Бачило Александр Евгеньевич

Проклятье диавардов (сборник)

Александр Евгеньевич Бачило

Проклятье диавардов

ОТЕЛЬ “ФЛОГИСТОН”

Гостиница носила звучное, пожалуй, ярковатое даже имя “Флогистон”. Она не была предназначена для плотного баночного посола командированных, как прочие гостиницы Академии наук, а служила местом проведения красивых, торжественных конференций и семинаров, вплоть до международных. Находилась она довольно далеко за городом, мне пришлось минут сорок ехать стоя в битком набитом автобусе, да еще и бороться со своим чемоданом, который решительно некуда было девать. Зато добравшись наконец до места, я получил за муки некоторую компенсацию.

Автобус остановился в гуще соснового бора у резных ворот, за которыми начиналась территория гостиницы. Я вышел, принял свой чемодан, махнул вслед отъезжающему автобусу и, с удовольствием оглядев обступившую меня природу, прошептал:

— Да-а!

Темные, подкрашенные зеленью мхов сосновые стволы чуть покачивались, в вершинах шумело, но здесь, внизу, царили покой и тишина.

— Уютное местечко, — сказал я и толкнул калитку.

Длинная аллея вела меня от ворот до крыльца гостиницы все тем же бором. Я шел, наслаждаясь живописным уединением этого райского уголка. Мне предстояло провести во “Флогистоне” две недели, но и теперь уже чувствовалось, что жизнь легка и красива. И еще одно обстоятельство приводило меня в восхищение — благостное тепло, струившееся во влажном, душистом воздухе. Я вдыхал, я пил его, я нежился в нем и радовался даже мороси, которую, качаясь, сеяли на меня сосны.

Середина января, елки-палки! Крещенские морозы! Лютая стужа моего родного города, сквозь которую я пробивался по дороге в аэропорт, казалась здесь неправдоподобной сибирской байкой, вроде медведей на улицах. А ведь это было сегодня утром!

Ну, чего ты хочешь, рассудительно говорил я себе. Тут Европа, а там Сибирь. Гольфстрим, браток! Море рукой подать. И вообще — культура…

Фасад гостиницы представлял собой крепостную стену с различного размера башенками, крытыми черепицей. Однако в целом архитектура здания была вполне современной. Как я узнал впоследствии, сходство с крепостью придавала “Флогистону” и планировка. Это был комфортабельный современный двухэтажный замок, возведенный квадратом вокруг внутреннего дворика, вернее, “Сада камней”. Этот кусочек природы, понятное дело, предназначался для эстетического оформления мучительного процесса ее научного познания.

Итак, я вошел в замок через парадную дверь и предстал перед администратором. Маленькая строгая женщина, выслушав меня, сразу заулыбалась. Ну, конечно, она была в курсе. Нет, я не ошибся, семинар по сетевому планированию будет проходить именно во “Флогистоне”, номера для участников заказаны. Правда, заезд должен происходить только завтра…

— Завтра из наших краев самолета нет, — вставил я.

Ах, пусть меня это не тревожит! Я сейчас же получу комнату и вот увижу, как мне будет удобно.

Она говорила с легким местным акцентом, и слушать ее было как-то особенно приятно. Может быть, потому что на чистом русском администраторы гостиниц нередко дарили меня совсем другим словом?

Так, вот, значит, жить мне предстоит в номере шестом: Очень уютном и даже двухэтажном. Комната внизу и комната наверху — в мансарде. Правда, нижнюю комнату еще занимает человек, но он ночью уезжает. Вчера закончился семинар молодых писателей, а разъехались пока не все. Тоже, видимо, из дальних краев. Ну, что еще? Да! С семи до восьми — ужин, вот посадочный талон. Милости просим, желаем приятного отдыха.

Словом, я подхватил чемодан и поспешил в шестой номер.

Нужно сказать, что шикарными отелями, люксами и прочими апартаментами я не избалован и хорошему соседу в гостинице бываю искренне рад. А тут еще писатель. Довольно любопытно. Вот только молодой…. Это как? Как Лермонтов? А Лев Николаевич им, выходит, уже не годится? Староват для такого дела?

Длинный коридор, по которому я шел, кончился, но за поворотом открылся новый — точно такой же.

Или молодой — значит не настоящий, что ли? — думал я. Возьму вот, нацарапаю левой нотой какой-нибудь опус и, скажем, приеду с ним на семинар — тоже буду молодой писатель? И когда кончается эта молодость? С первой книгой? Или с первым инфарктом? Сложный вопрос!

Из второго коридора я повернул в третий.

Да, сложный вопрос. В научных утверждениях все-таки точнее определяется положение отдельной особи в стае: после института — стажер, потом — м. н. с, а там, глядишь, и старшего кинут; кандидаты, доктора… Словом, есть какое-то понятие о рангах. У этих же, на мой взгляд, полный кавардак. Говорят, можно сначала стать писателем, а уж потом поступить в литинститут. Не понимаю я этого. По-моему, писателем либо являешься, либо нет. Это как национальность. И ни диплом, ни возраст ни при чем.

Я шагал уже четвертым коридором и с удивлением начинал замечать, что места пошли какие-то мучительно знакомые. Когда же передо мной раскрылся холл, и женщина-администратор понимающе улыбнулась из-за стойки, все стало ясно. Я обошел “Флогистон” по периметру и вернулся в исходную точку.

— Обратите внимание на указатели! — крикнула мне хозяйка замка.

К счастью, у кольцевой планировки все же есть одно неоспоримое достоинство: независимо от того, в какую сторону пойдешь, рано или поздно все равно набредешь на нужную тебе дверь. За некоторое количество проходов. Я снова пустился в путь, на этот раз внимательно разглядывая указатели, и очень скоро окончательно разобрался в топографии “Флогистона”. Оказывается, в конце каждого коридора имелось ответвление — еще один маленький коридорчик, ведущий в… э-э… бастион той же квадратной планировки. Такие бастионы были возведены хитроумными строителями замка на каждом из четырех углов.

И вот, наконец, передо мной дверь с вожделенной цифрой 6. Я постучал.

— Угу, — донеслось изнутри. Довольно приветливо.

За дверью оказалась небольшая прихожая. Направо — крутая деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Там, судя по всему, и располагались мои апартаменты. Можно было сразу подняться к себе, но дверь в комнату нижнего уровня была распахнута, из вежливости хоть нужно было заглянуть к соседу.

Молодой писатель оказался не так уж трогательно молод. Несколькими годами старше меня. Впрочем, я — то себя считаю еще достаточно юным. Он полулежал на кровати среди разбросанных машинописных страниц и с унылым видом теребил курчавую свою бороденку.

— Добрый день, — сказал я, — в соседи принимаете?

Писатель сощурился на меня и сел.

— А! — сказал он. — Смена идет!.

— Да вот, наверх к вам. С завтрашнего дня у нас тоже семинар.

— Литератор? — тревожно спросил он.

— Ну что вы! Программируем помаленьку.

— Хорошее дело, — разрешил он, — надежное…

Грусть в его голосе как бы означала, что сам он давно мечтает сделаться программистом, да вот, не дает Бог счастья. Мне даже стало его жалко, захотелось хоть как-то подбодрить молодого писателя.

Я протянул ему руку и назвал себя.

— Бакалаврин, — сказал он в ответ, — Михаил. Миша, словом.

— А-а… — протянул я, любезно удивляясь. — Кажется, что-то…

Миша скривился.

— Брось, не надо этого. Сроду никто меня не печатал и печатать не собирается. Как выяснилось…

Он смахнул листки на пол и плюхнулся на кровать.

— Вдули мне на семинаре. Всыпали по первое число…

Я молчал, проникаясь сочувствием.

— Вишневская на семинаре так и заявила, — продолжал Миша. — Читаю, говорит, и ужас берет. В наше, говорит, сложное время литература не должна сеять сомнения и внушать опасения, она должна повести читателя за собой, снабдить его конструктивной программой, придать ему заряд бодрости и социального оптимизма…

В общем, все правильно объяснила, так что никто из издателей мои творения и читать не стал.

— А кто она такая?

Бакалаврин скосил на меня ближний глаз.

— Ну ты даешь! “Имя для ветра” читал?

Я порылся в памяти, силясь припомнить.

— “Имя для птицы” читал. “Имя для сына”. А вот для ветра… Нет, не попадалось.

— Да ну?! — весело изумился Бакалаврин. — Вишневскую не читал? Не может этого быть, ее же в школе проходят!

Я пожал плечами.

— Вот что, — сказал Миша, садясь на кровати. — Ты, я вижу, устал с дороги. Давай, располагайся-освежайся, а я пока чаек организую. Турецкий, правда. Говорят, радиоактивный. Но можно и кофе. С “цирконием”.

Спустя полчаса мы сидели у него в комнате и пили чай. Я принес запасенную в дорогу колбасу. Бакалаврин подал шпиг и на большой тарелке разнообразные соления с местного рынка.

— М-м-да-а, — протянул я задумчиво, глядя на разложенную снедь, — такую закуску грешно есть…

Писатель удивленно уставился на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Что знаю? — не понял я.

— Нет, нет! Все правильно! Продолжай. Сегодня можно, пожалуй.

— Я говорю: “грешно есть помимо водки….” Помнишь, откуда это?

— Еще бы! — кивнул он, и тут в дверь постучали.

— Заходи, заходи, Еремушко! — прокричал Бакалаврин.

На пороге появился средних лет мужчина со светлыми, чуть вытаращенными глазами, бородатый, однако, в отличие от бакалавринской борода его была черной и густой. Меня удивила его одежда, особенно какой-то длиннополый, приталенный пиджак, перевязанный узорчатым пояском.

— Что, страстотерпцы, — пробасил он, — взалкали?

— Взалкали, свет наш! Как тут не взалкать? — в тон ему отвечал Бакалаврин.

Мужчина покачал головой.

— Смотри, Мишка! В который раз уж за два дни разговляешься! Грех тебе!

— Да это не я, Еремушко, — уныло возразил Бакалаврин, — сосед вот приехал новый. Из Сибири. Устал с дороги. Ну и говорит… А я даже и рта не раскрывал. Вот те крест!

Еремушко повернулся ко мне.

— Так это ты меня звал? — спросил он строго.

Конечно, я понимал, что ребята просто дурачатся, разыгрывают специально для новичка маленький спектакль. Я и сам эти штучки люблю, жаль только, что так стильно, как у Еремушки, у меня, наверное, не получится.

— Рад бы позвать хорошего человека, — сказал я, — да нечего поднести…

Еремушко усмехнулся.

— Хитер! Под лукавой звездою рожден, в горностаев день, да ведь на куриной зорьке! Нынче остерегись — светила к тебе не благоволят. Эвона, Луна в оппозиции! Да и прочее… так себе. Эту ночь дома сиди, а приспичит куда идти — пуще всего гляди под ноги, кабы не вышло какого увечья. О том звезды шепчут…

Бакалаврин тихонько кашлянул.

— Еремей, погоди. Затянул опять о своих звездах. Как насчет главного-то?

Еремушко вздохнул, поднял полу кафтана и из заднего кармана брюк вынул немалую четырехгранную склянку с прозрачной жидкостью.

— Печаль-то размыкаешь, — произнес он, утверждая склянку посреди стола, — да вкусишь ли от плода горького, плода истинного?

— Молчи, — оборвал его Миша, сразу помрачнев. — Ты этого знать не можешь…

— Стакана всего два, — с трудом выговорил я, чтобы преодолеть возникшую было неловкую паузу, — с кем по очереди?

— В самом деле, Ёремушко, выпей-ка, сокол, с нами! — оживился Бакалаврин.

Казалось, эта мысль только что пришла ему в голову.

— А стакан есть в ванной, на полке.

Еремей пожал плечами и вышел из комнаты.

— Сам найдешь ли? — крикнул ему вслед Бакалаврин.

— Он что, тоже литератор? — спросил я.

— Вестимо! — донеслось из ванной.

Миша неопределенно пошевелил пальцами в воздухе.

— М-м-да. Из той области…

Он снова был мрачен и не повеселел даже выпив полстакана забористой Еремушкиной водки. Я же под действием разливающегося по телу приятного тепла, напротив, испытывал приступ социального оптимизма.

— Брось ты, в самом деле! — сказал я Мише. — Подумаешь, семинар его не одобряет! Мало ли их еще впереди…

Бакалаврин покачал головой и, разламывая головку маринованного чеснока, заговорил:

— Не так все просто… Действительно, казалось бы, обычная вещь семинар. Собрались люди, почитали кое-какие бумаги, обсудили, да и разъехались. Ну, водки выпили между делом, экскурсии по магазинам — вот тебе и вся программа, верно? Верно, да не совсем. Общая схема та, но встречаются и особенности. Бывает семинар тихий, протекающий в любви и согласии. Я, конечно, не специалист, но чего, скажем, копья ломать на такую научно-практическую тему: “Идеологические основы непрерывной разливки стали”? Или еще хорошая, смирная тема: “Критика буржуазных теорий планирования и учета затрат в совместной промышленности”. Тут и дураку ясно — вопрос серьезный, наскоком его не решишь, а семинары для того и проводятся, чтобы можно было не спеша, без авралов, расширить кругозор, завязать контакты в смежных областях, а там вдруг раз! И взглянуть на проблему с неожиданной стороны… Как говорится, не мытьем, так катаньем.

Миша соорудил себе сложный бутерброд и снова разлил водку по стаканам.

— Иное дело семинар нашего брата — молодого литератора, — продолжал он. — Собираешься на него, как на собственную свадьбу, с какой-то отчаянной решимостью. С той сладкой тревогой, от которой плачут невесты. Везешь с собой в муках рожденную рукопись. На славу себе везешь или на поругание — знать не дано.

А там уж народ собирается, и народ-то все особый, но в основном, двух категорий:

Первые — свой брат, молодой литератор. Эти так же дрожат, как и ты, и в глаза заглядывают, жаждут одобрения. Однако при разборе чужих произведений — все критики, каждый, понимаешь, решительно Виссарион. Ну а некоторые — просто людоеды. Хлебом их не корми — дай шашкой помахать. Не укроется от них ни вялый сюжет, ни блеклый портрет, ни реминисценции придворной японской драматургии эпохи Хэйан. Разберут твой труд по косточкам, да соберут ли назад?

Миша взял свой стакан, задумчиво сквозь него посмотрел, повертел в руках. Мне показалось, он собирается сказать тост. Но нет, видимо, не до тостов ему было, какая-то мысль не давала покоя.

— Другие сидят смирно, — заговорил он снова, — а то и вовсе не ходят на обсуждения. Да им и ни к чему, авторы сами ищут с ними встречи и знакомства, подстерегают в коридорах, улыбаются с мольбою в глазах, шепчут что-то интимным шепотом и протягивают, подсовывают, подносят с поклоном свои рукописи. Эта категория людей окружена на семинаре заслуженным почетом, да прямо сказать — беззаветной любовью. Это издатели. Представители журналов и составители альманахов, архангелы у врат, ведущих к славе и богатству, то есть — к публикации. Они немногочисленны. Естественно! Авторов — пруд пруди, на заслуженных бумаги не хватает, а тут еще поросль прет, что ни год. Где же их всех напечатаешь? Одного-двух, разве…. Вот и пускай выдвигают из своих рядов самых достойных. Путем естественного отбора.

Словом, литературе теперь не до бакалавриных. Они, прохвосты, с одной стороны задачам идеологического воспитания не соответствуют, а с другой — коммерческого успеха с них ожидается, как с козла молока…

— Да-а, — сочувственно кивал я, слушая Мишины излияния. — Система! Волчьи у нас законы. Однако извини, старик, тоски твоей не пойму. Если ты настоящий писатель, так не участвуй в ихнем естественном отборе! Не роняй своего писательского достоинства перед заезжим редактором, пусть обвиняют тебя в чем хотят, гни свою линию — и точка!

Бакалаврин вздохнул.

— Настоящий писатель… — он вдруг поглядел на меня с испугом. — А если все они правы? Откуда мне знать? Вот пишу я, упираюсь, а ведь сам не имею понятия, нужно это кому-нибудь или нет…

Я пожал плечами.

— Тяжело с вами, с писателями. Ладно, давайте лучше выпьем.

— Давайте, — меланхолически согласился Миша.

Мы подняли стаканы.

— Ваше здоровье! — сказал я.

— Не говори сего! — завопил вдруг Ерема и попытался закрыть мне рот ладонью.

— Молчи! — кинулся было и Бакалаврин, но махнул рукой и сел.

— А! Поздно. Пей, пей, не останавливайся, а то и этого не достанется…

Я выпил, удивленно косясь на собеседников. Чудные ребята!

Неожиданно дверь номера широко распахнулась, и в комнату, бухая ногами, ввалился новый гость.

Я уже привык к тому, что все литераторы бородаты, но у этого борода была по-особому всклокочена и торчала не вниз, а вперед, как совковая лопата. От такой бороды лицо его, с узкими, хитро сощуренными глазами, казалось вогнутым, словно бы нарисованным на внутренней поверхности полумесяца. На тучном узкоплечем теле мешком висела какая-то ряса — не ряса, черный застиранный балахон, пузырем вздутый на животе.

— Пьянствуете… — неодобрительно пробурчал вошедший и решительно направился к столу.

Бакалаврин и Ерема проворно разобрали свои стаканы. Гость не растерялся. Он схватил оставшийся на столе мой стакан, наполнил его водкой до краев и небрежно выплеснул себе в рот.

— А чего теплая? Остудить не могли?

Два здоровенных огурца, не успев хрустнуть, исчезли, сгинули в нечесанных дебрях его бороды.

— Что, Миша, кручинишься? — сказал он, чуть подобрев, и блаженно развалился на стуле с явным намерением надолго присоединиться к компании. — Ан, смотри в другой раз, чего на бумаге писать, а чего и про себя держать…

Бакалаврин только отмахнулся, а Еремей произнес сердито:

— Не твое дело, Фома, дело…

— Нишкни! — огрызнулся Фома. — Я сей предмет изрядно разумею, чай грамоте обучен. По мне, так оно надо наказывать вашего брата за гордыню да за скверну. Моя бы воля была…

— Да-а уж, — протянул Бакалаврин, — была бы твоя воля…

Фома, не обращая на него внимания, тряс бородой:

— Чему учили нас отцы, матеря? Покорности! Указует тебе редактор: надобны вирши благолепные. Дай ты ему благолепие! Покорствуй! И вкусишь всех благ.

— Да ведь время уже другое! — вяло возразил Миша.

— Это какое ж другое? — с подозрением уставился на него Фома. — Люди-то все те же. Стало быть, и время то самое. Нашинское! Да хоть бы и новое пришло — каждому времени потребны свои вирши благолепные!

Словно бы водички из графина, он снова набуровил себе полный стакан водки и в пылу красноречия освежился им, не закусывая.

Бакалаврин улыбнулся мне и развел руками.

— Там наверху есть еще кое-какая посуда… — сказал он вполголоса.

Пришлось мне выбираться из-за стола, не лаяться же с Фомой из-за стакана? Тоже, небось, писатель — вон какая фигура колоритная! Одна борода чего стоит…

Поднимаясь по лестнице, я услышал, как хлопнула входная дверь — пришел кто-то еще. Устроили проходной двор, подумал я. И чего эти писатели никак не разъедутся? Семинар давно кончился, нет, торчат тут. Тары не напасешься. Однако долго сердиться мне не пришлось. По возвращении в комнату Бакалаврина я увидел, кто был новый гость, и сердце, соскочив с обычного ритма, прошлось несколько раз по барабанам в размере “Ламбады”.

У стола, небрежно закинув ногу на ногу, сидела гордая черноокая и черноволосая красавица, увлеченная, казалось, спором Бакалаврина с Фомой. Я запнулся о порог и чуть не уронил посуду. Девушка медленно перевела взгляд на меня.

В глазах ее было что-то, внушающее одновременно и восторг и ужас. Дьявольское веселье сверкало в них, но за ним чувствовалась глубоко упрятанная тоска.

“Ламбада” моя заглохла, словно раздавленная каблуком, а вместо нее получился надсадный рев труб, отдаленный гул толпы, потянуло дымом костра, сложенного на площади, пронеслась пелена копоти от факелов стражи, и багровые отблески стерли с лица приговоренной смертельную белизну.

— Ведьма! — едва донесся чей-то истошный крик.

Но в следующую минуту наваждение рассеялось, девушка казалась теперь вполне обыкновенной. Я облегченно вздохнул, лишь стал внимательнее прислушиваться к своим ощущениям. Не Еремушкино ли зелье начинает действовать? Нет, кажется, все в порядке. Просто, видимо, усталость, перелет, акклиматизация…

Да нам ли пасовать перед подобной ерундой? Я решительно оборвал перепалку двух охламонов, ничего вокруг не замечавших, и пожелал быть представленным. Выяснилось, что девушку зовут Алиной, и она тоже имеет какое-то отношение к прошедшему семинару молодых литераторов. Но какое именно, я так и не понял, потому что Бакалаврин с Фомой снова принялись спорить. Алина слушала их с таким интересом, что я не решился заговорить с ней, да и не представлял пока, о чем нужно говорить. Все стулья теперь были заняты, и мне пришлось довольствоваться низеньким пуфиком, зато у самых ее ног.

Я расплескал остатки Еремушкиной жидкости по стаканам и один из них протянул Алине. Она взяла его, даже не поглядев в мою сторону, все ее внимание поглощал Бакалаврин.

— Нет, — говорил он, — нет, Фома! Ты сам знаешь, рецепт твой мне не подойдет. И не потому, что я, там, ниже своего достоинства считаю писать, как скажут, а потому, что не получится ничего путного, те же самые редакторы будут недовольны. Либо халтура выйдет, либо просто ни строчки не напишешь, как ни бейся. Вот я этим летом пытался вставить в старую свою повесть “Сумерки” социальный оптимизм. Все лето провозился, а когда вставил-таки, ее из плана-то и выкинули. Рецензенты зарубили…

— “Сумерки” припомнил? — хитро прищурился Фома. — А скажи-ка, сударь мой гиацинтовый, ты, грамотку свою поправивши, где следует, сам ее редактору отнес? На второе прочтение?

— А почему это я должен к нему каждый раз бегать? — высокомерно произнес Миша. — Я все по почте отправил…

— То-то, по поште! — передразнил Фома. — Самотеком так и пихнул. И приписки-то никакой приложить не помыслил!

— Какие еще приписки? — Бакалаврин досадливо поморщился. — Рукописи у них регистрируются, значит, должна быть запись, что повесть отправлена на доработку, когда и по какой причине. Я имею право требовать в месячный срок…

Фома тоскливо вздохнул.

— Грубый ты. Требовать! Право! Нетто на Руси так делается? Не о правах думай, чай, прав-то у него, у начальника, не меньше твоего. А думай о душе, душу ему прежде согрей. Поклонись хоть добрым словом, коли жалко зелена вина да красного товару. За науку благодари, да божись, что в точности все выправишь. Главное дело, чтобы лик твой ему примелькался. Тоже, не турок ведь и он, авось на знакомого человека кобелей цепных пускать не станет…

— Да, — вставил я, — Фома прав. Мы живем в обществе постоянного торжества неформальных отношений.

Алина посмотрела на меня и чуть улыбнулась. Ободренный, я принялся развивать мысль:

— В самом деле, куда проще договориться с человеком, чем требовать от него чего-то по закону. Все равно он сделает по-своему, просто назло.

Бакалаврин замотал головой.

— Не то, не то вы все говорите! Чего это я буду с кем-то договариваться? Пускай мои произведения договариваются. А если они — дрянь, то я не хочу, чтобы их печатали. Это же позор!

— Произведения чтоб договаривались? — Фома тоже не на шутку раскипятился. — Да ты ведаешь ли, сколько нас таких, боговдохновенных? Тьма тем! А редактор, поди, и сам не ангельского чина, ему колосья отделять от плевел некогда, план у него!

— Граждане литераторы! — громко возгласил я. — Напрасно вы схватились, вас рассудит Вечность. Давайте спустимся с горных высот теории подмазывания к насущным проблемам сегодняшнего дня. Предлагаю тост за посетившую нас даму!

Фома с готовностью схватил стакан, а Бакалаврин тяжело вздохнул. Чувствовалось, что ему теперь не до того.

— Ладно, — сказал он наконец, — за даму, так за даму.

— За дай Бог не последнюю! — неизвестно к чему добавил Фома и, как всегда, выплеснул водку куда-то в самую глубину организма.

Я поднес стакан ко рту и тут заметил, что Алина смотрит на меня пристально. Снова подступил к сердцу легкий холодок, словно я взглянул на землю с крыши небоскреба. Стакан дрогнул в руке. Я искательно улыбнулся.

— За ваши успехи в литературе!

— А вы о них что-нибудь знаете? — Алина продолжала изучать меня, как предмет под микроскопом.

— Н-нет. Пока. Но я надеюсь, что мне еще представится…

Глаза Алины сверкнули весельем.

— А что? — спросила она, обводя взглядом коллег и останавливаясь на Бакалаврине. — Может, и в самом деле?

— Хорошо, — сказал Миша серьезно. — Попробуй.

У меня вдруг закружилась голова, перед глазами поплыл туман, нахлынули летние запахи — камыша и воды. Где-то невдалеке прокричала болотная птица. Я испуганно обернулся, отчего сиденье подо мной закачалось, и с изумлением обнаружил себя в лодке посреди небольшого лесного озера. Было, по-видимому, раннее утро, солнце только показалось в просвете между деревьями, и утренний ветерок загонял последние клочья тумана в прибрежные камыши.

Вот так штука, подумал я. Готов — сплю. Неудобно получается….

Позади меня послышался тихий всплеск.

— Слушай, царевич, я царская дочь! — раздался голос Алины.

Я едва не вывалился из лодки, но увидел лишь тонкую белую руку, медленно опускающуюся под воду. Я бросился на корму и, свесив голову, стал вглядываться в прозрачную глубину. Волна черных волос плавно колыхнулась у меня перед глазами, и точеное тело, лишенное каких бы то ни было признаков одеяния, грациозно извиваясь, скрылось в чаще водорослей у самого дна.

Конечно, сплю, подумал я. Однако каков сон!

Ветер понемногу подталкивал лодку к берегу. Я хотел было воспользоваться веслами, но их не оказалось. Пришлось продолжать плавание без руля и без ветрил. Медленно приближалась полоска камышей, лодка постепенно поворачивалась к ним боком.

Я вдруг почувствовал, что сейчас произойдет что-то еще. И точно: навстречу мне прямо из-под воды поднялась Алина. Одетая лишь в тонкую пленку стекающих струй, с водорослями и кувшинками, вплетенными в волосы, она стояла во весь рост так близко от меня, что я не выдержал. Я протянул руку. Я коснулся вожделенного тела. И взвыл от боли, потому что дивная плоть оказалась твердой, как сталь, и горячей, как огонь.

Пока я дул на обожженную ладонь, пелена спала с моих глаз, сон развеялся, и я увидел, что сижу по-прежнему на низеньком пуфике, а прямо передо мной, на столе плюется от нетерпения кипящий кофейник. Миша Бакалаврин, подавшись вперед, смотрел на меня.

— Ну? — спросил он осторожно, — Понравилось?

— Д-да, — и я покосился на Алину. Она (одетая) все так же сидела рядом. — А что это было?

— Как что? — удивилась Алина. — Я читала отрывок из одной вещи. Довольно ранней, правда. Ты разве не понял? Или не понравилось?

Ах, отрывок! От сердца у меня отлегло. Я, видно, и в самом деле задремал, слушая Алину. Носом, небось, клевал. Да, укатали Сивку… Страшно стыдно. Одно утешает, оказывается, мы с Алиной уже перешли на “ты”.

— Мне понравилось, — сказал я решительно. — Забористая штучка… кто понимает.

Однако что же это я сплю на ходу, вертелась между тем в голове беспокойная мысль. Неужели все-таки Еремушкина отрава? Ох, Еремей!

Но ни Еремея, ни Фомы уже не было в комнате. Бог знает, когда они успели уйти. Вместо них появилась целая компания каких-то незнакомых. Они входили и выходили, смеялись, закусывали, разговаривали вполголоса, спорили между собой. Бакалаврин сидел на месте Еремушки, а на его собственной кровати с удобством расположился какой-то худощавый, в майке и с гитарой. Он тронул струны и тихо затянул:

— Над Сибирью солнце всходит…

— А еще можно будет почитать? — спросил я Алину.

— Как-нибудь, — ответила она, — при случае… Бакалаврин между тем оседлал своего любимого ущербного конька.

— Публикация сама по себе ничего не дает, — доказывал он гитаристу в майке, который его не слушал. — Можно напечатать сотни томов миллионами экземпляров, и их забудут через два дня. Главное, что получит в этом случае автор — клеймо бездарности. Никакие гонорары такого позора не окупят.

Гитарист отчаянно мотнул головой и пропел:

— Это ж все такая гадость…

— Но ведь я, когда пишу, ничего такого предвидеть не могу, — упрямо продолжал Миша. — Мне кажется, что я все делаю наилучшим образом. А потом говорят — плохо. Кому верить? Я могу ошибаться. Они тоже могут ошибаться, но они еще могут и врать. Врать, отвергая, и врать, хваля. Как тут быть?

— Да сожги ты эти свои опусы и считай их гениальными, вот и все! — ляпнул я вдруг неожиданно для самого себя. Очень уж надоели мне терзания непризнанного таланта. И разговор с Алиной из-за них никак не клеился.

Некоторое время Бакалаврин сидел, тупо уставившись на меня, затем глаза его озарила Алинина дьявольская веселость.

— Как, как? — переспросил он. — Сжечь, говоришь? И концы в воду? Хм! А ведь не так глупо… Ха! Чудно! Сжечь!

Он вскочил и принялся собирать разбросанные кругом листки.

Я испугался.

— Миша, ты чего? Брось, я же пошутил!

— Ну уж нет! — бормотал он. — Бакалаврин дерьма не печатал, стало быть, и не писал, не докажете! Гей, братва! Гуляем! По случаю окончания семинара объявляется пионерский костер.

Раздался одобрительный гул. Присутствующие восприняли заявление Бакалаврина с каким-то нездоровым подъемом. Может быть, у них так принято?

— Ну какой костер? — пытался я образумить Мишу, — где ты здесь собираешься костровать?

— Салага! — Бакалаврин взял с тумбочки пестрый проспектик и кинул его на стол передо мной. — В отеле “Флогистон” имеется превосходный каминный зал — лучшее место для дискуссий за чашкой кофе! Правда, он сейчас закрыт, но я знаю, как туда проникнуть.

Миша выглянул в прихожую и прокричал:

— Эй, там! Ко мне, упыри! Ко мне, как говорится, вурдалаки! Да закуски побольше! И свечей! У Еремы есть свечи.

