому расписанию, а Сугамаса, когда лодка подвсплыла на перископную глубину, припал к окуляру. Вплоть до 5.40 ничего не происходило, а потом акустик доложил, что расстояние до цели увеличивается.

— Интенсивность звука уменьшилась до единицы! — прозвучал в центральном посту его доклад.

— Приготовиться к выпуску «кайтэнов»! — раздался приказ капитана. — Номер один и номер пять — товсь!

Икэбути и лейтенант Кугэ бросились занимать места в своих торпедах: один к корме, другой — к носу.

— Цель двойная! — вскоре после этого прозвучал новый доклад акустика. — Один крупный транспорт и одно грузовое судно.

Все механики «кайтэнов», в том числе и торпед Соноды, Номуры и моей, стояли у переходных лазов, но никому больше из водителей не было приказано занять свои места.

Я мерил шагами тесную кают-компанию, надеясь услышать приказ капитана Сугамасу: «„Кайтэн“ номер два — товсь!» Даже с наличием течей кислорода (что не позволяло развить полную скорость) я считал, что я все же могу атаковать врага, если буду осторожен и не дам ему возможности заметить меня. Но все говорило о том, что капитан намерен задействовать только торпеды № 1 и № 5, выпустив их на долгую погоню за целью. Скорость подводного хода лодки была недостаточной для того, чтобы обойти врага и занять позицию впереди него. Подобную цель мог догнать только «кайтэн».

Но прошел еще час, а Икэбути и Кугэ так и не получили никакого нового приказа. Наконец капитан Сугамаса сдался. Он приказал двум водителям вернуться внутрь подводной лодки.

— Цели двигались слишком далеко от нас, чтобы имело смысл их атаковать, — объяснил он нам несколько позже.

Икэбути ничуть не огорчился полученному приказу. Он вообще не выглядел хоть сколько-нибудь разочарованным, но лишь уставшим после столь долгого сидения скрючившись в тесном кокпите торпеды.

— Дела не всегда идут так, как тебе хочется, — сказал он и улыбнулся. — Может, нам повезет встретиться с конвоем чуть позже, и мы выйдем на него все вместе.

Это было совершенно невозможно из-за коррозии клапанов в «кайтэнах» Номуры и Соноды, а также течи в трубопроводе горючего моей машины, но нам передался положительный настрой Икэбути.

— А меня вообще ничего не беспокоит, — вставил свое слово и Кугэ, — Лишь бы уйти всем вместе.

Спокойный молчаливый человек, непьющий и некурящий, Кугэ все еще переживал жгучую боль от несправедливых слов, брошенных нам бестактными офицерами Оцудзимы.

— Да не думай ты об этом, — бросил Икэбути. — Давай лучше сыграем в го.

Услышав это предложение, мы все расслабились. Вряд ли когда человек не смог бы найти себе партнера по самой популярной в Японии настольной игре. Мы доставали фишки и доску, когда лейтенант Кувабара, старший механик лодки, принес большую бутылку пива и налил мне полный стакан. Расслабление, охватившее меня после напряженного дня, было столь велико, что я поднес стакан к губам и осушил его, не отрываясь, одним большим глотком.

— Отлично, Ёкота! — воскликнул старший механик. — Ты просто радуешь душу старого любителя пива! Ты уговорил эту порцию как настоящий ветеран!

Я улыбнулся, поблагодарил его и отправился в кубрик команды. Остаток дня и большую часть следующего я провел в чтении и дремоте. После спокойных слов Икэбути я уже никуда не рвался. Меня уже не волновало, скоро ли мы встретимся с неприятелем. Раньше или позже, но это произойдет. Океан так и кишит американскими кораблями. Если мой «кайтэн» к этому времени починят, я потоплю какой-нибудь из них. В любом случае не оставалось ничего другого, как только ждать.

Глава 15. АТАКА И КОНТРАТАКА

В течение примерно недели никаких событий не происходило. Наши дозорные ничего и никого не обнаруживали. Экраны радаров зияли девственной чистотой. И все это время озабоченные ремонтом «кайтэнов» техники трудились, выбиваясь из сил, и спали только урывками. Большую часть дня они проводили в торпедах и снова забирались в них ночью, когда мы всплывали на поверхность. Наконец в один из вечеров, когда мы все собрались в кают-компании, они сообщили нам добрую весть. Все «кайтэны» были приведены в рабочее состояние, по крайней мере они могли быть пущены в дело, если враг объявится в ближайшее время. Но если ожидание затянется, механики не могут гарантировать, что не возникнут новые неисправности, которые могут появиться из-за пребывания в морской воде и постоянной сырости внутри корпусов торпед.

Вечером 23 июня было замечено вражеское судно. Дозорные определили его как танкер.

— Отлично! — воскликнули мы в один голос. Именно такая цель и была для нас самой желанной.

Команда заняла места по боевому расписанию. Капитан Сугамаса прикинул курс и скорость судна и решил двигаться в надводном положении, чтобы обогнать танкер и занять позицию впереди столь жирного приза. Тогда на рассвете судно само сблизится с лодкой, которая атакует его.

Перед началом этой скоростной гонки на мостик рубки поднялся лейтенант Икэбути.

— Хочу собственными глазами взглянуть на эту цель, — сказал он нам.

Спустившись вниз, он рассказал, что это и в самом деле танкер водоизмещением примерно 14 000 тонн, идущий без эскорта. Он шел со скоростью от 12 до 14 узлов, и не похоже было, чтобы он заметил наше присутствие.

Известие это не оставило равнодушным ни одного человека на лодке. Подводники оживленно обсуждали новость между собой, предвкушая, как они увеличат счет своих побед и оставят далеко позади своего соперника — подводную лодку И-47. Штурман согнулся над своими картами с карандашами и циркулями в руках, то и дело разгибаясь, чтобы ответить на вопросы капитана Сугамасы о точке, из которой мы могли бы осуществить самую надежную атаку, и о времени, в какое мы должны в эту точку прийти. В конце концов было решено, что та позиция, в которой мы оказались в 4.00, и будет наиболее выгодной для успешной атаки. По прибытии туда мы погрузимся и будем поджидать нашу добычу.

Стало уже понемногу светать, когда наша лодка, двигавшаяся всю ночь на полной скорости, приблизилась к избранному месту. Без десяти минут четыре мы были уже там и начали погружение. Вскоре после этого наш акустик доложил о шуме винтов. Еще через пару минут последовал новый доклад, возбудивший всю команду и особенно водителей «кайтэнов» в еще большей степени, чем прежде: был слышен шум двух винтов. Двум из нас, вместо одного, предстояло сегодня выйти на врага. Я испытал предчувствие, что одним из этих двух буду я и мое долгое ожидание закончится.

Ровно в 4.00 утра по трансляции прозвучала команда капитана:

— Водителям «кайтэнов» занять свои места! Члены команды вжимались в переборки, когда мы

проносились мимо них. Проскользнув в кокпит своей торпеды, я одной рукой задраивал люк, а в другой уже держал телефонную трубку.

— Номер второй к пуску готов! — доложил я в нее.

Некоторое время в трубке царило молчание. Центральный пост принимал доклады о готовности от пятерых моих товарищей. Проверив показания всех приборов, я стал ждать новых команд. Вскоре они последовали.

— Номер пять и номер шесть, приготовиться к пуску! Эти слова прозвучали и в моей телефонной трубке,

хотя и слабо, и сердце мое упало. На врага предстояло выйти младшему лейтенанту Кугэ и старшине Номуре. Удача и на этот раз обошла меня. Но теперь я уже не испытывал никаких чувств по этому поводу. Сиката га най. Ничего не поделаешь. Так решила судьба, и это превыше меня. Я расслабленно откинулся на своем сиденье, принимая это.

Через некоторое время я подался вперед и прильнул к окуляру перископа. Еще ни разу, мне не доводилось видеть более чистой воды. Лодка словно висела в прозрачнейшем стекле. Мы были на перископной глубине, и лучи рассвета, проникающие сквозь толщу воды, с каждой секундой все ярче освещали всю картину. Корпус лодки был виден в малейших деталях, словно на четко сделанной фотографии. Столь же рельефно вырисовывались и «кайтэны» Икэбути, Соноды и Янагии. Все четыре торпеды были закреплены на ложементах носами к корме лодки. «Кайтэны» напоминали больших рыбин. Волны, играющие на поверхности океана, заставляли солнечные зайчики плясать на бортах торпед, и казалось, что те шевелятся.

Я развернул перископ на 180 градусов и, немного привстав с сиденья, смог глянуть на нос лодки. Мне стал виден перископ субмарины. Вот он немного приподнялся над поверхностью океана, оставив на ней небольшой след. Капитан Сугамаса хорошо знал свое дело. Противник должен был бы иметь исключительно острое зрение, чтобы обнаружить наше присутствие. Перископ лодки лишь на несколько секунд поднимался над поверхностью воды, быстро обозревая горизонт, и тут же скрывался под водой. Мне почему-то пришло в голову сходство этой картины с тем, как леопард поджидает свою жертву в джунглях — он целиком полагается на свой нюх и опыт предыдущих охот и, скрывая свое присутствие, лишь на доли секунды высовывает из засады нос, втягивая воздух.

— Цель слева, семьдесят градусов, — раздалось у меня в наушниках. — Расстояние — три мили. Предположительно танкер или транспорт. «Кайтэн» номер пять, приготовиться к пуску!

От неудобного положения у меня затекла шея. Не было предусмотрено, что водитель «кайтэна» будет пытаться смотреть в сторону кормы своей торпеды. Но я хотел увидеть, как стартует младший лейтенант Кугэ, и лишь крепче ухватился за рукояти своего перископа, стараясь не обращать внимания на боль в шее и спине.

Минуты уходили за минутами, но ничего не происходило. Затем в наушниках я расслышал разговор в центральном посту, донесшийся до меня через мою линию связи:

— Номер пятый докладывает — его «кайтэн» неисправен. Номер шесть, приготовиться к пуску!

Я страшно огорчился из-за неудачи Кугэ. Такое случилось с ним уже в третий раз. Он вышел в море через пролив Коссоль в составе группы «Конго». В тот раз он испытал страшный удар, когда торпеда его друга лейтенанта Хироси Кудзуми загадочным образом взорвалась сразу же после старта. Когда, несколькими минутами позже, стартовать должен был он, у его «кайтэна» не запустился двигатель.

Во второй раз он вышел на задание на этой же подводной лодке, И-36, в составе группы «Тэмбу», частью которой была и моя субмарина И-47. Действуя к востоку от Окинавы, ему снова пришлось сидеть в неподвижном «кайтэне», когда четверо или пятеро его товарищей ушли на врага. Все это теперь повторилось и в третий раз. Неудивительно, что японцы имеют массу суеверий относительно числа три.

Что ж, посмотрим, как сработает Номура, подумал я и стал ждать. Через минуту я услышал новый доклад.

— У Номуры не запускается двигатель, — сообщил офицер в центральном посту.

Я оживился.

— Кормовой «кайтэн» к старту готов! — доложил я по переговорному устройству.

И тут же понял, сколь неприлично я поступил. Ведь следующим логичным выбором для капитана должен был стать лейтенант Икэбути. Своей импульсивной репликой я выказал себя невоспитанным человеком с грубыми манерами и без всякого благородства. Но в этой ситуации я увидел для себя шанс. Вражеское судно имело водоизмещение более 10 000 тонн. Это была крупная и завидная цель. Так что на время можно было забыть о хороших манерах.

Но приказа из центрального поста не последовало. Воцарилось долгое молчание. Мои друзья, должно быть, были шокированы моей нетерпеливостью и реагировали на нее своей сдержанностью. Я уже решил извиниться за свое поведение, но прежде, чем я успел подобрать подобающие слова, последовал новый приказ:

— Всем водителям «кайтэнов» оставаться на своих местах!

После краткой паузы голос капитана по общей трансляции объявил:

— Торпедная атака!

Почти вслед за этими словами я услышал мощное шипение воздуха, выбрасывающего первую торпеду из аппарата. В быстром темпе за ней последовали еще три. В такой момент я ничего не мог сделать, чтобы загладить свое поведение, как только молиться. «Попади! Пожалуйста, попади!» — заклинал я торпеду модели 95, словно она была живым существом.

Вскоре до меня донесся звук взрыва. Затем другого! По связи из центрального поста я услышал радостные крики. Подводная лодка И-36 поразила цель.

Водителям «кайтэнов» было приказано вернуться в лодку. Проползая по переходному лазу, я испытал радостное чувство. В одном направлении это был путь к смерти, в другом — к жизни. Сколько раз я уже путешествовал по этой дороге? И сколько еще мне предстоит пройти по ней? Все это не имело значения. Одно из вражеских судов отправилось на дно.

Капитан ждал нас в кают-компании. Он рассказал нам, что атакованное судно не было тем же самым, которое мы заметили вечером. То судно совершенно определенно было танкером. Нынешнее же было транспортом. Когда «кайтэны» Номуры и Кугэ отказались функционировать, сказал Сугамаса, он испытал приступ отвращения к этому оружию. Затем приблизился к судну на расстояние меньше чем в полторы мили и дал стандартный залп из четырех обычных торпед.

— Но мы потопили транспорт, господин капитан? — спросил я.

Я был совершенно уверен, что так и было, судя по звукам взрывов.

Лицо капитана потемнело.

— Нет! — зло ответил он. — Он немного накренился после взрыва торпед, но остался на плаву, смог набрать скорость и уйти от нас.

Я понял недосказанное им. В этих водах мы не осмелились всплыть и преследовать транспорт в надводном положении. А при нашей незначительной скорости в погруженном состоянии от нас могло уйти любое судно. Я пожалел Сугамасу за то, что два «кайтэна» отказались работать. Он имел все основания, чтобы ненавидеть это оружие. Случись по-другому, он мог бы выпустить в море нас всех. Мы вполне могли догнать это судно и потопить его. Теперь же нам оставалось только сдаться и отступить. Мы находились в опасной близости к Сайпану. Самолеты, патрулировавшие воздушное пространство вокруг острова, вполне могли обнаружить нас.

В скором времени наши опасения сбылись. 24-го и 25-го числа наши наблюдатели заметили разведывательные самолеты противника, но мы успели погрузиться, прежде чем они обнаружили нас. Капитан Сугамаса решил не испытывать судьбу. Он не хотел рисковать исходом нового сражения, не будучи уверенным в состоянии «кайтэнов». Поэтому мы пустились в долгий подводный переход к северу, чтобы уйти за линию патрулирующих окрестности Сайпана сил. Уже в темноте всплыли на поверхность и там устроили тщательную проверку всех «кайтэнов». И снова все шесть оказались неработоспособными! Сугамаса не мог выпустить на противника ни одного из нас! Техники отчаянными усилиями привели три из торпед в рабочее состояние, но было ясно, что после такого ремонта № 2, № 4 и № 6 долго не продержатся. Мы не могли быть даже уверенными в том, что нам удастся починить их снова вообще.

Таким образом, капитану следовало принять решение: либо оставаться вне зоны патрулирования и надеяться на эти три торпеды, либо же вернуться в пределы этой зоны и сражаться тем, что у него есть. Он выбрал последний вариант. Мы будем стараться обнаружить врага и приложим все силы, чтобы заставить три «кайтэна» опять заработать. Вечер 27 июня встретил нас возвращающимися на юг в поисках врага.

Вместе с механиками я снова и снова проверял все узлы моего «кайтэна». Увы, дела с ним у техников почти не двигались. Я старался подгонять их, хотя и знал, что они делают все возможное. Настроение у меня было отвратительное. Вместе с моими товарищами на Оцудзиме я дал обет умереть, и мне предстояло показать тамошним офицерам, сколь несправедливы они были в отношении нас. Я понимал, что не должен возвращаться на базу. Смерть представлялась мне самым достойным выходом.

Но смерть снова отказывалась повернуться ко мне лицом и раскрыть мне свои приглашающие объятия. Я чувствовал себя бессильным, лишенным всякой энергии, и решил поговорить на эту тему с младшим лейтенантом Сонодой.

— Господин младший лейтенант, как мне должно поступить? — спросил я. — Я ведь не могу еще раз вернуться на базу. Вы знаете это.

Все, что он мог мне ответить на это, было:

— Ты совершенно прав, Ёкота. Больше слов у него не было.

Но тут мне в голову пришла одна идея. Я вспомнил, как порой, во время тренировочных выходов в море, в одном «кайтэне» выходили два человека.

— А почему бы нам не сесть в наших «кайтэнах» по двое? — спросил я Соноду. — Ведь мы уже проделывали такое и раньше. Три «кайтэна» совершенно бесполезны. Почему вы, Номура и я должны быть обречены на долю куда хуже, чем смерть? Ведь у нас есть шанс умереть всем вместе. Мы можем сесть в другие три «кайтэна» вторыми водителями, не правда ли?

Красивое лицо Соноды омрачилось.

— Я уже думал об этом, Ёкота, — сказал он. — Сказать по правде, я уже пытался выйти в одном «кайтэне» с Кугэ и даже просил капитана Сугамасу позволить мне это сделать.

— И что он сказал, господин младший лейтенант?

— Он не позволил.

— Он что?

— Он не позволил мне этого сделать. Он велел мне дожидаться другой возможности. И даже просил меня постараться убедить тебя и Номуру сделать то же самое.

— Убедить нас ждать? После того, что произошло на Оцудзиме?

— Да. Капитан Сугамаса теперь, как мне кажется, смотрит на вещи несколько иначе. Теперь он знает, что мы не трусы, как намекали некоторые. Он почувствовал и нашу гордость, и нашу готовность умереть. И сказал мне, что готовность вынести все, даже намеки на трусость, куда важнее, чем гордость. Я восхищаюсь капитаном — такое далось ему нелегко — и намерен выполнить его просьбу. Мне бы хотелось, чтобы вы сделали то же самое.

Его слова озадачили меня, особенно тем, что они исходили из уст выпускника академии в Этадзиме. Окончившие ее офицеры имели большое влияние в Императорском флоте. Они служили примером для других людей, побуждая их действовать. Я знал, что в Этадзиме ее выпускники воспитывались в духе того, что гордость превыше самой жизни. Гордость, честь и сознание своего долга. Остаток дня я провел в размышлениях о том, что же должны значить его слова и почему человек с таким прошлым отказался от обещания, данного всеми нами. Правда, то, что он сказал, имело смысл. Но в Японии оставались еще люди, которые намекали, что мы отнюдь не профессиональные водители «кайтэнов». Как же теперь мы можем доказать, что они не правы, если снова вернемся домой? Все эти мысли не давали мне спать и ночью.

Следующий день был 28 июня, то есть стал двадцать пятым днем нашего плавания, считая со дня выхода с базы Хикари. В 5.00 мы погрузились после ночного перехода и пошли под водой, лишь временами поднимая перископ в поисках неприятеля. На лодке все было тихо. Экипаж привычно нес вахты, царила монотонная рутина подводного перехода. Примерно в это время мы получили радиограмму, извещавшую нас о судьбе субмарины И-165. Там говорилось, что связь с ней потеряна и не надо рассчитывать, что она соединится с нами. На самом же деле, как стало известно впоследствии, она была потоплена противником накануне, так и не получив шанса пустить в дело свои «кайтэны».

Ничего не было также слышно и о И-361, которая считалась погибшей. Недремлющий противник, установивший интенсивное надводное и авиационное патрулирование громадной акватории, разделался и с ней. Мы теряли один корабль за другим.

В тот же день на базу вернулась подводная лодка И-363. На 28 июня наша И-36 на просторах Тихого океана осталась в гордом одиночестве. На этих просторах уже не было никаких дружественных нам островов, кроме Танэгасимы, где бы мы могли обрести укрытие и защиту. Не было поблизости и никаких других судов, к которым мы могли бы при необходимости обратиться. То, что еще оставалось от громадного Объединенного флота, было теперь заперто, как в бутылке, на основной якорной стоянке во Внутреннем море. Стоявшие там авианосцы и линкоры пребывали в бездействии, не имея возможности выйти на бой против неприятеля. Мины и угроза воздушных атак, подобных той массированной атаке, в результате которой на дно ушел «Ямато», заставляли их стоять на якорях в бездействии и беспомощности. Но лодка И-36 продолжала свою борьбу, не имея никакой помощи.

Свежие овощи и мясо к этому времени у нас уже закончились. На камбузе остались одни только консервы, на которые мало кто мог смотреть. Правильно как-то сказал старшина Танака с субмарины И-47: чем дольше вы сидите в подводной лодке, тем меньше у вас аппетит. Вы едите все меньше и в результате гораздо быстрее утомляетесь. И все же еда не лезет в рот. Усталый и голодный, вы, тем не менее, не можете смотреть на еду. Состояние здоровья каждого из нас внушало судовому врачу изрядные опасения, он целыми днями колол нам витамины и гормональные препараты. Все страдали прогрессирующим утомлением. В часы подводного плавания вахту несла лишь горстка людей. Все свободные от вахты спали мертвым сном. Даже я, ранее проведший так много бессонных ночей на койке, теперь засыпал, едва коснувшись головой подушки.

В 11.00, несмотря на много часов, проведенных в сонном забытьи, я сидел в кают-компании, борясь с сонливостью, и тут неожиданно увидел одного из вахтенных центрального поста, спешащего к каюте капитана.

На поверхности враг! Мысль эта пронзила мое сознание, и я мигом стряхнул с себя сонное состояние. В следующую секунду капитан Сугамаса выскочил из своей каюты и начал карабкаться по трапу в центральный пост. Еще через пару минут по внутрисудовой трансляции прозвучал его голос:

— Обнаружен неприятель! Команде стоять по боевому расписанию!

И тут же один за другим посыпались новые приказы:

— Приготовиться к торпедной атаке!

— Носовые торпедные аппараты — товсь!

— Приготовиться к пуску «кайтэнов»!

— Водитель «кайтэна» номер первый — занять место!

Лейтенант Икэбути в этот момент спал. Младший лейтенант Сонода потряс его за плечо. Голос его звучал торжественно:

— Обнаружен вражеский корабль. Вам приказано занять свое место в торпеде!

Икэбути спал, не раздеваясь, лишь расстегнув пуговицы на униформе. Он мгновенно вскочил на ноги, за пару секунд застегнул все застежки и рванулся, к корме, крикнув нам:

— Позаботьтесь обо всем за меня!

Он был грязен и потен.

Сразу же после обнаружения неприятеля лодка И-36 погрузилась. Теперь капитан Сугамаса отдал приказ снова подвсплыть на перископную глубину. От акустика лодки поступил доклад:

— Шумы целей, интенсивность два!

И-36 стала сближаться с целью, выходя на рубеж торпедной атаки. До нас в кают-компании донеслись из центрального поста голоса спорящих офицеров.

— У нас невыгодная позиция, — подытожил мнения капитан. — Из нее почти невозможно стрелять торпедами под необходимым углом. Я намерен использовать «кайтэн».

Вскоре его голос раздался по внутрисудовой трансляции, кратко сообщив это решение. Затем мы услышали, как он передает вводные данные Икэбути по линии связи с «кайтэном».

— Цель справа, угол девяносто. Расстояние — три мили. Цель — одиночное судно, крупный транспорт. Скорость — двенадцать узлов.

Затем:

— «Кайтэн», приготовиться к пуску! Потом:

— Готов? Наконец:

— Пошел!

Мы услышали, как заработал винт торпеды Икэбути, когда были освобождены последние захваты. «Кайтэн» стал удаляться от лодки. Акустик доложил, что интенсивность звука торпеды падает. Часы показывали ровно полдень.

Тихий, застенчивый Икэбути был на пути к цели. Семейный человек, проведший с женой одну-единственную ночь. Человек, произведший на нас такое глубокое впечатление, что мы поначалу приняли его за выпускника академии в Этадзиме, а не за офицера запаса, кем он был на самом деле. Он давно и успешно был связан с программой «кайтэнов». Он участвовал в опасных экспериментах на базе Оцудзима, в которых было установлено, что «кайтэны», в случае отказа при тренировках, могут оставаться под водой до двадцати часов, если не поврежден корпус. Благодаря ему и его товарищам, столь же отважным, наше командование смогло экспериментально установить, какое количество химического очистителя воздуха и продуктов должно составлять неприкосновенный запас на борту каждого «кайтэна». Икэбути стоял у самых истоков программы «кайтэн» и одним из первых вышел в море на такой торпеде, еще совершенно не отработанной для человекоуправляемого варианта. Я был уверен, что он поразит цель. Слава должна была непременно найти человека, столь преданного своей стране и своим согражданам.

Прошло уже десять минут. Икэбути уже должен был пройти большую часть своего пути к цели. И тут, хотя лодка и находилась в погруженном состоянии, мы все услышали звуки выстрелов множества орудий.

На мгновение капитан поднял перископ.

— Неприятель заметил «кайтэн»! — раздался, чей-то крик в центральном посту. — Его обстреливают!

Затем послышался доклад акустика в центральный пост:

— Вражеское судно меняет курс! Оно уходит от «кайтэна»!

— Не упусти его, Икэбути! — пробормотал я себе под нос, хотя было ясно, что шансов на это у нашего командира не очень много.

Я мог предположить, что Икэбути был замечен, когда он поднял перископ, чтобы уточнить курс перед последним броском. Именно тогда враг открыл по нему огонь. Теперь Икэбути должен был увести свой «кайтэн» на глубину, чтобы снаряды не задели его. Но он не сможет поднять перископ из опасения снова быть замеченным и пораженным снарядом. Когда его перископ скрылся под водой, враг изменил курс судна, чтобы уйти от него. И теперь он может нестись на полной скорости в океанские просторы, тогда как его враг уходит в совершенно другую сторону.

И все же у меня в душе теплилась надежда. Я не знал другого водителя, который бы управлял «кайтэном» с большим искусством, чем этот выпускник колледжа в Осаке, кроме, может быть, покойного Фурукавы. Да и сам Фурукава при выполнении нашего прошлого задания почти час преследовал эсминец, прежде чем нанес ему удар. Я считал, что Икэбути поступит так же. Во всяком случае, я был уверен, что он ни за что не сдастся, пока у него еще есть горючее. Мою уверенность разделяли и все остальные.

Мы, водители «кайтэнов», представляли сейчас со стороны странное зрелище. Сбившись в тесную кучку в кают-кампаний, мы все сгорбились, смотря на переборку у правого борта, в ту сторону, откуда доносилась орудийная стрельба. Все молчали, ожидая звука взрыва, который так хотели услышать. Минуты проходили за минутами, и, бросив взгляд на циферблат своих часов, я с изумлением понял, что с того мгновения, как Икэбути услышал приказ капитана: «Пошел!» — прошло уже целых сорок минут.

От неудобной позы мои мышцы уже начали затекать, и я начал уже выпрямляться, как услышал голос акустика:

— Новые шумы винтов! Очень близко! Степень интенсивности — четыре!

— Убрать перископ! — тут же среагировал капитан Сугамаса. — Срочное погружение! Глубина сто двадцать пять футов! Быстро!

Наш 3000-тонный корабль стал опускать нос и погружаться так быстро, как этого могли добиться его искусные обитатели. Секунды спустя звуки нескольких винтов прошли прямо над нашей головой. Вражеское судно пыталось таранить нас!

— Приготовиться к бомбардировке! — отдал приказ капитан Сугамаса.

Ну вот она и пришла, сказал я себе. Смерть, которую я призывал. Незачем больше беспокоиться о вышедшем из строя «кайтэне» № 2. Пронесшийся наверху враг даст тот самый ответ, который хотели получить критики-офицеры базы на Оцудзиме. На этот раз никто с нашей подлодки на базу не вернется. Ни один человек.

На нас посыпались глубинные бомбы. Ощущение было такое, словно гигантский копер бьет в наш борт. Лодку бросало и швыряло так, что я не мог удержаться на ногах. Стоявший в кают-компании диван подбросило на два фута от палубы и швырнуло на бок. Все лампы внутреннего освещения погасли, и лишь половина из них позднее включились снова. Все остальные полопались, от них остались только цоколи. Специальное противоконденсатное покрытие подволока и переборок потрескалось и кусками стало падать нам на голову.

Серия из более чем дюжины глубинных бомб разорвалась совсем рядом с нашей лодкой. Ее бочкообразный корпус швырнуло сначала вправо, а затем влево так, что нам показалось — он сложился вдвое.

Все это мог нам устроить только пронесшийся над нами эсминец. Но откуда он взялся? И как смог узнать наше местоположение? Ситуация поменялась с точностью до наоборот. Охотник стал преследуемой дичью. Мысль эта промелькнула в моем мозгу, когда миниатюрная статуя Будды, покоившаяся на алтаре под подволоком кают-компании, упала на палубу и раскололась надвое. Воистину, дурной знак! Я был уверен, что нам пришел конец.

Произошло же вот что. Были допущены две ошибки. Такие ошибки могли случиться на субмарине в любой момент, хотя они, как предполагалось, не имели права быть совершенными. Перископ лодки был поднят, но капитан Сугамаса так старался заметить след Икэбути в том направлении, где он должен был бы находиться, что совершенно забыл осмотреть горизонт. Такой быстрый осмотр горизонта был стандартной операцией, которую выполняет любой командир подводной лодки перед атакой в качестве дополнительной предосторожности. Наш капитан понадеялся на акустика, который должен был бы предупредить его о появлении на поверхности новых целей.

Но и наш акустик не «проверил горизонт» своей аппаратурой. У нас было два комплекта звукоулавливателей. Один из них был направлен на то судно, которое мы пытались потопить. Другим комплектом второй акустик старался выдерживать азимут на «кайтэн» Икэ-бути, чтобы мы могли знать, что же с ним происходит. Ни один человек на субмарине не мог представить себе, что в это время американский эсминец заметил наш перископ и понесся на полной скорости к нам, чтобы протаранить и потопить. Нам здорово повезло, что в последний момент он все-таки был обнаружен акустиком. Оператор второго комплекта звукоулавливающей аппаратуры больше не слышал торпеды Икэбути, поэтому он стал описывать ею полный круг и в один из моментов услышал шум винтов, приближающийся с кормы.

После этого доклада акустика капитан Сугамаса развернул перископ к корме. В его оптике, заполнив собой все поле зрения, возникла волна, поднятая форштевнем этой гончей моря. Если бы акустик не потерял звук «кайтэна» Икэбути и не был бы вынужден начать сканирование всего пространства своим звукоулавливателем, мы все были бы уже мертвы. Да еще своим спасением мы были обязаны опытности экипажа. Если бы погружение не было проведено так быстро, то этот серый форштевень ударил бы лодку прямо по центру корпуса, рассек бы ее и пустил на дно.

Шум винтов эсминца уменьшился, но вскоре снова стал нарастать. Корабль возвращался, чтобы продолжить охоту за нами.

— Уровень звука четыре! Уровень пять! Он прямо над нами! — один за другим следовали доклады акустика.

Вот он снова пришел за нами, сказал я себе. Задержав дыхание, я сжался, ожидая новых взрывов. Думаю, я боялся их больше, чем кто-либо другой на нашей лодке. Все члены экипажа субмарины, заняв места по боевому расписанию, были заняты своим делом. У меня же никаких дел не было. В голове у меня не было никаких мыслей и забот, царил один только страх. У меня не было работы, которая могла занять мои руки или мое сознание. Все, что я мог сделать, — быть вместе с моими товарищами и разделить их судьбу.

— Неужели мне суждено погибнуть от глубинных бомб? — воззвал я к Небесам.

Слова эти были исполнены горечи. Десять месяцев подготовки, надежды и разочарования, и вот теперь — самое большое разочарование из всех, смерть без малейшей надежды на отмщение.

Глубинные бомбы смертельным градом сыпались на нас. Лодку швыряло, как пушинку.

— Течь в носовом торпедном отсеке!

Голос доложившего по громкоговорящей связи был холодно-спокойным, и я не мог не восхититься его выдержкой.

— В корме отказ рулевого управления! — раздался следующий доклад. — Переходим на ручное управление!

Несколько членов экипажа промчались мимо меня, направляясь к носовому отсеку. Там они будут помогать ликвидировать течь в районе торпедных аппаратов. Звук винтов почти затих и снова стал нарастать. Новая серия глубинных бомб на этот раз легла ближе к корме лодки, а не у ее борта. Я спросил себя, удастся ли людям Сугамасы вытащить нас из этой переделки. Какой же силой духа и тела должны обладать они! Ручное управление рулями требует гораздо больших усилий, да и осуществляется гораздо медленнее, чем посредством электрических приводов.

— Течь в носовом торпедном отсеке ликвидирована! — доложил ровный и спокойный голос.

Опытные люди спокойно и уверенно делали свое дело, и мое восхищение подводниками японского военно-морского флота поднялось еще на несколько ступенек.

Сугамаса изо всех сил старался держать субмарину кормой к атакующему нас сверху эсминцу. Если ему удастся оставить взрывы глубинных бомб за кормой, то по крайней мере одной опасности мы сможем избежать. Ближе к носу лодки находился аккумуляторный отсек с батареями, которые обеспечивали электроэнергией двигатели лодки в погруженном состоянии. Сотрясение от взрывов могло привести к выплескиванию электролита, а электролит, смешавшись с морской водой, выделял смертоносный хлор, которого страшился каждый подводник: он очень быстро убил бы всех нас.

Эсминец на поверхности делал уже четвертый заход. Вниз пошла новая дюжина глубинных бомб. Они легли глубже лодки и за ее кормой, толкнув к поверхности словно гигантской рукой. Течь в носовом отсеке была ликвидирована, но возникла другая, ближе к корме. Лодка стала быстро набирать воду и медленно погружаться кормой вперед.

Капитан Сугамаса попытался прекратить этот процесс. Первую серию бомб мы приняли на глубине 125 футов и оставались на этом горизонте и в ходе всех последующих атак. Субмарина Сугамасы могла спокойно погружаться на глубину более 300 футов, но он решил рискнуть.