Забегали люди, появились откуда-то новые приношения к столу, которые тут же укладывались в пакеты, замелькали огоньки. Алина поманила меня за собой, взяла под руку, в другую руку сунула зажженную свечу, и мы всей компанией оказались в коридоре.

Замок был погружен в сон. Нам никто не встретился, ни одна дверь не открылась, и это было к лучшему. Странное шествие по темным коридорам отеля неприятно походило на похоронную процессию в каком-нибудь средневековом городе в дни чумы. Уродливые сгорбленные тени осторожно переползали вдоль стен, будто замыслили что-то скверное, и мне вдруг стало не по себе.

Напрасно я сморозил про это сожжение. Пошутил ведь. Пошутил исключительно для того, чтобы поддержать разговор., А эти литераторы… Забавный все-таки народ. Ухватились, как дети, за новую игру, а играют по-взрослому — весело, но страшно. Безо всяких там “понарошку”. В принципе, мне должно быть до лампочки. Уж наверное бакалавринские опусы не составили бы золотого фонда литературы, если бы даже были опубликованы. Значит, и без них не захиреет отечественная проза. Содрогнется, но выживет, я полагаю. Цвсе же смутное чувство вины тяготило меня. Не перед литературой, естественно, она видала и не такие костры, а перед Мишей. Напрасно я все-таки… Дернул черт за язык…

Бакалаврин, шедший впереди, остановился у окна в начале третьего коридора.

— Здесь! — сказал он. — Дальше наш путь будет пролегать под открытым небом. Впрочем, каминный зал сразу за углом.

Окно открыли и один за другим стали спускаться на землю. Высоты здесь было метра два — чуть выше человеческого роста. Когда мы с Алиной и Бакалавриным остались втроем, Миша отдал ей свечу, велел и мне отдать свою и, взобравшись на подоконник, мягко канул в заоконную ночь…

— Подавай! — сказал он снизу.

Я подхватил Алину, она была удивительно легкой, казалось, опустить ее на землю будет труднее, чем носить на руках целый день. Нежная ручка невесомо лежала на моем плече, и я вдруг вспомнил эту тонкую руку такой, какою недавно она виделась мне во сне…

Впрочем, не во сне, а в отрывке из рассказа. К которому я, между прочим, никакого отношения не имею… То, что произошло как бы между нами в этом отрывке, на самом деле является достоянием литературы в целом, просто у них, у писателей, так принято: хлебом их не корми — дай перед читателем догола разоблачиться. В тексте, разумеется. Так от первого лица и шпарят…

Я вздохнул и, перегнувшись через подоконник, опустил Алину на руки Бакалаврину.

— Тяжела ты, шапка Мономаха, — сказал Миша, — смотри-ка, человек еле дух переводит.

— Перестань, — поморщилась Алина. — Хоть теперь-то не зубоскаль. Делай свое дело.

Я посмотрел на нее с удивлением.

— Теперь ты, — сказал мне Бакалаврин, — помочь?

— Обязательно, — ухмыльнулся я. — Отойди-ка подальше.

Легко вспрыгнув на подоконник, я ступил на кирпичный карнизик, аккуратно закрыл за собой окно и только после этого… нет, не спрыгнул, а изящно спланировал на мягкую, теплую, на такую близкую землю…

И угодил ногой в глубокую рытвину, упрятанную в траве. Едва коснувшись земли, не завершив еще полета, я почувствовал вместо надежной опоры под левой ногой край какого-то страшного провала.

“Не вовремя как”, — пронеслась отчаянно спокойная мысль. Сейчас же вся совокупная тяжесть различных частей моего любовно взращенного тела обрушилась на неловко подогнутую лодыжку. Там что-то коротко хрустнуло. “Травма голеностопа, — успел еще подумать я. — Идиот, кто тебя просил так сигать?”

От этой мысли острая нестерпимая боль прострелила меня насквозь, и я свалился на мокрую траву.

— Ты чего? — спросил Бакалаврин, появляясь в небе надо мной.

— Яма! — прошипел я и приподнялся на локте. Алины поблизости не было. — Яма расперетудытвоютакая!

— Ладно, поднимайся. — Бакалаврин подхватил меня под мышки и поставил на ноги. — Идти можешь?

— М-м! — замычал я, пытаясь наступить на больную ногу.

— Ну, держись, — Миша подставил плечо, — как-нибудь доскачем. Тут недалеко.

И мы поскакали. В народе для хромых придумана меткая, хоть и безжалостная кличка: рупь-двадцать. Я под это обидное прозвище не подходил, в моей походке мелочи не набралось бы и на троячок.

За углом нас уже заждались. Из открытого окна каминного зала торчали головы.

— Ну что там у вас?

— Помогите забраться человеку, — распорядился Бакалаврин и, подсаживая меня, добавил:

— Водкой надо будет ногу растереть…

Салон научной мысли и впрямь оказался неплох. Огромный камин, отделанный плиткой теплых тонов и медным листом тонов огненно-горячих занимал всю стену. Еще не затопленный, он, казалось, уже грел комнату. Возле камина лежали заботливо приготовленные поленья, на крючьях специальной стойки были развешены чугунные принадлежности: грозного вида щипцы, будто специально предназначенные для сокрушения ребер и вырывания печени, какие-то метелочки и лопаточки на длинных витых черенках и, наконец, мощная кочерга с отполированной ладонями медной рукоятью.

Большие окна зала были занавешены шторами белого атласа в шикарную кабинетную складку, покойные кресла окружали низкий восьмиугольный столик. На полу, конечно, ворсистый ковер.

Впрочем, все это я разглядел лишь со временем, поскольку, едва перевалив через подоконник, был окружен всеобщей заботой, как инвалид Великой и Беспощадной войны с однообразием жизни. Меня усадили в кресло, разули, велели шевелить ногой, спрашивали без перерыва: “Так не больно? А так?” На что я, смущенно улыбаясь и поглаживая сильно заплывший сустав, отвечал:

— Да ерунда! Сам виноват. Фанера, что возьмешь?

По всему выходило, что получил я простое растяжение связок. Окончательное заключение сформулировала Алина:

— Жить будет, — сказала она, — но с фортепьяно придется расстаться.

— Ну-ка, сейчас мы его полечим! — засуетился Миша. Он стал раскладывать принесенную снедь на столе.

— Грибы, грибы же где? Хлеба порежьте! Алина! Расставляй-ка, благословясь, посуду! Горчицу брали?

Я не без удивления следил за его медицинскими приготовлениями.

Наконец, стол был накрыт.

— Ну, кажется, все, — удовлетворенно сказал Миша и повернулся ко мне, будто предоставляя слово, — давай!

— Что давать? — не понял я.

Бакалаврин досадливо скривился.

— Неужели не дошло с первого раза? Да погляди же ты на стол! Что ты здесь видишь?

— Ну, жратву, — сказал я.

— Закуску, — тихо шепнул мне кто-то на ухо.

— Ну, закуску, — повторил я, все еще не понимая, чего от меня хотят.

— А можно ли ее есть, эту закуску?

— Можно, но… — снова прошептали позади.

— А-а! — сообразил я. — Эту закуску “грешно есть помимо водки”!

Из-за спин вдруг выступил Еремушко с целой охапкой бутылок в руках. Странно, в нашей Процессии я его не замечал. Все вздохнули, как мне показалось, с облегчением и принялись разгружать Еремушку, а он, откупорив одну склянку, направился ко мне.

— Терзаешься, неразумное чадо? — произнес он с укором.

— Терзаюсь, Еремушко, — улыбнулся я, — как тут не терзаться?

— Не рек ли я тебе, говоря: остерегись?

— Рек, — я с удивлением припомнил, что Еремей действительно предсказывал мне травму и велел смотреть под ноги. Вот тебе и звезды! Эффектно, черт возьми!

— А ну, покажи уязвление, — сказал Еремушко, наливая водки себе в ладонь.

Он мял и разглаживал мой поврежденный сустав, пока не втер в него стакана полтора зелья. Еще полстакана пошло на компресс.

— Хватит, кажись, — произнесен, наконец, и принялся окутывать компресс полиэтиленом.

— Конечно, хватит! — сказал я, косясь на остатки жидкости в склянке. — Спасибо огромное! И давайте вернемся к нашим бокалам.

Я обулся кое-как и, схватив Еремея за руку, энергично ее потряс.

— Давайте выпьем за тех, кто милость к падшим с первого этапа проявлял!

— Призывал, — сказал Бакалаврин.

— Что? — не понял я.

— “Милость к падшим призывал”, — повторил Миша.

— Ну, неважно! — я махнул рукой и налил Еремушке и себе. — Приятно констатировать, что нынешняя литература, в вашем лице, — я сделал широкое обнимающее движение, — это литература действия. Призывами-то нас нынче не удивишь. Призывай — не призывай… Впрочем, о чем это я? Словом, пока не забыл; спасибо вам, друзья, еще раз. За ваше здоровье!

Окно вдруг стукнуло, и в комнату бесформенной кучей ввалилась часть наружной тьмы. Грянувшись об пол, она потянулась кверху и стала Фомой.

— Пьете? — спросил Фома, как и в первый раз, но из-за одышки в голосе его звучало не осуждение, а надежда.

— Изрядно!

Он подошел к столу и уверенно отмерил свою дозу — полный стакан с прибавкой за счет сил поверхностного натяжения.

— Теперь все в сборе, — тихо сказал Миша.

Мы выпили, затопили камин. Общей беседы как-то не получалось, переговаривались между собой вполголоса. Я сел в кресло около Алины и, прожевывая закуску, разглядел присутствующих.

Нет, все-таки чертовски забавный народ — эти литераторы. Что за погибельная страсть может владеть одновременно вон тем лысым старичком в профессорских очках и вот этим долговязым пареньком? И ведь не только ими. Были здесь и другие Была большая степенная дама, по виду из министерских жен демократично вышедшая однако к народу в майке с Микки-Маусом. Был высокий радикальный брюнет в усах, только что сменивший, казалось, свой гусарский кивер и шпоры на спортивный трикотаж и шлепанцы. Были еще несколько человек и тоже все занятные типы, но подробно присмотреться к ним не удалось. От пережитых волнений и понесенных увечий я несколько устал и чувствовал, что веки не на шутку начинают слипаться. Огоньки свечей проплывали передо мной в мутном ореоле, а меж ними мелькали то чьи-то глаза, то всклокоченная борода, то искаженная бюстом физиономия Микки-Мауса, то усы начинающего гусара.

— Хорошо у вас, — пробормотал я, клонясь к плечу Алины. — Такие вы ребята симпатичные, веселые, живые…

Неожиданно в комнате наступила тишина, я ощутил нацеленные на меня взгляды, и сон мой прошел сам собою.

— Живые, симпатичные? — заговорил Бакалаврин, роняя одно за другим чугунные слова. — Мы, кажется, забыли, зачем пришли? Довольно! Подайте бумаги.

Ему осторожно протянули полиэтиленовый пакет веселенькой раскраски. В пакете оказались скомканные разрозненные страницы рукописей.

— Зря ты сразу уж так, Миша, — пробормотал я.

— Почему же зря? — Бакалаврин пожал плечами. — Рукописи эти отклонены семинаром и опубликованы не будут. Печально, конечно, но зато теперь, — он бросил в камин охапку листков, — пусть кто-нибудь попробует доказать, что они были плохи! Пусть докажет хотя бы, что они были не гениальны! А?! Ха-ха!!

Он смял еще несколько страниц и швырнул в огонь.

— Да разве это способ?! — возмутился я. — Ты же сам ничего не сможешь доказать! Фактом останется только то, что твои рукописи зарубили — а это уже оценка. Ты оставь хоть почитать что-нибудь. Вот мне, например. Я лицо незаинтересованное…

— Зарубили — это еще не оценка, — возразил Миша, — зарубить можно по причинам, которые прославят автора в веках. А вот “низкий художественный уровень” мне теперь не припаяешь, шалишь! Впрочем… — он выдернул из стопки сложенную газету и протянул ее мне, — возьми, если хочешь, почитай на досуге. С этим мне уже ничего не сделать — какая-никакая, а публикация. Факт истории. Остальные — в огонь!

Туча искр поднялась над дровами, когда в них ударила тяжелая пачка. Клубы дыма поплыли из камина в комнату, и чем сильнее разгоралась бумага, тем сильнее, гуще валил дым.

— Дымоход засорился, что ли? — забеспокоился я.

Все молча глядели в огонь.

— Надо заслонку пошире приоткрыть! — сказал я.

И снова никто не шевельнулся.

В комнате между тем уже было сине. Не то, чтобы мы задыхались, но и просто нюхать этот дым особой радости, конечно, не было.

— Нужно сматывать удочки, — заявил я решительно, — а то угорим еще, чего доброго.

— Угу, — вяло отозвался Миша, — пожалуй, пора… Однако никто так и не двинулся с места.

— Ну, чего сидим? — я с трудом поднялся, стараясь не опираться на больную ногу. — Давайте дам выносить!

— Нет, — сказал Бакалаврин, — ты первый.

— Как это первый? Чего бы вдруг? Ты, Бакалаврин, меня не серди, я страшен в дыму! Кстати, нужно будет еще камин затушить…

— Помолчи, инвалид! — Миша подошел к окну и широко его распахнул. — Камин я сам затушу. А ты идешь первым и всех принимаешь внизу, понял?

— Правильно, он же инвалид, пускай первым спускается! Будет остальных принимать! — послышался сквозь дым всеобщий гомон.

Я в нерешительности посмотрел на Алину. Она подмигнула мне, весело улыбаясь, и сказала:

— Только смотри, не урони!

— Ладно, — махнул я рукой. Сейчас не важно, кто первый, кто последний. Важно эвакуировать дам и ликвидировать очаг поражения, пока мы не провоняли весь “Флогистон”.

Я подковылял к подоконнику и, осторожно перенеся через него больную ногу, в последний раз оглянулся. Огоньки свечей расплывались в дыму. Над ними мутно светились овалы лиц и глаза, глядевшие на меня в упор. “Иди же!” — читал я в каждом взгляде.

Несколько сильных рук, взяв под мышки, легко опустили меня на землю. Ночной воздух казался необычайно свежим. С деревьев капало. Темные окна “Флогистона” слепо уставились в чащу леса. Замок, как и прежде, пребывал в безмятежном покое, и только над моей головой из раскрытого окна каминного зала вытягивалась сизая пелена.

— Ну, — сказал я туда, в дымный полумрак. — Выходи по одному!

— Миша, Алина! Вы живы там?

Молчание.

— Эй, Бакалаврин! — позвал я испуганно. — Кончайте, ребята, что за дурацкие шутки!

Проклятая нога не позволяла как следует подпрыгнуть, чтобы заглянуть в комнату. Я хромал под окном взад-вперед тщетно пытаясь понять, что происходит там внутри. Наконец, когда злоба и беспокойство мои дошли до предела, я увидел Бакалаврина.

Миша, мрачно сопя, влез на подоконник и тяжело спрыгнул ко мне.

— Вы что, обалдели там все? — набросился я на него. — Где остальные?

— Какие еще остальные? — поморщился Миша. — Там никого нет.

Он хотел было уйти, но я сгреб его за грудки и тряхнул изо всех сил.

— Ты что несешь, Бакалаврин? Где Алина, я тебя спрашиваю?!

— Не ори, идиот! — Бакалаврин отпихнул меня к стене. — Без тебя тошно! Нет никакой Алины. Неужели ты не понял, ЧТО мы сожгли? Рукопись, парень, это ведь не просто пачка бумаги, вместе с ней еще кое-что сгорает… Да, впрочем, тебе ни к чему. Пусти!

Он сердито рванулся и, освободившись от меня, свернул за угол и исчез.

Некоторое время я стоял, тупо глядя ему вслед, затем перевел взгляд на окно. Пелена дыма стала прозрачной, комната понемногу проветривалась.

“Что это он тут нагородил? — подумал я сквозь неотвязный шум в голове. — Ничего такого быть не может. Ведь не спал же я, в самом деле!”

Но за окном по-прежнему было тихо.

Не стану описывать, каких усилий и мук стоило мне одно восхождение в каминный зал. Я должен был совершить это, чтобы убедиться в здравости собственного рассудка. Но зал был пуст, камин погашен, пепел перемешан, дым рассеялся. Исчезли даже стаканы и тарелки — ничто не указывало на состоявшееся здесь застолье.

“А может быть, и в самом деле ничего не было? — думал я, снова ковыляя вдоль наружной стены “Флогистона”. — Может быть, перед тем, как сжечь рукописи, Бакалаврин просто прочитал мне по отрывочку из своих произведений, вот и — вообразил я себе спьяну Фому да Ерему, колдунью Алину и всех прочих… Не зря же говорят: зримый образ. Вот и узрел”.

Влезть в какое-нибудь окно я уже не мог и обходил бастионы один за другим, пока, наконец, мне не посчастливилось наткнуться на центральный вход. Дверь, опять же на мое счастье, оказалась не заперта, и я вошел в холл. Дежурная администраторша встретила меня сонным взглядом и миролюбиво произнесла:

— Соседа ходили провожать?

— Соседа? — переспросил я, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну да. Нижний из шестого выехал. Вот только что такси отъехало. Вы же в шестом?

Я глянул сквозь стеклянную дверь и в дальнем конце аллеи действительно увидел красный огонек, мелькнувший в последний раз. Бакалаврин уехал…

В номере было пусто и холодно, за окном нехотя занимался рассвет. Лягу спать, подумал я. Смертельно устал, ногу вывихнул, а сегодня начинается наш семинар, надо будет работать.

С трудом поднявшись к себе в мансарду, я начал было раздеваться, как вдруг из кармана выпала газета.

“Это же последнее произведение Бакалаврина! Ну-ка, ну-ка!”…

Я развернул газету, нашел Мишину фамилию и стал читать:

“Гостиница носила звучное, пожалуй, ярковатое даже имя “Флогистон”…

ИНЪЕКЦИЯ СЧАСТЬЯ

Дождь то совсем заливал ветровое стекло, то вдруг отступал, словно отбрасываемый светом фар, и тогда впереди мелькали мокрые стволы деревьев и низкорослые кусты. Холодная сырость проникала сквозь ветхий брезент в кабину, и даже бешеная тряска не могла меня больше согреть. Дороги не было. То, что я принял за дорогу, оказалось всего лишь просекой, неизвестно куда ведущей сквозь лес. Но поворачивать назад не хотелось. Если я еще не окончательно потерял направление, где-то здесь должен проходить тракт. Рано или поздно я выберусь на него, мне просто больше ничего не остается, и вот тогда… какой же русский не любит быстрой езды!

Далеко впереди вдруг мелькнул свет, и скоро отчетливо стали видны фары приближающегося автомобиля. Ну, так и есть! Вероятно, просека выходит прямо к тракту. Вот это удача!

Я не мог прибавить газу, опасаясь налететь на пень или засесть в какой-нибудь канаве в двух шагах от дороги. Однако встречный автомобиль тоже двигался очень медленно, и скоро я с удивлением заметил, что его также кидает на кочках и рытвинах. Что за черт? Еще один горе-путешественник пробирается по просеке? Нет, это, наверное, трактор из лесничества или деревенские браконьерят потихоньку.

Когда до машины оставалось метров тридцать, я уже заподозрил неладное. Навстречу мне двигался точно такой же старенький “газик”, как у меня. Он совершенно синхронно с моим проваливался в рытвины и подпрыгивал на ухабах.

Начиная догадываться, в чем дело, я остановился и вышел из машины. Возле открытой дверцы того “газика” тоже стоял человек. Помахав рукой, я убедился окончательно — передо мной было мое собственное отражение!

Сразу вспомнился эпизод из “Великолепного”: шпионы натягивают на горной дороге большой лист фольги, и герой, пытаясь отвернуть от “встречной машины”, летит в пропасть. Но кому понадобилось так тонко шутить здесь, в лесу?

Подняв воротник, я направился навстречу своему отражению, желая вблизи рассмотреть и потрогать неведомую преграду, однако зеркальная поверхность была настолько чиста, что даже подойдя вплотную, я никак не мог ее увидеть. Мало того, на ней не было ни одной капли воды, а ведь дождь продолжал лить, и его струи метались в разные стороны, подчиняясь порывам ветра. Что же это за материал? Я вытянул руку навстречу зеркальному двойнику и вдруг с ужасом ощутил прикосновение его влажной и теплой ладони.

Не успев сообразить, в чем дело, я без оглядки бросился к машине. Мне казалось, что ожившее отражение, усмехаясь, глядит мне вслед. Оказавшись в машине, я почувствовал себя в относительной безопасности и рискнул поднять глаза. “Газик” двойника стоял на прежнем месте, но его самого не было. Видимо, он продолжал разыгрывать из себя отражение и тоже залез в кабину. А может быть, все-таки показалось?

Посидев минут десять без движения, я стал замерзать, и это придало мне храбрости. Медленно отворив дверцу, я выбрался из машины и, останавливаясь после каждого шага, снова приблизился к незримой черте, отделявшей меня от него.

— Спокойно! — сказал я, обращаясь к нам обоим. — Не надо нервов!

Снова медленно поднялись руки — моя правая и его левая — и снова встретились. Да, это без сомнения была человеческая ладонь, хотя я и не мог ее толком ощупать, так как пальцы всегда натыкались на пальцы. По той же причине мне поначалу никак не удавалось дотронуться до какой-нибудь другой части тела двойника. Я попытался было делать обманные движения и даже внезапно падать на землю, но это ни к чему не привело. С тем же успехом можно было проделывать подобные упражнения перед зеркалом. Страх постепенно проходил, уступая место любопытству. Неужели передо мной, в самом деле, зеркальный двойник? Но как войти с ним в контакт или, хотя бы, дотронуться до него? В конце концов я нашел решение и коснулся его лбом, затылком, спиной, коленом и носом. Сомнений не было — это не отражение, а живой человек, однако общаться с ним совершенно невозможно, ибо любые мысли приходят нам в голову одновременно, и все действия абсолютно синхронны. Я не мог ни договориться с ним, ни обойти, ни оттолкнуть. Передо мной была идеальная преграда — я сам.

Откуда-то из леса послышался треск сучьев, человек или зверь продирался там через бурелом. Шум постепенно приближался, но откуда именно он идет; определить было трудно. Я замер, прислушиваясь.

Вдруг впереди, за спиной двойника качнулись кусты, и из чащи на просеку выбралась темная фигура. За ней показалась Другая, третья, четвёртая. Выстроившись цепью, они медленно побрели ко мне. Свет фар упал на их лица, вернее, на их лицо, потому что у всех четверых оно было одно, мое.

Я быстро оглянулся. Нет, сзади никого не было, они действительно шли только оттуда. Один из них, приблизившись к “газику” двойника, открыл дверцу и влез внутрь. Остальные трое последовали за ним. Прогудел сигнал, и двойник, до сих пор прилежно игравший роль моего отражения, вздрогнул, повернулся и побежал к машине. Он сел за руль, завел мотор, и “газик”, развернувшись, быстро укатил в темноту, исчезли даже его огни.

Я не знал, что подумать. Любой нормальный человек на моем месте давно бы мчался в противоположную сторону и газу бы поддавал. Но я уже не чувствовал себя нормальным человеком и, видимо, поэтому продолжал неподвижно стоять на месте, будто ждал продолжения событий.

Я не ошибся. В лесу снова послышался треск, и на просеке показалась еще одна фигура. Но это был не двойник. Ко мне, жмурясь от света, приближался немалого роста бородатый старик в длиннополом плаще. Подойдя вплотную, он небрежно, как старому знакомому, сунул мне широкую ладонь и, глядя на машину, произнес:

— Бог в помощь, странничек… Чего озираешься-то, напугал кто?

— Да нет, — ответил я, внимательно разглядывая его, — кто меня мог напутать?

— Ну, мало ли, — он безразлично пожал плечами, — бывает, померещится… А едешь откуда?

Я рассказал ему, что сбился с дороги.

— Это с тракту, что ли? Далеко ж тебя черти занесли… Тут, парень, до тракту знаешь сколько? К утру тебе не доехать. Давай, глуши мотор, пойдем греться, сыро.

Я огляделся по сторонам. Оставлять машину на просеке не хотелось.

— Может, поближе подъедем?

Старик покачал головой.

— Ближе не подъедешь. Да и не сделается ничего с твоим лимузином, тут недалеко…

Мы прошли около километра, продираясь сквозь густой ельник, и оказались на большой поляне у подножья лохматой сопки. Дождь кончился, и над лесом повисла крупная луна, освещая двухэтажный бревенчатый дом в центре поляны. Старик прибавил шагу. Я немного отстал, оглядываясь по сторонам, но кроме низенькой постройки в стороне от дома, ничего особенного не заметил.

Неожиданно откуда-то сверху, как мне показалось, с крыши дома, послышался тихий, встревоженный голос:

— Что, все уже?

— Все, все, — буркнул старик, торопливо поднимаясь на крыльцо.

— А что вы с ним сделали?

Старик на мгновение замер у двери.

— Ну, ты! — гаркнул он вдруг. — Чего несешь-то спросонья, спать ложись! — и, повернувшись ко мне, кивнул головой, — заходи, заходи.

Он открыл дверь, и тусклый свет керосиновой лампы упал на крыльцо.

— Ох! — раздалось наверху, и луна блеснула в чьих-то широко открытых глазах, с удивлением уставившихся на меня.

— Ну-ну? Скоро? — спросил старик, обращаясь не ко мне, а к человеку на крыше.

— Да ладно, ложусь уже, прячьтесь, — ответил тот.

Мы вошли в дом и, миновав заставленные разной рухлядью сени, оказались в просторной комнате с длинным столом и печью у стены. За столом, уронив на руки сизую испитую ряшку, дремал парень в грязной майке и матросских клешах. Руки его до плеч были расписаны похабными узорами, и только майка мешала рассмотреть, вытатуировано ли что-нибудь на спине.

У окна, устремив вдаль твердый, чуть ироничный взгляд, стоял видный седой мужчина в дорогом сером костюме. И, наконец, в углу, спиной ко всем, верхом на колченогом стуле, сидела и курила канонически стройная белокурая девица в джинсах и сапогах на высоком каблуке, вся в ремешках и на замочках. Она даже не обернулась, когда мы вошли, и продолжала задумчиво пускать дым в потолок. Седой же, напротив, любезно мне улыбался и раскланялся не без изящества. Узорчатый парень поднял голову, окинул меня с ног до головы мутным взглядом и хмыкнул.

— Дохтор, — произнес старик, снимая плащ, — ты, что ли, сегодня кухарил? Подавай.

Седой, не меняя гордого наклонения головы, величественной поступью подошел к плите, снял с нее большой чугун, накрытый облупленной эмалированной крышкой, и поставил его на середину стола.

— Какую миску дать молодому человеку, Хозяин? — осведомился он у старика.

— Студентову давай. Он на крыше нонче…

— Спасибо вам большое, — сказал я старику, хотя неестественность этого странного сборища сильно действовала мне на нервы, — выручили вы меня. Вот только, извините, имени и отчества вашего не знаю…

— А и не надо тебе мое отчество. Хозяином зови. Они так зовут, и ты зови. Тут, парень, все без отчества. Это вот — Дохтор (Седой кивнул и принялся разливать по мискам красный борщ), этот в майке — Блатной, а вон то, — Хозяин указал на девушку, все еще сидевшую к нам спиной, — вон то — Заноза…

— И если вы обратили внимание на крышу, — вставил Доктор, — то могли видеть там еще одного члена нашего маленького общества, так называемого Студента.

— А вы здесь просто так собираетесь, — спросил я как можно беззаботнее, — или у вас учреждение?

У девушки вдруг затряслись плечи. Она выронила сигарету и прижала ладони к лицу. Я думал, она разрыдается, но оказалось, что ее сотрясает безудержный хохот.

— У-учре… Ой, не могу! Учреждение! Слу-слушай! Санаторий тут! У-умора! Курорт!

Она, наконец, повернулась лицом ко мне. Очень симпатичное лицо. Даже красивое.

— Ну, ты даешь, Пациент!

Кличка, данная мне девушкой, приклеилась мгновенно. В следующей же фразе Доктор назвал меня Пациентом. Блатной произносил это слово с трудом, но переиначивать не пытался, что же касается Хозяина, то ему было совершенно все равно, как меня называть, и поэтому он удовлетворился этим именем, как первым попавшимся.

Заноза между тем продолжала веселиться:

— Хозяин! Когда пойдем на процедуры?

Блатной снова хмыкнул, но Старик нахмурился:

— После. Поесть-то надо, нет?

Он пододвинул к себе миску и, ни на кого не обращая внимания, стал хлебать борщ. Остальные, заняв свои места у стола, тоже принялись за еду, Я решил ничему не удивляться, по крайней мере до тех пор, пока отогреюсь и основательно не закушу.

Некоторое время все молчали.

— Завтра на крыше Блатной, — сказал наконец Хозяин.

— А кухарит Заноза…

— Кстати, продукты кончаются, — заметил Доктор, — и, с позволения сказать, кухарить становится затруднительно. Надо бы кого-нибудь послать в деревню.

— Ничего, — буркнул Хозяин, — может, скоро на машине съездим…

Я поднял голову и вдруг заметил, что Блатной, разинув рот, с испугом смотрит куда-то мимо меня.

— Во! — произнес он, указывая, как видно, на окно у меня за спиной.

Заноза, сидевшая рядом с ним, тоже подняла глаза и сейчас же сморщилась, как от боли.

— Гадость какая… — прошептала она.

Я резко обернулся, но увидел лишь чью-то огромную спину, удаляющуюся в темноту. Спина была голая и иссиня-белая.

— Слушай, Блатной, — сказала Заноза, — выйди, разбуди его. Что он, в самом деле, нельзя же так!

— Во тебе, — спокойно ответил Блатной, — сама выйди.

— Цыц! Пусть спит, — сказал Хозяин, — все нормально, ясно? Дохтор, ты чего сидишь? Компот давай!

Самое страшное — я представления не имел, как себя вести. Кого они хотят будить? Неужели эта голая туша за окном — Студент?

— У него что, лунатизм? — осторожно спросил я.

— У кого? — не понял Хозяин.

— У Студента?

Доктор поставил передо мной стакан с компотом.

— Знаете что, Пациент, — сказал он, — вы не обращайте внимания. Ей-богу, ничего интересного не происходит. И со Студентом все в порядке — он спит на крыше. Там, видите ли, свежий воздух. А завтра на крыше будет спать Блатной. По той же причине.

— Я же говорю — санаторий! — хихикнула Заноза.

— Ну, допивай компот и пойдем, — сказал мне Хозяин, — покажу помещение.

По широкой скрипучей лестнице мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшом коридоре, по обеим сторонам которого было несколько дверей. К моему удивлению, некоторые двери были аккуратно подписаны. Слева: “Доктор”, “Блатной”, справа: “Студент”, “Заноза”. Хозяин открыл самую дальнюю дверь по правой стороне, зажег огарок свечи и протянул его мне.

— Вот, располагайся. Отдохнешь хорошенько, а утром поговорим…

Он повернулся, было, чтобы уйти, но спохватился:

— Да! Если, часом, захочешь по нужде — вон в ту дверь. На двор не ходи. И окна на открывай…

— А почему? — спросил я.

Хозяин посмотрел на меня укоризненно.

— Ну, сказано — не ходи, и не ходи, не открывай — стало быть, не открывай. Мало ли что? Время ночное…

Он покачал головой и ушел.

Комната была совсем маленькой, железная кровать, покрытая бледным от старости одеялом, занимала почти все пространство от двери до окна. В углу, на облезлой деревянной вешалке висели драные плащи, телогрейки и какое-то древнее Пальто.

Я задул свечу и подошел к окну. Луна освещала серебристую после дождя поляну, над верхушками елей проносились небольшие темные облака со светящимися лохматыми краями. В доме все утихло снаружи тоже не доносилось ни звука. Некоторое время я вглядывался к кромку леса, мне все казалось, что там копошится какая-то бесформенная масса. Но это мог быть и туман или просто рябь в глазах.

“А идите вы все… — подумал я, разулся, повесил мокрую куртку на спинку кровати и залез под одеяло. — Спать я хочу, вот что…”

…Мягкий лунный свет заливает комнату и шепчется о чем-то с притаившимися в углах тенями. Тихо-тихо открывается дверь, и на пороге появляется девушка в белом платье. Она бесшумно подходит и склоняется надо мной. Я чувствую прикосновение ее нежных пальцев. Она что-то говорит мне на ухо…

Я вздрогнул и окончательно проснулся.

— Вставай, вставай, Пациент, — говорила Заноза, толкая меня в плечо. Она была в длинной ночной рубашке, ее распущенные волосы задевали меня по лицу.

— В чем дело? — спросил я, садясь на кровати.

— Тсс! Ты вот что, Пациент, если хочешь живым отсюда убраться, пусти меня в свою постель.

Она говорила это таким естественным и убедительным тоном, будто предлагала помидоры со своего огорода.

— Гм! — сказал я. — Однако, ты даешь!.. Уж больно неожиданное предложение…

— Идиот! — возмутилась Заноза, — ты что считаешь, я сюда любовью с тобой заниматься пришла? Да ты посмотри на себя! Каракатица… А, впрочем, черт с тобой! Пожалуйста, мне не жалко, — она вдруг принялась стаскивать с себя рубашку, — только быстро давай, чтоб до прихода Хозяина… Ты потом спрячешься под кроватью, а я останусь, вместо тебя, понял?

Заноза, наконец, справилась с рубашкой и комкала ее в руках, глядя, куда бы бросить. Она была чертовски хорошо сложена, эта сумасшедшая девица, одетая в жемчужное сияние лунного света, но мне было, признаться, не до ее красоты.

— Ты погоди раздеваться-то, объясни толком! — зашипел я. — Что там про Хозяина? Зачем это он сюда придет?

— Дурак, — неожиданно спокойно произнесла Заноза, — я же говорю — санаторий здесь. Вот и всадит тебе Хозяин этой ночью прививочку. А от прививочки этой ты, Пациент, навсегда Пациентом останешься, и уж никакого имени-отчества у тебя не будет больше…

— Ну а ты-то зачем лезешь на мое место? — спросил я.

— А мне все равно! Я в свое время разок попробовала. Так что без Хозяина мне теперь долго не протянуть. Да и никому здесь не протянуть, а он, сволочь, пользуется этим и веревки из нас вьет. Сегодня меня без дозы оставил…

— А-а! — Я начинал понимать. — Он что же, наркотики вам колет?

Заноза подошла к окну, выглянула во двор и сейчас же задернула занавеску. Стало совсем темно.

— Нет, Пациент, тут вещь посильнее наркотиков. Он нам счастье наше продает…

— Как это счастье?

— А так. Именно так, как мы его себе представляем…

Я хотел, было, спросить еще что-то, но Заноза вдруг подскочила ко мне и прямо в лицо сунула свою скомканную рубашку.

— Тсс! Слышишь? Идет! — прошептала она и, толчком усадив меня под вешалку, обрушила сверху тяжелое, пропахшее нафталином пальто. Покончив со мной, она улеглась в постель и натянула на себя одеяло. В ту же минуту дверь тихо открылась, и кто-то осторожно заглянул в комнату. В темноте почти ничего не было видно, но я не сомневался, что это Хозяин.

И действительно, скоро очертания его массивной фигуры проступили на фоне стены, двигаясь уверенно, но почти бесшумно, он подошел к постели и наклонился. Наступила долгая тишина. Казалось, ни одной живой души нет на сотни километров вокруг, и это жуткое безмолвие тянется уже сотни лет. Наконец что-то тихо звякнуло, и в комнате вдруг запахло жженым сахаром. Хозяин выпрямился и быстро вышел из комнаты.

Когда в коридоре затихли его шаги, Заноза отбросила одеяло и села на кровати.

— Ну, что? — спросил я.

— Молчи, сейчас увидишь. Вот! Начинается!

Она поднялась, и я вытаращил глаза от изумления — на ней было черное блестящее платье, голые плечи укрыл газовый шарф, а на лице появилась бархатная полумаска. В комнате вдруг стало быстро светлеть, но вместо стен и потолка с отступлением темноты открывалась невообразимая даль. Я глянул под ноги и застыл: земли не было, где-то далеко внизу клубилась белая пелена облаков.

— Скорее, — сказала девушка, — меня ждут!

Она шагнула, словно в пропасть, с невидимой площадки, которая была когда-то полом комнаты, и закружилась в свободном падении, стремительно удаляясь.

— Не отстава-ай! — услышал я, и опора подо мной вдруг исчезла…

Я, к своему счастью, не верил в реальность происходящего, иначе скончался бы в первое же мгновение полета.

Ветер засвистел у меня в ушах, и облака стали медленно приближаться. Кувыркаясь в воздухе, я увидел красный шар солнца — он тоже падал в туманное море. Мы врезались во мглу одновременно со светилом. Облачный слой был, видимо, очень толстым, и по мере погружения в него молочно-белая пелена, окутавшая меня, сменилась светло-серой, быстро превратилась в темно-серую и, наконец, стала черной. Я падал в полной темноте.

И вдруг совсем близко вспыхнуло морс огней — подо мной был большой город! Светящиеся стрелы улиц со всех сторон вонзились в яблоко-лошадь, пылающее золотым огнем. Все это быстро приближалось, и вот уже деревья какого-то парка стремительно бросились мне навстречу. Я зажмурился, ожидая удара, но вместо этого ощутил легкий толчок в спину.

— Эй, приятель! — крикнул кто-то у меня над ухом. — Посторонись немного или шагай веселей, а то опоздаем на площадь!

Я открыл глаза и обнаружил, что стою на песчаной дорожке парка, а мимо меня валит пестрая толпа в карнавальных нарядах. Смирный гнедой пони, запряженный в тележку, увитую цветами и лентами, тихонько подталкивал меня сзади. В тележке сидел румяный толстяк в зеленом жилете, разлинованный, как арбуз, и две девушки в масках и нарядных платьях. Они смеялись и бросили в меня серпантин.

Я посторонился, пропуская пони, и пошел рядом с тележкой. На мне, как оказалось, тоже был надет какой-то шутовской балахон с кружевным воротником. Он был белый, с черной, украшенной завитушками, заглавной буквой “П” на груди.

Вся праздничная толпа двигалась к выходу из парка, чтобы влиться в людскую реку, текущую по широкой, залитой светом улице.

В небе над нами то и дело вспыхивали букеты разноцветных ракет.

— Это буква “П” у вас на груди означает, как видно, “Пьеро”? — смеясь спросила одна из масок, сидящих в тележке.

— Ах, если бы кто-нибудь мог это знать! — ответил я.

— А я знаю, — сказала другая.

— Ну и что же, по-вашему, означает это “П”? — спросил я, улыбаясь.

— “Пациент”, — произнесла маска, и я сейчас же узнал ее. Но тут пони, выбравшись, на широкую дорогу, пустился вскачь, и скоро я потерял тележку из виду.

Улица была полна крика и смеха, музыки и веселья. Люди, фонари, лошади, дома — все плясало, в то же время дружно двигаясь вперед. На больших платформах, влекомых шестерками лошадей, возвышались громадные конструкции, усыпанные цветами, фонариками и мальчишками.

Я оказался вблизи одной такой платформы. На ней была установлена высокая пирамида, состоящая как бы из колец разного размера, нанизанных на одну ось. На уступах пирамиды расположились пестро раскрашенные клоуны, жонглирующие апельсинами, шляпами и даже горящими факелами. На самой вершине стоял атлетического сложения красивый молодой человек и держал на плече тоненькую девушку в разноцветном трико. Их лица тоже были ярко раскрашены, а на голове у гимнастки красовалась островерхая шляпка с бубенцами.

Мы приближались к перекрестку, где вся процессия разделялась на два рукава, огибавшие большой мраморный фонтан. Струи воды, изрыгаемые золотыми львами, высоко взлетали в воздух и с шумом падали б центре фонтана. Громоздкая платформа, неуклюже поворачиваясь, задела колесом парапет, пирамида накренилась и клоуны под общий хохот посыпались прямо в воду. Вмиг поверхность фонтана, который оказался довольно глубоким, покрылась головами и шляпами.

Гимнаст и его партнерша тоже не удержались на вершине пирамиды и спрыгнули в воду. Некоторое время они не показывались на поверхности и вынырнули, наконец, возле самой лестницы, ведущей из воды на мостовую. Подхватив девушку на руки, гимнаст поднимался по мраморным ступеням, словно Нептун, выходящий из моря. Они весело смеялись, серебристые ручьи стекали с длинных волос девушки, вода смыла грим, и я снова узнал ее, но в этот момент подкатил маленький лоскутный фургон и, забрав обоих, быстро скрылся из виду.

Я отправился дальше, разглядывая праздничную толпу и тщетно пы аясь понять: если все это — сон, то кому он снится? Было очевидно, что главный герой всего происходящего не я. Значит, сон чужой. Но чужой сон нельзя увидеть. Значит, это не сон. Но тогда получается, что на карнавал я действительно упал с неба, а это может быть только во сне. Круг замкнулся.

Я отведал мороженого, поднесенного мне дородной краснощекой женщиной в белом колпаке. Мороженое было очень вкусное и холодное, в его реальности сомневаться не приходилось. Для опыта я даже положил кусочек под язык и сейчас же взвыл от морозного укола, но нет — не проснулся.

Улица вдруг раздалась в стороны, и карнавальный поток вылился на площадь. Над головами запрудившего ее народа метались разноцветные лучи. В центре площади возвышалась большая, ярко освещенная сцена. Она была еще пуста, но именно на нее, не отрываясь, смотрели все собравшиеся. Пульсирующий гул и гомон накатился откуда-то издалека и, достигнув меня, превратился в дружный хор голосов.

— Свет-ла-на! Свет-ла-на! — грянули вокруг, и буквы этого имени вспыхнули вдруг в небе над площадью. Я взглянул на сцену и снова увидел ее — девушку, каким-то непостижимым образом заманившую меня в свой сон. В длинном черном платье и теперь уже без маски, счастливо улыбаясь людям, на сцене стояла Заноза.

Заноза?!

Черная вспышка ударила вдруг в глаза, мгновенно уничтожив и залитую светом площадь и пеструю толпу на ней, тьма и тишина разом навалились на меня и с непостижимой силой бросили на землю. Сначала мне показалось, что я ослеп и оглох, но постепенно глаза привыкли к темноте, и тогда во мраке проступило белое, колышущееся пятно — это Заноза, сидя на кровати, облачалась в свою рубашку.

— Алкаш вонючий, — ругалась она шепотом, — и тут пожалел! Полдозы сэкономил, гад…

Слова относились, по-видимому, к Хозяину.

— Что это было? — спросил я, поднимаясь с пола и пристраивая на вешалку пальто. Заноза ничего не ответила. Она встала, подошла в двери и прислушалась, нет ли кого в коридоре. Мне пришлось продолжать самому:

— Я сейчас видел сон, но он странный был какой-то. Все время казалось, что снится он тебе.

— Сон? — Заноза обернулась. — Дурак! Если бы мне снился сон, тебя бы тут уже не было. Ты попробуй на улицу выйди. Там Студенту как раз сон снится. Обхохочешься! Пока жив будешь.

— Это в каком смысле?

— Да в любом. Сон! Хорошо бы сейчас, в самом деле, поспать. А? — Она вздохнула и задумчиво произнесла:

— Поспать… Просто лечь и вздремнуть… Ты вот что, Пациент, надевай-ка куртку свою, становись к двери и слушай. Как Блатной пойдет Студента сменять, так и ты за ним. Выберешься во двор — сразу беги, не жди, чтоб хватились. Уходи в лес и не останавливайся, сколько сил хватит, хоть ползи. Если уйдешь далеко, пока у них пересмена, тогда, может, и спасешься, понятно?

Ничего мне не было понятно. И главным образом не понятно, зачем она хочет меня запугать. Видимо, пытается избежать расспросов о том, что происходило здесь, в этой комнате, несколько минут назад.

— Хорошо, — сказал я, — раз уж у вас тут так плохо и страшно, я побегу. Но сначала расскажи мне, где мы с тобой были только что, ведь если это не сон, то карнавал, значит, происходил на самом деле?

— Да, — твердо сказала Заноза, — на самом деле. Здесь все происходит на самом деле, хотя и от укола…

Карнавал от укола, подумал я. Бред!

— А что он вам колет такое?

— Не знаю, — Заноза пожала плечами, — зелье какое-то. Хозяин его прячет от всех, по капле получаем, а где достает — никому не известно. Говорят, раньше просто пить давал, это Доктор его надоумил с уколами…

— Доктор? Он что, тоже здесь счастье нашел?

— Да он давно уже тут. Видно, нашел.

— А чем он занимается? Каждый раз устраивает вручение себе Нобелевской премии?

— Не знаю, что он там устраивает, только из комнаты своей выпадает весь в помаде…

— А зачем все это Хозяину? Он с вас деньги берет?

— Деньги… Деньги — это так, попутно. И все остальное — попутно…

— Но для чего же он пичкает вас зельем?

— А тыне понял еще? — Заноза усмехнулась и, подойдя к окну, отдернула занавеску. — Вот для чего, смотри!

Я глянул во двор. Луна все так же освещала поляну, но вместо мокрой серебристой травы я увидел сплошной ковер копошащихся на земле длинных червеобразных тел. Они сами излучали мутный, бледно-голубой свет, то собираясь в студенистые, ритмично подрагивающие кучи, то вдруг расползаясь в разные стороны, и тогда в земле открывались черные бездонные провалы.

— Что это? — спросил я, отворачиваясь от окна. Картина была страшной и в то же время вызывала тошноту.

— Ничего особенного, — ответила Заноза. — Это сон Студента.

Она равнодушно окинула взглядом двор и добавила:

— Еще так себе… бывает и пострашнее… а в общем-то всегда одно и то же. После укола, если в комнате запереться, наступают чудеса, все исполняется, чего не пожелаешь, любая мечта сбывается… Потом, когда кончится действие снадобья — вроде становишься опять обычным человеком. Но только ляжешь спать, начинаются кошмары. Ты спишь, а они наяву… В комнате совсем спать нельзя, а на крыше, — ничего, не опасно.

Хозяин говорит — это для охраны хорошо, но только все знают, что для него главное удовольствие — на такие гадости смотреть. Сидит у окна и любуется…

— А сам-то он употребляет?

— Употребляет, да не то. Пьет, как лошадь. Ты разве не заметил? Алкоголик он. Из-за этого, говорит, уколы на него не Действуют. А может, и врет, бережется просто…

— И все-таки мне непонятно. Ну, любуется он всем этим, — я покосился на окно, — ну и что дальше? Зачем ему это нужно?

— Ох и надоел ты мне со своими вопросами! Любопытный какой-то, прямо как Студент. Тот тоже поначалу все выспрашивал да интересовался, а теперь утих — понял, что от вопросов доза не растет.

Заноза подошла к двери и выглянула в коридор.

— Хочешь отсюда смотаться — смывайся, — говорила она уже шепотом, — для этого бегать быстро надо, а не расспрашивать, что да зачем. Понял? Ну, все. Привет!

Она вышла в коридор и, неслышно ступая, удалилась. Я остался один. Картина за окном изменилась: там клубился теперь белесый фосфоресцирующий туман. В нем время от времени двигались гигантские уродливые тени.

Галлюцинация, думал я. Гипноз! Но сам не верил своим мыслям. Мне просто было страшно признаться, что я ничего не понимаю. “Здесь все происходит на самом деле”, — говорила Заноза. Но ведь это невозможно. Невозможно мгновенно создавать и уничтожать города со всем их населением без каких-либо видимых затрат энергии. Откуда берется эта энергия? И что мне-то надлежит делать в данной ситуации? Бежать, куда глаза глядят, как советует Заноза? Ну, нет, бежать рановато. Я просто обязан взглянуть на это зелье, материализующее мечты и кошмары…

Доски пола тихо поскрипывали, когда я шел по коридору. Мне не удалось найти комнату Хозяина. Я подолгу стоял, прислушиваясь, возле каждой неподписанной двери, затем осторожно открывал ее и заглядывал внутрь. Ничего. Незаняты были еще три комнаты, кроме моей, но в них не было даже мебели. Видимо, апартаменты Хозяина располагались на первом этаже.

Я направился к лестнице и вдруг услышал шаги: кто-то поднимался по ней мне навстречу. Это мог быть Хозяин, и я вовсе не хотел, чтобы он увидел меня здесь. Ближе всех была дверь с надписью “Блатной”, я толкнул ее, и она подалась. Что там, за ней? Если уж Доктор позволяет себе цветастые оргии, то этот, наверное… Но шаги приближались, и выхода у меня, не было. Я открыл дверь и вошел.

Сразу за порогом начинался светлый от берез лес, сквозь листву проглядывало яркое голубое небо. Дверь бесследно исчезла, едва я закрыл ее за собой, прямо под ногами начиналась тропинка, ведущая куда-то вдаль. Меня удивило не отсутствие комнаты — с этим я, оказывается, успел освоиться, но та умиротворенная тишина и покой, которых никак нельзя было ожидать здесь.

Я отправился вперед по тропинке. Через какую-нибудь сотню шагов за деревьями блеснула река. С берега тянуло дымком, там у костра сидели два человека и о чем-то весело беседовали. В одном из них я узнал Блатного. Подойдя поближе, я, увидел еще троих: один сидел с удочкой у воды, а двое — парень с девушкой — прогуливались вдоль берега.

Блатной, заметив меня, нисколько не удивился.

— А, Пациент! — сказал он, пошевеливая палочкой дрова под кипящим котелком. — Садись, сейчас уха будет. Да вот, знакомься, кореш мой, Петюха.

Я представился и сел у костра. Петюха молча улыбался, подхватил лежащее возле него удилище и направился к реке. Блатной долго смотрел ему вслед потом повернулся ко мне и вздохнул:

— Из нашей деревни он. На севере замерз…

Я очумело поглядел на Блатного. Черт! Опять забыл, где нахожусь. Ну конечно, откуда тут взяться настоящим людям? Привидения…

— А остальные? — спросил я. — Они как, тоже?..

— Что тоже? — поморщился Блатной. — Вон на берегу — это Толька Шмаков. Сгорел он. Прям в своем дому, по пьянке. Лет пять уж… А тот, что с Натальей прохаживается, это Коська, сосед мой бывший.

— Он жив?

Блатной помолчал.

— Зарезали его. Из-за нее, как раз, из-за Натальи… А знаешь, кто зарезал?

Я посмотрел в его усталые водянистые глаза.

— Здесь и встречаемся, — продолжал он, — только ты при них молчи, понял? Живые они…

— А девушка? — спросил я.

Блатной глядел на огонь.

— Чего ей сделается? Баба. Да уж теперь и не такая она совсем… Эх, кореша мои! Мы с одной деревни все были… Ты Хозяину не говори, он их знает; еще скалиться будет…

— Как это — знает?

— Ну, знал раньше. Он тоже наш, быстровский. Только не любили его там…

— За то что алкоголик?

— Да нет, кого там. Один он, что ли? Ну, стыдили, конечно, посмеивались. А он в ответ — погодите, мол, гады, попляшете скоро, посмотрим, кто шибче засмеется… Злоба у него на всех. Я так думаю, он не успокоится, пока не разнесет Быстровку по камушку. А там и за город примется, тоже не угодили ему что-то…

— Погоди, — перебил я, — о чем это ты? Что он может сделать городу?

— А ты сны видал? Сходи во двор, посмотри…

— Но ведь это ваши сны! Хозяин снов не видит. Неужели он может заставить тебя напустить какую-нибудь гадость на деревню, где прошла вся твоя жизнь?

Блатной вдруг побагровел.

— Ты мою жизнь не цепляй! Кабы не Хозяин, я б давно в деревянный бушлат сыграл, понял? Вот тут она, моя жизнь, и не отымете, хрен! А на остальные мне наплевать! И тебе скажу — дурак ты, Пациент. Образованный шибко? Ну и радуйся, что такой случай выпадает! Чего тебе? Дворец мраморный? Получай. К звездам хочешь полететь? Пожалуйста, садись и мотай. Этим займись, как он…? Доктор советует… А будешь под Хозяина копать — спишу, понял? Ну и катись, раз понял, а то смена скоро…

Что-то вдруг резко ударило меня в спину. Едва успев заслонить рукой глаза, я полетел прямо в костер, но упал на пол в коридоре. За Мной с грохотом захлопнулась дверь с чернильной надписью “Блатной”.

— Что, поговорили? — произнес кто-то рядом. Я поднял голову и прямо перед собой увидел длинного субъекта в очках, драных джинсах и вылинявшей куртке со следами многочисленных нашивок. Впрочем, на вид ему было лет тридцать, не меньше. Одну руку он прижимал к груди, осторожно придерживая что-то под курткой, другой же ухватил меня за плечо, помог подняться и, оглядевшись по сторонам, втолкнул в свою комнату.

— Будем знакомы, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Студент. А вас как зовут?

Я назвал свое имя, но он, только поморщился.

— Знаешь, я уже как-то привык по-здешнему. Кличку тебе дали какую-нибудь? Как? Пациент? Остряки! Нехорошо. Итак, Пациент, времени у нас в обрез. Судя по приему, оказанному тебе Блатным, ты предложил ему связать Хозяина и сдать в милицию, так?

— Хотел. Но не успел.

— Еще бы! Ну и что ты намерен делать дальше?

— А почему тебя это интересует?

— Меня это уже не интересует. Я это знаю не хуже тебя. Ты хочешь выкрасть у Хозяина препарат, который он нам дает, верно?

Я промолчал.

— Да не строй из себя Штирлица! У тебя же на физиономии все написано! Короче. Препарат у меня.

Он достал из-под куртки довольно вместительную металлическую фляжку с плотно завинченной крышкой, от фляжки исходил знакомый горьковатый запах жженого сахара. Студент нежно погладил ее и снова спрятал.

— Нужно доставить это в город. Вдвоем у нас будет больше шансов, может, и прорвемся. Ну как, согласен?

Я кивнул. Почему-то этот парень внушал мне доверие.

— Тогда иди вперед, — сказал он, — и если на лестнице никого нет, дай сигнал…

…Небо начинало понемногу светлеть, но в лесу еще было совсем темно.

— Куда мы идем? — спросил я, едва поспевая за Студентом, уверенно ныряющим в густой ельник.

— К тракту. Это самый короткий путь.

— Так ведь у меня же машина! По-моему, если добраться до нее…

Студент обернулся и посмотрел на меня, как мне показалось, виновато.

— Машины твоей, к сожалению… в общем, она пострадала.

— Как пострадала? Отчего? Откуда ты знаешь?

Он снова зашагал вперед.

— Откуда знаю? Во сне видел. Ты что, не в курсе?

Мы потому и спим на крыше, что во сне как бы следим за всей окрестной территорией. Вот только то, что при этом происходит, к сожалению, совершенно не зависит от сознания. Снятся непременно какие-то кошмары. Однако неодушевленные предметы обычно не страдают… Так что эти твари напали на твою машину, видимо, случайно. Другое дело, если бы ты был еще в ней… Тебе Пациент, собственно, чертовски повезло, что на крыше сегодня был я и снился мне не Бог весть какой кошмар. Конечно, встретить собственное живое отражение тоже достаточно неприятно, но оно, по крайней мере, хоть безобидно, не пускает — и все.

— Значит, ты меня видел тогда?

— Да, и, к твоему счастью, почти сразу проснулся. Хозяин выскочил, стал спрашивать, в чем дело, а потом взял ружье и пошел встречать.

— Но неужели никто до сих пор не заметил того, что здесь происходит?

— А снаружи ничего не заметно. Стоит выйти из некоторой зоны сна, и перестаешь видеть и слышать все, что делается внутри нее. Но это легко сказать: “стоит выйти”, а на самом деле нам придется еще топать и топать, прежде чем мы выберемся на волю. Я сильно надеюсь, что будет переполох. Когда Блатной обнаружит на крыше сломанный топчан, на котором мы обычно спим, то, конечно, побежит к Хозяину. Пока они будут охать и материться, мы уйдем далеко…

Густой ельник сменился, наконец, чистым сосновым бором. Идти стало легче, кроме того, в лесу быстро светлело. Однако Студент не убавлял шага, по-прежнему озабоченно оглядываясь по сторонам. Я понимал, что беспокоит его — мы отошли еще недостаточно далеко от дома, слева поднимался склон все той же сопки.

— Послушай, Студент, — спросил я, — а почему ты все-таки решился выкрасть зелье у Хозяина?

Некоторое время он продолжал молча шагать, затем наконец ответил:

— У Хозяина лютая злоба на весь род людской. А это, — он похлопал по карману, где лежала фляжка, — это единственный способ его остановить.

— Однако больше ни у кого из вашей компании почему-то не возникло желание его останавливать.

— Ну, в компании я недавно. А кроме того, в отношении этого, как ты говоришь, зелья у меня есть свои планы.

— Планы? Что же ты собираешься с ним делать?

— Прежде всего исследовать. А если удастся, то и синтезировать. Я думаю, что под такое дело не жалко отдать половину Академии наук. Нужно научиться его изготовлять…

— А зачем?

— А затем, чтобы потом раздать. Каждому.

Я посмотрел на него как на ненормального.

— Ты что, серьезно?

— Абсолютно.

— Но ведь это же все равно, что наркотик! Хуже наркотика! Ты представляешь, что будет, если все начнут колоться твоим препаратом? И потом, куда ты денешь кошмары? Заповедник организуешь на тысячу двести койко-мест?

— Хотя бы. Но есть и другой способ.

— Какой?

— Постоянная подзарядка препаратом.

— Да неужели ты не понимаешь, к чему это приведет? Человечество просто выродится, расползется по норам и тихо вымрет!

— Погоди, — удивился Студент, — так тебе что же, так и не дали попробовать?

Я рассказал ему про Занозу.

— Ну, нет, — махнул он рукой, — это совсем не то. Понимаешь, ты видел только маленький кусочек того, что там происходило. А на самом деле… Ну, ясно, в общем. То-то я смотрю, ничего ты не понимаешь… “Расползется!”, “Выродится!”… Ерунда. Наоборот, каждая комнатушка увеличится до размеров Вселенной! Времени много — старости просто не существует, компания — какая хочешь. Скажешь, неинтересно без трудностей? Пожалуйста, трудностей сколько угодно, и главная из них — бедность собственного воображения. Так ведь с этой трудностью бороться — одно удовольствие! Кроме того…

Он вдруг умолк и схватил меня за руку. Словно тяжелый вздох пронесся по лесу, и сейчас же из-под земли отозвался короткий глухой шум, как будто шевельнулась там какая-то гигантская масса.

— Что это? — прошептал я.

Студент не ответил. Он с тоской смотрел куда-то вдаль, и, казалось, ни на что больше не обращал внимания. Я понял — мы опоздали. Но как это могло случиться?

— Послушай, Студент! — закричал я. — А что если сейчас выпить зелье?

Он опустил голову.

— Не поможет, нужно замкнутое пространство…

Прямо перед нами по тропинке вдруг поползли трещины, и земля вспухла бугром, будто огромный крот выбирался на поверхность. Уступая бешеному напору снизу, бугор быстро рос, пока, наконец, не превратился в конический холм в два человеческих роста высотой. Тогда на вершине этого гигантского нарыва образовался свищ, и струя темной, маслянистой жидкости ударила вверх.

Я с ужасом смотрел на крупные тяжелые капли, падавшие вокруг нас. Ударяясь о землю, они не разбивались, но начинали шевелиться, увеличиваться в размерах, выпускали пучок длинных, членистых ног и, поднявшись на них, медленно ковыляли в нашу сторону.

Когда некоторые из этих пауков достигали размеров стола, и стали видны их быстро двигающиеся челюсти, мы, наконец, очнулись и бросились бежать. Не разбирая дороги, я несся вслед за Студентом и боялся даже обернуться, чтобы, не дай Бог, не увидеть, как, уже возвышаясь над лесом, за нами гонятся пауки.

Неожиданно мы выскочили на небольшую поляну, в центре которой стояла толпа мохнатых двуногих существ. Скаля свои вытянутые, будто волчьи, пасти, они смотрели мимо нас, куда-то вглубь леса. Студент резко свернул в сторону, и мы снова углубились в чащу. “Да что же это такое, — в отчаянии думал я, — ведь не можем мы, в самом деле, сгинуть в этом кошмаре! Мы должны выбраться! Должны!”

И я снова продирался сквозь ельник. “Должны выбраться!” — ныло в голове, и я перескакивал через поваленные стволы. “Выбраться!”

Путь нам преградил заросший кустарником овраг. Студент первым прыгнул с крутого откоса и скрылся в зарослях. “Назад!!! — раздался вдруг его вопль. — Назад, Пациент! Бег…” — и оборвался.

Раздвинув листву, на дне оврага поднялась белесая бесформенная туша и медленно покатилась прочь, оставляя в зарослях широкий коридор. “Выбраться”, — прошептал я по инерции и тогда только понял, что Студента больше нет. Перед глазами поплыли круги, вся земля, вместе с оврагом, вдруг накренилась и бросилась мне навстречу…

…Я очнулся от солнечного света, пробивавшегося сквозь ветви сосен. В лесу было светло и спокойно, будто все, что происходило здесь утром, в самом деле приснилось мне, а не этой сволочи Блатному, завалившемуся спать в нескольких километрах отсюда. Какие-то птички даже позволяли себе беззаботно щебетать.