Обычно во время атаки на нее подводная лодка старается погрузиться как можно глубже, оставляя между собой и неприятелем максимальную толщу воды. Зная это, командир атакующего корабля отдает приказ устанавливать гидростатические взрыватели глубинных бомб на предельную глубину взрыва. Но Сугамаса перехитрил врага. Та последняя серия глубинных бомб сработала глубоко под нами. Пока неприятель продолжает посылать свои бомбы столь глубоко, у нас сохранялся шанс на спасение. Неудивительно, что Сугамаса стал самым молодым командиром подводной лодки на нашем флоте, подумал я. Он знает, что делает. Ему по силам вытащить нас из этого ада.

Однако корма лодки была отягощена поступившей через течь водой. Несмотря на работающие двигатели, из-за этого избыточного веса мы неуклонно уходили все глубже и глубже. Сейчас дифферент на корму составлял 15 градусов, нос лодки находился намного выше кормы. Наступило время для другой игры, решил наш капитан и приказал произвести «малое продутие».

Такой прием достаточно опасен и редко осуществляется в присутствии врага. При таком продутии сжатый воздух высокого давления поступает в главные балластные цистерны и вытесняет часть воды для облегчения подводного судна. Но делать это нужно чрезвычайно осторожно. Иначе сжатый воздух может заполнить цистерны целиком и буквально выбросить лодку на поверхность. Все это сопровождается также воздушным пузырем, который, поднявшись на поверхность, явно показывает вражеским дозорным местоположение лодки.

Но нам надо было попытаться проделать это — другого выхода просто не было. Очень осторожно, малыми порциями воздух подали в одну из балластных цистерн, вытеснив из нее воду. Субмарина легла на ровный киль и осталась в таком положении. Она напомнила мне боксера на ринге, который пропустил много ударов и вдруг получил небольшую передышку. К этому моменту на нас уже было сброшено более пятидесяти глубинных бомб. Благодаря искусству капитана Сугамасы мы все еще были живы. Нам здорово повезло.

Но будет ли нам везти и дальше? Подобно все тому же боксеру, исполненному отваги, мы все продолжали вести бой. Но мы, как и боксер, который пропустил пятьдесят ударов своего противника, были ранены. Слишком много повреждений мы получили. Сейчас мы могли только зависнуть в толще воды и ждать. У нас не было сил нанести ответный удар. И мы знали, что вскоре последуют новые, еще более мощные удары. Сможем ли мы их выдержать?

Глава 16. ГЕРОИЗМ И ВЫЖИВАНИЕ

Мы, оставшиеся пятеро водителей «кайтэнов», стояли в кают-компании, превратившейся после бомбардировки в хаос. Мы смотрели друг на друга, на свои мрачные и бледные лица. Каждый знал, что думают все остальные. Следует ли нам умереть здесь? Может, это будет наилучшим ответом нашим критикам? Неужели нити наших судеб заплелись столь вычурно, что вся наша подготовка, все усилия, вся доблесть духа были потребны только для того, чтобы прийти к такому страшному концу и погибнуть без какой-либо возможности помочь родной стране? Я надеялся, что никогда больше не увижу ту безнадежность, которая сквозила сейчас во взорах моих товарищей, когда мы устало привалились к тому, на что еще можно было опереться, и обреченно ждали последнего, сокрушающего все и вся удара врага.

У капитана Сугамасы была еще одна причина, по которой он не мог погрузиться слишком глубоко. Он не мог увести свою подлодку на глубину 325 футов, чтобы ускользнуть от этого дьявольского эсминца наверху, из-за «кайтэнов». Максимальная глубина погружения, на которую они были рассчитаны, составляла 250 футов. Более того, сейчас не было никаких гарантий, что они перенесут и такое погружение. Взрывы глубинных бомб наверняка повредили некоторые из них. Погружение на сколько-нибудь значительную глубину, пусть даже меньшую, чем 250 футов, могло привести к тому, что давление воды просто-напросто сплющит их. Наши «кайтэны» предназначались для удара по врагу, а не для сдачи их в бесполезный металлолом. Это и было одной из причин, по которой капитан старался держаться ближе к поверхности, пытаясь провести врага.

Тем не менее в настоящий момент мы были совершенно беспомощны. Доклады из всех отсеков лодки свидетельствовали, что во многих из них открылись течи. Мы лишились почти всего электрооборудования, так как тряска и удары нарушили много контактов и расстроили точные приборы. Еще немногого — и мы будем вынуждены выйти из боя. Последняя серия глубинных бомб легла не так близко, как другие. Они сработали много глубже, чем мы находились. Но при том состоянии, в котором мы пребывали, если бы новые бомбы легли даже на таком расстоянии от нас, этого оказалось бы вполне достаточно, чтобы покончить со всеми нами. Сотрясения от слабых взрывов могли привести к тому, что электролит выплеснулся бы из аккумуляторов, отравив нас хлором, и разошлись бы швы обшивки корпуса субмарины, открыв дорогу морской воде. Ситуация казалась безнадежной.

В этот момент младший лейтенант Кугэ, который вернул диван в кают-компанию на место и сидел на нем, поднялся с места.

— Я пойду на врага! — сказал он.

С этими словами он отправился в центральный пост и предстал перед капитаном Сугамасой.

— Мой «кайтэн» все еще на ходу, господин капитан, — сказал он. — Позвольте мне стартовать и атаковать этот эсминец.

— Признателен вам за это предложение, Кугэ, — ответил ему капитан, — но это невозможно. Даже если ваша торпеда и не была повреждена глубинными бомбами, даже если ее двигатель и на ходу, я совершенно уверен, что ее электропроводка нарушена. Вы только посмотрите, что эти бомбы сделали с электросистемой нашей лодки!

— Позвольте мне все же стартовать, капитан, — продолжал настаивать Кугэ. — Ну позвольте!

Он, как и я, чувствовал, что лучше пасть в битве, несясь на своей торпеде к врагу, чем погибнуть здесь, внутри лодки, подобно избитому и беспомощному псу.

— Представьте себе, что произойдет, если электрическое управление рулями вышло из строя, — сказал капитан. — Вы же не станете управлять своим «кайтэном» вручную.

Если бы эти слова услышали офицеры Оцудзимы! Тогда, в ходе столь памятного нам всем семинара, один из них сказал, что мы должны даже вручную вращать винты наших торпед, если это понадобится. И все же Кугэ продолжал настаивать на том, чтобы выйти в море на врага.

— Мы же не можем просто сидеть здесь и ждать, когда враг нас прикончит! — твердил он.

Возможно, Сугамаса еще питал надежды на то, что благодаря своему опыту и искусству он сможет вызволить нас из этой ловушки. Или перемена в его сердце, о которой говорил Сонода, заставила его в большей степени почувствовать ответственность и за водителей «кайтэнов». А могло быть и так, что добровольный порыв Кугэ он истолковал просто как желание умереть и доказать тем самым неправоту офицеров Оцудзимы. В любом случае он по-прежнему не давал своего разрешения на старт.

Кугэ повысил голос. Он объяснил, что прошел множество тренировок, и сказал: он уверен, что сможет остановить атакующий нас эсминец. Они с капитаном все еще продолжали спор, когда эсминец вернулся, идя на нас в пятый заход. Спор прекратился, когда новая серия глубинных бомб взорвалась поблизости от нашей лодки.

Эта серия взрывов швырнула большую субмарину на борт так резко, что все, кто был в ней, попадали на палубу или на ближайшую переборку. Когда взрывная волна миновала, лодка постепенно, перекатываясь с борта на борт, восстановила равновесие, но ее дифферент на корму стал еще больше. Теперь нос субмарины вздымался больше чем на 15 градусов. Хождение внутри лодки теперь больше напоминало подъем на Фудзи, священную гору, находящуюся всего в нескольких милях от моего дома в Токио.

— Всем свободным от вахты, — раздался по судовой трансляции приказ капитана Сугамасы, — собраться в носовом торпедном отсеке!

Несколько дюжин людей прошло через кают-компанию, держа в руках тяжелые металлические части оборудования. Было необходимо облегчить корму и утяжелить нос лодки, в противном случае нам угрожала опасность скользнуть кормой вперед на океанское дно и оказаться там раздавленными давлением воды. Я, как и мои товарищи, тоже присоединился к этим перемещениям. Мы стали взбираться по вздымающейся под нашими ногами палубе с мешками риса из корабельной провизионки. Мы работали, пока не заполнили весь носовой торпедный отсек, но это ни на дюйм не изменило дифферент лодки. Она по-прежнему висела в воде под крутым углом.

Основное освещение вышло из строя. Тусклый свет аварийного освещения вырывал из темноты мрачные и потемневшие, грязные и потные лица членов экипажа. Так вот как умирают подводники, подумал я. Так и мои друзья встретили смерть. Это не имело ничего общего с атакой, пережитой мной несколькими неделями тому назад на субмарине И-47 в районе пролива Бунго. Сейчас мы просто сидели, принимая удар за ударом и ожидая того последнего, который покончит со всеми нами. Удары эти сыпались на нас, не давая нам передышки. Едва лодка выпрямлялась после очередной серии ударов, как враг наверху тут же возвращался, чтобы снова обрушить на нас свой смертоносный груз.

К этому времени мы уже убедились, что с поверхности нас обрабатывают два преследователя. К тому первому эсминцу теперь присоединился еще и помощник. Возможно, это был тот самый, который смог увернуться от «кайтэна» Икэбути. Где же сейчас Икэбути? Без сомнения, он уже мертв. У него уже давно должно было закончиться горючее. Вероятнее всего, он совершил харакири.

Мы не слышали никакого отдаленного взрыва, что было бы, если бы Икэбути привел в действие механизм самоуничтожения. Он, должно быть, преследовал врага, пока не закончилось горючее, а потом вспорол себе живот. Что за кончина для человека столь отважного!

Каждый новый взрыв глубинной бомбы заставлял меня думать, что это последний для всех нас, особенно когда эти два эсминца прошли над нами крест-накрест в ходе своей шестой атаки. Наше местоположение им было известно совершенно точно. Что касается них, подумал я, то это только вопрос времени. Они ждали расплывающегося на поверхности воды большого масляного пятна — это был бы знак того, что корпус нашей субмарины пробит и морская вода заполняет ее отсеки. Меня удивляло лишь то, сколь долго мы могли выносить эту бомбардировку и до сих пор оставаться в живых.

Затем началась седьмая атака. Еще одна дюжина глубинных бомб была сброшена на нас. Они тоже взорвались глубоко под нами. Удача не покинула нас. Если бы враги поняли, что делает капитан Сугамаса, командиры эсминцев приказали бы поставить гидростатические взрыватели глубинных бомб на незначительную глубину. На палубе у нас, в боеголовках «кайтэнов», находилось 15 000 фунтов сильной взрывчатки. Если бы при бомбардировке хотя бы одна боеголовка сдетонировала, с нами было бы кончено. Да и, вполне вероятно, такая же судьба постигла бы и один из эсминцев, если бы он в этот момент проходил над нами. Ему просто-напросто оторвало бы корму.

К этому моменту мы вынесли уже взрывы более чем девяноста глубинных бомб. Я был в состоянии, когда каждый нерв в моем теле был до боли напряжен. Я не мог унять дрожь, так же как и остальные, — я это видел. Одной рукой я судорожно сжимал пластмассовую капсулу с цианистым калием. Я был уверен, что наши враги разделаются с нами. Если рано или поздно им это удастся — после особенно удачного взрыва обшивка лодки лопнет и морская вода хлынет внутрь корпуса, — то я намеревался тут же проглотить эту капсулу. Невыносимо было представить себе, как я буду захлебываться в воде или задыхаться в одном из отсеков субмарины.

Мельком я взглянул на часы — они показывали 15.00. За два с половиной часа мы пережили семь серий бомбардировок глубинными бомбами. По внутренней трансляции лодки раздался полный отчаяния голос капитана Сугамасы:

— Водители «кайтэнов», приготовиться! Занять места в «кайтэне» номер пять и номер три!

Кугэ наконец-то дождался своего часа. Место в другой торпеде должен был занять Янагия. Я крикнул им вдогонку: «Удачи!», когда двое моих товарищей стали пробираться по вздыбившейся палубе к переходным лазам. Не знаю, верил ли Сугамаса в то, что они могут сделать что-нибудь с нашими противниками, или же он просто решил удовлетворить их желания — погибнуть так, как и должен погибать водитель «кайтэна». Может быть, он понимал, что и самому ему осталось жить уже недолго, и захотел завершить жизнь широким жестом.

Механики быстро проверили «кайтэны». Электрическое управление рулями не действовало ни в одном из них, в чем не было ничего удивительного после той обработки глубинными бомбами, которую им пришлось выдержать. Но их обшивка, как ни странно, осталась неповрежденной и не дала течи. Кугэ и Янагия могли воспользоваться для управления торпедами ручным приводом рулей. Хотя, признаться, им было бы чертовски тяжело наводить «кайтэны» на врага вручную.

Мы все в ходе тренировок осваивали ручное управление торпедами. Но в таком режиме «кайтэны» у всех держались на курсе неустойчиво, практически шли зигзагом. Если эсминцев врага не будет поблизости, когда наши «кайтэны» стартуют, то у наших товарищей будет мало шансов по-настоящему атаковать. Чтобы поразить врага в этом случае, последний отрезок перед ударом должен быть как можно короче. Наш капитан понимал это. Именно поэтому он сопротивлялся Кугэ, когда пару часов назад тот впервые попросил выпустить его на врага. Но теперь было просто необходимо пойти на какие-нибудь отчаянные меры, чтобы разделаться с царящими наверху чудовищами.

Ни с одним из «кайтэнов» не было и телефонной связи — она явно была оборвана взрывами глубинных бомб.

Кугэ и Янагия шли на врага, не имея никакой информации из центрального поста управления о ситуации наверху. Один удар кувалдой изнутри по корпусу лодки должен был стать сигналом к старту для Янагии, два удара — сигналом для младшего лейтенанта Кугэ.

Захваты, удерживавшие «кайтэн» Янагии, были освобождены, и один из подводников изо всех сил ударил кувалдой по корпусу. Мы затаили дыхание, ожидая. Прошла секунда, затем другая. И тут мы услышали хорошо знакомый нам звук — заработал винт торпеды Янагии. Он сошел с креплений и отправился на врага.

Сможет ли он справиться с управлением своей торпедой? — подумал я. Дадут ли правильные показания его приборы? В этот момент мы находились на глубине 215 футов, продолжая медленно погружаться кормой вперед, несмотря на все принятые меры, в том числе переброску мешков с рисом в носовой отсек. Янагии придется всплывать к поверхности почти вертикально, если он решит появиться поблизости от местонахождения лодки И-36 и внезапностью своего появления ошеломить врага.

Звук работающего мотора торпеды Янагии был все еще слышен, когда другой подводник дважды ударил кувалдой по переборке носового отсека. Мы услышали, как откинулись и ударились о палубу захваты «кайтэна» Кугэ, но двигатель его молчал. Неужели он решил просто всплыть на поверхность? Если это так, то враг может просто расстрелять его из пулеметов. Выдержит ли в этом случае наша лодка мощный взрыв его боеголовки, если он всплывет прямо над нами? Все эти вопросы мгновенно промелькнули в голове стоящих рядом со мной товарищей и подводников, и кто-то из них сам же ответил:

— Да какая разница? Если «кайтэны» погибнут, нам всем тоже конец!

Затаив дыхание, мы ждали, гадая о том, что происходит наверху. Затем, примерно секунд через тридцать после того, как стукнули о палубу освободившие его торпеду захваты, мы услышали знакомый звук. Его двигатель заработал! Это было просто чудо! Какие же все-таки непредсказуемые устройства эти «кайтэны», подумал я. Несмотря на заботливое обслуживание, их моторы несколько раз отказывались запускаться даже на Хикари и Оцудзиме. Теперь же эти устройства провели двадцать пять дней в соленой морской воде и перенесли около сотни взрывов глубинных бомб. И они все-таки заработали! Некоторые вещи бывает просто невозможно объяснить.

Последующие несколько минут прошли в совершенном молчании. Звук моторов «кайтэнов» затих, не слышно было и работы винтов эсминцев. Прошло еще десять минут. С момента, когда стартовал Янагия, прошло уже четверть часа. Двое наших друзей должны были приближаться к своим целям, тем двум эсминцам.

Совершенно неожиданно мы услышали несколько слабых взрывов, довольно отдаленных, за которыми последовал куда более мощный взрыв. Это взорвался «кайтэн»!

Хриплыми восклицаниями восторга мы приветствовали его.

— Они разделались с ними! — закричали сразу несколько человек. — Кто-то из них смог потопить врага!

Сработал заряд в 3000 фунтов взрывчатки, и в глубине души мы были уверены, что один из наших преследователей уничтожен. Слезы горя и радости за успех моих товарищей хлынули у меня из глаз. Один из них, по крайней мере, выполнил свою задачу.