Я приподнялся и заглянул в овраг. Кусты уже распрямились, и коридор, оставленный чудовищем, исчез. Никаких следов. Никаких, если не считать, что где-то там, на дне оврага лежит Студент.

Цепляясь за корни деревьев, я осторожно спустился вниз. Вот здесь он вошел в заросли. Да, здесь. Но сделал, вероятно, всего несколько шагов… Я вдруг увидел его.

Нет, Студент, это был не сон. По крайней мере, для тебя…

Рядом с ним лежала раздавленная фляжка. Никаких следов, подумал я. Никаких доказательств, никакой от меня пользы… Мне нечего нести дальше, нечего противопоставить слепой и страшной силе, подчиненной одному Хозяину.

Где-то недалеко в лесу хрустнула ветка. Господи! Неужели снова начинается? Я забрался поглубже в кусты и стал ждать. Долгое время все было тихо, затем послышались торопливые шаги, и на краю оврага, с ружьем наизготовку, показался Хозяин.

Он окинул взглядом заросли и стал быстро спускаться вниз. Наши следы были хорошо видны на глинистом откосе. Двигаясь по ним, Хозяин вошел в чащу и почти сразу наткнулся на Студента. Стараясь не пачкаться в крови и тревожно поглядывая по сторонам, он обошел его кругом. Я понимал, что Хозяина беспокоит отсутствие второго трупа, но страха не испытывал. Скорее наоборот, мне приходилось удерживать себя, чтобы не броситься на него с голыми руками.

Закончив осмотр, Хозяин снова приблизился к останкам Студента и поднял сплющенную фляжку. “А, черт! — пробормотал он, — придется снова лезть!”

Я насторожился. Куда лезть? Не иначе как к источнику зелья! Что же, Хозяин, путь добрый. Поживи еще немного…

Вот уже два часа пробирался я вслед за Хозяином. За это время мы поднялись почти к вершине сопки. Отсюда было видно широкое лесное море и вдалеке — тракт с ползущими по нему грузовиками. Грузовиками! Это что-то очень родное, что-то очень человеческое… А потому бесконечно далекое отсюда!

Хозяин вдруг пропал из виду. Он скрылся за небольшим обломком скалы и исчез. Уже не заметил ли меня? Может быть, притаился и уже целится? Может быть. Но это ничего не меняет. Перебегая от камня к камню, я подобрался к этому месту. Хозяина там не было, но зато обнаружился узкий лаз, ведущий, видимо, в какую-нибудь пещеру. Я стал осторожно протискиваться в него, стараясь поменьше шуметь. Лаз скоро расширился и превратился в коридор, полого уходящий вниз. Впереди маячил свет, и я подумал сначала, что это факел Хозяина, но по мере продвижения вперед свет становился все ярче и приобретал явственный зеленоватый оттенок. Скоро его отблески заиграли впереди на стенах коридора, представлявших собой нагромождение каменных глыб.

Журчание невидимых ручьев заглушало шаги, и, миновав поворот, я едва не наткнулся на Хозяина. Он стоял ко мне спиной, склонившись над каким-то предметом, лежащим у стены. Мне сперва показалось, что это длинный, туго набитый мешок.

Прижавшись к холодному каменному выступу, я наблюдал за Хозяином, но он все стоял, слегка покачиваясь, и, казалось, не собирался прикасаться к мешку. И тут я понял, что это совсем не мешок. Хозяин, пихнув его ногой, вдруг заговорил:

— Лежишь? Сгнить давно пора, а ты все скалишься… Пятый ведь год в потолок смотришь, и все как заспиртованный… Чего ждешь-то? Чего после смерти маешься? Все равно не выйдет по-твоему, начальник. Никто сюда не придет, больно уж место потаенное. Такой только умник, как ты и мог найти… А использовать по уму — только такой, как я. Потому как дурак ты, начальник. Телок слюнявый. А я Хозяин, ясно?

Зачем тебе камень небесный? С рулеткой вокруг него ползать? Бумажки про него писать? А мне в нем толк? Я с ним такого наворочу!.. Они узнают меня… Они у меня попляшут…

Эх! Предлагал ведь я тебе, по-хорошему говорил… ведь голова-то какая! Мы бы вдвоем, да с камнем этим…. Эх! А теперь вот и поговорить не с кем. Кому расскажешь?..

Хозяин махнул рукой и, продолжая что-то бормотать, поплелся дальше. Он был сильно пьян, но у меня не возникло ни малейшего сомнения в правдивости его страшных слов. Я, наконец, смог хорошенько приглядеться. У стены действительно лежал человек. На нем была старенькая штормовка и стоптанные сапоги, мертвые пальцы сжимали серую солдатскую шапку, в темных с проседью волосах запеклась кровь, блестящие глаза его, словно в терпеливом ожидании, глядели в потолок.

Кем он был? Почему Хозяин называет его начальником? Что за “камень небесный” нашел он в этой пещере? Может быть, ископаемый метеорит? Не из него ли готовит Хозяин свое зелье?

Я чувствовал, что ответы на все эти вопросы хранятся в глубине пещеры и снова осторожно двинулся вперед. Зеленоватое мерцание, освещавшее коридор, все усиливалось, и уже за следующим поворотом открылся овальный вход в залитый светом зал. Ползком приблизившись к нему, я выглянул из-за камня и сразу увидел Хозяина. Он стоял у противоположной стены пещеры перед большим ярко светящимся кристаллом, наполовину выступающим из толщи скал. Передняя грань кристалла была почти правильным квадратом двухметровой высоты и ширины. Фигура Хозяина, резко выделявшаяся на ее фоне, превратилась в черный громоздкий силуэт. Ладонь его легла на светящуюся поверхность, и сейчас же от нее побежали темные волны, свет ослаб, и кристалл обрел глубину и прозрачность, и в этой зеленоватой глубине вдруг возникло огромное человеческое лицо. Я чуть не закричал — из кристалла на меня смотрел Студент.

Во взгляде его застыл ужас и безнадежное отчаяние, вероятно, таким было лицо Студента в момент гибели.

Хозяин долго смотрел на него, будто наслаждаясь любимым зрелищем, потом неторопливо снял со спины мешок и, усевшись на кучу камней, принялся его развязывать.

— Что, Студент, страшно? — проговорил он и, помолчав, с удовлетворением добавил: — Конечно страшно. Кому же не страшно помирать? Скотина, и та в страхе живет… А зачем побежал? Куда? Держут ведь, не гонют и зелья дают — чего тебе еще? Знай свое место, сполняй, что прикажут, и будешь при дозе. Так нет — кинулся убегать, фляжку украл… надолго она тебе, та фляжка? Да еще парня с собой повел, отбиваться что ли хотели вдвоем? Вот и отбились. А Пациенту твоему все равно не уйти, сам же за дозой вернется… Все дурнем меня считаете, ребятня сопливая! А вы у меня во где! Все здесь! Да что с тобой разговаривать — изображение одно, как хошь, так и поверни. Нету тебя, Студент! И следа нету! Эх, жалко, не видал я… Не я тебя кончал — помучился бы ты у меня!

Хозяин встал и снова приблизился к кристаллу, в руке у него была фляжка.

— Ну, давай, Студент. Поработай и ты. Дай зелья-то, ну! — Он уперся в кристалл, словно хотел вдавить его в стену. — Давай! Давай, ну!

Лицо Студента исказилось от боли, налилось кровью и вдруг зашлось в немом крике. Я почувствовал подступающую тошноту.

— Давай! Давай сильней! — кричал Хозяин, голова его мелко тряслась. На поверхности кристалла появились крупные изумрудные капли, медленно стекавшие вниз. Хозяин принялся собирать их, подставляя фляжку.

Вот оно, зелье, подумал я. Вот откуда оно берется. Но что за нагромождение кошмаров? Кто изобрел этот чудовищный, тошнотворный способ добычи? Неужели он с самого начала был заложен в камне? Неужели этот человек, ползающий с фляжкой в дрожащей руке у подножия кристалла, превратился в зверя, ненавидящего род людской, под воздействием каких-то неведомых лучей, испускаемых “камнем небесным”?

Нет, вряд ли. Ничего особо внеземного нет в поведении Хозяина. Тупой, затаенной злобы хватает и на Земле, где люди кидаются друг на друга поодиночке и стаями, и нет нужды в космических рецептах зверства.

Он получил средство отомстить тем, кто его презирал, и стаи Хозяином — темной, невежественной силой, опасной для всего окружающего. Эта опасность всегда существовала и будет существовать, пока есть злые, равнодушные глаза, мутно глядящие на мир из подворотен, но не желающие ничего о нем знать. Они живучи, ибо продолжают существовать, не обращая внимания на смену социальных систем, они страшны, ибо ни одному фантасту не удалось еще создать воображаемую форму внеземного разума, которая была бы столь же бесчеловечной.

Все больше капель выступало из невидимых пор на поверхности кристалла. Передняя грань его затуманилась, потеряла прозрачность, лицо Студента исчезло, только смутные тени метались в глубине.

Хозяин был поглощен сбором зелья, он уже не кричал, а что-то удовлетворенно бормотал под нос, встряхивая время от времени фляжку. Ружье лежало у стены довольно далеко, и я решил завладеть им. В обширной гулкой пещере еще громче разносилось журчание воды, надежно заглушая шаги, однако Хозяин, словно спиной почувствовав мой взгляд, резко обернулся и вскочил.

Несколько мгновений мы неподвижно стояли, глядя друг на друга. Каменное лицо Хозяина было лишено всякого выражения, только глаза, казавшиеся раньше выцветшими, светились теперь, будто капли зелья.

— Нашел-таки, — прохрипел он и, запустив вдруг в меня фляжкой, схватил ружье. Выбора не было. Я бросился к нему, перепрыгивая через валуны и зеленоватые лужицы. Хозяин дрожащими пальцами взвел курок и прицелился. Я хотел было прыгнуть в сторону, но неожиданно поскользнулся и полетел на землю. В ту же секунду грохнул выстрел, стены пещеры загудели, как от удара гигантским молотом, и принялись перебрасывать друг другу гулкие раскаты. С потолка посыпались камни, пол под ногами завибрировал, и вдруг огромная плита отделилась от стены и стала медленно крениться, закрывая светящийся кристалл. Снова раздался ужасный грохот, и в быстро надвигающейся темноте замелькали падающие вокруг глыбы.

Я поднялся и, прикрывая голову руками, побежал обратно к выходу из пещеры. Воздух был наполнен пылью и каким-то едким густым туманом, но мне, к счастью, удалось сохранить верное направление. Я выбрался в коридор, когда потолок пещеры, потеряв опору, вдруг просел внутрь и рухнул, похоронив и чудесное темное озерцо, и сверкающий водопад, и до сих пор владевшего всем этим Хозяина.

Коридор тоже оказался завален обломками, карабкаться по ним в полной темноте было ужасно тяжело и страшно. Взбираясь на каждый следующий камень, я боялся, что между ним и потолком не окажется зазора. А когда на другой стороне нужно было прыгать на землю, мне вдруг казалось, что передо мной бездонная пропасть. Грохот обвала, между тем, то ослабевал, то снова становился сильнее, заставляя дрожать пол и стены коридора.

Наконец, впереди показался свет — выход наружу был уже недалеко, завал тоже кончился. Я воспрянул духом и почти бегом пустился вперед.

Неожиданно змеистая трещина разорвала трубу коридора поперек чуть выше того места, где я находился, и нижняя часть этой трубы вместе со мной стала со скрежетом опускаться. Я бросился к быстро задвигающемуся отверстию и едва успел, подпрыгнув, ухватиться за его нижний край. Пальцы с трудом цеплялись за скользкий камень. Все же мне удалось подтянуться и поставить ногу на какой-то выступ, но в этот момент огромная глыба рухнула с потолка где-то у самого выхода и, набирая скорость, покатилась вниз, прямо на меня…

…Возвращение сознания было сюрпризом. Однако еще удивительнее было то, что вокруг меня стояли люди. Живые, настоящие люди. Правда, в одинаковых белых халатах и колпаках. И лежал я не в пещере и не в лесу, а в больничной палате. И времени прошло, оказывается, очень много…

Меня нашли сейсмологи. Они зафиксировали обвал и прилетели на вертолете взглянуть, что происходит и не требуется ли кому-нибудь помощь.

Помощь требовалась человеку со множественными переломами конечностей, обнаруженному у входа в небольшую глухую пещеру. Этим человеком был я. Каким образом мне удалось выбраться наружу — неизвестно, но все почему-то спрашивают об этом меня.

К счастью, все это давно позади. Профессор Константинов, дай ему Бог здоровья, срастил-таки мои множественные переломы, так что по земле я снова передвигаюсь, хотя и медленно, но самостоятельно.

В милицию я все-таки заявил. Был обнаружен труп Студента, разбитый “газик” и пепелище на месте дома Хозяина. Однако к моим показаниям следствие отнеслось весьма осторожно, принимая, вероятно, во внимание пошатнувшееся здоровье. Я все понимал и поэтому не настаивал.

Но вот недавно, ковыляя по нашей улице, я неожиданно встретил… Доктора. Он узнал меня, посочувствовал и, в конце концов, рассказал, чем кончилось дело.

Они, оказывается, почти сразу поняли, что произошло. Но дня три еще жили по заведенному режиму. Потом вдруг оказалось, что кошмары быстро слабеют, а затем и вовсе исчезают. Блатной; однако, нисколько этому не обрадовался. Он все искал у Хозяина запасы зелья, но обнаружил только спиртное. Пробовал заменить одно другим, но остался недоволен и однажды с горя подпалил дом. Пришлось разбегаться.

— Впрочем, — рассказывал доктор, — я недавно видел Занозу, то есть, простите, Светлану, в аэропорту. Она куда-то улетала, по-моему, с мужем… Представительный такой молодой человек…

— Доктор, — сказал я, — по этому делу велось следствие. Вы единственный, кроме меня, свидетель. Ваши показания все решат. Давайте сходим еще раз в милицию?

Вместо ответа он вынул из кармана карточку и протянул мне.

— Вот, возьмите мой адрес. Будет время — заходите на чаек… А показания… Показаний я, извините, не дам.

— Вы ведь на себе эту штуку не пробовали… Все это очень сложно. Очень лично. Человек не способен отказываться от этого по доброй воле, понимаете? Это его счастье. Счастье, каким он его себе представляет… Но в то же время это счастье пьяницы, счастье наркомана, когда удовольствие испытываешь один, не делишь его ни с кем, а на окружающий мир выплескивается вся грязь твоего тела и души… В общем, я рад, что вопрос закрылся сам собой. И как мне ни жаль Студента… А впрочем, прошу меня простить…

Доктор вздохнул, повернулся и медленно побрел по улице.

ГАЛАТЕЯ

Председатель комитета по созданию искусственного интеллекта академик Федор Сильвестрович Забодаев поднялся со своего места в президиуме и сказал:

— Товарищи! Наше сегодняшнее заседание посвящено демонстрации и обсуждению работы сотрудника Зырянского института летательных аппаратов и ортопедии, кандидата технических наук Кабанчика. Предлагаемое им изобретение выдвигается на соискание звания разумной машины, которое, как вы знаете, до сих пор не было присвоено ни одной конструкции, ни промышленной, ни любительской.

К сожалению, автор не может присутствовать на сегодняшнем заседании, однако предоставленные им материалы дают возможность ознакомиться с изобретением, оценить его достоинства и выявить недостатки. Итак, товарищи, прошу внимания! Оценивается интеллектуальная установка “Галатея”, конструктор — А. Н.Кабанчик, — Федор Сильвестрович обернулся и кивнул в глубь сцены. Ассистент щелкнул клавишей, и в зале зазвучал голос.

Это была двадцатиминутная запись диалога изобретателя со своим детищем. Притихший зал внимательно слушал разговор, все присутствующие, начиная с докторов наук отраслевых институтов и кончая нелегально проникшими на заседание студентами, взвешивали и анализировали каждое слово. По окончании прослушивания в зале еще некоторое время стояла тишина.

Первым взял слово профессор Перебейников:

— Материалы, предоставленные товарищем Кабанчиком, весьма интересны, — заявил он в своем выступлении, — однако мы не должны забывать, что нашей основной задачей является установление наличия или отсутствия интеллекта в каждом рассматриваемом изобретении.

Что же представляет собой данная модель? Это установка, предназначенная для самых различных бытовых нужд — от мытья посуды до ухода за детьми. И тут мы можем с полным основанием поздравить автора — ему удалось создать достаточно универсальную конструкцию. Однако, как видно из проведенного тестирования интеллектуальные возможности модели ограничены только областью, связанной с ее назначением.

Так, например, все попытки автора вести беседу о театральном искусстве, были сведены моделью к ассортименту товаров универсального магазина…

Затем выступил доктор наук Умняков:

— Установка товарища Кабанчика явно не доработана, — сказал он, — наблюдаются сбои в цепях причинно — следственных связей.

К примеру, оценивая снижение школьный успеваемости Кабанчика-младшего, машина делает парадоксальный вывод, что этот процесс связан с его наследственной близостью Кабанчику-старшему. Но ведь хорошо известно, что товарищ Кабанчик — кандидат наук, талантливый изобретатель, уважаемый в институте человек…

Завершил обсуждение сам Федор Сильвестрович:

— Лично мне кажется, что установка недостаточно хорошо отрегулирована. Отсюда и заметная агрессивность к своему создателю, и прочие освещенные сегодня недостатки.

В связи с этим я позволю себе предложить следующую резолюцию: представленная машина, в своем современном состоянии, считаться разумной не может. Направление, в котором работает автор, следует признать перспективным, однако ему рекомендуется серьезно доработать свое изобретение.

Резолюцию приняли единогласно — при одном воздержавшемся. Кандидат наук Кабанчик был, конечно, сильно расстроен, узнав, что его работа отвергнута комитетом, но что сказал бы он, если бы узнал, что его отпрыск, восьмилетний Витька Кабанчик стащил у него со стола драгоценную кассету с записью исторического диалога за день до ее отправки в комитет, вставил ее в магнитофон и тайно записал его разговор на кухне с женой!

ВОЛШЕБНИК

Витя Свешников принадлежал к той категории людей, которые с детства слывут рохлями и чей богатый внутренний мир долго остается никем не оцененным и никому не нужным. Любимое развлечение этих достойных последователей знаменитого Иа-Иа — бесцельно бродить по улицам, горько усмехаясь своим мыслям и бросая по сторонам тоскливые взгляды.

Именно этим и занимался Свешников в тот новогодний вечер, прогуливаясь вдоль шеренги общежитий университета, охваченных веселой праздничной лихорадкой. Мимо него сновали тяжело груженные снедью молодые люди и улыбающиеся девушки, из-под шубок которых выглядывали воланы карнавальных нарядов. Снег торжественно поскрипывал под их каблучками. Молодой, покрытый изморозью месяц с интересом глядел на росшую у дороги стройную елочку, которую кто-то украсил игрушками и серебряным дождем. Все веселились, все нескончаемым потоком шли друг к другу в гости, и только Свешников не был никуда приглашен.

Его внимание привлек стеклянный зал на первом этаже одного из общежитий, где заканчивались последние приготовления к балу. Вспыхивали и гасли разноцветные прожекторы, веселые огоньки гонялись друг за другом по ветвям елки. Сцена была заполнена инструментами и микрофонами, в глубине ее поблескивала ударная установка, напоминающая никелированный кофейный сервиз на двенадцать персон. Лохматый барабанщик задумчиво выстукивал какой-то сложный ритм, других музыкантов еще не было.

“Конечно, — подумал Витя, — сейчас они замечательно повеселятся. Своей компанией. А такие, как я, им не нужны. Таких, как я, велено не пускать”. И он с тоской посмотрел на гранитные фигуры оперотрядовцев за стеклянными дверями общежития. Зал между тем постепенно наполнялся народом. Витя обратил внимание на красивую девушку, появившуюся из-за кулис. Она спросила что-то у лохматого ударника. Тот, не переставая постукивать, отрицательно тряхнул кудрями. Тогда девушка спустилась со сцены и направилась к выходу из зала. Свешников проводил ее печальным взглядом. “Вот ведь что делается!” — вскричал он мысленно и, засунув руки в карманы, принялся расхаживать туда-сюда вдоль стены общежития. Он теперь упивался страданием, размышляя о том, что эта прекрасная девушка, мелькнувшая “средь шумного бала”, никогда не узнает о его, Свешникова, бренном существовании. Полный сарказма монолог, произносимый Витей в свой адрес, был неожиданно прерван: дверь, ведущая в холл общежития, открылась, и на крыльцо вышла та самая девушка, которая так поразила его воображение. Придерживая накинутую на плечи шубку, она озабоченно озиралась по сторонам, как будто ждала с нетерпением чьего-то прихода.

Впоследствии Свешников никак не мог объяснить себе, что толкнуло его в тот момент к крыльцу. Он никогда не решился бы на такое, находясь в здравом уме и твердой памяти, но факт остается фактом — Витя подошел к девушке и сказал:

— Вы, наверное, меня ждете?

Тогда только ужас положения дошел до него, и, чудом поборов в себе непреодолимое желание убежать, Витя со страхом ждал реакции девушки на эту избитую, пошлую, просто-таки неприличную фразу.

Но она не обиделась и даже не удивилась.

— А-а, вот и вы! — сказала она Свешникову. — Идемте скорее!

Не успев еще толком осознать, что его с кем-то явно перепутали, Витя оказался в холле. Гранитные оперотрядовцы почтительно поздоровались с ним. В этот момент из зала появился бородатый субъект во фраке.

— Марина, ну что, приехал? — закричал он.

Девушка с улыбкой указала на Свешникова.

— Ага, замечательно! — воскликнул бородатый, подлетая к Вите и тряся его руку, — Семен, если не ошибаюсь? А я — Леня. У нас все готово, твои вещи привезли еще утром, они в комнате У Турбинера, Марина покажет. Мы выделили тебе восемь женщин, хватит?

Свешников сдержанно кивнул.

— Не волнуйся, — продолжал Леня, — все будет в лучшем виде, свечи, звезды… тумана не надо?

— Нет, — ответил Витя. Тумана и так было достаточно, и он очень хотел бы хоть немного прояснить положение.

— Тогда я запускаю представление, а ты иди переодевайся. Марина, проводи товарища и пулей назад!..

В коридоре третьего этажа Свешникова ждал новый сюрприз: он увидел группу девушек в восточных нарядах, созданных в основном из газовых тканей при похвальной экономии материала. Девушки плавно двигались в танце, держа в руках незажженные свечи.

— Здравствуйте, — сказал Витя и осторожно пересчитал танцовщиц. Их было восемь.

— Здравствуйте, маэстро! — ответили ему.

Марина открыла дверь одной из комнат.

— Вот здесь весь реквизит, перед вашим выходом мы пришлем людей.

Витя вошел в комнату, и дверь за ним закрылась. В коридоре послышался тихий голос “И — и раз, два, три, четыре, повернулись…” Девушки продолжали репетировать.

Свешников огляделся. Это была обычная комната общежития, с тремя кроватями, с плакатами на стенах и учебниками на полках. Посреди комнаты стоял черный шкаф, или, вернее, сундук, поставленный набок. Он был оклеен большими серебряными звездами. Рядом на стуле лежал такой же расцветки плащ и роскошная чалма, украшенная жемчугом и крупными, правда, сильно исцарапанными, бриллиантами. Все это окончательно прояснило ситуацию. Тот Семен, за которого выдавал себя Свешников, был, без сомнения, самодеятельным фокусником-иллюзионистом.

Надо бежать, другого выхода нет, решил Витя. Он думал теперь только о том, как без шума выпутаться из этой истории. Для его бедной событиями жизни сегодняшнее приключение и так было слишком головокружительным. Но как бежать, когда за дверью его поджидают восемь девушек, весьма заинтересованных личностью “маэстро”. Можно, конечно, выйти в коридор, пробормотать что-нибудь вроде: “Вот что я еще забыл сказать!” — и — с озабоченным видом направиться в сторону лестничной площадки. Да, но как объяснить то, что он, проторчав десять минут в комнате, так и не успел снять пальто? Это может вызвать подозрения. Кошмар!

Взгляд Вити упал на расшитый звездами плащ. Хм! Это, пожалуй, идея… Взяв плащ, он подошел к зеркалу и набросил черную со звездами ткань поверх пальто. Прекрасно! Совершенно ничего не заметно! Витя засунул шапку за пазуху и вдруг увидел лежащую на кровати бархатную полумаску. Ага, это тоже кстати. Если меня еще не успели как следует рассмотреть, не стоит предоставлять им такой возможности… Пожалуй, и чалму стоит напялить для полноты картины. Положу потом все это в коридоре на подоконнике — найдут.

Надев маску, Свешников взял со стула чалму и осторожно водрузил ее на голову. Вдруг что-то кольнуло его в затылок. Витя испуганно замер, чувствуя, как стремительная холодная волна пробежала по всему телу. Радужные пятна заметались по комнате, предметы покрылись сверкающей паутиной, раздались приглушенные звуки чьих-то далеких шагов, сотни голосов, смех и шепот. Свешников вдруг ясно услышал дыхание человека, спящего в соседней комнате у противоположной стены. Через секунду все это прошло, но осталось странное ощущение, будто тело переполнено неведомой энергией. Витя встряхнулся, и с кончиков пальцев посыпались ослепительные искры. Он испуганно взглянул на дверь, и она, с треском сорвавшись с петель, вылетела в коридор. В дверном проеме показались удивленные головы.

— В чем дело, что случилось? — спрашивали они.

— И-извините, — сказал Витя дрожащим голосом, — техническая неувязка.

В комнату вошли трое ребят в униформе.

— Мы, собственно, за тобой. Ты как, готов?

— Да-да, конечно, — выдавил. Витя. Он вышел в коридор и склонился над поверженной дверью. К его изумлению, она совершенно не пострадала, хотя должна была открываться вовнутрь.

— Чисто сработано, — сказал за спиной один из униформистов.

Навесив дверь, они подхватили оклеенный звездами ящик и отправились в зал.

Спускаясь по лестнице, Свешников с тревогой прислушивался к себе, чувствуя, что в любой момент может снова произойти нечто невероятное. Постепенно, однако, он успокаивался, привыкая к новым ощущениям и понимая, что обладает какой-то таинственной силой, пользоваться которой надо очень осторожно. Как бы доказывая себе это утверждение, он спокойно зажег взглядом перегоревшую лампочку на площадке второго этажа.

Спустившись в холл, Витя проследовал вслед за ребятами, тащившими ящик, по длинному коридору и, наконец, оказался за кулисами. К ним подскочил бородатый Леня.

— Задерживаетесь, мужики! Петряков уже кончает. Сейчас объявляем тебя…

Со сцены доносились задумчивые саксофонные трели. Один из униформистов подошел к Лене и стал говорить ему что-то на ухо, оглядываясь время от времени на Свешникова. Сквозь саксофон пробивались обрывки фраз:

— …шарахнуло… напрочь… хоть бы щепочка!.. Чисто сработано…

Леня, удивляясь, кивал.

— Ну, что ж ты хочешь, — отвечал он, — … между прочим… лауреат областного…

В зале загремели аплодисменты. Леня встрепенулся, замахал руками и зашипел:

— Внимание! Приготовились! Свечи зажжены? Девочки, вперед!

Факультетская рок-группа “Бигус”, обеспечивающая музыкальное сопровождение номеров, заиграла “Хорошо жить на Востоке”.

— Пока идет танец со свечами, — шепнул Леня Свешникову, — выходи на середину сцены. Как дадим свет, начинай работать. Все, ни пуха!

Если Витя и чувствовал какое-то волнение, то вовсе не из-за предстоящего выступления, больше всего ему хотелось сейчас проверить свои новые способности. Он задумчиво вошел из-за кулис и остановился в темной глубине сцены. Стройные фигуры девушек, освещенные огоньками свечей, плавно двигались в такт мелодии. Танец их был прекрасен, а вот музыка показалась Вите слабоватой. Не то, чтобы “Бигус” не умел играть, нет, играли ребята весьма прилично, но чего-то в звуках, издаваемых группой, явно не хватило. Свешников пригляделся к одному из музыкантов, игравшему на небольшом электрооргане. Его лицо, освещенное слабенькой лампочкой, выражало недовольство. Витя вдруг поймал обрывки его мыслей: органист был недоволен своим инструментом, в голове его звучала совсем другая музыка, чистая и многокрасочная, хотя мелодия была та же. Так скрипач, вероятно, слышит скрипку Паганини даже тогда, когда ему приходится играть на какой-нибудь поточной модели, вышедшей из рук мастеров фанерного производства.

“Ах, вот в чем дело!” — подумал Свешников, и в этот момент яркий сноп света ударил ему в глаза.

— У нас в гостях, — раздался усиленный динамиками голос Лени, — лауреат областного конкурса иллюзионистов Симеон Кр-ро-хоборский!

Зрители зааплодировали.

“Ну что ж, — подумал Витя, — попробуем”.

Он взмахнул руками, посылая в пространство облако золотистых искр, и взглянул на музыкантов “Бигуса”. Поймавший его взгляд органист изменился в лице, осторожно прикоснулся к клавишам, и вдруг зазвучала прекрасная музыка, медленная мелодия поплыла в зал. Девушки, подчиняясь неведомой силе, снова закружились по сцене, но теперь это был не отрепетированный танец, а волшебный полет сказочных фей. Зрители затаили дыхание. Никто из них не шевельнулся даже тогда, когда все танцовщицы, приблизившись к краю сцены, вдруг прыгнули вперед. Музыка подхватила их легкие тела и понесла над головами зрителей. По залу пронесся восхищенный вздох. Волшебный танец продолжался в воздухе.

Витя стоял на сцене и старался подхлестнуть свое воображение, пуская разноцветные молнии. Полы его плаща то и дело разлетались в стороны, и под ним был виден черный фрак. Заметив в глубине сцены ящик, Витя прикинул, как бы поэффектней его использовать, затем подошел к нему, откинул крышку и взмахнул плащом. Тотчас поднялся сильный ветер. Он промчался по сцене, проник в музыку и, взметнув се плавный темп, вихрем закружился по залу. Из ящика посыпались цветы. Подхваченные ветром, они взлетали под потолок, а затем медленно опускались в руки зрителям. Их стали ловить, поднялась веселая кутерьма. Одна девушка, потянувшись за цветами, вдруг взлетела высоко в воздух. Тотчас все остальные зрители, покинув свои места, принялись кружиться под потолком. Получилось что-то вроде хоровода в невесомости.

В это время в дальнем конце зала открылась дверь, и Свешников увидел Марину. Она вошла и сначала ахнула от удивления и восторга, а затем вдруг оттолкнулась от пола и полетела прямо к сцене. Витя, не дыша, следил за ее полетом. Марина приближалась, улыбаясь и глядя на него, как никогда не глядела ни одна девушка…

Неожиданно в зале погас свет, сейчас же кто-то схватил Свешникова сзади за горло и сорвал с него волшебную чалму. Затем его грубо потащили за кулисы и дальше, в коридор. Здесь было светло, и Витя увидел статные фигуры и суровые лица оперотрядовцев. Тащивший его человек закричал противным высоким голосом:

— Вот он, самозванец! Вот он, пьяный хулиган и ворюга! А Крохоборский — это я!