А что другой? Наш акустик доложил, что теперь он слышит работу винтов только одного эсминца. Причем тот, как можно предположить, направляется к месту, где прозвучал мощный взрыв. Через несколько минут он сбросил там серию глубинных бомб, о чем доложил наш акустик. Их разрывы прозвучали очень далеко от нас.

Послышалась новая серия взрывов. До нас донеслись только слабые их отзвуки. Как мы поняли, оставшийся эсминец преследовал второй «кайтэн». Один из наших товарищей спасал нашу жизнь ценой своей. Он увел от нас нашего преследователя, и теперь наша субмарина могла скрыться. Мы представили себе, как же были ошеломлены наши враги. В какой-то момент они были совершенно уверены в том, что потопили нашу подводную лодку. Они забрасывали нас глубинными бомбами с таким же спокойствием, как охотник стреляет по взлетающей дичи. И в следующий миг они оказались лицом к лицу с двумя гигантскими высокоскоростными торпедами, несущимися, чтобы потопить их.

Прошло еще какое-то время. Звук винтов вражеского эсминца совершенно затих. Не слышно было и новых разрывов глубинных бомб. И «кайтэн», и эсминец были где-то совсем далеко от нас. Капитан Сугамаса изменил курс и начал крадучись, еле слышно, уходить с места нашего сражения. Если враг и вернется, у него не будет никаких шансов снова обнаружить нас.

Таким образом, старшина Янагия и младший лейтенант Кугэ спасли нашу подводную лодку. Кто же из них потопил эсминец, а кто взял на себя роль приманки для второго? Был ли тот взрыв, который мы слышали, взрывом «кайтэна» Кугэ? И этот скромный и даже застенчивый юноша из Осаки, ежедневно писавший письма своим братьям и сестрам, уничтожил нависшую над нами угрозу? Сколь же страстной должна была быть его решимость, если он сам подал капитану Сугамасе идею выпуска «кайтэна» с глубины! И каким странным могло показаться его поведение для всех, кроме водителей «кайтэнов», которые лучше всех знали его! Кугэ был таким скромным и застенчивым, что однажды даже притворился, будто у него есть возлюбленная, когда другие обсуждали этот предмет. Как-то раз он даже показал нам фотографию симпатичной молодой девушки в школьной форме и сказал, что это его возлюбленная. И лишь много позже мы достаточно случайно узнали, что на самом деле это была фотография его сестры. Неужели этот скромный и застенчивый человек нанес столь мощный удар по врагу?

Или это был Янагия, который должен был оставаться дома, работая в рыболовной артели, когда другие японские юноши сражались на дальних островах и за далекими морями? Все больше и больше неистовствуя при каждом неудачном для нас повороте военных событий, он в конце концов преодолел сопротивление своих родителей и убедил их, что должен пойти сражаться за свою страну, хотя в их семье уже погиб один сын. Каким же отважным воином он был! На базе Цутиура этот невысокий коренастый человек в полной мере проявил свой бойцовский характер. Однажды он участвовал в рукопашной схватке, в которой боролись сто курсантов-летчиков, разбитых по парам. Победитель в одной паре должен был сразиться с победителем в другой паре, и так до конца. Так вот, последним из них остался Янагия, победив всех своих соперников. Был ли этот всегда веселый честный человек, никогда не стеснявшийся своего происхождения из бедной семьи, тем героем, который поразил нашего врага в самое сердце? Или же он, презрев славу, увел за собой второй корабль и дал нам возможность спастись?

Этого нам уже не дано было узнать.

Капитан Сугамаса заговорил по корабельной трансляции, голос его прерывался от рыданий.

— Внимание всей команды! — произнес он. — Необходимо всем приложить максимум усилий, чтобы устранить причиненные нам повреждения. Младший лейтенант Куге и старшина Янагия пали смертью героев, как и лейтенант Икэбути. Сделаем же так, чтобы их смерть не была напрасной! Надо вернуться на базу как можно быстрее, как только повреждения будут устранены. Затем мы проведем там ремонт и снова пойдем на битву с врагом. И мы отомстим за смерть наших отважных товарищей. Даю вам слово, что я снова сам поведу вас в бой!

Все вокруг меня плакали. Единственно чистыми местами на их грязных, перепачканных в масле и копоти лицах были светлые дорожки, промытые слезами. Мне случалось несколько раз плакать, но теперь это были другие слезы, слезы искренней скорби. Они шли из самой глубины моей души. Сейчас я не жалел о себе. Я скорбел по этим отважным людям и оплакивал их воистину героическую смерть. И еще я искренне желал вернуться в родной порт. Я хотел отправиться на Хикари, получить там новый «кайтэн» и вместе с Сугамасой снова пойти на врага.

После того как капитан закончил говорить, мы недолго предавались скорби. Для этого у нас просто-напросто не было времени. Мы вырвались из объятий врага, но еще не вырвались из объятий океана. Подводная лодка получила значительные повреждения и медленно тонула. Электромеханики доложили капитану, что аккумуляторные батареи корабля разряжены на 90 процентов. В баллонах высокого давления оставалось сжатого воздуха лишь на одну попытку всплыть. Поэтому мы не осмеливались сделать эту попытку, пока не приведем лодку в такой порядок, какой только возможно достичь нашими силами. Мы должны были остановить все течи, чтобы не расходовать наши запасы сжатого воздуха и электроэнергии впустую. Мы должны были убедиться, что в лодку больше не поступает забортная вода, прежде чем начать продувать балластные цистерны.

Вся команда работала не покладая рук. Ничего не зная об устройстве лодки, я не мог работать вместе с ними. Поэтому мое участие в этом ремонте свелось к тому, что я подавал инструменты тем, кто знал, как правильно ими пользоваться, светил переносными лампами и вообще был «на подхвате». Но дело понемногу продвигалось, и около 22.00, проведя более семнадцати часов под водой, мы сделали попытку всплыть. Все подводники были напряжены до предела. Затаив дыхание, они молились и старались всеми силами души помочь кораблю. Наверх лодка шла чрезвычайно медленно, порой нас даже охватывали сомнения, но в конце концов нам удалось поднять ее. В самом начале одиннадцатого в темноте ночи 28 июня мы показались на поверхности, всем сердцем надеясь, что никакой рыскающий в морях враг не направит на нас луч своего радара. Если бы мы показались на его экране, то нам пришел бы конец. Для всплытия мы опустошили все наши баллоны воздуха высокого давления. Если бы нам пришлось сейчас погрузиться, то всплыть снова мы бы не смогли никогда. Едва оказавшись на поверхности гладкого, как зеркало, моря, мы тут же включили дизели, чтобы зарядить аккумуляторные батареи и закачать в баллоны воздух. Покажись сейчас поблизости враг, нам пришлось бы обороняться от него двумя ручными пулеметами. Подводные лодки, оборудованные для транспортировки «кайтэнов», не имели палубного орудия.

После всех неудач сегодняшнего дня нам наконец улыбнулась удача. Стояла безлунная ночь. Антенна нашего радара, поврежденная взрывами глубинных бомб, была отремонтирована, аккумуляторные батареи заряжены, баллоны высокого давления заполнены сжатым воздухом. Вскоре мы, если это будет необходимо, уже могли совершить новое погружение. Прохладный морской воздух освежил наши усталые тела. Лица подводников расцветали улыбками по мере того, как поднимались стрелки указателей давления воздуха и амперметров. Хотя, как считалось, в этом районе океана действует много вражеских кораблей и судов, мы чувствовали, что души трех наших погибших товарищей хранят нас.

Прошло несколько часов. У нас не было пресной воды для умывания, но все мы чувствовали себя посвежевшими. Морской воздух, особенно сладкий после затхлой атмосферы лодки, изрядно взбодрил нас. Но тут оператор радара доложил, что в 20 милях от нас замечен вражеский самолет. И хотя ремонт был сделан только на скорую руку, мы сочли за лучшее уйти под воду.

Проделать это надо было медленно. Поскольку все оборудование работало еле-еле, нечего было и думать о срочном погружении. Субмарина уходила под воду куда дольше, чем при появлении эсминца. Самолет, по всей видимости, нас не заметил, мы надеялись, что нам удастся снова всплыть и подышать ночным морским воздухом, но капитан Сугамаса решил больше в этом походе не испытывать судьбу. Мы шли теперь в подводном положении, а на все наши вопросы, когда же мы всплывем, капитан теперь отвечал: «Еще какое-то время потерпите!»

Все время, пока те два эсминца забрасывали нас глубинными бомбами, наши нервы были так напряжены, что мы совершенно не замечали жары, царившей в подводной лодке. Единственным нашим желанием тогда было избежать смерти. Но теперь, когда опасность миновала, мы стали чувствовать, что внутри лодки царит гнетущая жара. Система кондиционирования воздуха была повреждена столь капитально, что мы своими силами были не в состоянии починить ее. У нас оставалось несколько электрических вентиляторов, но они лишь без всякого толку гоняли спертый воздух. Весь экипаж страдал от жары, тем более что все помнили те несколько глотков прохлады, которые успели сделать, пока лодка шла по поверхности океана. Тела всех, кого я мог видеть, блестели от выступившего на коже пота, и даже офицеры, всегда, даже в самые жаркие дни носившие свои форменные мундиры, на этот раз разделись до фундоси, как и все остальные.

Мы не теряли надежды на то, что Сугамаса вскоре поднимет лодку на поверхность и мы сможем немного освежиться. У меня кружилась голова от жары и изнеможения, и я направился в кубрик команды. Там было немного прохладнее, и я решил прилечь на свою койку, чтобы отдохнуть, — может быть, тогда я буду чувствовать себя несколько лучше.

В кубрике команды, располагавшемся в одном из носовых отсеков, я обнаружил старшину Эйдзо Номуру, который лежал на своей койке и горько рыдал. Номура был духом ничуть не менее стоек, чем любой другой офицер императорского военно-морского флота, которых мне приходилось знавать. Меня бы не удивило, если бы он рыдал вместе с кем-нибудь из жалости по погибшим, но изумился, увидев его плачущим в одиночестве. Он просто был не таким человеком. Я начал было расспрашивать его, в чем дело, когда заметил блокнот, лежавший рядом с ним на койке. Я узнал в нем блокнот, который младший лейтенант Кугэ передал нам накануне того дня, когда он сел в свой «кайтэн», чтобы ринуться на врага.

— Вот, Ёкота, — сказал, вытирая слезы, Номура. — Прочти это.

Он протянул мне блокнот, раскрытый на одной из последних страниц, и я понял, что это прощальное письмо, которое оставил Кугэ. Я начал читать.

«Всем моим друзьям на базе от Минору Кугэ.

Из-за повреждений наших „кайтэнов“ трое их водителей должны будут снова вернуться на базу. Мы вышли в море группой из шести человек. Мы стали хорошими товарищами, и меня огорчает, что лишь трое из нас смогут сразиться с врагом.

Для Соноды, Номуры и Ёкоты это уже не первый выход на задание. Дважды они уже выходили в составе других групп. Хотя им снова придется вернуться к вам, я прошу вас не бросать на них презрительных взглядов. Узнав, что его „кайтэн“ не сможет выйти на врага, лейтенант Сонода горько рыдал в одной из офицерских кают. Я прекрасно понимаю его чувства.

Прошу вас послать этих трех человек на новое задание как можно быстрее. Они горят желанием получить новое прекрасное оружие и сразиться с врагом.

Это последнее желание в моей жизни и единственное, с которым я обращаюсь к вам, ожидая своей очереди выйти в свой последний бросок на врага».

Прочитав эти слова, я зарыдал вместе с Номурой. Мне хотелось произнести имя Кугэ вслух и благословить его, но я не стал делать этого в присутствии других подводников. Я просто лег на свою койку и прочитал про себя молитву по моему покойному другу. Ему, как и нам, было знакомо то чувство, с которым приходилось дважды возвращаться после выхода в составе групп «Конго» и «Тэмбу». Поэтому, завершая свой дневник, он просил других водителей «кайтэнов» проявить сострадание к нам.

«Мне не нужно сострадание, Кугэ, — мысленно разговаривал я со своим другом. — Я вернусь и с полным спокойствием приму все, что произойдет после этого. Если люди будут злословить у нас за спиной, пусть их. Если они не смогут понять чувства водителей „кайтэнов“, я ничего не смогу с этим поделать. Ты, Икэбути и Янагия понимаете это, а все остальное для меня не важно. Пусть не сразу, но я снова выйду на врага. Дождитесь нас. Пройдет не так уж много времени, и мы трое встретимся снова».

Я вытер слезы. У меня больше не было причины плакать. Вскоре сон овладел моим усталым телом.

Пока я спал, экипаж под командованием капитана Сугамасы продолжал медленно вести нашу лодку на север к родной базе. Все мечтали о том, чтобы подняться на поверхность, но возможности для этого по-прежнему не было. Все чаще стали встречаться патрульные корабли американцев. Всякий раз, когда капитан подвсплывал на перископную глубину, чтобы поднять антенну радара и осмотреться, наш оператор замечал на экране прибора вражеские самолеты. Поэтому мы продолжали идти в погруженном состоянии, используя запасенную в аккумуляторных батареях электроэнергию и зная, что лишь с наступлением ночи 29 июня у нас может появиться шанс подняться на поверхность.

Все из команды, кто не стоял ходовую вахту, спали или дремали, стараясь не расходовать понапрасну сил, когда в 9.00 мы услышали неожиданный взрыв. Он был достаточно громок, чтобы его услышали все в лодке, и мы повскакивали с коек, стоя на палубе в одних только грязных набедренных повязках. Все удивленно переглядывались, поскольку громкоговорители судовой трансляции молчали. Никто не мог объяснить нам, что происходит.

— Выясните источник шума! — услышали мы с Номурой приказ капитана Сугамасы, когда вошли в кают-компанию.

Акустик доложил, что его приборы ничего не показывают.

— Осмотреться радаром! — последовал новый приказ. Над водой завращалась поднятая антенна радара.

— Горизонт чист! — доложил оператор.

Оставалось предположить, что либо наш радар испорчен, либо нечто, ставшее причиной этого взрыва, внезапно исчезло.

За этим последовал краткий спор в центральном посту, после чего заработала трансляция.

— Должно быть, у нас имеется течь в топливной цистерне, — сообщил громкоговоритель. — Нас заметил вражеский самолет. Он сбросил бомбу, чтобы обозначить эту точку. Теперь к ней, по всей вероятности, следуют корабли врага, чтобы произвести поиск.

К такому выводу пришел капитан Сугамаса. Если он был правильным, то мы попали в переделку еще более опасную, чем ранее. Остановить течь своими силами, изнутри лодки, мы не могли. Через пробоину топливо будет выходить до тех пор, пока в цистерне не останется горючего либо пока нас не найдут враги. Весь экипаж занял свои места, подводники изготовились к новой бомбардировке. Мы ждали ее со страхом, поскольку не представляли, сколько еще может выдержать наш и так уже потрепанный корабль. Наверняка мы не сможем погрузиться очень глубоко, к тому же у нас на палубе по-прежнему оставалось 9000 фунтов сильной взрывчатки. Близкий взрыв глубинной бомбы мог означать наш конец.

Некоторое время мы ждали, но никакой атаки не последовало. Это убедило капитана Сугамасу в том, что самолет лишь приблизительно обозначил место для кораблей. Если бы пилот самолета был уверен в точке нашего пребывания, то он продолжил бы бомбардировку. Наша лоука проуолжила свой тернистый путь на север. Возможно, к тому времени, когуа надводные корабли противника прибыли к обозначенной самолетом точке океана, мы находились уже достаточно далеко от нее.

Примерно тридцать минут спустя акустик доложил в центральный пост:

— Слышу шум винтов! Пеленг левый девяносто! Интенсивность — два!

Враг приближается! Самолет все-таки вызвал его! Он обнаружит нас без особого труда по тянущемуся за нами следу вытекающего топлива.

От этих мыслей нам стало нехорошо. Защищаться нам было совершенно нечем. На палубе стояли три бесполезных «кайтэна», а все усилия команды уходили только на то, чтобы держать субмарину на ровном киле. Мы не могли всплыть и принять бой. У нас имелось только два ручных пулемета, да и те вполне могли отказать после того, что пришлось испытать кораблю. Но даже если они и будут работать, то что они могут сделать против пятидюймовых орудий? Нас разорвут снарядами на части, едва мы покажемся на поверхности воды. Нам оставалось только одно: потихоньку ускользнуть и надеяться на то, что враг не сможет обнаружить нас. Если он нас все-таки обнаружит, то нам конец.

В следующий момент мы все услышали разрывы глубинных бомб. Но они звучали довольно далеко от нас. Что же делает враг?

— Интенсивность звука винтов — три! — прозвучал доклад акустика.

Враг приближался. Он был теперь ближе к нам, чем в момент первого доклада.

Несколько минут спустя последовал новый доклад:

— Интенсивность звука по-прежнему три!

Это было абсолютно непонятно. Почему он не подойдет ближе? Неужели он хочет вынудить нас увеличить скорость, чтобы точнее засечь наше место по более сильному звуку работающих винтов? Мы снова услышали разрывы второй серии глубинных бомб. Они прозвучали еще дальше, чем первая серия. Это удивило нас, но мы продолжали держать курс на север, стараясь ускользнуть на скорости около 4 узлов. При такой скорости хода заряда наших аккумуляторных батарей должно было хватить на больший срок. Кроме того, на такой скорости врагу было гораздо труднее запеленговать нас по звуку работающих винтов.