Он оттолкнул Витю и, вынув из кармана какое-то удостоверение, стал трясти им по очереди перед носом у каждого из оперотрядовцев.

— Вот она, фотография-то! Вот оно, личико! А у этого?

Он снова подскочил к Вите и сорвал с него маску, а потом и плащ.

— Да вы поглядите! Он же в пальто под плащом! Намылился уже, бандит!

— Так, — сказал старший оперотрядовец, строго глядя на Витю. — Кто такой? С какого факультета?

— Да я совсем не отсюда, — промямлил Свешников, еще не успевший отдышаться. — Я случайно… Мимо шел.

— Врет! — выдохнул Крохоборский.

— Одну минуту, — сказал верховный жрец порядка. — Что это там происходит?

Из зала доносились отдельные крики “Браво!” и аплодисменты, большинство зрителей скандировало: “Кро-хо-бор-ский! Кро-хо-бор-ский!”

— Идите, — сказал оперотрядовец Крохоборскому. — Вас зрители ждут. А с этим мы разберемся…

…Выйдя на улицу, Витя подошел к стеклянной стене зала и стал смотреть на сцену. Семен Крохоборский демонстрировал свое искусство. Перед ним на низеньком столике стоял цилиндр, из которого он, самодовольно улыбаясь, давно тащил розовую гирлянду. Зрители вяло хлопали, пожимали плечами и удивленно переглядывались. Кое-кто, скучая, смотрел по сторонам, другие поднимались и уходили, но Крохоборскому было не до них. Покончив с гирляндой, он сунул руку в цилиндр и с торжествующим криком “Ап!” вынул за уши смирного белого кролика…

УДОБНАЯ ВЕЩЬ

Мне не раз приходилось переезжать в новую квартиру, и на этом“ поприще я приобрел немалый опыт, Что поделаешь, такое уж непоседливое время, родовые гнезда пошли по рукам, люди стремятся улучшить свои жилищно-бытовые условия, не жалея сил и самой жизни.

Разные забавные случаи происходит во время переездов: бывает, теряются ключи от новой квартиры, а то и трюмо роняют в пролет, но одна деталь всегда остается неизменной: если в вашем доме имеется лифт, можете быть уверены — в день переезда он работать не будет.

Впрочем, на этот раз лифт все же оказывал нам некоторую помощь — на его дверях были написаны номера этажей, что избавляло от необходимости возвращаться с диваном в руках на пару лестничных маршей вниз. Управились мы достаточно быстро. Шура Кордонский сказал, что если бы не было холодильника, весь переезд вышел бы сереньким и заурядным. Я согласился, чтобы сделать приятное своему холодильнику, только что купленному и являвшемуся самой крупной мебелью в квартире. Андрей Иваненко заявил, что любой переезд выйдет сереньким и заурядным, если в нем не фигурирует пианино. Или, еще лучше, рояль. Гена Фадеев возразил, что барахла, однако, у меня накопилось достаточно и без рояля, и что он не представляет, как все это можно расставить и распихать в пределах однокомнатной квартиры.

— Если кто-нибудь потрудится освободить стол и придвинуть его к дивану, — сказал я, чтобы прекратить дискуссию, — мы будем иметь шанс подкрепить свои силы легким ужином, плавно переходящим в разнузданную оргию.

Предложение имело успех. Шура и Андрей принялись расчищать путь к дивану, а я занялся поисками коробки с посудой. Найти ее оказалось не так-то просто. Наконец, она обнаружилась в дальнем углу комнаты под мешком с обувью и моими гантелями.

Через полчаса все было готово: стол накрыт, блюда разогреты, напитки охлаждены.

— Ну что ж, — сказал Шура Кордонский, поднимаясь, — с новосельицем, значит…

— Пардон, — перебил я, — а где помидоры? Гена, ты там крайний, принеси, пожалуйста, банку из холодильника.

Фадеев, ворча, вылез из-за стола и отправился на кухню. Там он зачем-то долго гремел посудой и, в конце концов, вернулся с пустыми руками.

— Н-ну? — спросил я.

— В холодильнике ничего нет, — ответил Гена, — даже полок. Как принесли, так пустой и стоит.

Я не стал спорить, сходил на кухню, открыл холодильник, взял банку с помидорами и, вернувшись в комнату, поставил ее перед Генкиным носом.

— Есть такое французское слово, — сказал Иваненко. — “Не по шарам”.

Фадеев молча накладывал помидоры в тарелку.

— Да, так на чем мы остановились? Я поднялся.

— Позвольте мне, как ответственному квартиросъемщику, от всей души поблагодарить…

— Там что-то шуршит, — сказал Фадеев, прислушиваясь…. поблагодарить, — повторил я, — всех участников…

На кухне вдруг раздался страшный грохот.

— Да что такое! — я с сожалением поставил стакан и снова вылез из-за стола.

Оказалось, однако, что ничего страшного не произошло, просто упала кастрюля, в которой лежали ложки и вилки. Ну вот, только крыс мне еще не хватает…

Возвращаясь с кухни, я решил помыть руки, но, толкнув дверь в ванную комнату, убедился, что она заперта изнутри.

— Эй, Генка, ты, что ли?

В этот момент Фадеев появился из комнаты.

— Чего надо?

— Кто это ванную абонировал? Андрюха?

Иваненко показался из комнаты вслед за Фадеевым.

— Э, мужики! Вы как хотите, а я приступаю к приему пищи! — раздался голос оставшегося за столом Шуры.

Признаюсь, мне стало не по себе. Я забарабанил в дверь ванной.

— Кто там есть, выходи!

Внутри завозились, щелкнула задвижка, и дверь открылась. На пороге стоял парень в спецовке, возле него на полу лежала сумка с инструментами.

— Ну, чего орете?

— Ты как сюда попал? — спросил я.

— А что? Наряд в домоуправлении выдали, и попал. Трубу вот сменил, прокладки. Расписывайся!

Он сунул мне под нос тетрадь и ручку.

— Так ты что же, давно уже здесь сидишь?

— А чего мне? Ваше дело переезжать, а мое дело — прокладки менять. На шею, что ли, вам кидаться?

— А зачем заперся-то? — спросил Иваненко.

— Да это… — парень махнул рукой, — бачок проверял, ну и опробовал, значит, по форме. Гы-гы.

— Ну ладно, — сказал я, расписываясь, — спасибо. Давай проходи в комнату, закусим…

— Нет, нет! — Парень засуетился. — Я и так просидел тут у вас… ~ Он подхватил сумку и направился к выходу. — Счастливо оставаться! Вызывайте, если что…

— Странный тип, — мрачно бросил Фадеев, когда мы вернулись к столу.

— Да брось ты, Генка, — сказал я, — чего тут красть?

Мы снова расселись по местам, но приступить к трапезе нам так и не удалось. Раздался звонок в дверь.

— Отмычки забыл, — сказал Кордонский.

Но это был не сантехник. Старичок с потрепанным саквояжем отрекомендовался электриком и выразил желание немедленно проверить электропечь. Я провел его на кухню и снял с плиты все кастрюли.

— Да вы закусывайте, молодые люди, — говорил старичок, — я тут один управлюсь. Повожусь, чтобы вам больше к этому вопросу не возвращаться.

Я не стал возражать и вернулся в комнату. Мы в молчании принялись за еду, невольно прислушиваясь к тому, что делалось на кухне. Старичок некоторое время позвякивал инструментами, а затем вдруг для чего-то открыл холодильник. “Интересно, что ему там понадобилось?” — подумал я.

Фадеев вдруг вскочил, перевернув тарелку с салатом, и бросился вон из комнаты. Я побежал за ним. Оказавшись в коридоре, мы услышали, как захлопнулась дверца, и я вдруг понял, что на кухне уже никого нет. Подбежав в холодильнику, Генка рывком открыл его, а затем медленно отступил в сторону. Холодильник был пуст. Абсолютно пуст. В нем не было даже полок, решеток и поддонов, не говоря уже о сыре, колбасе и двух банках квашеной капусты.

Подошедший сзади Иваненко отстранил меня и, заглянув внутрь, задумчиво выругался.

— Вот именно так и было в прошлый раз, — сказал Фадеев, — только тогда он прибыл СЮДА…

— Кто прибыл?

— Сантехник тот. Ты что ж думаешь, он правда в ванной сидел? Дудки! Он появился вот отсюда. — Гена хлопнул рукой по холодильнику, — и спрятался где-нибудь, хотя бы вон, под столом. Все полки и продукты, наверное, появляются спустя некоторое время после очередной переброски.

— Переброски чего?

— Агента, — сказал Шура Кордонский, устраиваясь на табурете, — агента ближайшей империалистической державы.

— Между прочим, ничего смешного, — сказал Гена.

— Тут не агентами, тут пришельцами пахнет, — возразил я.

И в этот момент снова раздался звонок в дверь. Вероятно, мы походили на полицейскую засаду. Фадеев проскользнул в комнату. Кордонский и Иваненко встали за дверью, а я, бесшумно закрыв холодильник, пошел встречать гостя.

— Извините за поздний визит, — говорил, входя, гражданин интеллигентного вида и средних лет.

— Ничего, ничего, — ответил я, — прошу вас.

Он немного помялся.

— Видите ли, дело в том, что я — агент… Что с вами?

— Нет, нет, ничего, — выдавил я, — продолжайте.

— Я агент… Э-о… Госстраха.

— А-а! Очень приятно, проходите!

— Спасибо, — он заглянул в комнату, — у вас, вероятно, были гости? Может быть, лучше на кухне?

— Да-да, конечно! — сказал я, провожая его на кухню и усаживая на табурет. — Одну минуту!

Я убрал посуду со стола на подоконник и, заглянув в окно, встретился взглядом с Фадеевым. Он стоял на балконе и зорко наблюдал за всем, что здесь происходило.

— Вы извините, — обратился я к агенту, — мне нужно кое-что… понимаете, только въехал…

— Ради Бога! — с готовностью согласился он. — Время у меня есть.

Я вернулся в комнату. Шура стоял у балконной двери и шепотом переговаривался с Фадеевым.

— Агент-то сразу полез за холодильник, — сообщил он мне, — не то что-то прикручивает, не то припаивает.

Фадеев вдруг сделал предупреждающий жест рукой.

— Что? — спросил я.

— Открыл дверцу, — объяснил мне Кордонский.

Я подошел к двери.

— Ну?

— Лезет! — заорал Фадеев, выскакивая с балкона.

Я бросился на кухню. “Агент”, поставив одну ногу в холодильник, с удивлением глядел в окно. Обернувшись, он увидел меня и сейчас же кинулся внутрь. Я в падении ухватился за шнур от холодильника и выдернул вилку из розетки. Раздался глухой удар, и “агент” со стоном вывалился наружу. Сверху на него упал подоспевший Иваненко. Впрочем, никакого сопротивления не было. Бедняга, видимо, здорово саданулся головой. Он лежал на полу и, потирая макушку, ругался совсем не интеллигентно. “Для вас же, дураков, стараешься…” — эта его фраза была, пожалуй, самой безобидной из всех, прозвучавших в наш адрес.

— А вот мы сейчас узнаем, что он за агент, — сурово сказал Фадеев, подходя к поверженному гражданину.

— Да вы что? — возмутился тот, садясь. — Вы за кого меня принимаете?

— За пришельца, — сказал Шура Кордонский.

— А ну вас к черту! — “агент” вынул из кармана коричневую книжечку и сунул мне под нос. Порфирьев. Евгений Михайлович. Инженер завода “Бытагрегат”.

Он поднялся с пола, сел на табурет и покачал головой.

— Конечно, нехорошо получилось. Специально не хотели рекламировать новые холодильники. Операция “Сюрприз”. Вот тебе и сюрприз. Центральный пульт включили, а три агрегата не работают. Ну два-то еще не продали, с теми быстро управились, а с вашим пришлось повозиться. Не работает режим меню, хоть ты лопни! А без режима меню вы всю жизнь могли прожить, так и не узнав, что у вас за агрегат. Это ведь совсем новая система — порционно-телепортационная. Продукты со склада доставляются прямо в холодильник. По безналичному расчету. Да вот надо же было случиться такой ерунде!

Сначала послали Гришу — нашего молодого специалиста, но он ничего сделать не успел, засыпался. Потом Василий Федотыч, старший техник, к вам отправился. Он, конечно, разобрался, что к чему, но надо было преобразователь менять, а тут вы опять всполошились. Пришлось мне идти.

— Ну что же вы сразу не объяснили? — удивился я. — Не надо было бы в холодильник нырять.

— Да ведь хотелось все-таки сделать сюрприз! — сказал Порфирьев. — Азарт какой-то даже появился. Вы-то сами стали бы объяснять?

Я пожал плечами.

Остаток вечера мы провели в обществе Порфирьева. Евгений Михайлович оказался очень интересным собеседником. Он даже пел под гитару песни собственного сочинения.

— Скоро будем новую печь выпускать, — говорил он, Прощаясь, — тоже порционно-телепортационную. Хочешь — пирог с грибами, хочешь — гусь с яблоками. Приобретайте — удобная вещь!

ПРОСТАЯ ТАЙНА

Среди ночи под окном вдруг громко фыркнул невесть откуда взявшийся грузовик. Ровный гул мотора наполнял комнату, заставляя дребезжать посуду в шкафу. Хлопнула дверца кабины, и сейчас же кто-то забарабанил в дверь подвала.

“Вот кретин”, — подумал Игорь, вставая и нащупывая ногой тапочки. На балконе было довольно свежо. Ежась от ночного холодка, Игорь перегнулся через перила и громко сказал в темноту:

— Эй, друг! Никто тебе не откроет — здесь подвал! Слышишь? Эта дверь давно заколочена, лет пятьдесят назад, наверное… Так что давай, не топчи своим кабриолетом траву, а езжай домой и спать ложись!

От двери отделилась размытая фигура и вышла на свет. Это был молодой парень в кепке и расстегнутой до пупа рубашке. Он с интересом разглядывал Игоря.

— Заколочена, говоришь? Вот комики! Что же делать-то теперь? Выдергу бы, что ли… — Парень сдвинул кепку на нос и задумчиво почесал в затылке.

Вдруг раздался скрип, и на ступенях, ведущих к подвальной двери, заиграл тусклый, красноватый отсвет.

— Что стоишь? — прохрипел кто-то шепотом. — Быстро разгружайся!

Шофер кивнул л побежал к машине. Он забрался в кузов и стал скидывать на землю тяжелые ящики. На Игоря он не обращал больше ни малейшего внимания.

Из подвала между тем выскочили какие-то люди и утащили ящики один за другим внутрь Когда работа была закончена, шофер подошел к подвальной двери, и тот же хриплый шепот произнес:

— В следующий раз, как приедешь, сразу начинай сгружать… Ломиться не надо. А тем более болтать.

— Так я ж думал, раз он тут живет…

— Кто живет? Где живет? Ты соображаешь, что говоришь?

— А-а, ну ясно… Только ведь он смотрит. И слышит, наверное. Или ничего?

— Тебя это не касается. Им займутся.

В комнате за спиной Игоря вдруг зазвонил телефон. Кому бы в такое время? Странно. А тут еще эти типы под балконом — о чем они болтают? Игорь нехотя вернулся в комнату, подошел к телефону и снял трубку.

— Да!

— Вампира вызывали? — прохрипел знакомый шепот.

— Что? — едва вымолвил Игорь, у него перехватило дыхание.

— А, испугался, верно? — прошептала трубка. — Ну шучу, щучу! Ты, кстати, почему не спишь-то? Погляди-ка, ночь ведь на дворе! В эту пору добрые люди спят и сны видят. Усек? Действуй!

Мягкая волна толкнула Игоря в грудь, он выронил трубку и попятился к кровати, на ходу проваливаясь в бездонную глубину сна. Где-то вдалеке проскрежетала и захлопнулась подвальная дверь…

Прошло уже немало времени с тех пор, как в цветущей долине среди неприступных гор собирались со всего света люди, знавшие о таинствах и самом устройстве Природы больше, чем весь остальной мир. Они съехались туда вместе с семьями и имуществом в надежде обрести покой, необходимый для продолжения их трудов, и дать отдых сердцам, израненным зрелищем нескончаемых кровопролитий, творящихся по всей земле.

Но мир не хотел оставить в покое бежавших от него. С каждым годом он вес ближе подступал к укромной долине, сжимая свои окровавленные пальцы на горле сокровенной мысли. И вот, когда уже казалось спасения нет, новая тайна открылась вдруг мудрецам, населявшим долину…

Фу ты, черт! Игорь поднялся на локти и оглядел комнату. Одеяло лежало на полу. В лунном прямоугольнике у кровати аккуратно стояли тапочки. По-ночному громко отстукивал будильник, словно изо всех сил старался подтолкнуть время к рассвету. Все было спокойно. Однако Игорь встал, внимательно оглядел комнату и направился к окну.

Присниться же такое, подумал он. И, главное, абсолютно как наяву! Он мог бы поклясться, что видел минуту назад у себя под балконом новенький грузовик и парня в кепке, и все остальное… Если бы не одна маленькая деталь. Да-да, если бы не телефон. Ну в самом деле, откуда у него телефон? Нет у него никакого телефона. И никогда не было. А ведь он даже не Удивился, услышав звонок! Нет, такое может быть только во сне!

Игорь вышел на балкон (там действительно было прохладно) и, перегнувшись через перила, постарался разглядеть подвальную дверь. Нет, не видно, да и что там можно увидеть?

Игорь выпрямился и, сладко потянувшись, шагнул было обратно в комнату, но сейчас же сильным ударом в спину был отброшен в сторону и растянулся во весь рост на полу. Дверь ни балкон захлопнулась позади него.

Как ужаленный, Игорь вскочил на ноги и вдруг заметил темный силуэт на фоне окна.

— Кто здесь? — хотел крикнуть он, но из горла вырвалось лишь неопределенное бульканье.

— Тс-с! — послышалось от окна. — Успокойся, прошу тебя!

Темная фигура приблизилась к Игорю и превратилась в девушку, стройную и наружности, кажется, приятной, если бы не странная, какая-то угловатая прическа, из-за которой он собственно, и перепугался поначалу.

— Вы откуда? — спросил он теперь скорее с удивлением, чем со страхом.

— Издалека, — прошептала она, — или, вернее, снизу.

— Из подвала, что ли? — спросил Игорь. Насчет сна он уже не был уверен.

— Да, в том числе…

— Понятно.

Игорь вдруг вспомнил, что он в одних трусах, торопливо взял с кровати одеяло, задрапировался в него и, подойдя к столу, включил привинченный к полке фотографический фонарь заменявший ему настольную лампу.

Девушка продолжала стоять посреди комнаты, осторожно осматриваясь. С первого взгляда на нее Игорь понял, что его гостья не просто весьма странная девица, но и явно нездешняя. Существенно нездешняя. А это значит…

Что эго значит, было пока неясно, поэтому он только молча глядел на нее, придерживая одной рукой одеяло и лихорадочно соображая, что бы такое сказать, приличествующее моменту.

— Ты живешь здесь один, — произнесла она наконец.

Это не было вопросом, но Игорь ответил:

— Да.

— Сюда никто не приходит? — На этот раз она спрашивала, и видно было, что это не праздный интерес.

— Ну, как… приходят иногда, — ответил Игорь. Он решил перевести разговор на тему, которая его интересовала больше всего. — Вот, например, сегодня ты пришла, и мне теперь очень интересно, откуда и каким образом… И, кстати, что это за возня у нас в подвале?

— В подвале? Крысы, наверное. Больше никого там нет. Темно и тихо.

— Но ведь дверь в подвал только что кто-то открывал. Вот эту, под моим окном. Какие-то ребята затащили туда десяток ящиков, вошли сами и закрыли дверь за собой. Не заметила?

Господи, зачем он все это ей объясняет? Давно пора спросить, что ей здесь нужно и как она сюда попала.

— Обычным путем.

— Что? — не понял Игорь.

— Я сюда попала обычным путем. И не понимаю, что здесь удивительного. У вас так не принято?

“У нас!” — подумал Игорь.

— Да, — сказал он, закинув край одеяла на плечо, словно кутаясь в плащ, — у нас так не принято. У нас водится обычай подниматься по лестнице, звонить и входить в дверь.

— Бесподобно! — искренне удивилась девушка. — Но ведь это должно отнимать массу времени!

— Что поделаешь, — вздохнул Игорь, — предрассудки так живучи… Мне, например, как-то не по себе без фрака. Так что я, пожалуй, на минуту выйду, надену какие-нибудь штаны… э-э… брюки.

Он открыл шкаф, вынул джинсы и направился в прихожую — другими словами, занавеску у двери.

— Ну вот, — сказала девушка ему вслед, — здесь я и остановлюсь.

“Вот тебе раз! Остановлюсь! Да кто ты вообще такая, скажи на милость!”

— Сейчас не самое важное, кто я такая, — она снова угадала его мысли, — род мой знаменит древностью и могуществом, и нет в Светлом мире человека, которому было бы незнакомо имя принцессы Мариники… Да, но ты можешь называть меня Мариной. Я поживу у тебя день-два, здесь, наверху, мне нужно уладить кое-какие дела. Игорь удивился сам себе. Вместо того, чтобы усадить эту девицу на стул и добиться все-таки от нее, откуда она сбежала и как забралась в комнату, он вот уже полчаса, разинув рот, выслушивает прозрачные намеки на ее экзотическое происхождение из какого-то банального фактического романа. Пора, черт побери, сказать ей, чтобы перестала выставлять его дурачком, и вообще, по возможности быстро, сматывалась!

И вдруг он понял, что никто этого не скажет. Девушка нравилась ему (со страшной силой!). Ее стройная, тонкая фигура, длинная шея, красивое лицо с большими умными глазами оказывали гипнотическое действие. Хотелось все бросить и посвятить жизнь созерцанию ее легких пальцев, мягких волос, а может быть, даже и ног, будто специально для этого созданных.

В таком состоянии Игорь готов был выслушивать любую ахинею, содействовать скорейшему установлению контактов с внеземными цивилизациями и, если бы она потребовала, возможно, отдал бы себя на нужды науки, изучающей земные организмы. К счастью, ни о чем таком речи пока не было.

— Мне понадобится твоя помощь, — сказала Марина.

— Именно моя?

— Да. Ведь ты, кажется, являешься хранителем знаний своего народа?

— Хранителем? — удивился Игорь. — Я? С чего ты взяла?

— Ну как же? — забеспокоилась Марина. — Разве ты не служитель храма Чудесного Механизма, который собирает знания со всего света?

Игорь задумался. А ведь она, пожалуй, права. Конечно, если отбросив эту допотопную терминологию и называть вещи своими именами. Он работает программистом в Институте информатики, в группе, которая создает международную библиотечную систему, и на этом основании, действительно, может считаться если не хранителем, то хотя бы каким-нибудь смотрителем знаний.

В эту группу Игорь попал по университетскому распределению и сейчас же стал ярым энтузиастом нового дела. Всем своим знакомым он рассказывал, как это удобно, когда миллионы книг хранятся в памяти ЭВМ в разных городах и странах.

— А откуда ты, собственно, знаешь, чем я занимаюсь? — спросил он Марину.

— Я видела твое имя в списках. Впрочем, это не важно. Мне удалось всех опередить, найти тебя, и этому уже никто не сможет помешать. К сожалению, здесь, наверху, я многого не понимаю и могу наделать ошибок. Никто не должен знать, кто я, откуда, тебе придется самому придумать что-нибудь правдоподобное.

Гм, правдоподобное! Игорь почесал в затылке. Если кто-нибудь из соседей, например, Леха Ушаков или Семейство Петреевых, или, не дай Бог, Светочка с Любочкой, узнают, что у него живет эта девушка, ни в какую тетю из Киева они, конечно, не поверят. И правильно сделают. Он бы тоже не поверил. Впрочем, от истины они будут далеки. К сожалению.

Неожиданно послышался деликатный стук в дверь. “Начинается”, — подумал Игорь и пошел открывать.

За дверью оказался Леха.

— Здравствуй — сказал он, переминаясь с ноги на ногу, — к тебе можно?

— Заходи, — ответил Игорь, слегка удивившись. Не в ушаковских правилах было спрашивать на что бы то ни было разрешения.

Леха вошел и сейчас же принялся разглядывать комнату. Только теперь Игорь заметил, что одет он в свой лучший серый костюм “для парадного выхода”. Странный наряд для визита к соседу среди ночи.

— Ты что, из гостей? — спросил Игорь. Он обернулся, собираясь представить соседа Марине, но вдруг обнаружилось, что Марина куда-то пропала. Леха все озирался вокруг, словно напряженно прислушиваясь к чему-то.

— Да, — заговорил он наконец, — я вот по какому делу. У меня в плафоне перегорела электрическая лампа накаливания, что, конечно, не дало бы мне права тревожить тебя ночью, если бы не настоятельная необходимость выполнить срочную работу, требующую идеальных условий освещения…

Игорь смотрел на Леху, разинув рот. Что он плетет? Какая “лампа накаливания”? Уж не заболел ли парень? То, что он говорил, настолько не соответствовало его обычной манере, что Игорь, пожалуй, меньше бы удивился, если бы он шпарил все это по-французски.

Неожиданно Леха замолк, устремив взгляд в окно, и осторожно потянул носом воздух.

— Ты чего? — спросил Игорь испуганно.

— А что? — Леха посмотрел на него и вдруг тоже испугался.

— Не так?

— Что не так? Ты откуда вообще?

— Й-а? — произнес Леха дрожащим голосом. — О-откуда же мне быть? Отсюда.

— От себя, что ли? А чего тогда вырядился?

Леха ощупал свой пиджак.

— Это я… Да. Это, чтоб теплее… Ты пока ищешь эту… я у тебя на балконе покурю, хорошо?

— Да чего искать? Есть у меня в столе запасная лампочка. Бери и мотай. Выспаться мне надо, по-моему…

— Нет, нет! — вскричал Леха, пятясь от Игоря к балкону.

— Я покурю. Я моментально. Доставай, доставай!

Игорь пожал плечами, подошел к столу, выдвинул ящик и вынул из него стоваттную лампочку.

— На, курильщик! — повернулся он к Лехе, но комната была пуста. Тогда Игорь вышел на балкон, но и там никого не было.

— Эй, Леха! Ты где?

Вместо ответа тихонько скрипнула подвальная дверь. Что за чертовщина? Снова шутки из подвала? Игорь перегнулся через перила и прислушался. Тишина. Что же такое с Лехой? И где Марина? Ему никак не удавалось толково объяснить происходящее, и от этого на душе становилось все тревожнее.

Игорь вернулся в комнату и чуть не столкнулся с Мариной, притаившейся возле балконной двери.

— Где ты была? — спросил он почему-то шепотом.

— Здесь, недалеко, — ответила она, отступая и недоверчиво на него поглядывая, — спряталась на всякий случай.

— Это Леха Ушаков, — сказал Игорь, — сосед. Странный сегодня какой-то. Ты не знаешь куда он делся?

— Знаю, — ответила Марина, продолжая разглядывать Игоря, — только это не Леха Ушаков.

— Как это — не Леха? Может быть, у меня бред?

— Тебе просто показалось.

— Но мы с ним разговаривали!

— Разговаривали. И он тебя сильно удивил…

— Так ты все слышала?

— А ты его страшно напугал.

— Да, действительно. Сначала он нес какую-то чушь, а потом вдруг до смерти чего-то испугался.

— Чего испугался? — спросила Марина, голос ее дрогнул, и Игорь заметил, как она напряглась, будто перед прыжком.

— Понятия не имею! Псих какой-то. Самая большая опасность, которая ему угрожала — сломать себе шею. Если, конечно, он на самом деле сиганул с балкона. — Игорь старался говорить как можно убедительней, и Марина понемногу успокаивалась.

— Значит, ты не знаешь, что могло его испугать? — спросила она, поборов волнение.

— Нет, конечно! Ну что во мне страшного?

Марина неопределенно пожала плечами, будто имела свое мнение на этот счет, и, глядя Игорю в глаза, медленно произнесла:

— А неизвестна ли тебе какая-нибудь тайна, с помощью которой ты мог бы захватить над ним власть?

— Над Лехой?

— Да вы что, сума все посходили? Прекратите меня мистифицировать! Пришельцы-ушельцы! Я жаловаться буду! В комитет по летающим тарелкам…

— Может, сходить к нему и спросить.

— А?

— Зайди к своему соседу и узнай, был он у тебя, или нет.

“А что, — подумал Игорь, — не так глупо. Поговорить с Ушаковым… Правда, если розыгрыш… Ерунда! Лишь бы рожу увидеть, а там все сразу станет понятно”.

— А ты снова не исчезнешь, пока я буду ходить? — спросил он.

— Постараюсь, — ответила Марина и наконец улыбнулась…

Игорь два раза громко постучал в дверь Лехиной комнаты, прежде чем изнутри послышались приближающиеся шаги. Щелкнул замок, и Ушаков предстал перед ним в одних трусах и с помятой со сна физиономией.

— Ты чего? — пробормотал он, с трудом размежив правый глаз.

Только теперь Игорь спохватился, что не придумал, отправляясь к нему, никакого предлога, но решил все же довести проверку до конца.

— Тебе лампочка-то нужна еще? — спросил он.

Леха долго без выражения смотрел на него мутным глазом и наконец просипел:

— Ты достал уже меня, понял? Какие тебе в эту пору лампочки? Мне вставать в пять часов!

Дверь захлопнулась у Игоря перед носом, но он не обиделся. Не до того было. До сих пор в глубине души он надеялся, что все объяснится как-нибудь просто и понятно. Теперь эта надежда рухнула. Оставалось либо уповать на помощь врачей, либо признаться, что вокруг происходят вещи по-настоящему фантастические. Он посмотрел на часы. Да, поликлиника откроется еще не скоро…

— Все же, — сказал Игорь, вернувшись к себе, — я хотел бы, чтобы мне объяснили, что происходит. Я понимаю, вам всем не до меня, вы играете в космические шпионы. Но раз уж представление идет в моей квартире, имею я, черт, возьми, право знать хотя бы, чего мне ждать дальше?

— Не горячись, — сказала Марина, — просто я пробралась сюда тайно и незаконно, надеялась, что этого никто не заметит. Но вышло все иначе — этот тип обнаружил меня, наверное, на нашей стороне, а догонять бросился просто с испугу. Подготовки у него никакой нет, видимо, он просто стажер. Хуже будет, когда за мной пустят настоящих предотвратителей. Придется побегать.