Разорвалась новая серия глубинных бомб, еще дальше, чем две первые. Затем последовали еще две серии, но они были сброшены так далеко, что наш акустик даже не слышал больше шума винтов наверху.

— Нам повезло, — сказал по корабельной трансляции Сугамаса. — На море сильное волнение. Оно нам помогло. Я уверен, у нас утечка горючего, и вражеские самолеты заметили наш след. Но волнение размыло этот след, и поэтому вражеский эсминец не знает точно, где мы находимся. Я намерен следовать своим курсом и надеюсь, что противник будет продолжать делать то, что он делает сейчас, — бросать глубинные бомбы туда, где нас нет.

Температура в лодке продолжала подниматься, а содержание кислорода в воздухе снижалось. К вечеру мы уже хватали воздух ртом подобно рыбам, выброшенным на берег большой волной. В 18.30 капитан Сугамаса решил, что мы можем рискнуть. Нам было необходимо проветрить лодку и зарядить аккумуляторные батареи. Мы не могли больше оставаться под водой. Люди слабели и уже не могли управлять субмариной.

— Стоять к всплытию! — раздалась команда, и все стали радостно переглядываться.

После этой команды, всплыв, мы сможем вдохнуть свежего воздуха. Мы ждали веселящего душу звука воздуха высокого давления, вытесняющего воду из балластных цистерн. Но вместо этого звука мы вдруг почувствовали, что лодка начинает погружаться кормой вперед!

— До симасьтака? — донесся до нас из центрального поста чей-то возглас. — Что происходит?

Один из вахтенных стал вслух отсчитывать показания глубиномера.

— Сто пятьдесят футов! — услышали мы, стараясь восстановить равновесие лодки. — Сто восемьдесят футов! Двести десять футов!

Лодка была рассчитана на погружение до глубины 315 футов. На большей глубине давление воды могло разрушить ее корпус.

— Двести сорок футов! — продолжал отсчитывать вахтенный. — Двести семьдесят футов! Триста футов! Триста тридцать футов!

Мне показалось в этот момент, что море сжимает меня, как оно сжимало сейчас корпус лодки.

— Триста шестьдесят футов! — монотонно бубнил вахтенный. — Триста девяносто футов!

— Великий Будда! — пробормотал я. Вахтенный произнес:

— Четыреста двадцать футов!

Раздался долгий скрипящий звук, словно корпус субмарины сжимался складками. Это конец, пронеслось в моем сознании.

Затем я услышал шипение сжатого воздуха. Главные балластные цистерны были продуты. Лодка на несколько секунд замерла в толще воды, а затем стала все быстрее и быстрее подниматься к поверхности. Наконец-то спасены! Позже я узнал, что некий старшина, от удушья плохо понимавший, что он делает, открыл не тот клапан. Потребовалось несколько секунд, чтобы исправить его ошибку, но враг все-таки едва не доконал нас, пусть и окольным способом. Он настолько измотал подводников, высочайших профессионалов в своем деле, что один из них едва не погубил всех своих товарищей, допустив ошибку.

И все же мы еще не могли торжествовать. Капитан Сугамаса хотел сообщить в штаб 6-го флота о нашем возвращении, но он знал, что враг может слушать радиоэфир, чтобы запеленговать наше место и снова навести туда эсминцы. Надо отдать должное нашим врагам — их боевой дух был неутомим. Они никогда не сдавались. Мы всплыли на поверхность и стали заряжать аккумуляторные батареи. Пока шла зарядка и проветривались помещения лодки, Сугамаса написал радиограмму, а затем снова и снова сокращал ее до возможного предела, чтобы передача шла как можно короче. Мы должны были свести до минимума шансы обнаружить нас.

Когда все было готово к новому погружению, Суга-маса тщательно проинструктировал нашего лучшего радиста и вручил ему радиограмму. Она была предельно краткой: И-36 возвращается на базу. Сильные повреждения. Израсходованы три «кайтэна».

Как только радиограмма была передана, мы ушли под воду и легли на курс. В подводном положении мы шли весь день 30 июня и всплыли лишь поздно вечером. На этот раз, заряжая аккумуляторы, мы слушали радиопереговоры противника, которые довольно часто шли открытым текстом. Подумать только, до чего самоуверенным был в это время американский флот! Безусловно, Императорский военно-морской флот тогда не мог причинить серьезного ущерба американцам, поэтому они не давали себе труда кодировать радиосообщения или маскировать самый факт того, что они ведутся. Лейтенант Хагивара, штурман субмарины И-36, рассказал нам, что в перехваченном донесении неприятеля о подводных лодках, появившихся на его флангах, наше местопребывание было указано с большой точностью. Мы оставались на поверхности моря ровно столько, сколько было необходимо, а затем снова погрузились. Субмарина шла в подводном положении весь день и всплыла только с наступлением темноты 1 июля, затем такой процесс повторялся в течение последующих четырех дней. Несколько раз, всплыв, мы замечали на горизонте вражеские самолеты, а идя под водой, часто слышали отдаленный шум винтов вражеских кораблей. Возможно, даже с большим основанием, чем субмарина И-47, именно нашей лодке И-36 следовало бы носить имя «Синайнай», «бессмертный» корабль.

Вскоре после полуночи 6 июля, всплыв, мы уже рассекали воды пролива Бунго, приближаясь к родному дому. Через несколько часов нас ждали обилие горячей воды и вкусная еда. По левому борту вырисовывался темный силуэт острова Кюсю, а справа показался берег острова Сикоку. Я никак не думал, что мне доведется увидеть их еще раз.

Но теперь все будет как надо, твердил я себе, вдыхая свежий воздух на мостике рубки. Вскоре я сойду на берег на родной базе. Все ее обитатели узнают о последней просьбе Кугэ, да и капитан Сугамаса замолвит слово за нас. Еще через какое-то время, возможно недели через две, Сонода, Номура и я, вместе с еще тремя водителями «кайтэнов», снова отправимся этим же проливом на юг в поисках неприятеля. Сугамаса дал слово всему экипажу.

Так что, подумал я, дела идут не так уж плохо, несмотря ни на что, и склонился в глубоком поклоне, приветствуя родные места.

Поклон мой был прерван громким криком и четырьмя сильными взрывами. Мостик мгновенно опустел, и лодка пошла вперед полным ходом. Спустившись в кают-компанию, мы задавали друг другу недоуменные вопросы, поскольку никто не понимал, что произошло.

Чуть спустя в кают-компанию вошел старший механик лодки.

— Это неслыханно! — сказал он. — После всего, что нам пришлось пережить, когда мы почти дома, нас обстреляла американская подводная лодка!

— Американская подводная лодка? Здесь, в проливе Бунго?

Мы знали, что вражеские субмарины часто появляются у южного выхода из пролива и топят там наши суда, но мы уже шли почти на середине пролива, когда прогремели эти взрывы.

— Именно так, — кивнул старший механик, отвечая на наши недоуменные возгласы. — Она выпустила по нас четыре торпеды. И одна прошла всего в пятидесяти футах у нас за кормой. Те взрывы, которые вы слышали, — это торпеды взорвались, ударившись о берег. Интересно, как долго нам будет везти?

Да уж, это было и в самом деле везение! И еще одно доброе предзнаменование после всех тех неудач, которые нас преследовали. Несколько часов спустя я стоял на палубе нашей лодки, которая заходила в бухту Хикари. На небе сияло солнце, лаская своими лучами мою спину. В последний раз я видел эту картину тридцать три дня тому назад. Пройдет не так уж много времени, и я снова выйду в море.

Глава 17. КОНЕЦ БОРЬБЫ И МОЙ ВЫБОР

День 6 июля 1945 года, когда израненная субмарина И-36 вернулась в родной порт, я встретил в дурном настроении. И в таком же настроении пребывал еще некоторое время, оставаясь на ее борту столько, сколько было необходимо. Осмотр повреждений показал, что корабль потрепан очень серьезно. Лодку следовало отправить в Куре для ремонта. Никто не знал, сколько времени пройдет, пока ее можно будет поставить в сухой док. А тем временем мои тренировки должны были продолжиться,

В период моего пребывания в Хикари были разработаны планы проведения девятой операции с использованием «кайтэнов». До сих пор подобные операции носили имена «Кикусуи», «Конго», «Чихайя», «Симбу», «Татара», «Тэмбу», «Симбу» и «Тодороки». Названия четвертой и седьмой групп звучат одинаково, но записываются разными иероглифами. Четвертое «Симбу» означает «божественный воин», тогда как седьмое название переводится как «следование путем самураев». Новая группа, которой было присвоено название «Тамон», должна была состоять из шести подводных лодок, которые несли общим числом тридцать три «кайтэна».

«Тамон» было именем одного из четырех божеств буддийского пантеона, который охраняет Японию от внешних врагов. Кроме этого, Тамон было детским прозвищем сына Масасигэ Кусуноки, Масацуры. Отважный юноша, бок о бок сражавшийся со своим отцом, защищая трон, носил это прозвище до своего восемнадцатилетия, возраста возмужания, когда он принял другое имя.

Лишь три крупные субмарины — И-47 под командованием капитана 2-го ранга Сёкити Судзуки, И-53 под командованием капитана 2-го ранга Саити Обы и И-58 под командованием капитана 2-го ранга Мотицуры Хасимото — могли выйти в составе этой группы. Они представляли собой все, что еще оставалось у Японии сейчас, когда подлодка И-36 была выведена из числа действующих. Эти лодки могли нести по шесть «кайтэнов» каждая. Оставшимися тремя субмаринами — И-363, И-366 и И-367 — командовали соответственно капитан 2-го ранга Сакаэ Кихара, капитан 3-го ранга Таками Токиока и капитан 3-го ранга Кунио Такэтоми.

Первой на задание 14 июля должна была отправиться И-53 с Оцудзимы. Последней, 8 августа, из Хикари вышла И-363. Две подводные лодки — И-47 и И-367 — вышли из порта 19 июля. Никто из них не встретился с противником, и все вернулись в порт без побед. Такая же судьба постигла и лодку И-363. Таким образом, шестнадцать из тридцати трех «кайтэнов» были выведены из операции. Еще пять не приняли участия вследствие отказов в механике — проклятия «кайтэнов». Лишь двенадцать, примерно одна треть тех сил, что так отважно вышли в море, нанесли удары по врагу.

Я страдал и болтался на базе Хикари весь июль, когда большая часть подводных лодок уходила в море. Никто не давал мне добро на тренировки на «кайтэне», хотя мне было необходимо много практиковаться, если я хотел снова выйти в море. Я уже много недель не имел практики управления «кайтэном» и, чтобы не потерять приобретенные навыки, должен был шлифовать свою технику. Но весь июль мне не давали возможности снова сесть за рычаги управления «кайтэном». Шла подготовка других водителей для плана «Береговые „кайтэны“», который предполагалось реализовать на заключительном этапе обороны побережья Японии. Я не знал об этом плане тогда и узнал лишь много времени спустя после окончания войны, но этот план считался важной составной частью общего стратегического замысла отражения вражеского вторжения на наши острова.

Подводная лодка И-53 вышла в море с Оцудзимы 14 июля. Ни ее экипаж, ни водители «кайтэнов», находившиеся у нее на борту, не знали о решении императора прекратить войну, пока она не обернулась совершенной катастрофой, которая бы уничтожила нашу страну. За два дня до этого он отдал повеление принцу Коноэ отправиться в Москву в качестве его чрезвычайного посланника и просить советское правительство содействовать немедленному заключению мира между Японией и Соединенными Штатами. Никто из этих двух правителей нашей страны не знал, что Советский Союз постарается избежать этой роли, поскольку он уже принял решение объявить войну нам.

Буквально накануне выхода лодки И-53 в ходе очередной тренировки на Оцудзиме погиб четырнадцатый водитель «кайтэна» младший лейтенант Ёсио Кобаяси. Он наткнулся на поставленную американцами мину во время учебного захода на цель. Такая же судьба постигла старшин Тарухару и Китамуру двумя месяцами ранее. Вместе с Кобаяси в кокпите торпеды находился и редкостный счастливец старшина Хироси Такахаси, который в этом заходе пошел вдвоем с лейтенантом. Когда они налетели на мину, взрывом у «кайтэна» был выбит верхний люк. Тот же взрыв выбросил сквозь это довольно узкое отверстие и Такахаси. Он пришел в себя в воде, в нескольких метрах от места столкновения, оглушенный, но смог продержаться на поверхности воды до тех пор, пока торпедный катер не подобрал его. Увы, его напарник Кобаяси погиб.

Лодка И-53 провела в море тридцать один день. Она выпустила четыре из пяти своих «кайтэнов» и доложила о потоплении трех вражеских транспортов, а также одного эсминца. Поход лодки И-366 длился только пятнадцать дней. 8 августа она выпустила три «кайтэна» и сообщила о потоплении трех транспортов. Субмарины И-47, И-367 и И-363, как я уже сказал, успеха не имели. В числе тех удрученных неудачей водителей «кайтэнов», которым пришлось вернуться после выхода группы «Тамон», был и мой ближайший друг старшина Кикуо Синкаи, с которым я провел вместе столько времени в тренировках перед моим первым выходом в море. Крупный успех улыбнулся только субмарине И-58, по-прежнему ходившей под командованием Хасимото. Выпустив традиционные торпеды, а не «кайтэны», Хасимото потопил тяжелый крейсер неприятеля.

Вообще-то, как впоследствии писал капитан 2-го ранга Хасимото, ему необыкновенно повезло. Он потопил этот корабль в предрассветных сумерках ранним утром 30 июля, патрулируя линию Гуам — Лейте. Корабль был замечен незадолго до полуночи совершенно случайно, в виде маленькой точки на горизонте. Хасимото погрузился на перископную глубину и наблюдал в перископ, как эта точка превратилась сначала в небольшой треугольник, а затем приняла очертания большого военного корабля. Он определил его как линкор типа «Айдахо». Если корабль не изменит своего курса, вычислил Хасимото, то он пройдет как раз по траверзу носа подводной лодки. И Хасимото сказал себе: «Этот корабль уже покойник!»

Все, что подводной лодке оставалось делать, так это висеть в воде и ждать, поскольку вражеский корабль, похоже, не утруждал себя курсом противолодочного зигзага. Чуть позднее капитан Хасимото, продолжая измерять дистанцию до корабля, стал бояться, что корабль пройдет слишком близко к лодке. Если это произойдет, его торпедам не хватит дистанции, чтобы встать на боевой взвод.

Японские торпеды, как и торпеды многих других стран, должны пройти под водой определенную дистанцию перед тем, как их взрыватель будет механически поставлен на боевой взвод, то есть сынициирует взрыв при механическом ударе. Капитан скомандовал право на борт, и подводная лодка тихо описала широкую циркуляцию. После ее завершения она оказалась на том же самом курсе, где была, когда корабль был замечен, но гораздо дальше той точки, через которую должен был пройти вражеский корабль. Затем, когда нос лодки был на расстоянии всего лишь 1500 ярдов от цели, капитан дал залп шестью торпедами.

— Четыре попадания! — бросил он своим офицерам в центральном посту перед тем, как отдать приказ о срочном и глубоком погружении и резком, повороте на правый борт.

Он хотел занять позицию по курсу впереди вражеского корабля и оставаться на значительной глубине, пока лодка будет перезаряжать торпедные аппараты для повторной атаки. На это ушло более часа. Когда лодка всплыла на поверхность, выставленные дозорные не увидели никакого следа от крупного военного корабля. Хасимото некоторое время пытался отыскать на поверхности какие-нибудь обломки корабля, потом решил, что он его все-таки потопил, а затем погрузился и стал уходить от этого места, опасаясь, что следовавший с кораблем эскорт может обнаружить лодку и в свою очередь потопить ее. Лишь после окончания войны ему довелось совершенно определенно узнать, какой именно корабль послали на дно его торпеды.

Проведя уже 28 июля атаку четырьмя «кайтэнами», Хасимото счел возможным приплюсовать этот линкор к эсминцу, танкеру и двум транспортам, ставшим добычей его человекоуправляемых торпед. 1 августа он выпустил пятый «кайтэн» и доложил о потоплении плавбазы, ремонтировавшей самолеты. Его шестой «кайтэн» получил механические повреждения и не мог быть применен. Старшина Итиро Сираки вынужден был вернуться вместе с лодкой на базу.

Экипаж лодки И-58 изрядно удивился бы, узнав, что именно за корабль они потопили, если бы им пришлось побывать вместе со своим командиром на суде в США. После войны оккупационные власти доставили Хасимото на самолете в Вашингтон, где он давал перед военным судом показания в пользу офицера, чей корабль он потопил. Это оказался тяжелый крейсер «Индианаполис», который перевозил детали атомной бомбы из Америки на Марианские острова.