Игорь невольно покосился в сторону балкона. Ему представились толпы предотвратителей, перелезающих через перила и вваливающихся в комнату. Тоска межпланетная…

Проще всего было не поверить Марине, махнуть рукой на небылицы, которые она рассказывает, или заявить, что где-то читал нечто подобное. Вполне вероятно, что так бы он и поступил, не будь этого дурацкого эпизода с Лехой, не будь этой подозрительной истории с подвалом, и главное — того ощущения необычности и значительности происходящего, которое возникло У него при появлении Марины.

— А что ты, собственно, разыскиваешь? — спросил он.

Марина некоторое время задумчиво смотрела в окно, затем, словно решившись, повернулась к Игорю и нараспев проговорила:

— “В ненарушимую тайну был превращен этот страшный способ подчинения людей своей власти. Пришедшие в Светлый мир поклялись навсегда забыть его и детей своих воспитать в Неведении…” Примерно так это должно звучать в переводе на твой язык.

— Хм! Что-то не очень понятно даже в переводе на мой Язык. А зачем…

Он хотел что-то спросить, но Марина вдруг замерла, и сейчас же раздался стук в дверь. Игорь на мгновение почувствовал противную слабость в коленях и инстинктивно схватил Марину за руку. Она прислушивалась некоторое время, потом спокойно произнесла:

— Открывай. Это не они.

Игорь осторожно приблизился к двери, повернул ключ и сразу же отскочил назад.

В комнату вошел Леха. На нем была старая порыжевшая штормовка, в которой он обычно выходил рано утром из дому с тех пор, как устроился подрабатывать в детском саду дворником.

— Не спишь? — спросил он, проходя мимо Игоря, и сразу направился к холодильнику. — По мозгам бы тебе настучать, весь сон перебил… Чаю нету? А то у меня один зеленый остался.

Он открыл холодильник и стал с интересом принюхиваться.

— В холодильнике нету. — сказал Игорь, постепенно успокаиваясь. Это был, конечно, настоящий Леха, вечно стреляющий у сосздей заварку, еду и сигарету.

Он вынул из холодильника несколько яиц, затем перешел к шкафчику, насыпал чаю в кулак, ломанул батон и уже хотел было откланяться, как вдруг заметил Марину, сидящую в кресле.

— Ох, пардон! — воскликнул он и покосился на Игоря. — Что-то я стал невнимательным.

“Кому расскажешь? — с тоской думал Игорь. — Тут, может, предотвратитель на предотвратителе сидит и предотвратителем погоняет…” Он тяжело вздохнул и уткнулся в бумаги.

Игорь частенько засиживался на работе допоздна, но в этот день у него не хватило сил отсидеть даже положенное время. Часов в пять он спустился в холл института, с задумчивым видом прошел мимо вахтера, но оказавшись на улице, сейчас же бегом припустил домой.

Марины еще не было. От нечего делать он хорошенько прибрался в комнате, состряпал из оставшихся в холодильнике продуктов ужин и сварил кофе; после чего сел на диван и стал ждать. Время тянулось необычайно медленно. Несколько раз он вскакивал, подходил к двери и, открыв ее, выглядывал в коридор, но это ничего не дало. За окном сгущалась тьма, по небу ползли тяжелые тучи, где-то вдалеке громыхнуло, неуверенно закапал дождь и скоро прекратился, но светлее не стало. Игорь включил фонарь над столом, снял с полки книгу и невидящим взглядом уставился на страницу, “Полиция, как всегда, опаздывает”, — прочитал он раз десять. Полиция. Опаздывает. Как всегда. Как всегда. Нет, невозможно! Он отшвырнул книгу, и вдруг постучали в дверь.

Игорь вскочил и бросился открывать, но это была не Марина. В комнату, ухмыляясь чему-то своему, вошел Леха. Снова Леха. Как всегда. И, как всегда, вовремя.

— Ну? — спросил Игорь и не стал закрывать дверь, чтобы Леха сам понял, что он ненадолго.

— Ты че кислый? — отозвался сосед, не желая ничего замечать. Он снял крышку с кофейника и, закатив глаза, вдыхал аромат. — Гостей ждешь?

— Никого я не жду! — буркнул Игорь. — Делами занимаюсь.

Он опасался, что Леха начнет выяснять, какими именно делами он занимается, но тот только еще раз ухмыльнулся и вдруг, понизив голос, спросил:

— А эта, что у тебя сегодня утром была, она кто вообще?

— А тебе зачем?

— Ой, да брось ты! Что я, съем, что ли? Ну, скажи просто: “моя” — и все. И вопросов нет. Ну? Да?

— Слушай, что ты привязался? Родственница она мне, понятно? Троюродная тетя из этого, как его…

— Ну? Ну? — не унимался Леха. — Откуда?

— Тьфу! Из Моршанска! — выпалил Игорь первое, что пришло в голову, и только потом сообразил, что снова цитирует Остапа Бендера.

— Как говоришь? Из Моршанска? — насмешливо повторил Леха. — Ну ладно. Не хочешь — не надо, черт с тобой. Пойду я, некогда мне…

И по-прежнему загадочно ухмыляясь, он направился к двери.

— А гости — это хорошо, — сказал он, обернувшись к Игорю, — ты развлекай их как следует, а то рожа у тебя что-то больно скучная, еще разбегутся…

Игорь закрыл за ним дверь и вернулся на диван. От Лехиного визита у него осталось какое-то нехорошее впечатление. Чему он все время ухмылялся? И Марины все нет… Не случилось ли с ней чего-нибудь? Он вот сидит здесь, а ей, может быть, требуется помощь. Но куда бежать, когда она сама написала — быть дома весь вечер. Значит, надо ждать. Надо уметь ждать, черт возьми!

Игорь встал и заходил по комнате. Подойдя к окну, он в сотый раз за сегодняшний вечер выглянул на улицу и вдруг замер: там, среди деревьев небольшого скверика за дорогой, мелькнуло знакомое платье. Марина!

Но почему она удаляется? Может быть, забыла, в каком Доме он живет? Э, да она не одна! Кто же это с ней?

Игорь выбежал на балкон и стал всматриваться вдаль, рядом с Мариной, широко жестикулируя, шел гривастый парень в джинсах и кожаной куртке с металлическими заклепками. Да ведь это же Леха! Точно в таком же наряде он только что заходил к Игорю. Ну конечно, Леха! Это его свисающие веником патлы, его манера, размахивая руками, заливаться перед девочками соловьем. Надо догнать их! Надо спросить у нее, пусть объяснит, почему… Почему Леха? Что она в нем… Да нет, не в этом дело, просто…

“А ведь все действительно просто, — подумал вдруг Игорь, — я был нужен ей, как смотритель Чудесного Механизма, а теперь от меня никакой пользы. А Леха… у него масса друзей, знакомых. В плане общения он гораздо перспективней. А ведь ей только это и нужно…”

Он глядел им вслед, пока они не скрылись за углом, потом вернулся в комнату. Мавр сделал свое дело… Ладно! Бог с ними обоими. Он хотел было приняться за ужин, но тут новая мысль пришла ему в голову.

А что если это совсем не Леха? Что если Марина попалась, и теперь ее ведут куда-нибудь… Ну, куда? На казнь? На пытку? Подумать страшно? А он спокойненько посмотрел на нее с балкончика и пошел закусывать!

Нет, что бы там ни было, ее нужно догнать. Обязательно догнать! Через минуту он уже бежал по улице. Судя по всему, Леха с Мариной направлялись в сторону Центра Развлечений, туда, где по вечерам собирались веселые компании молодых людей — сплошь Лехиных знакомых.

В большом парке на пересечении двух главных проспектов города зазывно сияли витрины магазинов и магазинчиков, ресторанов, кафе, двух баров с дискотеками и молодежного клуба с кинозалом. Здесь вовсю кипела жизнь. По ярко освещенным аллеям людские потоки перетекали от одного увеселительного аттракциона к другому. Где-то вдалеке вздыхал об ушедших днях духовой оркестр, на площади перед клубом поклонники “тяжелого металла” слушали шлягер сезона в исполнении местной группы с импортным названием “PILORAMA”.

Очень скоро Игорь понял, что найти в этом месиве Марину и Леху будет нелегко. Расспросы знакомых завсегдатаев парка ни к чему не привели: никто Ушакова не видел, да особенно и не жаждал увидеть. Игорь заглядывал в лица встречных, обошел оба бара и все магазины, осмотрел сквозь стекло ресторанные залы (свободных мест в них никогда не было, наверное, потому что там всегда сидели одни и те же люди. Остальные считались посторонними и внутрь не допускались совсем). Побродив по аллеям часа два без всякого результата, он вдруг вспомнил, что не сделал самого главного и разумного — надо было сразу же постучать к Лехе! Если он дома и знать ничего не знает, значит, с Мариной действительно стряслась беда. А, растяпа!

Игорь заспешил назад, расталкивая прохожих, выбрался из парка и скоро, покинув шумные центральные улицы, оказался в своем лихом старом районе. Прохожие попадались здесь редко, улица, по которой он шел, была освещена кое-как. Справа поднимался гигантский, наполовину оголенный скелет здания, возводимого на месте стоявших здесь когда-то развалюшек.

До дома оставалось совсем немного, когда впереди вдруг послышались торопливые шаги, и из-за угла показалась высокая темная фигура в шляпе. Игорь в ужасе застыл — навстречу ему шел тот самый чудовищный незнакомец, которого он видел сегодня утром в институте!

Не помня себя от страха, Игорь бросился бежать, перемахнул через попавшийся ему на пути забор, ушиб ногу о торчащую из земли железяку и только тогда сообразил, что попал на стройку. Этого еще не хватало! Конечно, нужно было бежать к людям, а здесь его могут в два счета загнать в угол, придушить, и никто этого не увидит… Но исправить ничего уже нельзя было, из-за забора доносился приближающийся топот. Игорь, перепрыгивая через лужи, побежал прямо к зданию.

В гулкое обширное помещение на первом этаже падал свет прожектора, висящего на столбе у ворот стройплощадки. Игорь увидел длинную, сколоченную из досок лестницу, ведущую куда-то наверх. Она нависла над черным провалом, огороженным веревкой. В противоположной стене виднелся ряд прямоугольных дверных проемов. Куда спрятаться? Снаружи послышался плеск и чавканье мокрой глины. Раздумывать некогда!

Игорь, ухватившись за поручень, стал подниматься по лестнице. Она ходила под ним ходуном. Оказавшись на втором этаже, он обернулся. Как бы ее столкнуть? Если бы это удалось, лестница полетела бы прямо в провал, и никто не смог бы поставить ее на место. Игорь огляделся и обнаружил у стены обрезок толстой доски. Пользуясь им, как рычагом, он стал раскачивать лестницу, и она постепенно сползала к краю плиты, на которую опиралась. Скорей! Еще! Ну вот, теперь она держится буквально на волоске. Последний толчок, и… Игорь уже занес было ногу, но вдруг передумал. Да, да, так даже лучше. Если лестницы не будет совсем, этот тип, пожалуй, обойдется и без нее. А так, может быть, и попадется.

Но скорее дальше! Нужно найти укромное место, отсидеться, переждать, привести мысли в порядок…

По короткому прямому коридору Игорь проскользнул в большой зал, а оттуда — в боковую комнатку, оконный проем которой выходил прямо на сквер. За деревьями виднелась крыша серого пятиэтажного дома. Его дома. До забора здесь было совсем недалеко, вдобавок прямо перед окном откуда-то сверху свисал толстый кабель. Игорь попытался дотянуться до него, но не смог. Рискнуть допрыгнуть? Он сделал три шага назад, и вдруг тяжелая рука легла на его плечо. Холод этой руки пронизал все тело Игоря и словно приморозил его к полу. Он попытался закричать, но ни звука не вылетело изо рта. Стылый ужас схватил его за сердце, но в тишине вдруг раздался спокойный, даже проникновенный голос незнакомца:

— Не бойся! Я не причиню тебе вреда. Только выслушай меня, и я сразу уйду!

Незнакомец убрал руку и появился на фоне окна, но Игорь все еще не мог шевельнуть ни одним пальцем.

— Не бойся, — повторил незнакомец, — после моего ухода это сразу пройдет. Но сейчас ты должен все хорошенько запомнить и понять. И еще: у меня нет времени на доказательства. Я прошу мне поверить, потому что сам доверяюсь тебе. Сейчас мы должны верить друг другу — только в этом спасение для Светлого мира, а может быть, и для вашего тоже.

Итак, вот тебе правда: мы действительно преследуем Маринику. Мы — предотвратители, особый клан в народе, населяющем Светлый мир. На протяжении сотен лет и до самого последнего времени в наши обязанности входило ограждать свой народ от всяческих контактов с вами. Миры наши нигде не пересекаются, но у них есть точки соприкосновения, их-то мы и должны были охранять. Поколения за поколениями рождались и умирали, не зная правды о своей истории и о Тайне, из-за которой их предки покинули этот мир, и мы, ее хранители, уже думали, что так будет продолжаться вечно. Но, по-видимому, это невозможно. Люди изменяются с веками, рано или поздно они узнают именно то, что наиболее тщательно от них скрывали. Тот, кто думал, что направляет их, вдруг теряет их доверие, и тогда все, что им было создано, рушится в один день.

Мы и сами почувствовали, что время это приближается, поняли, что сохранять Тайну больше нет возможности, и стали готовиться к тому, что она будет раскрыта. План наш был таков: понемногу приоткрывая занавес, рассказать народу о вашем мире, подготовить умы к трезвому восприятию мысли, чуждой им по самой их сути. Ты видел ящики, которые переправляются отсюда к нам, — это ваши книги, до сих пор они были запрещены, как величайшая опасность для Светлого мира, и только теперь их увидят и узнают у нас. И все же мы опоздали.

О существовании Тайны узнали несколько человек, считающих, что высокое происхождение дает им право на любые привилегии, в том числе и на те, которыми пользуются лишь предотвратители. Они потребовали раскрытия им Тайны и, получив отказ, немедленно сколотили партию своих сторонников и стали разжигать недовольство в народе. Им удалось привлечь на свою сторону немало светлых голов и знатных имен, в том числе и принцессу Маринику.

Эта девушка считает, что борется за свое право, и не собирается воспользоваться Тайной, какой бы она ни была. Но Мариника не одна, за ее спиной люди, жаждущие власти в Светлом мире. Если Тайну узнает весь народ, он испытает потрясение, но устоит. Однако если Тайной завладеет могущественная, стремящаяся к власти партия, она не замедлит ею воспользоваться и воспользуется, конечно, в собственных интересах.

Поначалу, узнав, что Мариника проникла сюда, мы пытались создавать препятствия на ее пути, даже запугивать тех, с кем она встречалась. (Признаюсь, с моей стороны это была нелепая выходка, но чего не натворишь в спешке!) Позже я осознал, что все это бесполезно, рано или поздно она узнает, в чем заключается Тайна, это поразит ее, возможно, приведет в отчаянье, и в таком состоянии она может вернуться к своим и все им выложить.

И я понял, что должен обратиться к вам, людям, живущим здесь. Вы опасны, вы очень опасны для нас, но более всего вы опасны своим неведением… И вот я, хранитель Ворот Светлого мира, обращаюсь к тебе и говорю: принцесса Мариника должна быть задержана. Ради этого я даже готов открыть Тайну. Ей и тебе. У себя дома ты найдешь письмо. Прочти его. Первые строки покажутся тебе знакомыми, я попытался рассказывать тебе эту историю в снах, но не успел. Дай прочесть это письмо Маринике, ей известна из него лишь одна фраза. А когда она узнает всю правду, попытайся объяснить ей, что владеть такой Тайной должны либо все, либо никто. Надеюсь, она поймет…

Вот и все, что я хотел сказать тебе. Прости меня за страх, выпавший на твою долю, и за насилие над твоей волей. Прощай!

Незнакомец повернулся и вышел из комнаты. Шаги его гулко раздавались в зале, затем глухо и коротко в коридоре, и чем дальше он удалялся, тем слабее становилась сила, удерживающая на месте Игоря.

Он уже набрал полную грудь воздуха, чтобы крикнуть: “Постой!”, как вдруг послышался отдаленный грохот, эхом прокатившийся по всему зданию.

Игорь схватился за голову. “Что я наделал!” Он бросился бежать, на ходу размазывая по щекам брызнувшие вдруг из глаз слезы. Так и есть, лестница в конце коридора исчезла. Игорь застонал и, встав на колени, посмотрел вниз. Черный квадратный проем в полу первого этажа глянул на него бездонной пропастью. И в эту пропасть он только что столкнул доверившегося ему человека! Игорь вскочил и заметался по коридорам и комнатам. Наконец ему удалось найти безопасный спуск на первый этаж, а затем и лестницу, ведущую в подвал. Спускаясь по ней, он наткнулся рукой на выключатель и зажег свет. Теперь здесь было светлее, чем наверху. Игорь быстро определил, в каком направлении идти, и скоро отыскал тесное, выложенное кирпичом помещение с квадратной дырой в потолке. Он сразу увидел черную фигуру, лежащую на полу среди обломков лестницы. Человек не шевелился, из уголка губ у него стекала тонкая темная струйка. Игорь склонился над ним и тронул за плечо. Веки незнакомца дрогнули, он открыл глаза и пробормотал несколько слов на незнакомом языке, потом словно вспомнил о чем-то и посмотрел на Игоря.

— Ты… понял? — прошептал он, — Вот в этом и дело… В этом… разница…

Глаза его вдруг расширились, голова неестественно вывернулась, руки зашарили по земле.

— Останови ее… — вырвалось у него из горла. — Не дай…

Он замолк на полуслове и вдруг на глазах у Игоря стал таять, превращаясь в белесую, быстро исчезающую дымку. Через минуту от него ничего не осталось…

“Что он имел в виду? — думал Игорь, приближаясь к дому. — В чем разница? Между чем? Что я должен был понять? Он так говорил, будто не ожидал от меня ничего другого… Письмо! В письме должен быть ответ…”

Но сначала он постучал к Лехе. За дверью было тихо. Неужели еще не вернулся? Он дернул за ручку, и дверь вдруг легко распахнулась. Игорь остолбенел: вместо Лехиной комнаты перед ним был сад с тропическими растениями, пестрыми попугаями на ветвях и дорожками из мрамора. Высокая стеклянная крыша нависала над пальмами, сквозь нее било яркое полуденное солнце. Из глубины сада доносилась музыка, журчание воды, звонкий разноголосый смех и немелодичный гогот, явно ушаковского тембра.

После всего, что сегодня произошло, Игорь был уже не в силах удивляться. Он просто пошел по дорожке на голова и скоро увидел любопытную картину: несколько девушек в сведенных до минимума нарядах танцевали на поляне вокруг мраморной ванны, наполненной прозрачно-голубой водой. В ванне сидел Леха. Он вертел головой и время от времени вынимал из воды руку, чтобы схватить одну из танцовщиц. И ему, и девушкам это доставляло массу удовольствия, они хохотали до упаду.

Выйдя из-под сени пальм, Игорь направился прямо к ванне. Леха, увидев его, страшно смутился, поспешно щелкнул пальцами, и волшебный сад вместе с девушками вдруг пропал. Они снова были в комнате. Оставляя мокрые следы, Ушаков подошел к стулу, снял висевшее на спинке полотенце и обмотал его вокруг бедер.

— Ну, чего ты вламываешься? — заорал он, видимо, вернув себе вместе с полотенцем самообладание.

— Где Марина? — спросил Игорь.

— Какая еще Марина? — Леха пожал плечами, но, глянув Игорю в лицо, не выдержал:

— Ах, Марина! Так она ушла куда-то… И вообще, что ты ко мне привязался? Откуда я знаю, где твоя Марина? Помыться мне не дадут спокойно… — он попытался было оттеснить Игоря к двери, но тот толчком усадил его на стул.

— Где вы с ней были?

— А что? — Леха с опаской поглядывал на кулаки Игоря. — Ты же сам сказал — родственница. Что уж, теперь и словом не перемолвись?

— Где вы были?

— Ну чего ты? В парк мы сходили, я ей показал, где у нас что, в кино зашли…

— В кино?

— Да. А что такого? Культурная программа. Она сама просила, ей-богу! Я ж никогда не навязываюсь, ты меня знаешь…

— А потом?

— Потом?

— Да, после кино?

— Э-э. Тут, понимаешь, такая штука вышла. В кино-то мы до конца не досидели. Что-то я не понял даже, не понравилось ей, что ли? Так кино, вроде, хорошее, с вырубонами, “Убрать первым” называется, не смотрел? У-у! Наше, правда, но не хуже штатовского… Ну вот. Как только он начал их “мочить”, она, смотрю, глаза вылупила и замерла. Потом вдруг схватила меня за рукав, да как заорет на весь зал: “Что это он с ними делает?!” Ну, я ей говорю, тихо, мол, здесь тебе не Моршанск, если будешь так орать, из зала выставят. Она, правда, потише стала, но все добивается, чтоб я ей объяснил. Я и объясняю, что, согласно суровым законам гангстерского мира, он устраняет конкурентов или, проще говоря, убивает. А она понять не может, что это за слово такое вообще. “Как это, — говорит, — убивает? Как?” Сейчас, говорю, увидишь, как. Вот этому, гляди, по башке ломом даст, и брызги полетят, видишь. Она смотрела, смотрела и тихо вдруг спрашивает: “Он делает их мертвыми?” Э-э, думаю, подруга, да ты, видать, слаборазвитая… Из спецшколы, небось.

Ну конечно, говорю, мертвыми! Вот этих сделает мертвыми, а остальные зато будут его слушаться. По струнке будут у него ходить…

Она опять помолчала, посмотрела это все и говорит: “Он подчинил их своей власти. Вот он — ваш способ.” И вдруг встала — и к выходу. Я, натурально, за ней. Ты что, говорю, обиделась, может, на что-нибудь? Она обернулась, посмотрела на меня в упор и шепчет: “Идем, ты должен мне все рассказать”. Только мы из зала вышли, она снова меня за рукав схватила и спрашивает: “У вас что, всегда так убивают?” У нас, говорю, не убивают, это у них убивают. “У них, у вас — неважно. Ты скажи, вы всегда пользуетесь для этого ломом?”

Ну почему же, отвечаю, ломом? Ломом неэстетично. А для этой цели бывают пистолеты, автоматы, пулемет крупнокалиберный — тоже эффектная вещь. Ну, если по-крупному воевать, то там уж пушки, танки, минометы, самолеты… В общем, прочитал я ей лекцию по видам вооружений, вплоть до лазера с ядерной накачкой, тут-то я спец, ты же знаешь. Рассказал все и спрашиваю: мол, неужели ты сама ничего этого не знала? Она молчит, а сама, гляжу, вся дрожит. “Не так я себе представляла вашу Тайну, — говорит, — так им и скажу. Вот вам ваша Тайна! Делайте с ней, что хотите!” Потом на меня посмотрела и так это процедила: “Какие же вы…”

Ну, я давай ее успокаивать. Да ты что, говорю, посмотри вокруг, кто кого убивает? Это же все там, на Западе гнилом. А у нас-то тишь да гладь! Да и потом, я с тобой! Если что.

Но тут она стала говорить, что ей срочно нужно куда-то идти. А ты не ходи, говорит. Я, говорит, знаю, чего тебе хочется больше всего. И тут вдруг в глазах у меня эта картинка… ну, ты видел только что. Вот так, говорит, щелкнешь пальцами, все это и появится, щелкнешь еще раз — пропадет. Так что можешь бежать домой, ты ведь этого хотел? Ну, смех! Как будто кто-то мог этого не хотеть!

Ну, в общем, ушла она. И я тебе так скажу: не ври ты, никакая она тебе не родственница. Самая настоящая инопланетянка — вот она кто. И я бы на твоем месте написал бы письмо в “Технику молодежи”. А не поверят — пусть приезжают, я им тут покажу фокус…

Игорь ушел от Лехи, ничего ему не объяснив. Да и что ему объяснишь? Разве он поймет, что натворил? Эх, Леха, Леха! А впрочем, не в нем дело. Игорь понимал, что и сам мог бы повести Марину на подобный фильм. Но дело и не в фильмах.

“Дело в нас самих, — думал он. — В том, что мы все еще находим оттенки благородства, романтику или даже комический эффект в этой самой неестественной способности человека — убивать людей…

А происходит это от нашего равнодушия к чужой судьбе. Ну, убивают там кого-то — и ладно. Лишь бы не моих соотечественников. А если уже их? Лишь бы не моих знакомых. А если их? Не семью. А если семью? Делайте, что хотите, только не трогайте МЕНЯ!”

Игорь вошел в свою комнату и сейчас же увидел на столе конверт. В нем оказался один-единственный листок. Игорь развернул его и прочел:

“…Прошло уже немало времени с тех пор, как в цветущей долине среди неприступных гор собрались со всего света люди, знавшие о таинствах и самом устройстве Природы больше, чем весь остальной мир. Они съехались туда вместе с семьями и имуществом, в надежде обрести покой, необходимый для продолжения их трудов, и дать отдых сердцам, израненным зрелищем нескончаемых кровопролитий, творящихся на всей земле.

Но мир не хотел оставить в покое бежавших от него. С каждым годом он все ближе подступал к укромной долине, сжимая свои окровавленные пальцы на горле сокровенной мысли.

И вот, когда уже казалось, что спасения нет, новая Тайна открылась вдруг мудрецам, населявшим долину. Они создали новый мир, нигде не пересекающийся с миром уже существующим, и, назвав его Светлым, удалились в него навеки.

Они искали покоя и отдыха и нашли его, ибо Светлый мир был абсолютно пуст. Тогда, рассеявшись в нем, они наполнили его лесами и горами, реками и морями, каждый по своей прихоти, и уединились в своих излюбленных местах семьями и поодиночке. Но прежде, собравшись вместе, все они решили в детях и внуках своих навеки уничтожить мысль об убийстве как способе достичь первенства в роде или товариществе, в городе или государстве, когда бы они ни возникли в Светлом мире. В нерушимую Тайну был превращен этот страшный способ подчинения людей своей власти. Пришедшие в Светлый мир поклялись навсегда забыть его и детей своих воспитать в неведении, дабы никогда не началась здесь ужасная борьба, некогда изгнавшая их из мира родного…”

Где-то капала вода. Луч фонарика по одной выхватывал из темноты широкие влажные ступени, полого уходящие в бесконечную глубину. Игорь шагал по ним и думал:

“Ее еще можно догнать, остановить, объяснить ей самое главное — Тайну должны узнать все. Все сразу. Только так можно избежать беды…”

Он шел все дальше и дальше и даже не обернулся, когда где-то далеко за его спиной со скрежетом захлопнулась подвальная дверь…

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

— А что, нормально посидели, верно? — говорил Серега, надевая шлем.

— Уху, — ответил я. — Долго только. Полпервого уже, а утром на работу.

— Спокойно, гражданин! Машина у подъезда, — он завел свою “Яву” и открыл передо мной воображаемую дверцу. — Через полчаса ты будешь дрыхнуть у себя дома без задних ног… То есть пардон! В целости и сохранности.

— Ладно, — сказал я, устраиваясь позади него, — погоняй давай.

Мотоцикл взревел и полетел прочь из города. Несколько минут спустя нас вынесло на сонное пригородное шоссе к захлестнуло свежим потоком воздуха, полным ночных запахов. Серега еще поддал. В свете фары теперь видно было лишь неразборчивое мельтешение, крутые спуски казались затяжными прыжками.

Неожиданно сквозь шум ветра послышались новые звуки — грохот и лязганье где-то позади. Я оглянулся и увидел быстро нагоняющий нас автомобиль. Фару его не горели, только ярко светились окна. Трудно было понять, что это за машина: не то автобус, не то пассажирский фургон, однако мчался он на огромной скорости и, как мне показалось, по встречной полосе движения.

Вскоре странный рыдван приблизился настолько, что стали слышны голоса пассажиров, покрывающие непрерывный грохот и дребезжание его бренных частей. Пассажиры пели хором. Из окон экипажа несся надсадный рев, промодулированный знакомыми словами:

Поедем, красо-отка, ката-аться,

Давно я тебя-а поджидал!

“Да они там пьяные все!” — подумал я.

Пение вдруг оборвалось, и в окне появилась жуткая темно-синяя морда.

— А вы что, трезвые, что ли? — гаркнула она на всю степь.

Фургон взорвался дружным хохотом и грянул с новой силой:

В такую шальну-ую пого-оду

Нельзя доверя-аться волнам!

Эта дьявольская телега уже поравнялась с нами, она была кое-как склепана из кусков железа разных размеров, цветов и формы. В окнах не было ни одного целого стекла, вся конструкция ежесекундно рисковала рассыпаться в прах, однако продолжала нестись вперед.

Серега, скосив один глаз, оторопело уставился на фургон. И тут началось самое ужасное: все пассажиры высунулись в окна и проорали полкуплета, обращаясь непосредственно к нему:

Ты помнишь, изменщик кова-ар-рный,

Как я доверя-алась тебе!

Я увидел белые черепа, черные провалы беззубых ртов, обдавших нас волной перегара, пустые глазницы и обломки конечностей.

Серега вскрикнул и нажал на тормоз. Веселый фургон проскочил вперед и принялся выписывать зигзаги на дороге. На мгновение он замер, стоя на двух колесах, а затем со звоном и хохотом рухнул в кювет.

Мы медленно подкатили и остановились у бесформенной кучи ржавого металла. Казалось, все эти обломки лежат здесь давно, кое-где среди них поднимались стебли конопли.

В это время послышался шум мотора, и на дороге показался мотоциклист. Заметив нас, он стал притормаживать. Это был милиционер.

— Любуетесь? — спросил он, заглушив мотор. — Какой-то вид у вас испуганный, случилось что-нибудь?

Мы рассказали ему про фургон. Сержант нисколько не удивился.

— Ну что ж, не вы первые, — сказал он, — с месяц назад пионеры тут металлолом собирали вдоль шоссе, да видно с машиной не договорились — сюда сложили. С тех пор и началось: что ни день, то жалобы. Появляется эта колымага на дороге, водителей до полусмерти пугает, а как до этого места доедет — бац в кювет! И, как говорится, тишина.

— Так ведь надо ее специалистам показать, — сказал я, — ученым каким-нибудь…

— Насчет специалистов не волнуйтесь, кому надо — сообщено. Разберутся, — он замолчал, глядя в сторону.

Серега вдруг засуетился.

— Ну если так, все в порядке! — бодро сказал он. — Интереснейшее природное явление! Большое спасибо! Мы, пожалуй, поедем…

— Минуточку, — остановил его сержант. — Тут вот еще что… Видение это бывает только тем, кто превышает скорость или, значит, слегка в нетрезвом состоянии. Так что, извините, — он козырнул, — попрошу документы…

ИХ ШАНС

— Таким образом, основываясь на ложном заключении о результатах опыта Федьдмана, мы пошли по неверному пути, а собираясь опубликовать эту работу, едва не сели в лужу всей компанией, во главе с любимым завлабом.

Заведующий лабораторией Василий Сергеевич Тур медленно снимает очки и смотрит на меня с недоумением:

— Я, конечно, понимаю, Витя, разочарование, отсутствие перспективы, но… Ты что, считаешь, что статью публиковать не надо?

— Почему не надо? Нельзя!

— Погоди, погоди, не петушись. Ну, пускай тупик, ладно. Но ведь в этом направлении никто не работал, а мы… Нет, ты! Ты прошел этот путь всего за год, Да еще как! Блестящие исследования, превосходные расчеты, ради них одних стоит выдать статью!

— Да нет же, Василий Сергеевич! Это даже не тупик. И не нужно мне внушать, что отрицательный результат — тоже результат. Я прозевал ошибку в самом начале, и год строил карточный домик. На песке.

Завлаб поднимается из-за стола и некоторое время прохаживается вдоль исписанной мелом доски, искоса поглядывая на мои неровные строчки.

— Ты взрослый человек, Витя, — наконец говорит он, — и я не стану тебе рассказывать, сколько людей поднялось именно на таких вот работах. Никто не заставляет тебя заниматься этим всю жизнь. Ну, ошибка и ошибка, и Бог с ней, человеку свойственно. Но зачем же ломать уже готовое?

— Диссертации не будет, Василий Сергеевич, по крайней мере на эту тему.

— Да ты… Слушай, у тебя дома все нормально? Как жена? Ирка не болеет?

— Все здоровы, Василий Сергеевич, спасибо. Но я вам в порядке информации хочу сообщить: своей фамилии я под статьей не поставлю.

— Не поставлю… — задумчиво говорит шеф, глядя сквозь меня. — Не поставлю… Ну, что ж, дело личное… — он снова идет к столу, садится в кресло и надевает очки.

— С понедельника поступишь в распоряжение Бориса Ивановича. Будешь помогать ему с расчетами. Пока не втянешься, — он склоняется над бумагами. — Статью отсылать не будем. Благодарить не надо, перед народом отчитаешься сам. Других предложений нет?

— Спасибо, нет.

— Желаю успеха!

Я выхожу из кабинета и возвращаюсь к себе. В комнате никого уже нет. За окном угасает заря. На моем столе приглашающе мерцает экран терминала. Нет, брат, не зазывай, сегодня делать нечего. Не зажигая свет, прохожу и сажусь на край стола. Закуриваю.

Вот и все. Обидно? Да, но если бы я сейчас ничего не заметил, потом было бы обиднее. Жалко? Нет. Нечего тут жалеть, искать нужно, искать стоящую тропинку, по которой не стыдно и ползком…

Я наклоняюсь к пепельнице. А? Кто там еще? Дверь тихонько скрипит, открываясь от коридорного сквозняка. Но за ней ничего нет. Бездна. Черная, абсолютная пустота. В чем дело? Что это? Нет, все-таки там что-то есть. Оно приближается, растет. Это Брик. Какой Брик? Я не знаю никакого Брика! Что происходит? Здравствуй, Брик.

— Здравствуй, Снуми, зачем ты здесь?

— А где Роус?

— Его не будет, Снуми. Он решил вернуться. Теперь нас только двое, все работы прекращены, наблюдательные посты уничтожены. Не пора ли и нам домой?

— Нет, Брик, не сейчас. Мне нужно кое-что закончить здесь.

— Неужели ты все еще надеешься? Но ведь это безумие! До вспышки осталось слишком мало времени. Мы ничего больше не можем сделать для них.

— Я не верю этому, Брик. Я не могу вернуться и забыть об этом мире, как будто его уже нет. Пока они живы, я должен быть здесь.

— И ты всю жизнь собираешься прятаться в подсознании этих дикарей? Ведь это дикари! И ты… ты тоже одичаешь, Снуми.

— Пусть так. Да, они дикари. Но дикари, которые никогда не станут ожидать смерти, сложив оружие, и это дает им шанс. Они скоро будут другими, Брик, и надеюсь, смогут обойтись без вас, если мне удастся направить их науку по нужному пути. Попробуем успеть.

— Но ведь так нельзя! Ты лишаешь их права на самостоятельное познание мира.

— А вы лишаете их права на существование!

— Но тебе все равно не успеть!.. Впрочем, как хочешь. Я не стану тебя разубеждать, Снуми. Я ухожу… Если захочешь вернуться, мы будем тебе рады…

— Я не вернусь, Брик.

Дверь снова скрипит, увлекаемая сквозняком, и с грохотом захлопывается. Где это? Фу, ты, черт, уснул, что ли? Чуть со стола не свалился. Я встаю и разминаю затекшие ноги. Да, так 0 чем я? О том, что нужно искать новую тему. Кстати, была же У меня одна мысль… Вполне приличная мыслишка. А что? И попробую. Надо бы с Туром поговорить… Шеф все-таки человек с понятием. Другой бы и слушать не стал, распорядился бы приказом по лаборатории от такого-то числа: “Считать спиральный метод Литвиненко открытием” и пикнуть бы не дал. Ну, хорошо, в понедельник и поговорю. Правда, темка может оказаться не совсем в струе, но попробовать надо. Обязательно надо попробовать. Я попробую, Брик.

ЧУВСТВУЙ СЕБЯ, КАК ДОМА…

Сева Силуянов был здорово не в себе. Как всегда после праздников в Светкином общежитии он думал с досадой: “Говоришь ведь им — мало закуски! Нет, не понимают…” Вот и в этот раз, возвращаясь домой, он мечтал только о своем прохладном, скрипучем диване, на который можно рухнуть и не заботиться больше о проклятом тротуаре, все время подозрительно забирающем влево. Он преодолел уже полпути до своего дома, как вдруг…

Ох, уж эти авторы — фантазеры! Ну какой еще “вдруг”, когда человек еле тепленький? Самому бы тебе такой “вдруг”… Ну, ладно, что там у тебя дальше? Пришельцы налетели?

Точно. В темном переулке Севу встретили трое. Во мраке рубиново светились их глаза, мутно освещая раструбы ушей.

— Приветствуем тебя, землянин! — сказал один из пришельцев. — Позволь пригласить тебя на нашу планету для участия в составлении библиотеки вселенского разума.

— Не курю я, ребят, — ответил Сева, — и вообще, сам из местных, так что вы не очень тут…

— Если ты согласен, землянин, то пора в путь, нам необходимо как можно скорее выйти за пределы Солнечной системы.

— Выйти? — Сева уставился на говорившего. — Ты что же стращать меня будешь? Пойдем, выйдем!

И он решительно направился вперед. Трое следовали за ним. Посреди переулка возвышалось крупное бесформенное сооружение.

— Сюда, — сказал один из пришельцев, — это наш корабль.

Оказавшись внутри, Сева огляделся, благо салон был хорошо освещен, заметил несколько мягких, удобных кресел, немедленно сел в одно из них и безмятежно уснул.

Проснувшись на следующее утро, Силуянов обнаружил себя уже на планете Гермиде в компании знаменитого гермидского профессора Ван-дер Граафа. Профессор поприветствовал гостя от лица всего населения планеты, после чего, по просьбе Севы, объяснил ему, где он находится и как сюда попал.

— Ваше пребывание на Гермиде продлится три дня. Ночью мы будем считывать из вашего мозга информацию для фондов библиотеки, а днем вы совершенно свободны, можете гулять по городу или отправиться в путешествие, заблудиться у нас невозможно, так что чувствуйте себя, как дома.

Силуянов не возражал. Узнав, что его в целости и сохранности доставят домой, он перестал беспокоиться за свою судьбу л только пожаловался профессору на состояние здоровья. Ван-дер Грааф подробно расспросил Севу о его ощущениях и сейчас же пригласил известного гермидского биолога Гей-Люссака. Минут десять они колдовали в соседней комнате над какой-то машиной, после чего профессор принес Севе блюдо квашеной капусты и стакан рассолу.

Ободренный Силуянов принялся за еду, он хотел было попросить и опохмелиться, но постеснялся. Вздремнув затем еще несколько часов, он, наконец, почувствовал себя лучше и ^ышел на улицу подышать воздухом.

Шагая по городу, Сева не обращал особого внимания на окружающее его великолепие, чтобы не уронить своего достоинства. Он был настолько горд и независим, что в земной жизни даже не здоровался с участковым, поэтому постарался теперь настроить себя критически и всех встречных награждал презрительным взглядом.

Между тем вечерело. В прохладных тихих скверах зажглись фонари, там приятно шумели и гуляли редкие прохожие. Севе скверы не понравились, как-то ненатурально они выглядели. Ему не попадалось ни одной сломанной скамейки, на них даже ничего не была нацарапано. Фонари горели над самой головой, их можно было не то что камнем — ногой достать, но ни одного разбитого не нашлось, а гермидяне ходили мимо, как будто их это не касалось. Возле фонтанов стояли маленькие раскладные креслица для отдыха, ну просто подходи, бери и уходи. “Равнодушие в людях”, — думал Сева. Ему стало тоскливо, и он отправился домой, то есть в библиотеку Вселенского Разума.

По пути он заглянул в сияющий голубой облицовкой общественный туалет и, уединившись, попытался с помощью карандашного огрызка оставить на стене лаконичный автограф. Силуянова ждало глубокое разочарование: карандаш крошился и рассыпался, не оставляя никакого следа. Сева так расстроился, что, забыв и об основной цели своего прихода, покинул негостеприимное заведение и отправился дальше…

Анализируя в эту ночь силуяновскую энцефалограмму, Профессор Ван-дер Грааф был сильно обеспокоен. Он немедленно связался с психологом Бойлем-Мариоттом и попросил его прилететь как можно скорее.

— Землянин стал сильно тосковать, — говорил он, — его разрывают смутные желания, я начинаю опасаться за его здоровье. Необходимо создать для него более привычную обстановку…

Проснувшись утром и обнаружив себя все в той же комнате, Сева поморщился, натянул брюки и рубашку и снова отправился бродить по городу. А чем еще заниматься? “Пивка бы сейчас холодненького”, — думал он, шагая по проспекту.

И вдруг, за ближайшим углом перед Севой открылся очаровательный вид: посреди пустыря, которого — чтоб мне лопнуть! — вчера здесь не было и в помине, стоял голубой фанерный ларек “Пиво”. Возле него, прихотливо изгибаясь, шумела очередь. Сева со всех ног бросился к людям.

— Ребята! — закричал он. — Вас когда привезли? Вы тоже библиотечные?

Но никто не обратил на него внимания, только одно корпусная женщина окинула Севу холодным взглядом и строго произнесла:

— Много вас таких в знакомые набиваются… В очередь становись!

Силуянов не стал спорить и поскорее занял очередь за сереньким мужичком с канистрой. Наконец-то он мог спокойно вздохнуть! Атмосфера была привычная, разговоры все знакомые:

— …А за ним, значит, дед в плаще, за дедом на мотоцикле двое, потом вот в шлепанцах, за ним три женщины, потом э-э… таксист, а уж за таксистом — ты!

— Каво? Этот дед пришел, когда я уже с полчаса тут стоял! А занимал я за бабкой с бидоном…

Немного в стороне пятеро парней, расположившись кружком, прихтсбывали из трехлитровой банки. Когда пиво кончалось, один из них подбегал к ларьку, совал банку в окошко и, сплевывая в сторону очереди, говорил: “Уплочено уперед”. Если очередь начинала попискивать, остальные четверо, засунув руки в карманы, подходили ближе.

Сева скоро совсем освоился, он сбегал на проспект, раздобыл какое-то подобие банки, тяжело вздыхая об оставшейся дома дюралевой канистре, и голос его вновь уверенно зазвучал в общем хоре.

Впрочем, стоять в очереди за пивом — не такое уж наслаждение. Стоит на минуту потерять бдительность, и можно пасть жертвой пронырливых старушонок. И вот уже тебе говорят, что за мужчиной стоял мужик, но он за тарой ушел, а за ним вот эти двое, потом девушка, а уж за девушкой — ты. Но редкозубая девушка в сапогах-чулках на босу ногу заявляет вдруг раскатистым басом: “Не помня я ево, за мной Серега-крановщик стоял”. Самое главное здесь — не спорить. Делаешь тупое, если в этом есть необходимость, лицо и соглашаешься: “Правильно. А я что говорю? Тут майор стоял, переодеваться пошел…” После этого предлагаешь совсем другой вариант, в котором ты стоишь впереди всех перечисленных лиц.

Добравшись до середины очереди, Сева изрядно утомился. “Черт его знает, что такое, — думал он, — лучше бы я с профессором поговорил, у них, небось, с этим просто — раз, два — и литр пива. А тут стой как проклятый, да еще оттереть норовят”.

Больше всего раздражали его внеочередные. Вон опять этот патлатый с банкой полез в окошко! Сева так возмутился, что даже крикнул: “Кончай наглеть!”, о чем сразу пожалел, потому что четверо сейчас же направились к нему. Рыжий парень в потертой шляпе, с узорчатыми руками и тяжелым перстнем на пальце взял Севу за пуговицу и интимно сказал:

— Ты чего выступаешь? Отвести тебя за ларек, попинать, что ли?

Но пинать не стал, стукнул один раз в ухо, совсем не больно, и отошел.

Все же Севу почему-то взяла обида. Он демонстративно отвернулся и подумал: “Ладно, рыжий! Твое счастье, что я не местный…”, однако еще долго не мог успокоиться. Конечно, такие случаи бывали с ним и раньше, но сегодняшний особенно как-то задел Силуянова, вероятно, потому, что он вчера целый день бродил по гермидскому городу и немного отвык от обычной жизни. “От своих, понимаешь, терпеть”, — думал он с горечью. — “Не дай Бог, еще кто-нибудь из гермидян видел…”

Может быть, поэтому, а может быть, потому что, отхлебнув скверного пива, Сева окончательно упал духом, домой он возвращался совсем на таким веселым, каким был, когда обнаружил пивной ларек.

Его унылый вид не понравился Ван-дер Граафу.

— Да полно вам, молодой человек, — пытался успокоить Севу профессор. — Никаких ваших земляков на самом деле не было. Мы просто воспользовались считанной информацией, чтобы создать для вас привычную атмосферу. Это как бы спектакль, представление, если хотите. Отдохните, сходите на пляж, а там придумаем для вас что-нибудь повеселее.

Возвращаясь в свою комнату, Силуянов Неожиданно для себя глубоко задумался. “Спектакль, — размышлял он. — Представление! Цирк, одним словом. Не обращайте, говорит, внимания… Хорошо ему, лупоглазому, а у меня, может быть, каждый День такой цирк! Что ж мне теперь, всю жизнь в очереди стоять Да по уху получать? Вот, мерси! Информацию они считывают… Это выходит, что у меня в мозгу уже другой и информации нет, кроме как про эту бурду разбавленную…”.

На душе у Севы становилось все тяжелее. Добравшись до своей комнаты, он прошел прямо на балкон и мрачно окинул взглядом панораму гермидского города. “Ишь, домов понастроили по три сотни этажей! Живут в свое удовольствие, а тут мучайся, понимаешь…” Силуянов перегнулся через перила и задумчиво плюнул вниз. “Вот так вот грохнусь, и мокрого места не останется”. Он вдруг выпрямился. “А что? Все равно дальше так жить нельзя. Как ни крути — один конец. Ну так и пропади все пропадом! И-и-эх!” И, закрыв глаза, Сева единым махом выплеснул с балкона пять литров “Бархатного”…

ЭЛЕМЕНТ ФАНТАСТИЧНОСТИ

В тот раз в автобусе народу было немного. Вплоть до того, что передняя дверь открывалась почти на всех остановках. Заднюю держали крепче, заложив ее крест-накрест двумя безответными мужчинами. Обстановка была деловая, привычная. С передней площадки слышалось соло какой-то старушенции, обращавшейся огульно ко всему автобусу:

— Учут вас, учут, а драть-то вас и некому, и глаза ваши — бесстыжие!

Впрочем, народ вокруг нее собрался бывалый, отвечали с охотой и по существу:

— Вам, бабушка, не надо бы в автобусах толкаться, вы спокойно можете на метле летать!..

На задней площадке группа учащихся в одинаковых пиджаках с блестящими пуговицами воодушевленно обсуждала предстоящее культмассовое мероприятие. Выступление ораторов прерывалось взрывами молодецкого хохота с повизгиванием. Из этой среды доносились отдельные крики:

— Флаконы не побейте!

— Самсен, гони трюльник!

— Щас за Веркой сбегаешь и за Капыловой. А если Фелтистыч там, скажи — дискотека будет или еще чего соври…

Середину салона развлекал толстенький двухгодовалый мальчонка, желающий немедленно видеть своего папу. Это было невозможно, так как папу давно оттеснили на заднюю площадку, где он стоял, тяжело прижатый чьим-то стальным бюстом к запасному колесу. Но сынишка не слушал объяснений, он набирал побольше воздуха и добросовестно орал, краснея от натуги.

В такой непринужденной обстановке незаметно прошло полчаса пути. Город остался позади, по обеим сторонам дорога поднялись могучие сосны. Километра за два до поселка шофер вдруг стал притормаживать, и автобус остановился. Сейчас же окошечко из салона отодвинулось, и небритая физиономия, принадлежащая крупному мужчине в темно-зеленом костюме и сапогах, спросила:

— Чего стоим?

— Да вот, — неуверенно сказал шофер, указывая на дорогу, — дым какой-то, что ли? Черт его знает…

Впереди над дорогой поднимался странный ярко-синего цвета туман. Колышущаяся полупрозрачная стена пересекала шоссе, ее начало и конец скрывались в лесу. Впрочем, завеса была не очень густой, сквозь нее виднелись деревья и даже первые дома поселка.

— Ну, дым, — сказал темно-зеленый мужчина, — а чего стоять-то? Дыма не видал? Давай, поехали!

— Странный он какой-то, — задумчиво произнес шофер. — А вдруг газ? Надо бы сходить, посмотреть…

Публика в салоне стала проявлять нетерпение.

— Ну, что он там, сломался, что ли? Почему не едем?

Бабка на передней площадке переключилась с окружающих на водителя:

— От так от они и работают, то везет, как дрова, то посреди дороги в магазин наладится! Думают, управы на их нет…

— Туман, говорят, впереди…

— А в тумане что, колеса проскальзывают? Или бензин не горит?

Гражданин в шляпе, услышав про туман, возмущенно закричал:

— Так мы из-за этого стоим? Да он что там, издевается? Я ведь на работу опаздываю!

Бабка с передней площадки была начеку:

— Это на какую ж такую работу? Времени-то — полдвенадцатого!

— Так я с девяти и опаздываю, — буркнул гражданин в шляпе.

Одинаковые учащиеся на задней площадке по очереди вопили одно и то же:

— Водила! Кончай ночевать!! Поехали!!!

Каждое выступление по-прежнему сопровождалось молодецком хохотом. Они никуда не торопились, и им было весело.

Крупный темно-зеленый мужчина снова влез в водительскую форточку:

— Слушай, ты чего себе позволяешь, а? Ехай, тебе говорят!

— Щас вот как возьму монтировку… — вежливо начал шофер, но все же стал понемногу отпускать педаль сцепления. Когда автобус тронулся, все удовлетворенно замолчали, переводя дух. Затих даже пацан в середине салона.

Ярко-синяя стена приближалась все быстрее. И вот уже автобус ворвался в пелену тумана и, всколыхнув ее, выскочил с другой стороны. Молчание длилось еще минуту.

— Только и всего, — наконец сказал крупный мужчина. — Как видите, никаких последствий.

— Да, вы были правы, — ответил водитель, — хотя природа явления мне до сих пор неясна.

На передней площадке тоже заговорили. Старушка поднялась со своего места и обратилась к стоящей рядом женщине.

— Присаживайтесь, пожалуйста, я сейчас выхожу. “Поселок” — моя остановка.

Она вздохнула, улыбнулась и прибавила:

— Вот уже двадцать семь лет…

Маленький мальчик в середине салона с интересом глядел в окно.

На задней площадке среди учащихся в форме строительного ПТУ шел интересный разговор:

— Любое произведение тем значительнее для современников, чем оно ближе к реализму. Возьмите в пример любого из классиков!

— Все это верно, но ведь и классики часто используют некий элемент фантастичности, создающий условия для недостижимых иным способом поворотов сюжета. Кроме того, элемент фантастичности будит воображение, порождает ситуации, невозможные в нашем обыденном мире, лишенном прекрасных неожиданностей!

НИ В СКАЗКЕ СКАЗАТЬ…

Солнце, прокатившись над последними девятиэтажками окраины, садилось в поле. Кузнечики пронзительным стрекотанием заглушили шум видневшейся за деревьями магистрали. Первый порыв прохладного вечернего ветра волной пробежал по высоким травам.

Я возвращался домой полевой дорогой мимо рощиц, постепенно приближаясь к первым дозорным башням жилмассива. Отсюда уже были видны снующие автомобили, толкающиеся на стоянке автобусы, медленно ползущий трамвай и мошкариные тучки людей на остановках. Казалось, все это было не только далеким, но и каким-то несерьезным, игрушечным, настоящее же было здесь, среди деревьев и в траве.

Справа от березовой рощи послышались детские голоса. Там о чем-то горячо спорили, иногда раздавались крики: “Кто его первый убил? Ты его первый убил?”

В войну играют, подумал я. И вдруг над деревьями высоко взметнулся огненный факел и над полем пронеслись раскаты реактивного грохота. Детишки с визгом выскочили из-за деревьев, но отбежали совсем недалеко, остановились и стали с интересом смотреть куда-то в глубь рощи.

Я бросился к ним, расшвыривая на ходу мясистые стебли каких-то кормовых культур. Вот ведь химики, прости, господи! Вечно им нужно что-нибудь поджигать да взрывать! Недавно только в больнице видел одного — уши обварил! Ну как нормальный человек может уши себе обварить?

До детишек было еще далеко, а я уже начал терять дыхание. Между тем они снова стали приближаться к деревьям.

— Стойте! — закричал я. — Ну-ка, сейчас же идите сюда!

Но никто из них даже не оглянулся на мой авторитетный крик. Один за другим они нырнули в чащу. Когда я подбежал достаточно близко, на опушке осталась одна маленькая девчушка в синем брючном костюмчике.

— Вы чего это там взрываете? — с трудом переводя дыхание, спросил я.

Девчушка медленно обернулась и окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы, как бы решая, стоит ли со мной вообще разговаривать, потом спокойно сказала:

— Это не мы, это Змей Горыныч.

— Ах, Змей Горыныч! А вот я сейчас вашего Змея Горыныча отберу, а вас всех сдам родителям. Вы что же себе надумали? Весь район хотите спалить?

Я решительно зашагал к деревьям. Девчонка смотрела на меня некоторое время, потом окликнула:

— Дяденька!

Я оглянулся.

— Ну?

— Дяденька, вы туда не ходите, вас там волк съест.

Я покачал головой.

— Неубедительно. Волка я не боюсь. И вообще, в твоем возрасте можно было бы придумать что-нибудь получше. Все, иди домой!

— Ничего я не придумываю! Вас же Венька не знает! А вдруг он решит, что вы — Кощей? Не ходите, дяденька. Вас может молнией убить.

Вот ведь бред какой-то, ни искры фантазии! Венька какой-то… старший, наверное, у них. Тоже, хорош гусь, морочит малышам голову. Ну, погоди, доберусь я до тебя!

— Не бойся, — сказал я девочке. — Волка тут никакого нет, выдумки одни. Знаю я вашего Веньку, врет он все!

Она посмотрела на меня с сомнением.

— Венька врет?

— Конечно. Здесь же город рядом, машины ездят, люди ходят, какие тут волки?

Девчонка, поглядев задумчиво в чащу, сказала со вздохом:

— Вот и я думаю, какие тут волки?

Она повернулась и медленно побрела вдоль рощи, на ходу вынимая что-то из кармана. Это был красный вязаный берет с кисточкой. Выхлопав его хорошенько о колено, она произнесла:

— Ну, нет, так нет. — Надела берет и вдруг припустила бегом. Не успел я и глазом моргнуть, как она скрылась за деревьями.

Не задумываясь больше, я направился к центру рощи, рассчитывая накрыть там всю публику сразу вместе со Змеем Горынычем. Интересно, из чего они его сделали?

Рощица оказалась довольно густой. Я думал, что, сделав сотню шагов, смогу пересечь ее из конца в конец, но пока никаких просветов впереди не было видно. Кругом стояли довольно толстые деревья: березы, тополя, попадались даже сосны. Вероятно, это самый центр рощи. Однако, оглядевшись, я не заметил никаких признаков присутствия людей. Где же ребятишки? Откуда они устраивали свой фейерверк? Двигаясь все дальше, я рассчитывал вот-вот наткнуться на них. Бесполезно. Я только все больше и больше углублялся в какую-то непостижимую чащу. Во влажном сумраке меня окружали мощные стволы покрытые мхом. Откуда-то слева доносилось пронзительное кваканье и тяжелые всплески. В воздухе пахло грибами. Я начинал не очень уютно чувствовать себя в этом лесу. Да, это, без сомненья, лес, ведь я тащусь уже минут пятнадцать, а все еще… Стоп! Это что такое?

Прямо передо мной, раскинув огромную крону, стоял узловатый, столетний, многообхватный дуб. Вот это да! Здесь, в Сибири, такой дубище! Да я такого и на картинке никогда не видел! Не может быть! Закинув голову, я стал обходить дуб крутом, перескакивая через толстые корни и ощупывая суровую кору.

Неожиданно за спиной у меня послышались торопливые шаги. Я оглянулся и увидел невдалеке тропинку, извивающуюся среди деревьев. По тропинке шла та самая девочка в красном берете, с которой я разговаривал на опушке. В руках у нее неведомо откуда появилась небольшая корзинка, перевязанная цветастым платком. Видимо, она очень спешила, время от времени тревожно оглядываясь и совершенно не замечая меня.

— Эй, девочка! — крикнул я.

Она громко охнула, прижала к себе корзинку и припустила бегом.

— Да постой ты! — завопил я, выскакивая на дорожку. — Мне тоже к Веньке! Мне нужно ему срочно передать, что… это… как оно…

Но придумать я ничего не успел, девчонка в красном берете уже скрылась за поворотом. Вот бешеное дите. Ну ладно, по крайней мере, есть дорожка, пойду по ней. Я еще раз взглянул на дуб. Могучий красавец плавно покачивал ветвями, при этом где-то в глубине кроны что-то тихо позвякивало. Интересно, что там может быть, подумал я, вглядываясь в густую листву, но в это время послышался дробный приближающийся топот.

Это были не человеческие шаги, там, за деревьями, по дорожке бежал какой-то зверь. Уже слышалось его частое, хриплое дыхание, затем, громко стрекоча, пролетела потревоженная сорока. Я невольно посторонился и стал ждать, ощущая спиной какой-то неприятный холодок. И вот на дорожке взметнулась пыль, и из-за поворота прямо на меня выскочил огромный волк.

Это походило на сцену из “Собаки Баскервилей”. Неестественно большой, не менее полутора метров высотой, зверь явно преследовал свою добычу, глаза его налились кровью, алый язык казался языком пламени, бьющим из страшной пасти, где ровным рядом сияли внушительные зубы.

Однако, увидев меня, волк мгновенно преобразился. Он затормозил сразу четырьмя лапами и остановился. На морде его промелькнули испуг и удивление, вообще он обладал богатейшей мимикой, недоступной обычным животным. Некоторое время он разглядывал меня, подбирая под себя задние лапы.

“Сейчас кинется! — подумал я. — А у меня даже палки никакой нет”.

Но волк не кинулся. Вместо этого он длинно прокашлялся и неуверенно произнес:

— Я говорю… жара какая, туды ее… Дождичка бы, наверно… хорошо бы.

Голос у него был хриплый к немного дрожал.

Не скрою, я совершенно остолбенел. Господи ты, Боже мой! Так ведь и чуяла душа чертовщину какую-то! Лес дремучий, дуб этот дурацкий, а теперь еще лучше — говорящий волк! Этого мне еще не хватало! Волк между тем опасливо поглядывал то куда-то в лес, то на меня.

— Да-а… — снова заговорил он. — Места у нас тут замечательные… а недалече здесь болотце, уток — завались! Могу показать… Вы же, извиняйте за любопытство, охотник будете?

Он преданно хихикнул. Я вытер пот со лба и пролепетал срывающимся голосом:

— Собственно, нет.

Волк компанейски подмигнул мне:

— То-то я смотрю, ружья при ем нет! Стало быть, дровосек?

— Да нет, я… как бы это сказать…

— Угу, — он понимающе кивнул, — турист, значить.

Удовлетворенно покивав в сторону, он заявил:

— Слушай, турист, а ты знаешь, что ты мне, зараза, работать мешаешь? — Улыбка пропала с его морды. — Ты знаешь, что я из-за тебя, дурака, добычу верную упустил, эту, как ее… Красную Шапочку? А ты знаешь, дубина костлявая, че я из тебя за это сделаю?

Он стал медленно приближаться ко мне, неприятно показывая зубы. Я не знал, бежать, защищаться или просто закрыть глаза и потрясти головой. Так и подмывало осенить его крестным знамением.

Волк уже напружинился, готовясь к прыжку, как вдруг что-то звонко прожужжало над моей головой, и по всему лесу разнесся грохот выстрела. Вдалеке у поворота дорожки появилось облачко порохового дыма, и солнечный зайчик весело запрыгал на конце отполированного ствола.

Волк очень профессионально, как опытный десантник, боком сиганул с тропинки в траву, перекатился через спину и, оказавшись снова на ногах, в два прыжка скрылся в лесу. Я уже собирался, поблагодарив своего спасителя от всей души, выяснить наконец, куда я попал, но слова застряли у меня в горле. По тропинке, держа наперевес крупнокалиберный карабин “Медведь”, ко мне приближался мальчонка лет восьми!

Одет он был совершенно обыкновенно: красные сандалеты, коротковатые штаны и клетчатая рубашка без двух пуговиц. Словом, если бы не курящийся карабин в руках, мальчишка выглядел бы просто заурядно. Подойдя поближе, он остановился и, сощурив один глаз, стал пристально меня разглядывать. Затем, уперев карабин прикладом в землю, картинно вытянул руку и отвесил мне низкий поклон. Подумав еще минуту, он наконец заговорил:

— В общем так… м-м… Ой ты, гой еси, что ли, добрый молодец! Куда путь держишь и это… Дело пытаешь аль отдела… м-м… аль от дела… Чего от дела-то?.. Короче, поздорову ли?

Да, с былинным лексиконом у него было слабовато. Закончив свою речь, он облегченно вздохнул и стал ждать, что я на это отвечу. Хорошо, подумал я, раз уж вы втянули меня в эту дурацкую игру, попробуем сыграть по вашим правилам.