К середине июля американские корабли стали подходить очень близко к побережью Японии, некоторые из них даже обстреливали японские города и наши оборонительные укрепления из своих крупнокалиберных орудий. В небесах реяли стаи бомбардировщиков. Они постоянно обрушивали свой смертоносный груз на Токио и наши две крупнейшие военно-морские базы — Куре и Йокосука. Последние оставшиеся у нас соединения флота стояли на якорях в Куре, ожидая выхода в море во исполнение комплексного плана обороны Японии. Американские самолеты потопили авианосцы «Амаги» и «Кайо», а также линкоры «Харуна», «Исэ» и «Хьюга». Были потоплены три крейсера, эсминец и подводная лодка И-372. У Японии теперь оставался только один-единственный линкор «Нагато». Сильно поврежденный, он оказался единственным японским линкором, пережившим войну.

Пока я переживал, что мне не дают возможности снова выйти на «кайтэне», адмирал Соэму Тоёда подсчитывал все оставшиеся у флота силы и средства, надеясь побудить императора к продолжению войны. Тоёда знал, что у страны есть сухопутная армия численностью более чем миллион человек, располагающая большим количеством артиллерии и боеприпасов. Знал он также и о том, что несколько дюжин «кайтэнов» были тайно размещены вдоль побережья островов Кюсю, Сикоку и Хонсю. Он даже направил шесть «кайтэнов» под командованием лейтенанта Тосихару Коноды на остров Хатидзёдзима, расположенный в 200 милях к югу от Токио. В случае проникновения в центральную часть Японии американцы должны были бы непременно пройти мимо этого острова. В этот момент Конода должен был выйти в море со скалистого побережья и потопить шесть вражеских кораблей, предпочтительнее всего авианосцев.

В Токио были разработаны планы комплексной решающей операции, которой было дано название «Решимость». Ее целью должны были стать вражеские силы поблизости от Окинавы. На начало июля наши вооруженные силы все еще имели более чем 10 тысяч самолетов. Некоторые из них были устаревшими, другие всего лишь тихоходными тренировочными машинами, но все они были сочтены пригодными для использования в качестве камикадзе. Большое количество этих машин было спрятано в подземных укрытиях и хранилось там какое-то время, чтобы ввести в заблуждение противника и внушить ему уверенность в том, что у нас осталось лишь совершенно незначительное число самолетов. Японский военно-морской флот располагал также более чем сотней недавно созданных малых подводных лодок с экипажем из пяти человек, называвшихся «корю», и Примерно тремя сотнями новых двухместных подводных лодок «кайрю». Каждая из этих двух типов субмарин могла нести по две торпеды. «Кайрю» вместо двух торпед могли нести в боевом отделении особую боеголовку весом более тысячи фунтов и топить корабли противника, тараня их, как и «кайтэны».

Эти «предметы военно-морского снабжения», называемые так, поскольку они представляли собой расходуемые материалы, подобные пулям или крупным снарядам, могли, в сочетании с более чем сотней «Береговых „кайтэнов“», потопить многие сотни кораблей и судов противника. Для поддержки их у нас имелось еще и другое оружие, носившее наименование «синъё». Это были небольшие легкие катера 15 футов длиной. Каждый из них нес в носовом отсеке заряд из 550 фунтов взрывчатки. Предполагалось, что они будут по ночам таранить вражеские корабли на скорости более 20 узлов. Несколько таких катеров было размещено на Формозе и Окинаве, но все еще более двух тысяч их было скрытно разбросано в бухточках и заливах вдоль протяженного побережья Японии. Часть их скрывалась в глубине наших лучших портов, готовясь ринуться в атаку на врага в тот момент, когда он будет считать себя находящимся в безопасности на надежной якорной стоянке.

После войны выяснилось, что наше высшее командование правильно предвосхитило планы врага: первую высадку американцы предполагали осуществить на южном острове Кюсю, за ней последовала бы вторая на полуострове к востоку от Токио. Соответственно этому располагались и наши силы: около трех тысяч камикадзе скрытно базировались на южном острове и более тысячи — на северном.

Лишь в начале августа я смог снова сесть в «кайтэн». В моей жизни наступила светлая полоса, когда мне было приказано убыть на Оцудзиму и тренироваться там вместе с будущими участниками операции «Решимость» — массированного авиационного и подводного удара по вражеским кораблям в районе Окинавы. Я обрадовался этому приказу. Лишь немногие водители «кайтэнов» смогли бы принять участие в этой-операции из-за крайне ограниченного числа подводных лодок для их транспортировки. Я оказался в числе тех, кому повезло. Ни о чем происходящем в Токио я не знал, как ничего не знал и о грандиозном оборонительном плане. Мне было известно — да об этом знал каждый из водителей «кайтэнов», — что мы еще сражаемся и будем продолжать сражаться насмерть.

Накануне моего отъезда из Хикари на Оцудзиму во время тренировочного выхода в море погиб еще один мой друг, уже пятнадцатый из водителей «кайтэнов», погибших во время подготовки. Им стал старшина Минору Вада, в свое время выходивший на задание с лодки И-363 в составе группы «Тодороки». Его подводная лодка находилась в море тридцать один день, много раз видела корабли неприятеля, но всякий раз оказывалась в очень невыгодном положении для атаки. В результате пяти водителям пришлось вернуться на базу, где Вада и погиб, готовясь к следующему заданию. Выйдя на тренировку в залив, он врезался в дно бухты неподалеку от Хирао. Известие о его смерти прошло почти незамеченным, поскольку в этот день американские самолеты сумели прорваться и нанести бомбовый удар по Куре, повредив много стоявших на стоянке кораблей и разрушив цеха и оборудование, столь необходимые нам. В результате этого и последующего, совершенного 28 июля, налета ремонтные работы на субмарине И-36 значительно замедлились.

Мы на Оцудзиме начали готовиться к новому выходу на врага. Никаких прощальных церемоний на этот раз не предвиделось, в этом мы были уверены. Времена наступили слишком суровые, да и нечего было тратить драгоценное время, которого и так было мало, на торжественные церемонии. У меня уже были хатимаки и короткий меч, так что лично меня это не волновало. Мной владело только одно желание — снова выйти на задание. На этот раз, снова и снова клялся я себе, назад я уже не вернусь.

Пока мы занимались своими делами, каждый день садясь в «кайтэны» и совершая тренировочные заходы на цель, в Токио происходили значительные события, которые едва не привели к расколу в стране. Две влиятельные группировки соперничали между собой, прилагая все усилия, чтобы склонить нашего императора к двум противоположным решениям, предполагающим выход из ситуации. Одна из них хотела закончить войну, не важно, какой ценой, прежде чем Япония будет совершенно уничтожена. Эта группировка чрезвычайно боялась народного мятежа, вызванного предельной нехваткой продовольствия. Другая группировка хотела сражаться. Она желала заплатить сотнями тысяч жизней японцев за сотни тысяч жизней американцев. Такие громадные жертвы среди американцев должны были продемонстрировать, сколь огромную цену придется заплатить за разгром Японии, и тогда наши враги согласятся заключить мир.

Эта вторая группировка побуждала население преимущественно сельскохозяйственных районов вооружаться бамбуковыми копьями, которыми они должны были оказывать сопротивление вражеским парашютистам. На стенах железнодорожных вокзалов и других зданий были развешаны плакаты с самурайскими лозунгами, а радио и газеты публиковали в высшей степени эмоциональные патриотические призывы. Однако люди, желавшие прекращения войны, изложили императору факты, которые было невозможно игнорировать. Только на островной территории Японии в результате ужасающих бомбардировок и вызванных ими пожаров погибло более миллиона граждан. Около девяти миллионов человек, оставшихся без крова, ютились в лодках, пещерах и шалашах. Примерно пять миллионов жилищ было уничтожено врагом или нашими собственными поджигателями, создававшими таким образом огневые заслоны перед наступающим неприятелем. В одном только Токио, прямо перед взором нашего верховного правителя, было обращено в пепел две трети домов. Наше национальное богатство свелось едва ли не к нулю, наш громадный торговый флот почти исчез, а наш военно-морской флот перестал существовать. Значительная часть населения превратилась в бедняков. Не только их дома были разбомблены или сожжены, но были также уничтожены их рабочие места, в результате чего они остались не только без крова над головой, но и без средств к существованию.

Мы ничего не знали об этом. Никто не порывался как-либо особо побудить нас сражаться. Мы на Хикари, Хирао и Оцудзиме были силой сами по себе. Уже давным-давно мы решили для себя, что нам следует делать. Что бы ни происходило в окружающем нас мире, на наше решение это никак не влияло. Нами владело одно только желание — уничтожать неприятеля. Мы знали, что против Японии ведется война, и надеялись обратить ее ход вспять. Известия о том, что происходит вокруг нас, не могли побудить нас сражаться еще более ожесточенно. Когда человек приносит в жертву свою жизнь, у него уже больше ничего не остается. Никто не был в силах побудить нас сделать еще больше.

Император Хирохито принял решение о том, что необходимо начать переговоры с врагом. Это решение было им принято еще тогда, когда я находился в море вместе с группой «Тодороки», поскольку он считал необходимым прекратить ужасающие страдания своих подданных. Решение было принято за несколько недель до 6 августа, «дня двойной зари». В этот день на Хиросиму была сброшена атомная бомба, и те, кому довелось видеть вздымающийся над ней шар огня, с тех пор повторяли, что «над Хиросимой взошло второе солнце». Вторая подобная бомба взорвалась три дня спустя над Нагасаки. Эти бомбы вызвали страшные разрушения и унесли множество человеческих жизней. Они помогли убедить несогласных в том, что у Японии нет никаких шансов на победу.

Я продолжал свои занятия на Оцудзиме, утешаясь мыслью о том, что скоро я выйду в море в четвертый раз, и чрезвычайно гордясь тем, что теперь мне позволяют проводить время в «кайтэне» больше, чем кому-либо другому из водителей человекоуправляемых торпед. Я не получал никаких вестей извне и, кроме беспокойства о безопасности своей семьи, не думал ни о чем другом, кроме как о следующем выходе в море. Мне было неизвестно о том, что император произвел изменения в составе кабинета министров, я не знал о самодельных плакатах, грозящих смертью тем, кто помогал нашему правителю разрабатывать приемлемые условия капитуляции. Ни сном ни духом не ведал я о заговоре, целью которого был арест правительства и «защита нашего императора, получающего дурные советы от предателей». Не знал я и о том, что около полуночи 9 августа правитель нашей страны сказал своим высшим советникам: «Пришло время вынести невыносимое», и заявил, что Япония вынуждена принять безоговорочную капитуляцию, чтобы избежать полного уничтожения. В течение четырех часов он выслушивал все возражения, прежде чем использовал свою верховную власть, чтобы склонить всех присутствующих к пониманию того, что капитуляция является единственным выходом из положения.

11 августа правительство сделало заявление, обращенное ко всей стране, о том, что война должна быть прекращена.

Оно не произвело на население особого впечатления из-за позиции национальной армии. Наша армия по-прежнему пыталась определять национальную политику всей Японии, несмотря на то что генерал Хидэки Тодзио[20] был отстранен от власти и пребывал в опале. Военный министр генерал Корэтика Анами[21] в то же самое время сделал заявление от своего собственного имени, а граждане страны привыкли с куда большим вниманием относиться к словам военного министра. Анами убеждал население готовиться к ожесточенным сражениям на земле Японии. Он приводил в пример поведение Иэясу Токугавы,[22] могущественного сегуна, чья династия была фактическими правителями Японии на протяжении более чем двухсот пятидесяти лет, после чего была свергнута в ходе реставрации императорской власти в XIX столетии. Однажды Токугава, завоевавший всю Японию и не позволявший никому восставать против императора, был осажден в своем замке, когда он вел безнадежную борьбу против могучего войска своих врагов. У него уже были на исходе еда, вода и оружие, когда ему в голову пришла неожиданная идея. Приказав широко распахнуть ворота замка, он вышел из них и встал перед замком, приглашая врагов заходить. Подозревая ловушку и думая, что у Токугавы есть в резерве скрытые силы, враги отступили, а он впоследствии разбил их. Военный министр Анами уверял, что наши враги также отступят, если Япония продемонстрирует готовность впустить их на землю нашего отечества.

Группа армейских офицеров в Токио закончила к этому времени разработку плана «временной изоляции» нашего правительства. Несмотря на то что сказал генерал Анами, они пока еще не решались начать активные действия из-за официальной позиции правительства. Но вскоре им придало смелости заявление государственного секретаря США Бирнса, переданное по американскому радио. В нем говорилось, что с «момента капитуляции» наш император будет находиться в распоряжении Верховного командования союзных войск на Тихом океане.

Эти пылкие офицеры ни на секунду не могли даже помыслить примириться с подобной ситуацией. Они стали говорить о том, что это будет являться нарушением кокутай, нашей государственной системы, согласно которой император, потомок богов, представляет собой высшую власть. Из их кругов также пошли толки о «кунсо-ку-но кан», «зле, сгустившемся возле трона». Они тоже ссылались на генерала Анами, который сказал, что «страна должна сражаться, даже если нам предстоит питаться травой, грызть землю и спать под открытым небом». Они считали, что только предатель может принять требование о безоговорочной капитуляции, зафиксированное в Потсдамской декларации,[23] делающее нашего императора подчиненным наших врагов, а тот, кто соглашается с «дурными советчиками», должен быть расстрелян.

Я как раз поджидал на базе Оцудзимы прихода лодки И-36, которая должна была выйти с нами в море на операцию «Решимость», когда 13 августа наш император вызвал к себе генерала Анами и адмирала Тоёду. Он сообщил им, что Япония должна принять условия капитуляции, поскольку другого выхода нет. В этот день американские подводные лодки даже осмелились обстреливать из палубных орудий территорию наших островов, а авиация противника стала столь могущественной, что одна из их летающих лодок даже совершила посадку на воду Токийского залива, чтобы подобрать сбитого пилота истребителя.

Генерал Анами и его сторонники долго спорили, с помощью генерала Тоёды отстаивая свою точку зрения, но император не изменил своего решения. Окончательный вариант объявления о капитуляции был закончен поздним вечером 14 августа, а незадолго до полуночи наш правитель записал его на граммофонную пластинку. Запись была положена на хранение в сейф императорского дворца, причем только два человека знали, где она хранится. Имелись опасения, что мятежники могут попытаться завладеть записью и не допустить ее передачи по каналам радиовещания.

К этому времени китигаи, безумцы, начали действовать. Почти наверняка они получили известия о готовящемся заявлении от генерала Анами или кого-то близкого к нему. Молодые армейские офицеры убили генерал-лейтенанта Такэси Мори, командующего императорской гвардией, которая несла охрану дворца, когда он отказался присоединиться к их мятежу. Затем они отдали от его имени приказ охране, стоявшей у входа во дворец, никого не впускать и никого не выпускать. Они намеревались сделать то, что не раз имело место в японской истории, — «изолировать» императорскую фамилию, а потом «вернуть» стране ее правителя, когда цели, которые ставили перед собой мятежники, будут достигнуты.

Затем они стали обыскивать дворец в поисках записанного обращения. Однако провалить этот план помогли американцы, поскольку из-за воздушной тревоги в Токио было выключено все освещение. Дворец тоже погрузился во тьму, что до крайности затруднило поиски, поскольку мятежники не могли пользоваться ручными фонариками. Когда наступил рассвет, запись все еще не была найдена. Вскоре после рассвета у входа во дворец появился генерал Сидзуити Танака, командующий Восточным армейским корпусом. Его войскам было вменено в обязанность обеспечивать безопасность Токио. Он отказался перейти на сторону мятежников и теперь прибыл, чтобы остановить их. Он обратился со страстной речью к императорской гвардии и после трехчасовых переговоров смог убедить их, что приказ от имени генерала Танаки был фальшивым. В этот момент трое офицеров-мятежников покончили самоубийством на глазах у генерала Мори. Сам же генерал покончил с собой неделю спустя от стыда за то, что он не подавил мятеж, как только узнал о нем. Во всяком случае, угроза жизни и свободе императора была теперь устранена.

На военно-морской базе Ацуги имелось, однако, гораздо больше китигаи в образе пилотов морской авиации под предводительством командира базы капитана 1-го ранга Одзоно. Он также уже знал о предстоящем радиовещании. Оперативно выставив пятьдесят человек для охраны своего радиопередатчика, он начал рассылать радиограммы военным кораблям и на морские базы, заклиная всех и каждого не сдаваться и уверяя их в том, что самолеты и пилоты базы Ацуги будут сражаться насмерть. Тем не менее в семь часов утра 15 августа вся страна застыла, оглушенная обрушившейся на нее новостью: в первый раз за всю историю страны правитель Японии должен обратиться ко всем своим подданным одновременно. Голос Небесного государя[24] зазвучит по токийскому радио ровно в двенадцать часов.

Я узнал об этом, занимаясь проверкой моего «кайтэна» перед очередной тренировкой в водах залива. Командир базы неожиданно отменил все тренировки. Весь личный состав собрался перед громкоговорителями, чтобы услышать обращение императора. Ровно в двенадцать часов по радио зазвучал его голос. Он сказал, что условия Потсдамской декларации должны быть приняты. Все подданные должны сохранять порядок и действовать достойно. Все должны стойко переносить трудности, которые могут предстоять нам, во имя сохранения нашей нации.

Когда передача закончилась, мы только недоуменно смотрели друг на друга. Неужели война и в самом деле завершилась? И мы действительно проиграли ее? А все наши усилия, все понесенные жертвы были напрасными? Удар был настолько сильным, что мы просто-напросто оказались не в силах его перенести. Мы, водители «кайтэнов», знали: ход войны складывается не в нашу пользу, но совершенно не представляли, что боги войны отвернулись от нас в такой степени, что Японии придется увидеть, как иноземные войска ступят на ее землю. Для нас, уже давно поклявшихся принести свою жизнь на алтарь отечества, было просто невозможно принять тот факт, что наш император теперь приказывает нам жить.

На базе царило полное замешательство. Никто не знал, что надо говорить или делать. В ангарах дюжинами стояли готовые к выходу «кайтэны», но радиообращение запрещало нам применять их. Что же мы должны теперь делать? Весь оставшийся день это было главной темой всех разговоров. Вплоть до момента начала радиообращения мы были исполнены боевого духа. Теперь же мы все пребывали в смятении. Вечером заместитель командира базы Оцудзимы капитан 3-го ранга Юаса собрал вокруг себя всех водителей «кайтэнов».

— Похоже, что с этим обращением императора далеко не все так однозначно, — сказал он. — До нас дошли известия, что капитуляция — это личный выбор императора. Есть и другие вести — что решение о капитуляции было принято им по советам людей, которых подозревают в предательстве интересов Японии. Что из этого соответствует истине, мы не знаем, так что намереваемся ждать. Внутренняя жизнь базы будет идти так, как шла и раньше. Мы будем ждать официального приказа командующего императорским Соединенным флотом. Именно он уполномочен императором отдавать нам приказы от его имени. Пока что мы не получали от него никаких приказов.

— Бандзай! — прокричали мы в ответ.

Именно такие слова мы и хотели сейчас услышать. Мы снова воспрянули духом. В то время, когда армейские офицеры в Токио окапывались на холмах поблизости от города, а самолеты морской авиации с базы Ацуги разбрасывали листовки над городами острова Хонсю, призывая всех не сдаваться, мы продолжали свои занятия. Мы не знали, что вице-адмирал Матомэ Угаки уже лично возглавил последнюю атаку камикадзе на Окинаву. Не знали мы и того, что вице-адмирал Такидзиро Ониси, основатель корпуса камикадзе, и генерал Анами покончили с собой, совершив харакири.

На тренировку в залив я вышел на следующий день на борту торпедного катера. Это был самый обычный день, ничем не отличавшийся от любого другого, разве что в разговорах всего личного состава звучали нотки отчаяния. Часть водителей «кайтэнов» занималась на берегу техническим обслуживанием своего оружия, другие, как и я, разошлись по торпедным катерам, помогая их матросам. На судах наблюдения офицеры, как всегда, внимательно смотрели за нашими заходами на корабли-мишени, что стало уже привычной картиной. Из безрезультатного похода вернулись подлодки И-363 и И-367, и в последний поход на неприятеля отправились новая группа «кайтэнов».

Это был десятый и последний выход «кайтэнов» на задание. В нем участвовала одна-единственная подводная лодка И-159 под командованием капитана 3-го ранга Такэскэ Такэямы. Она вышла из Хирао, имея на борту двух водителей «кайтэнов» — младшего лейтенанта Масаси Сайте и старшину Синдзо Имаду, ранее на задание не выходивших. Капитан Такэяма направил лодку на запад и вышел из Внутреннего моря через пролив Симо-носэки. Пролив Бунго контролировался противником, поэтому субмарина направилась в Японское море. Там экипаж и водители «кайтэнов» должны были крейсировать, поджидая противника. На следующий день после их выхода из Хирао погиб последний из водителей «кайтэнов», так и не выйдя на задание. Лейтенант Хироси Хасигути решил, что если война закончилась для Японии поражением, то его жизнь становится бессмысленной. Он застрелился из своего пистолета.

17 августа, все еще мечтая воевать, я снова отрабатывал на своем «кайтэне» заходы на корабль-мишень. Вечером состоялся «разбор полетов», на котором изрядно досталось тем, кто не проявил мастерства в эти тяжелые дни глубокого кризиса. Меня, однако, критика не коснулась, так как я действовал вполне успешно. На этот час я был, без сомнения, самым подготовленным водителем из числа всего состава.

Когда разбор закончился, я ушел к себе и лег в койку, но сначала навел порядок в своих личных вещах. Вскоре должна была прийти субмарина И-36 и, приняв нас на борт, отправиться к Окинаве на операцию «Решимость», назначенную на 20 августа. Но вместо субмарины, однако, появился контр-адмирал Мицуру Нагаи, командующий 6-м флотом, который прибыл к нам на базу из Куре. Весь личный состав был выстроен перед зданием штаба, и адмирал обратился к нам с речью.

— Известия, которые вы услышали три дня тому назад, — сказал он, — соответствуют истине. Япония безоговорочно капитулировала. Представители нашего правительства в настоящий момент находятся на пути на Филиппины, где они получат инструкции по подготовке высадки американских и английских войск на территорию нашей страны. Согласно воле его величества, вам всем следует сложить оружие. Настоящим я лично и официально отдаю вам такой приказ!

По стройным шеренгам прошла волна ропота. Несколько человек крикнули: «Никогда!» Раздались крики: «Нет капитуляции!»

Лицо адмирала Нагаи побагровело, он поднял руки, стараясь успокоить страсти.

— Такова воля его величества! — загремел его голос. — Неужели вы думаете, что можете ослушаться своего императора и оставаться после этого японцами?

Он замолчал и обвел взглядом выстроившихся перед ним людей, словно стараясь проникнуть в их мысли. Пауза тянулась долго — адмирал давал нам время обдумать его последние слова. Затем он снова заговорил, теперь его голос звучал убеждающе.

— Посмотрите на Германию! Она уже была побеждена и вышла из этого испытания куда более сильной, чем раньше. И из нынешнего своего поражения она тоже выйдет еще более могучей страной. Япония тоже возродится, уверяю вас, став еще сильнее.

Затем голос его стал более резким и деловым, каким он, должно быть, отдавал приказы, стоя на мостике своего корабля в самом начале своего пути моряка. Теперь он уже не старался убедить своих слушателей, он просто отдавал приказы, не сомневаясь, что они будут исполнены.

— Вы все должны будете покинуть это место, как только будете готовы! — сказал он. — Но помните, что вы все остаетесь моряками Императорского флота. Вы будете и впредь военными моряками, и вам всегда следует считать себя таковыми. Считайте, что вам просто предоставили увольнение на берег на неопределенный срок. Вполне возможно, что страна снова призовет вас на службу себе, когда вы ей понадобитесь. Так ждите же этого дня! Благодарю вас за все, что вы сделали. Всего вам доброго и до свидания!

С этими словами адмирал Нагаи спустился с трибуны. Вскоре он уехал с базы. Это произошло на третий день после сообщения о капитуляции, переданного из Токио. Несмотря на наше настроение продолжать тренировки, как и раньше, среди нас было много разговоров о заявлении императора. Часть водителей, бывших до прихода на флот студентами, говорила, что мы должны принять неизбежное. «Ськата га най!» — «Ничего не поделаешь!» — повторяли они, как всегда говорят японцы по случаю тайфунов, наводнений, землетрясений и тому подобных катаклизмов. Они считали, что никто не осмелится посоветовать нашему правителю капитулировать, если только это не будет необходимо для того, чтобы наша страна смогла выжить и снова возродиться еще более могучей.

Но я и другие, подобные мне, люди, которые стали водителями «кайтэнов» еще до того, как к нам пришли эти бывшие студенты, не могли слышать подобных разговоров. Нам уже приходилось выходить в море на врага. Мы видели, как уходили навстречу врагу наши товарищи и как они погибали в бою. Мы считали, что капитуляция стала предательством их памяти. Когда самолеты с расположенных поблизости авиабаз сбрасывали над нами листовки, отвергающие саму идею капитуляции, мы подбирали эти листовки и читали их. Мы не допускали даже мысли о том, чтобы сдаться неприятелю. Если за нами не придет субмарина, говорили мы между собой, то нам следует укрыть наши «кайтэны» в какой-нибудь бухточке и ожидать там подхода врага. Лишь после посещения адмирала Нагаи, которого мы все любили и уважали, наши чувства несколько успокоились. И так сильно было то влияние на нас, что после его слов несколько человек отправились прямо в казарму, сложили вещи и с наступлением вечера покинули Оцудзиму.

Но я остался на Оцудзиме. Я не собирался никуда уходить. Не было за земле места, казалось мне, куда бы я мог отправиться. Я сам определил себя в обитель смерти. Так как же я могу покинуть ее и отправиться в обитель жизни? Моя душа принадлежала Ясукуни, она стремилась соединиться там с душами моих погибших товарищей, а вовсе не обитать и дальше в моем теле. Я должен повиноваться приказу адмирала, и я сдам свой «кайтэн», но как я могу отринуть мое желание жить в памяти тех, кто знал меня лучше всех на земле?

Подводная лодка И-159 вернулась из Японского моря, не выпустив ни одного «кайтэна» в тот день, когда адмирал Нагаи говорил с нами. Война, по крайней мере что касается 6-го флота, должна была тем самым закончиться. На следующий день я понял, что адмирал, должно быть, принял меры, которые изолировали нас от нашего оружия. Экипажи подводных лодок уже начали демонтировать «кайтэны» или сливали из них горючее.

Боеголовки снимались с боевого взвода и отправлялись на хранение в арсеналы. В других районах Японии военные простреливали бензобаки бронетехники и снимали пропеллеры с самолетов. Высшие военные руководители старались избежать любых инцидентов, направленных против американских оккупационных сил, которые дали бы им повод продолжать войну.

С возвращением субмарины И-159 закончилась и вся программа «кайтэнов». В ходе ее осуществления 80 водителей торпед погибли в боях и еще 8 погибли при транспортировке на базы на побережье Окинавы. В результате несчастных случаев в ходе подготовки погибли 15 человек. Восемь субмарин-носителей «кайтэнов» — И-37, И-44, И-48, И-56, И-165, И-361, И-368 и И-370 — с экипажами общей численностью более 600 человек были потоплены неприятелем, когда они отыскивали цели для «кайтэнов». Но против всех этих потерь 6-й флот числил на своем боевом счету от 40 до 50 потопленных вражеских кораблей, в том числе британский крейсер класса «Леандер»).

Многие мои товарищи покинули Оцудзиму. Я же остался, пребывая где-то между жизнью и смертью. Я настолько проникся мыслью, что мне предстоит пожертвовать жизнью, что теперь просто не представлял, как мне жить дальше. Многие из моих друзей достигли своей цели — пали смертью героев, но меня эта участь миновала. Теперь они пребывали в преддверии храма Ясукуни, ожидая меня, чтобы вместе войти во врата славы. Но война закончилась, и у меня не было права войти в эту священную обитель. Не мог я и снова обратить свое лицо к тому миру, от которого столь полно отошел. Я был несчастен и подумывал о самоубийстве, но из гордости не мог совершить его. Моя жизнь стоила не меньше одного крупного американского авианосца, напоминал я себе. Как же я мог прервать ее одной маленькой пистолетной пулей?

Не было у меня и намерения возвратиться в Токио. Насколько я слышал, весь город представлял собой одно сплошное пепелище. Я довольно настрадался и сам, мне не хотелось обременять свой взор зрелищем страданий других людей. Душа моя терзалась, и я не покидал Оцудзимы, бесцельно маясь в течение двух недель в ставших родными стенах. Я размышлял над особым рескриптом императора, с которым он обратился ко всем военным, где призывал нас «преодолеть тысячи трудностей и перенести непереносимое». Сделать это я не мог. И хотя я решил не умирать, не мог я и снова бесстрашно ринуться в жизнь. Из меня словно удалили жизненные соки, и я мог только ждать, наблюдая, что может принести будущее. Или, вернее, я стал похож на одно из наших бонсай — миниатюрных деревьев, которые не растут, но только стареют.

Однако этот период бездействия довольно быстро закончился. 2 сентября на борту американского линкора «Миссури», стоявшего на якоре в Токийском заливе, в 9.04 утра был подписан акт о капитуляции Японии. Вскоре американские войска должны были занять все военно-морские и сухопутные базы. Нам, тем, кто еще оставался в казармах, просто ночуя здесь, было предложено уехать.

Продолжая думать о том, что мне следует теперь делать, я решил в конце концов посоветоваться с моими хорошими друзьями — семейством Харада. Я направился в Хикари и предстал перед дверью их дома с чемоданчиком в руке.

— Добро пожаловать, Ёкота-сан! — приветствовала меня хозяйка дома.

Она взяла чемоданчик у меня из рук, и приветливая улыбка на ее лице доставила мне истинную радость, какой я не знавал уже много времени. Эта чудесная женщина по-настоящему обрадовалась, увидев меня, и была искренне рада тому, что я остался в живых.

Я объяснил ей, как мог, ту ситуацию, в которой я оказался, хотя порой мне и пришлось с трудом подбирать слова. Я рассказал ей, что мне некуда податься, что я не хочу возвращаться в Токио и не знаю, есть ли мне смысл снова возвращаться в жизнь, когда мои друзья ее уже покинули.

— Так поживи у нас! — сказала она, все прекрасно поняв, как, я надеюсь, поняла бы меня моя собственная мать, останься она в живых. — Поживи у нас столько, сколько тебе захочется. Поживи здесь, пока ты не поймешь, что ты хочешь делать.

Так я остался в доме семьи Харада. Я провел в нем весь сентябрь, когда мятежники были осуждены и отправлены в заключение японскими властями за то, что они отказались повиноваться приказу императора. Оставался я в нем и тогда, когда наступили холода. В октябре и ноябре я написал и отправил много писем моим родным, но не получил ни на одно из них ответа. Я совершенно не предсталял себе, где они могут быть и живы ли вообще. Уныние все больше и больше овладевало мной. Я даже не пытался найти себе какую-нибудь работу, чтобы иметь возможность хоть как-то компенсировать семейство Харада за то, что они кормили меня. Мне не хотелось покидать их дом из страха встретиться с врагами. Не то чтобы я ненавидел оккупантов, но я не хотел видеть людей, которые нанесли поражение моей стране.

Затем я получил письмо от моей сестры Тиёэ. Вся моя семья была эвакуирована в район горы Фудзи, но Тиёэ и ее муж только что вернулись в Токио. У них все было в порядке, хотя, как я понял, они время от времени испытывали недостаток в продовольствии. Я собрал свой чемоданчик, поблагодарил семью Харада за их щедрое и безропотное гостеприимство и сел в токийский поезд. Прибыв в нашу столицу, я тут же увидел зрелище, которое ужаснуло меня. На улицах люди просили милостыню! Это поразило меня в самое сердце, зрелище это было даже ужаснее зрелища людей, роющихся в мусоре в поисках чего-нибудь съестного. Сколь же глубоко пала Япония! До войны нищих не было. Улицы японских городов ничем не напоминали улицы Китая или Индии. Милостыню никто не просил. Это считалось слишком постыдным занятием. Даже наши священнослужители надевали на головы особые плетеные маски, скрывающие лицо, когда они собирали пожертвования на религиозные цели. Но такова была реальность. Многие жители страны потеряли тех, на чью поддержку и защиту они уповали, и теперь были вынуждены побираться или умирать с голоду.

В доме своей сестры Тиёэ я обрел сочувствие к себе. Она с ужасом узнала от меня правду о том, что я делал все эти месяцы, когда моя семья считала, что я служу пилотом в морской авиации. Однако по мере того, как я все больше и больше рассказывал ей о моих друзьях и нашей философии, она стала мало-помалу понимать мои чувства. Она предоставила меня самому себе. И снова я стал паразитом, бесцельно валяющимся дома, ничего не делающим, отказывающимся выходить из дому, погрузившись в свой собственный внутренний мир мертвых.

Такое состояние продолжалось около месяца. Затем, в январе 1946 года, я получил письмо от Мицуо Такахаси, другого водителя «кайтэна». До флотской службы он жил на окраине Японии, а не на одном из ее основных островов. Он был вынужден остаться в Хикари и искать там работу, поскольку союзнические власти не давали ему разрешения на возвращение на родину. Его родная земля была теперь отторгнута от Японии, как и некоторые другие территории империи.

«Дорогой Ёкота, — говорилось в письме, — хочу сообщить тебе нечто, что может оказаться для тебя интересным, поскольку я знаю, какие чувства ты испытывал после окончания войны, живя в семье Харада».

Это было очень длинное письмо. В нем говорилось, что адмирал Нагаи стал беспокоиться о судьбе водителей «кайтэнов», которые, как ему представлялось, не испытывали желания жить. Добровольно став в свое время водителями человекоуправляемых торпед, они теперь отвергали окружающий мир, не могли заставить себя вернуться в него. Поэтому адмирал разработал план по реабилитации этих людей. Он решил создать нечто вроде земледельческого товарищества. Для этого он нашел участок земли и пожертвовал толику личных средств. Все водители «кайтэнов», которые хотели бы отрешиться от мира, сказал он, могут приехать в Хикари и влиться в это товарищество.

Я сразу же ответил на письмо Такахаси. «Я хочу примкнуть к вам, — писал я, — хотя я ничего не понимаю в земледелии». Когда я писал это письмо, то не переставал твердить себе снова и снова, что именно только такой выход и возможен в моей ситуации. Я не мог ни жить, ни умереть, и я понял, что застрял где-то между двумя этими состояниями. «Думаю, что мне удастся стать земледельцем, Мицуо, — писал я, — и я немедленно направляюсь к вам».

Предвкушая встречу с друзьями, я снова упаковал свой чемоданчик. Тиёэ, ее муж и друзья их семьи пытались убедить меня в том, что я не должен уезжать, но я отверг все их доводы и вскоре уже ехал в поезде, идущем в Хикари. Там я узнал, что нашу группу возглавит капитан 2-го ранга Синго Такахаси. В свое время он командовал группой сверхмалых подводных лодок, которые принимали участие в нападении на Пёрл-Харбор четыре года тому назад. Такахаси был уроженцем Хиросимы и никогда не улыбался. Будучи глубоко удручен известием о том, что адмирал Нагаи отказался от желания продолжать войну, он отправился на свою родину и там узнал, что его отец, профессор колледжа, исчез в огне атомного взрыва 6 августа. От их дома тоже остался один пепел. В попытках как-то ободрить и утешить этого одинокого человека адмиралу Нагай и пришла в голову мысль об организации земледельческого товарищества.

В Хикари я узнал и о том, что еще один человек проникся этой идеей. Этим человеком был Китиноскэ Накао, занимавшийся строительным бизнесом. Он пожертвовал крупную сумму денег на то, чтобы приобрести участок земли и купить земледельческие орудия. Площадь этого участка составляла около двадцати пяти акров, он находился на окраине деревни Мицуо, примерно в двадцати милях от Токуямы, городка, расположенного недалеко от Оцудзимы. Местный администратор сочувственно отнесся к этой идее, он смог понять наши чувства и оказал неоценимую помощь в приобретении земли.

В этом земледельческом товариществе нас было одиннадцать человек, все мы пребывали в каком-то неопределенном психологическом состоянии. Шестеро из нас были в прошлом подводниками на сверхмалых субмаринах, а пятеро — водителями «кайтэнов». Напутствуемые нашими благодетелями, мы дружно принялись за работу на новом поприще и вскоре поняли, что это именно то, в чем мы нуждаемся. Мы стали жить независимо, вдали от всех. Мир со всеми своими тревогами был где-то в стороне от нас. Мы возделывали плоды земли и жили трудами своих рук. На нашей земле произрастали пшеница, гречиха, картофель, батат и различные овощи. Мы растили их, ухаживали за ними, собирали урожай и продавали его, елико возможно избегая всяких контактов с другими людьми.

Несколько месяцев, проведенных в тяжком труде в поте лица своего, преобразили меня. Мышцы мои налились силой, а черные тучи, застилавшие мое сознание, стали рассеиваться. К лету 1946 года мы уже были группой по-настоящему счастливых людей. Мы ощущали себя кем-то вроде буддийских монахов, полностью поглощенных своими собственными делами и отрешившихся от всех остальных забот. Пока большой мир судил военных преступников, отправлял их в тюрьму или вешал, мы работали на земле, забыв об этом мире. Проходили месяцы, и я все больше и больше осваивался с таким существованием. Постепенно я стал приходить к убеждению, что было бы идеально прожить весь отпущенный мне срок такой жизнью — не терзая себя всякими тяжкими мыслями и не позволяя большому миру вторгаться в мою упорядоченную рутину.

Затем, в самом конце 1946 года, я получил письмо от другого водителя «кайтэна», живущего в Токио. Он отправился домой сразу же после того, как адмирал Нагаи отдал нам приказ покинуть базу на Оцудзиме. Теперь он был студентом Токийского университета.

«Было просто чудесно вернуться домой и снова приступить к занятиям, Ёкота, — писал он. — Оккупационные власти уже закончили свое расследование. Никому вообще не предъявлено никаких обвинений, так что проблем у тебя в этом плане не будет. Я вполне счастлив, как, надеюсь, и ты. Студенческая жизнь столь же чудесна, как она была тогда, когда я прервал свои занятия и пошел на флот».

Затем в своем письме он принялся распекать меня. «Почему ты не хочешь отказаться от своих фантастических идей, Ёкота? — писал мой друг. — Ты не можешь отказаться от жизни и существовать как мертвец. Ты должен вернуться в страну живых людей. Перед тобой лежит долгая жизнь. За те годы, которые тебе предстоит прожить, ты захочешь стать человеком, который сможет помочь Японии возродиться после поражения. Для этого необходимо образование. И это первый шаг к успешной жизни. Некогда ты хотел умереть ради Японии. Неужели же теперь ты не захочешь упорно учиться и работать, чтобы помочь возродить ее? Возвращайся домой и берись за учебу!»

Я перечитывал это письмо множество раз. И много раз ловил себя, что постоянно размышляю о том, что сказал мой друг. К середине января 1947 года наша группа, первоначально состоявшая из одиннадцати человек, сократилась до полудюжины. Пять человек уехали, решив для себя начать новую жизнь. Чем больше перечитывал то письмо, тем больше я чувствовал себя так, словно снова нахожусь в Хикари, готовясь выйти на задание в своем «кайтэне». Все те же былые сомнения стали опять беспокоить меня. Я снова и снова мучил себя различными вопросами. Прав ли я, решившись посвятить себя земледелию? Действительно ли я хочу провести всю жизнь, работая в поле? Или же этот мой поступок в чем-то подобен написанию того духовного завещания, которое я некогда отказался написать, будучи водителем «кайтэна», поскольку понял, что просто пытаюсь произвести на окружающих впечатление отважного парня? Скрылся ли я от мира потому, что хочу этого, или же я просто поступаю иным образом лишь во имя своей «особости»?

В течение трех месяцев со дня получения этого письма я исследовал свою душу до дна и нашел ответ. Я снова собрал свои немногие вещи, попрощался со своими старыми товарищами и зашагал к железнодорожной станции. В начале апреля 1947 года я входил в здание Иокогамского университета, решив, подобно многим миллионам моих соотечественников, начать строить новую жизнь. Война, которая завершилась для нашего императора около двадцати месяцев тому назад, теперь окончилась и для его подданного Ютаки Ёкоты.

Иллюстрации

Главный корабельный старшина Ютака Ёкота. Фото сделано 10 марта 1945 года незадолго до выхода в море в составе группы «Татара»

«Кайтэн». На фотографии — модель № 3, которая никогда не была применена в реальном бою. Обратите внимание на белую окраску верхней половины корпуса, делающую ее более заметной для наблюдателей, находившихся на «корабле-мишени» в ходе учебных тренировок

Слева на фото один из изобретателей «кайтэнов», младший лейтенант Сэкио Нисина. Рядом с ним старший лейтенант Ёсинори Камибэппу, также входивший в группу «Кикусуи» и погибший с подводной лодкой И-37

Водители «кайтэнов», впервые вышедшие на боевое задание на подводной лодке И-37 в составе группы «Кикусуи». Слева направо: Кацухико Кондо, Кацуми Мураками, Ёсинори Камибэппу и Сюити Уцуномия

Двенадцать человек, которые держат в руках короткие мечи, — те самые двенадцать, которые первыми вышли со своими торпедами на врага в составе группы «Кикусуи». Фотография на память сделана перед выходом в море. Шестой слева (в первом ряду) — вице-адмирал Сигэёси Мива, командующий 6-м флотом (подводные лодки)

Шесть водителей «кайтэнов», вошедшие в группу «Тэмбу», держат в руках ветки сакуры. Слева направо: Ютака Ёкота, Ситиро Фурукава, Минору Какидзаки, Хадзимэ Маэда, Сигэо Ямагути и Кикуо Синкаи

След на воде от «кайтэна», который во время тренировки ведет Ёкота

Минору Какидзаки ведет группу Ютаки Ёкоты между двумя шеренгами личного состава для посадки на борт субмарины И-47 и выхода в море в составе группы «Татара» (март 1945 года)

Нобо Икэбути, водитель «кайтэна», погиб в бою

Группа «Тодороки» перед выходом на задание. Слева направо: Эйдзо Номура, Ютака Ёкота, Итиро Сонода, Нобуо Икэбути, Минору Кугэ, Хидэмаса Янагия. Трое справа погибли в ходе выполнения задания, трое других вернулись живыми только из-за технических неполадок своих «кайтэнов»

Ютака Ёкота. Фото сделано в 1961 году

Харрингтон берет интервью в 1959 году у М. Хасимото, командира подводной лодки И-58, которая потопила «Индианаполис»

Спуск на воду японских человекоуправляемых торпед «Кайтэн» с легкого крейсера «Китаками» (с www.waralbum.ru)

И-361 из группы «Тодороки» 23 мая 1945 г. покидает базу в Хикари

Примечания

1

Сайпан — остров вулканического происхождения в Тихом океане, в числе Марианских островов.

2

Рабаул — главный город и морской порт на острове Новая Британия, в архипелаге Бисмарка, в настоящее время входит в состав Папуа — Новая Гвинея.

3

Безумец (яп.).

4

Ямато — древнее название Японии. «Дух Ямато» — истинно японский дух.

5

Мидуэй — коралловый атолл в Тихом океане, в северо-западной группе Гавайских островов. Во время Второй мировой войны 1939–1945 гг. в районе Мидуэя 4–6 июня 1942 г. произошло сражение между японским ударным соединением (11 линкоров, 6 авианосцев с 293 самолетами, 16 крейсеров, 53 эсминца и др.), пытавшимся захватить оперативную базу США, и американским флотом (3 авианосца с 243 самолетами, 8 крейсеров, 14 эсминцев). В боях с американской авианосной авиацией японцы потеряли 4 авианосца, 1 крейсер и 253 самолета и были вынуждены отступить. В результате японский флот утратил свое превосходство в авианосцах. Американцы потеряли 1 авианосец, 1 эсминец и 150 самолетов.

6

Ямамото Исороку (1884–1943) — японский адмирал. Окончил Морскую академию (1904) и Военно-морской штабной колледж (1916). Участвовал в Русско-японской войне 1904–1905 гг. В 1936–1939 гг. заместитель морского министра. С 1939 г. командовал Соединенным флотом. Выступал за экспансию в Юго-Восточную Азию и на Тихом океане, был одним из вдохновителей и организаторов развязывания Второй мировой войны на Тихом океане. В 1941–1943 гг. руководил морскими операциями начиная с нападения на Пёрл-Харбор. Во время сражения на Соломоновых островах самолет Ямамото, летевший на о. Бугенвиль, был сбит американской авиацией, которая получила информацию о его вылете.

7

На момент написания книги, вышедшей в 1962 г.

8

Палау — архипелаг в Тихом океане в группе Каролинских островов. Плошадь около 490 кв. км

9

Лейте — остров в Филиппинском архипелаге.

10

Кублай-хан — в русскоязычной литературе Хубилай (1215–1294), пятый монгольский великий хан (с 1260 г.), внук Чингисхана.

11

Эдо — название Токио до 1868 г.

12

Аннаполис — столица штата Мэриленд в США и морской порт на Чесапикском заливе. В Аннаполисе расположена Военно-морская академия.

13

Иводзима (Иво) — остров в Восточно-Китайском море, в северной части архипелага Рюкю. Принадлежит Японии.

14

По Фаренгейту. 97 °F = 36 °С.

15

То есть около 6 мм.

16

Амфибийные силы — оперативное объединение однородных сил флота в иностранных ВМС, предназначенное для переброски морской пехоты морем и высадки ее на необорудованное побережье.

17

Оаху — остров в Тихом океане, в составе Гавайских островов (США).

18

То есть около 60 см.

19

Рота — остров в группе северных Марианских островов.

20

Тодзио Хидэки (1884–1948) — один из главных японских военных преступников, генерал. С 1915 г. находился на руководящих постах в японской армии. В 1937–1938 гг. начальник штаба японской Квантунской армии. В 1938–1939 гг. заместитель военного министра. В июле 1940-го — октябре 1941 г. военный министр. В октябре 1941-го — июле 1944 г. премьер-министр и одновременно военный министр. Являлся сторонником союза Японии с фашистскими Германией и Италией. Проводил политику активной помощи фашистской Германии в войне против СССР. Сыграл большую роль в развязывании в 1941 г. войны на Тихом океане. Казнен по приговору Международного военного трибунала для Дальнего Востока.

21

Анами Корэтика (1886–1945) — японский генерал. Окончил в 1906 г. военное училище и позже военную академию в Токио. В 1930–1934 гг. командовал 2-й гвардейской дивизией. С 1935 г. флигель-адъютант императора, секретарь Высшего военного совета. В 1936–1937 гг. на ответственных должностях в военном министерстве. В 1938–1939 гг. командовал пехотной дивизией в Китае. В 1939–1941 гг. заместитель военного министра. В 1941–1944 гг. командовал 11-й армией и Северным фронтом в Китае. С апреля 1945 г. военный министр в правительстве Судзуки. После неудавшейся попытки произвести в ночь на 15 августа 1945 г. государственный переворот с целью создания правительства «твердой руки» и продолжения войны покончил с собой, применив харакири.

22

Токугава Иэясу (1542–1616) — основатель династии сегунов Токугава. Один из ближайших сподвижников полководцев Нобунаги Оды и Хидэёси Тоётоми, положивших в последней трети XVI в. начало созданию в Японии централизованного феодального государства. После смерти Хидэёси Тоётоми, возглавив коалицию части феодалов, Иэясу разбил в битве при Сэкигахаре (1600) своих противников, группировавшихся вокруг Хидэёри Тоётоми, сына Хидэёси. В 1603 г. заставил императора присвоить ему титул сегуна и взял всю власть в стране в свои руки. Издал несколько указов, подтверждавших закрепощение крестьянства, кодексы поведения для князей и дворян, а также для императора и его двора, ставившие их под контроль сёгуната.

23

Потсдамская декларация 1945 г., опубликована в Потсдаме 26 июня от имени правительств Великобритании, США и Китая; требовала в ультимативной форме безоговорочной капитуляции Японии — одного из участников фашистского блока во Второй мировой войне 1939–1945 гг. Декларация предусматривала: ликвидацию в Японии власти и влияния милитаристов; временную оккупацию японской территории; выполнение Декларации правительств США, Великобритании и Китая, принятой на Каирской конференции 1943 г., и ограничение суверенитета Японии островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю, Сикоку, а также некоторыми менее крупными островами (эти острова должны были быть указаны впоследствии); наказание военных преступников; устранение всех препятствий к возрождению и укреплению в стране демократических традиций; перевод японской экономики на мирные рельсы и т. д.

24

Небесный государь (тэнно) — одно из наиболее употребительных в Японии обозначений императора.

Content

Ю. Ёкота
СУБМАРИНЫ-САМОУБИЙЦЫ
Секретное оружие Императорского флота Японии
1944–1947

Глава 1. Я ВЫЗЫВАЮСЬ ДОБРОВОЛЬЦЕМ НА ЗАДАНИЕ «БЕЗ ВОЗВРАТА»

Глава 2. Я ЗНАКОМЛЮСЬ СО СВОИМ НОВЫМ ОРУЖИЕМ

Глава 3. ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ

Глава 4. МОЙ ПЕРВЫЙ ВЫХОД НА «КАЙТЭНЕ»

Глава 5. НЕЗАСЛУЖЕННОЕ НАКАЗАНИЕ И СЛАДКАЯ МЕСТЬ

Глава 6. МЕНЯ НАЗНАЧАЮТ НА ЗАДАНИЕ

Глава 7. МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ОТПУСК. ГИБЕЛЬ ЯДЗАКИ

Глава 8. НОВАЯ ТРАГЕДИЯ И ПЕРЕСМОТР ЗАДАНИЯ

Глава 9. НАША ГРУППА «ТАТАРА» ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ЗАДАНИЕ

Глава 10. НЕУДАЧА И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 11. НОВОЕ ИЗМЕНЕНИЕ ТАКТИКИ. НА ЗАДАНИЕ С ГРУППОЙ «ТЭМБУ»

Глава 12. ПОДВОДНАЯ ЛОДКА И-36 НАНОСИТ ПЕРВЫЙ УДАР

Глава 13. «„КАЙТЭН“ — ПОШЕЛ!»

Глава 14. СОЗДАНИЕ ГРУППЫ «ТОДОРОКИ»

Глава 15. АТАКА И КОНТРАТАКА

Глава 16. ГЕРОИЗМ И ВЫЖИВАНИЕ

Глава 17. КОНЕЦ БОРЬБЫ И МОЙ ВЫБОР

Иллюстрации

Примечания