— Путник я, иду из стран дальних, заморских. А ты, витязь храбрый, кто будешь?

Храбрым витязем я его купил. Самодовольно ухмыльнувшись, он охотно ответил:

— Я Меткий Стрелок, Ясный Сокол. Иду по волчьему следу спасать Красную Шапочку. Да вот незадача, пришлось спугнуть зверя, а то бы он тебя съел. Правда, уговору про тебя никакого не было, так что я сначала и не знал, стрелять или не надо.

Вот тебе раз. Уговору про меня не было! А про девчонку в красном берете? Что ее волк съест — был такой уговор? Интересно у них тут получается.

— Слушай, — спросил я осторожно, — а волк в самом деле может съесть Красную Шапочку? По-настоящему?

— Не знаю, — он пожал плечами, — это уж как Венька решит.

Ага, опять Венька! Да что ж это за пуп земли такой? Раньше говорили: “На все воля божья”, а у них теперь — “Как Венька решит”. Напрямую спросить про Веньку я не решился. Неудобно стало. Эта личность представлялась мне такой величественной, что я боялся упоминать священное имя всуе. Все же, напустив на себя смиренный вид, я произнес со вздохом:

— Эх, увидеть бы мне Веньку, хотя бы одним глазком. Специально ведь иду из-за тридевяти земель…

Я хорошо понимал, как сильно рискую, пытаясь затронуть область, в которой совершенно не ориентируюсь. Но мальчишка нисколько не удивился.

— Чего проще, — сказал он, — пойдем со мной. Волка подстрелим — все равно к Веньке идти, узнавать, чего дальше.

Мы вошли в лес и побрели на некотором расстоянии друг от друга, чтобы охватить возможно большее пространство. Время от времени мы перекликались громким шепотом, от которого из-за кустов выскакивали зайцы и бросались наутек. Следов было множество, все они неправдоподобно четкие, как на картинке в учебнике природоведения, но волчьи среди них пока не попадались.

В одном месте я забрел в небольшое болотце и, прыгая с кочки на кочку, вдруг увидел среди камышей огромную лягушку, держащую во рту длинную стрелу с ярким оперением. Она сидела на большой коряге, неестественно закинув нога на ногу, и явно поджидала кого-то. Увидев меня, она выпучила глаза, открыла рот, и стрела с плеском шлепнулась в воду. “Мать моя!” — явственно произнесла лягушка и прыгнула в камыши.

Примерно через полчаса ходьбы деревья впереди расступились и показались поля и холмы. Я уже подумал было, что мы, наконец, выберемся из этого жуткого леса обратно к цивилизации, но сейчас же заметил городок, обнесенный частоколом, с резными воротами, с деревянными коньками на крышах, и понял, что это, пожалуй, продолжение.

У ворот городка я увидел пеструю толпу народа: девушки в ярких сарафанах с длинными косами, белобрысые парни в красных подпоясанных рубахах, ветхие седые старики с посохами. Увидев меня, вся эта толпа вдруг бросилась с радостными криками навстречу.

— Слушай, Меткий Стрелок, чего это они? — спросил я, оглядываясь, но мальчишки не было. Неужели удрал? Или этих испугался, в кустах сидит?

— Эй, ты где?

Между тем ликующий народ был уже совсем близко, слышался дружный шлеп лаптей. Старики, у которых непонятно, в чем душа держится, работали посохами, как при гребле на каноэ, и нисколько не отставали от остальных.

— Батюшка ты наш! — заголосил лидирующий дед, превосходящий меня по возрасту раз в пять. — Спаситель, надежа! Дождалися! — Он подбежал ко мне и рухнул на колени. Сейчас же подоспели остальные и окружили меня плотным кольцом. Они плясали, хлопались в ноги, кричали витиеватые здравицы и, наконец, подхватив меня под белы рученьки, повели в город.

Все эти люди произвели на меня странное впечатление. Они были как-то чересчур одинаковые, словно создавались сразу все скопом. Больше всего это сборище походило на массовку в кино, а город — на декорацию, Маленькие домики с резными украшениями казались только что выпиленными лобзиком и покрытыми олифой, нигде не было ни кучки мусора, улицы, несмотря на оживленное движение пешеходов, заросли густой муравой.

Триумфальное шествие, посвященное моему прибытию, завершилось на главной площади, у высокого моста, на котором чинно восседали князь с княгиней. Здесь сопровождающие лица расступились, и я предстал пред светлые очи. Странное дело, никого из них совершенно не удивлял мой костюм спортивного покроя, испачканные тиной туфли и стриженая шевелюра с проблесками паутины.

Князь, видный седобородый мужчина, обратился ко мне с длинной речью, из которой я понял, что они здорово рассчитывают на меня, как на единственного чудо-богатыря в округе, ибо движется на них несметное (я поежился) войско кочевников хана Чимбая и сегодня же будет здесь. Кочевников-то они не боятся. “Бивали и раньше”, — усмехнулся князь и подмигнул блестевшей на солнце дружине. А вот сам хан, силищи непоборимой, в панцире из драконьей шкуры, что ни мечом, ни копьем, ни стрелою каленой на пробьешь, представляет серьезную опасность. Победить этакое чудовище может только богатырь, щедро одаренный природой, сильный, ловкий и мужественный. Вроде меня. И если я в данный момент не очень занят, то как насчет того, чтобы встретиться с ханом в чистом поле во главе надежныя и верныя дружины?

Все взоры были устремлены на меня. Нужно было произнести что-нибудь соответствующее моменту, инстинктивно я чувствовал, что всякие объяснения неуместны, мой отказ просто не прозвучит. Еще и побьют, чего доброго. Но едва я открыл рот, чтобы поблагодарить за доверие, как на сторожевой башне бешено заорал дозорный: “Вороги идут!” Сейчас же с другого конца городка отозвался колокол. Народ забегал, засуетился, дружинники вскочили на коней. Я поразился: среди них были совсем маленькие пацанята. “Эти-то куда, — подумал я, — с кем они могут сражаться?”

Между тем конная дружина выстраивалась позади меня, и мальчишки были самыми шустрыми. Они размахивали огромными мечами и весело перемигивались. Неожиданно я заметил, что один из них в кедах… В этот момент ко мне подвели коня. Это был могучий мохноногий буланый жеребец, к его седлу оказались пристегнуты щит, меч и копье.

“Господи, да что же это делается!” — очумело думал я, когда ликующий народ сажал меня в седло. До сих пор мне как-то ни разу не приходилось ездить верхом, но когда открыли ворота и вся дружина рванулась вперед, мой буланый жеребец тоже поскакал, и я уже не мог сосредоточиться ни на чем, кроме желания удержаться в седле и не упасть под копыта.

Навстречу нам, по склону соседнего холма, неслось несметное — человек двести — войско во главе с самим Чимбай-ханом. Он высоко подпрыгивал в седле, неистово колотил пятками коня и время от времени оглядывался на своих кочевников.

Выехав на равнину, оба войска остановились. Я хотел было последовать общему примеру, но не имел ни малейшего понятия, как это сделать. Чимбай-хан тоже не остановился и скакал теперь мне навстречу, потрясая копьем. По сценарию, видимо, так и полагалось, потому что сзади я слышал ободряющие крики: “Дай ему, дай! В шайбу ему, слышь? В шай-бу! В шай-бу!” Я пытался на ходу отстегнуть щит.

Посреди поля мы встретились. Когда столкновение казалось неминуемым, я судорожно вцепился в то, что обычно называют вожжами. Конь, к моему удивлению, остановился и затанцевал на месте. Тогда я заметил, что Чимбай-хан скачет не так уж стремительно и все время оглядывается на свое войско. Подъехав ближе, он остановился, опустил копье и заговорил:

— Слушай, дорогой, погоди драться. Я тебе сейчас все… Аи! Сережа! Товарищ Шестерихин! Аи, шайтан!

— Рустам Махмудович! — закричал я, узнав своего соседа, начальника АХО нашего института. Никогда в жизни, даже в самом кошмарном сне, не мог бы я представить в таком виде этого солидного хозяйственника. Строгий костюм его был небрежно прикрыт чешуйчатыми латами, отливающими золотом, галстук выбился из-под кольчуги. Обут он был в ярко-красные курносые шлепанцы на босу ногу.

— Ай, молодец! — радовался он. — Я думал, совсем пропадать придется, думал, сума сошел, ишак старый! А ты как здесь очутился?

— Я с работы шел и… — договорить мне не удалось, здоровенный ком земли саданул меня в плечо и разлетелся на тысячу кусков. Это было предупреждение за пассивное ведение боя.

— Бежать надо, — сказал Рустам Махмудович, поворачивая коня в сторону леса.

— Не могу, — пролепетал я, — не умею я верхом…

Через минуту оба войска разразились истошными криками: Чимбай-хан в страхе бежал с поля боя, преследуемый чудо-богатырем. На самом деле я, вцепившись в гриву своего коня, бежавшего на привязи за лошадью Рустама Махмудовича, думал только о том, как добраться до леса и не вылететь из седла раньше времени. Вдруг войско кочевников пришло в движение и несколько конных отрядов поскакали нам наперерез. Я был в отчаяньи — Рустам Махмудович не мог прибавить ходу, опасаясь вытряхнуть меня, а лес был все еще безнадежно далеко. Скоро мы уже слышали приближающийся топот копыт и гортанные крики, звучащие весьма многообещающе. Вот уже краем глаза я увидел силуэт несущегося ко мне во весь опор кочевника, где-то рядом грустно пропела стрела и вдруг…

На вершине ближайшего холма появился всадник в папахе и бурке, за ним, блистая шашками, скакали лихие эскадроны Красной Армии со знаменами, тачанками и пулеметами.

Кочевники, видимо, тоже были поражены, они немедленно прекратили нас преследовать и повернули обратно. Всадник в бурке и его конница поскакали за ними вдогонку, а мы с Чимбай-ханом, потерявшим от последних впечатлений дар речи на всем скаку влетели в заросли кустарника на опушке леса Мой конь остановился так внезапно, что я не удержался в седле и, покинув, наконец, это мое временное пристанище, шлепнулся на землю.

Здесь, в кустах, мы смогли, наконец, перевести дух, осмотреться и рассказать друг другу о своих приключениях.

Как я и думал, Рустам Махмудович подался в ханы не по доброй воле. Всего час назад, возвращаясь домой из поликлиники, он и не помышлял о военной карьере, и решил заглянуть по пути в рощу ввиду наступления грибной поры. Однако собирать грибы ему не пришлось, так как, едва оказавшись в роще, будущий Чимбай-хан встретил ватагу ребятишек, которые сейчас же заявили ему, что он окружен и сопротивление бесполезно. Сообразив, что грибов ему сегодня не видать, Рустам Махмудович решил тихонько ретироваться, но неожиданно был схвачен чьими-то крепкими руками.

— Ты понимаешь, — говорил он, — выскакивают здоровенных четыре бандита… Головорезы, честное слово! Руки вяжут, ноги вяжут, глаза, понимаешь, тоже завязывают. Я давай милицию кричать, а они мне затычку в рот и понесли. Куда несут, не вижу, но долго несут. Потом слышу, народ разговаривает. Я стал брыкаться, но тут они меня на землю поставили и глаза развязали. Смотрю — кругом лес. Ох, какой лес, дремучий совсем! Под деревьями кругом вроде люди стоят, но там темно, не рассмотреть, а посередине на пеньке мальчишка сидит, совсем обыкновенный мальчишка, посмотрел на меня и спрашивает:

— Это еще кто такой?

Ребятишки, которые меня ловили, беспокоиться стали, переговариваются, говорят:

— Как это — кто? Шпион.

Но тот их и слушать не стал, махнул рукой.

— Ерунда, — говорит, — не было никакого шпиона, я шпионов уже давно отменил. Где вы его взяли?

— Возле Кощеева царства, — отвечают.

Тут мальчишка совсем злой стал.

— Да вы что? — кричит. — Да ведь это же, наверное, Булат-Валагур! Ему же давно каменеть пора… то есть, окаменевать! Там же Серега из-за вас, небось второй час с Кощеем бьется и Лелька в замке замерзла совсем! Немедленно несите его туда, откуда взяли, пусть идет за смертью Кощеевой!

Потом поворачивается ко мне:

— А ты, — говорит, — что же? Тебя только за смертью посылать! Ты что, не мог им сразу все объяснить?

Я, понимаешь, мычу, головой мотаю. Ну, спохватились они, вытащили из меня эту затычку, я и говорю:

— Не надо мне каменеть, сынок, мне домой идти надо. Или лучше обратно в поликлинику, потому что я, кажется, совсем больной.

Он удивился очень, долго смотрел на меня, а потом спрашивает:

— Так вы, дяденька, снаружи, что ли?

— Я не снаружи, — говорю, — я из поликлиники. А вообще-то я всего год, как из Симбая приехал.

— У-уу! Так он настоящий! — все кинулись меня развязывать.

— А мы вот играем тут… — говорит мальчишка, — хотите с нами? У нас как раз некому кочевниками командовать, будете Чимбай-ханом.

Я огляделся — лес кругом, позади четыре шайтана стоят, морды одинаковые. Вверх посмотрел — неба не видно. Играют они!

— А что я должен делать? — спрашиваю.

— Да это же очень просто, — обрадовался мальчишка, — а ну-ка…

Почесал он в затылке, прищурился, — и вдруг — хлоп! Повисли на мне все эти доспехи. Я прямо подпрыгнул от неожиданности. Подпрыгнул, а назад не опускаюсь, полетел, честное слово! Все исчезло, и лес, и ребятишки, и я с огромной высоты упал прямо в седло. Оглядываюсь — аи, нехорошо! Скачут за мной какие-то с саблями, с луками, вопят, понимаешь, на всю округу, и я скачу, не то с ними, не то от них, а в руке у меня копье. Ну, думаю, плохо дело. Не дотянул до пенсии, совсем немного не дотянул — с ума сошел! Ах, как нехорошо! Больше ничего не мог придумать. Так и скакал, пока тебя не встретил. А уж как обрадовался! Дорогой ты мой! Вдвоем, может, продержимся как-нибудь…

Рустам Махмудович закончил рассказ и стал выбираться из зарослей, чтобы осмотреться. Я пополз за ним.

По дороге от города двигалась колонна. Это возвращалась, безусловно, с победой Красная Армия. Над полем летела знакомая песня. Через полчаса голова колонны поравнялась с кустами, где залегли мы с Чимбай-ханом. Всадник в бурке ехал на белом коне среди красноармейцев и говорил:

— Я тебе иде командир? Я тебе в бою командир. А тут я — тебе товарищ. Ты приходи ко мне в полночь — заполночь! Я чай пью — садись со мной чай пить. Я обедаю — пожалуйста, кушай. Вот такой я командир. Я правильно говорю — правильно я говорю?..

Колонна уже давно прошла, а мы все еще лежали не шевелясь, не зная, что подумать и как отнестись ко всему происходящему.

Игра, думал я. Неужели все это — лишь придуманная таинственным Венькой игра? Ведь это наверняка с ним встретился Рустам Махмудович и наверняка не без его участия чапаевцы спасли древнерусский городок от кочевников, и Волк преследовал Красную Шапочку явно по Венькиному приказу. Кто же он такой, этот Венька? Где его искать? А найти его непременно нужно, хотя бы для того, чтобы выбраться отсюда. К сожалению, Рустам Махмудович представления не имел, в какой стороне находится то место, где он разговаривал с Венькой, знал только, что где-то в лесу. Ну что ж, лес перед нами, придется идти наудачу.

Оставив лошадей в зарослях кустарника, мы отправились в путь. Под деревьями царил душный полумрак, с ветвей свешивались поросшие мхом плети, вверху перекликались птицы. Скоро нам посчастливилось наткнуться на узенькую тропинку, ведущую куда-то в глубь леса.

Два часа пути не принесли никаких результатов, и мы уже собирались расположиться на отдых, когда местность начала вдруг быстро меняться, Кроны деревьев над нашими головами поредели, и стало светлей. Впереди показалась черная прогалина, на которой ничего не росло, только несколько обломанных стволов торчали из земли. Тропинка проходила через самый центр прогалины, а за ней снова начинался лес, но более редкий. Мы увидели низкое серое небо и быстро несущиеся по нему клочья облаков.

— Нехорошее место, — сказал Рустам Махмудович. — Наверное, не надо туда ходить.

— Мм-да… Но больше идти нам некуда. Без тропинки через лес не продраться.

Стараясь ступать как можно тише, мы вышли на открытое пространство. Ветер шумел в вершинах деревьев, птичьих голосов уже не было слышно, и нам почему-то хотелось покинуть эту мрачную поляну. Миновав центр прогалины, мы приободрились, все было спокойно, и вдоль тропинки стала попадаться молодая изумрудная травка.

Но вдруг огненная черта пересекла небо, и раздался тот реактивный грохот, который я уже слышал сегодня. Мы замерли на месте, Рустам Махмудович повернул ко мне зеленовато-белое лицо.

— Что это? — прошевелил он губами.

Ответить я не успел. Впереди над деревьями поднялась гигантская голова на длинной чешуйчатой шее. Вид и размеры ее были ужасны: саблевидные зубы, острый блестящий рог на носу, длинный раздвоенный язык, то появляющийся, то исчезающий в кипящей пасти и маленькие равнодушные глазки.

Голова повела глазами и уставилась прямо на нас. Широкая пасть раскрылась, и низкий хриплый рык пронесся над лесом. Тотчас рядом с первой появилось еще две головы, и Змей Горыныч (а это был, несомненно, он) двинулся нам навстречу. Лес впереди затрещал, грузные шаги сотрясали землю. И вот уже гигантская лапа, смахнув по дороге пару деревьев, ступила на прогалину. Рустам Махмудович вскрикнул, схватил меня за руку и рванулся назад. Сейчас же сверкнула молния, и я упал в высокую траву.

Это меня так поразило, что я даже забыл о Змее. Какая трава? Здесь же кругом только что была голая земля! Я приподнял голову и осторожно огляделся. Змея не было. Впереди, там, где колыхались высокие стебли, слышалось невнятное бормотание Рустама Махмудовича.

Мы находились на небольшой поляне, окруженной стройными невысокими березками. В тихой светлой роще гулял легкий ветерок. В центре поляны на большом замшелом пне сидел человек в милицейской форме, а рядом с ним, засунув руки в карманы, стоял мальчик лет десяти и с независимым видом глядел куда-то в сторону. Еще несколько мальчишек, кто в хоккейной каске, кто с деревянным мечом в руке стояли чуть поодаль. Милиционер повернулся к нам, и я узнал лейтенанта Буканова, нашего участкового.

— Так, — строго сказал он, — попрошу вас, граждане, подойти сюда.

Из травы, удивленно крутя головой, поднялся Рустам Махмудович, он был уже без лат и кольчуги. Немного придя в себя, мы подошли и поздоровались с участковым. — Вот, разрешите вам представить, — он кивнул в сторону шмыгавшего носом мальчишки, — Вениамин Узелков, известный в нашем районе радиохулиган, пожароопасный экспериментатор и любитель погонять на незарегистрированных транспортных средствах…

Лейтенант вздохнул.

— Значит, опять за свое? — обратился он к Веньке. — Ну а это что такое?

Только сейчас я заметил в руках у Буканова небольшой посылочный ящик с тумблером на крышке.

— Гипноусилитель, — буркнул Венька, покосившись на нас.

— Что-что? Гипноусилитель? Вот, значит, как. Ну и где же ты его стащил?

Венька возмутился:

— Ничего я не тащил! Там и тащить-то нечего, схема элементарная, на полчаса работы. Можете посмотреть.

— Ладно, разберемся, — Буканов смягчился, — ты мне лучше вот что скажи, как ты все эти чудеса устраивал?

— А никаких чудес не было. Просто включаешь тумблер, и что придумаешь, то всем и кажется.

— А как же Змей Горыныч, как же город? Как же волк, наконец? — не выдержал я.

Венька махнул рукой.

— Да какой там волк! Это вам Шарик встретился, ну и пришлось, чтоб интереснее было… — Он огляделся по сторонам и крикнул:

— Шарик, ко мне!

На краю поляны из зарослей выскочил пес, действительно чем-то напоминавший моего волка, если бы не хвост крючком и не гораздо более скромные размеры. Равнодушно оглядев нашу компанию, он уселся поодаль и принялся чесаться.

— Ну что ж, все ясно, — сказал Буканов, — предлагаю всем разойтись по домам. А вы, товарищи, — обратился он к нам с Рустамом Махмудовичем, — посмотрите, пожалуйста, тут вокруг, не осталось ли кого в роще.

Через несколько минут мы были уже на опушке. Далеко впереди маячила рослая фигура лейтенанта, детвора окружила его гурьбой. Рядом с нами неторопливо бежал Шарик. Он был по-прежнему ко всему равнодушен и теперь уже совсем не походил на волка.

— Что, лохматый, — усмехнулся я, — ты, небось, и не знаешь, что хозяин изобретатель/Вундеркинд!

Пес неприязненно покосился на меня.

— Этот вундеркинд у меня уже во где! — процедил он сквозь зубы и понуро затрусил дальше…

МЫСЛЕФИЛЬМ, ИЛИ ЗАПИСКИ ГРАФОМАНА

27.01.08. За последний месяц так и ни разу и не удалось хорошенько поработать. То есть не на заводе, конечно, там все в порядке; на прошлой неделе стал давать продукцию новый цех, в пятницу его торжественно закрыли на ключ — люди не будут заходить туда лет пять. А вот дома, так сказать, в творческой мастерской, что-то не ладится. Замерла моя жизнь в искусстве. Такой уж дурацкий характер: как раз в то время, когда нужно бы творить и творить, я не могу выдавить из себя ни одной приличной мысли. И ведь из-за чего? Из-за того только, что редактор Стенкер-Горохов как-то в разговоре небрежно бросил: “Ты там поглядывай, кстати, твой “Робинзон” может на днях поступить в просмотр”.

Конечно, любой заволнуется, узнав, что его первый фильм выходит на большой экран, однако не следовало приходить в восторг раньше времени. Редакторское “на днях” длится больше месяца, и все это время моим основным занятием является просмотр списка новых мыслефильмов. Увы, “Робинзона” среди них нет. Самое обидное, что мне не с кем разделить своих страданий, ведь мыслефильм, как известно, отличается от обычного стереокино тем, что в его создании не участвуют ни актеры, ни режиссеры, ни операторы, он является продуктом одного лишь воображения автора. Для создания мыслефильма не нужно никакой съемочной техники, массовки, декораций, ругани и т. д. Садись в кресло, нажимай кнопку и представляй. Хочешь — спасай отдаленную цивилизацию, а хочешь — экранизируй на свой вкус “Анну Каренину”. Конечно, не каждому удается создать яркие характеры и оригинальный сюжет, но зато набор выразительных средств у нас куда богаче, чем, скажем, у простых киношников. Одна беда — слишком много развелось нашего брата — мыслефильмистов, трудно пробиться на большой экран. Впрочем, настоящий талант рано или поздно найдет свою аудиторию, так что с этой стороны моя судьба обеспечена.

Помнится, начиная работу над “Робинзоном”, я невольно представил себе лица друзей и коллег по работе, когда они обнаружат мою фамилию в списке авторов последних фильмов. А какую мину строит моя бывшая одноклассница Катрин Закирова, задирающая нос только потому, что ее два раза показывали в финале викторины “Кто — кого”!

Но предвкушение наслаждения превратилось теперь для меня в пытку, я даже не могу заставить себя обратиться к Стенкеру-Горохову, опасаясь услышать от него страшные слова, мол, произошла небольшая ошибка, и он вообще имел в видуне меня, а другого молодого автора. Но довольно! Есть только один способ избавиться от муки непрерывного ожидания. Новая, серьезная работа заставит меня забыть о несчастном “Робинзоне”. Я сделал все, что мог, и должен теперь умыть руки.

28.01.08. Ровно в девятнадцать ноль — ноль я вошел в свой домашний кабинет с твердым намерением всесторонне обдумать и сегодня же приступить к записи нового произведения. С самого начала мне было ясно, что оно должно быть фантастическим и по возможности приключенческим. Правда, Стенкер-Горохов не одобряет этого направления.

— Эх, молодежь! — сказал он мне, просмотрев “Робинзона” в первый раз. — И чего вас все на экзотику тянет? Ближе к жизни нужно быть! Почему бы не создать фильм, к примеру, о самых обыкновенных космонавтах, или там, я не знаю — о хлеборобах Заполярья? Нет, обязательно какую-то небывальщину лепят!

Но тут же я над собой не властен. Так и Стенкеру сказал — воображение, мол, сильней рассудка, не я сочиняю, каждый мой эпизод — эманация души.

Итак, я включил мыслепроектор и глубоко задумался. Лучше всего, если мой герой будет звездным инспектором. Это рослый молодой человек приятной наружности, широкоплечий, с волевым подбородком… Я остановился и критически оглядел стоявшего передо мной верзилу. М-м да. Это было. И было не раз. Даже, наверное, не тысячу раз. У, морда суперменская, так и лезет в каждый фильм! Ну, погоди же…

Верзила посмотрел на меня грустными глазами и начал быстро лысеть, одновременно уменьшался его рост и увеличивался объем талии. Вот так-то голубчик! И будешь ты у меня не звездный инспектор, а участковый. Впрочем, не отчаивайся, в твой участок будут входить несколько созвездий с краю Галактики и большое число планетных систем. А звание участкового — это для более прочной связи с жизнью. Итак, участковый инспектор Федор Мелентьевич Земляника…

…Участковый инспектор Федор Мелентьевич Земляника, обогнув заросли темно — фиолетового бамбука, подошел к зданию биолаборатории. На крыльце его поджидал высокий, чуть сутуловатый мужчина в белом халате. Увидев участкового, он немедленно устремился к нему, на ходу кивая головой.

— Очень рад! Очень рад! Моя фамилия Парабелко, завлабораторией. Как вы долетели? Наш Пиливон порядочная глушь.

— Это мой участок, — пожал плечами Федор Мелентьевич, — а долетел хорошо, спасибо. Ну, так что же у вас стряслось?

— Да понимаете, очень странная история, — сказал Парабелко, увлекая Федора Мелентьевича внутрь здания. — Виктор Петрович и Сережа… Впрочем, они сами расскажут. Могу сообщить только, что неделю назад они отправились в Бамбуковый лес и исчезли. Через три дня мы выслали спасательную партию и после долгих поисков нашли их в районе поляны Круглой, в состоянии весьма странном. Они стояли на опушке леса, зажав носы, и с самым обескураженным видом глядели куда-то вверх. В воздухе стоял омерзительный удушливый запах, так что врачу спасательной партии едва не сделалось дурно.

Естественно, мы стали расспрашивать Сережу и Виктора Петровича о том, где они пропадали целую неделю, и этим привели их в полное изумление. “Позвольте! — сказал Виктор, — ведь мы только сегодня утром вышли в путь! Сережа может подтвердить… Да что там! Вот вам доказательство!”- и он продемонстрировал нам свой чисто выбритый подбородок.

Ситуация, действительно, выходила странная. Мы не знали, что и подумать, как вдруг Виктор Петрович хлопнул себя по лбу и вскричал: “Ну, конечно! Как же я сразу не догадался! Это все он, наш сегодняшний знакомый! Ах, негодяй, и здесь обманул! Ну что прикажете с таким делать!”

Сережа предложил вызвать милицию. “Да-да, конечно! — оживился Виктор, — с мошенниками подобного масштаба могут справиться только специалисты. С нашей помощью, разумеется.

В общем, они не успокоились до тех пор, пока мы не вернулись в лаборатории и не послали вам телеграмму…

— Мм-да-а, — Федор Мелентьевич покачал головой. — любопытно…

Они вошли в кабинет заведующего. В креслах у стены сидели двое: молодой человек в очках, с наметившейся на макушке лысиной, и паренек лет семнадцати, одетый с претензией на земную моду, правда, прошлого сезона.

— Знакомьтесь, — сказал Парабелко, — Виктор Петрович Лавуазье, кандидат биологических наук. Сергей Щекин, лаборант. А это — наш участковый, товарищ Земляника.

Увидев Федора Мелентьевича, Сережа и Виктор поднялись.

— Нужны срочные меры! — торопливо заговорил Лавуазье, — ведь это социально опасный тип!

— Минутку, — остановил его Федор Мелентьевич. — Давайте не будем торопиться, а обсудим все по порядку. Что за тип, откуда, зачем итак далее. Я вот, с вашего позволения, сяду здесь за столом и буду записывать.

А вы, Виктор, давайте с самого начала. Ничего, что я вас просто Виктором? Мне по-стариковски так удобнее…

— Ну, что вы! Конечно… Началось с того, что мы с Сережей отправились за образцами злаковых. На круглой поляне их несколько видов, причем некоторые больше нигде не обнаружены… мы почти добрались до цели, когда на опушке леса вдруг увидели крупное животное, по-видимому, ящера.

— Только с тремя головами, — вставил Сережа.

— Да, да! С тремя головами. Здешняя фауна изучена подробно, и представители ее большими размерами не отличаются, поэтому мы очень обрадовались, решив, что перед нами совершенно неизвестный вид.

— Я схватился за фотоаппарат, — снова перебил Сережа, — а эта тварь вдруг встала на задние лапы перед нами, на нас замахала и говорит…

— Говорит? — удивился Земляника.

— Вот именно, говорит! — воскликнул Виктор Петрович, — да еще как! “Не надо, — говорит, — мужики. Не люблю я этих портретов в интерьере. Вы лучше идите сюда, посидим, потолкуем. У меня дело к вам”.

Мы подошли, поздоровались и спросили, не является ли он представителем аборигенов этой планеты, которых нам, кстати, до сих пор не удалось обнаружить. Он рассмеялся и отвечает:

“Нет, братва, я тут проездом. С Земли лечу. Хочу выбрать, наконец, место для жительства, как говорил один из наших. Да вот что-то двигатель стреляет у моей посудины, никак не пойму в чем дело. Видно, перегрузил на старте, слишком быстро пришлось сматываться из конца двадцатого века”.

“А как же, — спрашиваем, — вы в двадцатом веке оказались”?

“Да уж оказался, вашими молитвами. От техпрогресса не отстаю. Посудина моя сделана по индивидуальному заказу, постарался один негуманоид, вложил в нее двенадцать степеней свободы. Ну, по четырем координатам, включая время, летаю, а остальных и не трогаю, Бог с ними”.

Мы его спросили, что он делал на Земле, и тут его головы, которые раньше все время говорили хором, вдруг потупились. Одна промолчала, другая пробормотала: “Да, так, по мелочам…”, а третья смерила нас нехорошим взглядом и говорит:

“Про Дракона слыхали? Так это я и есть. По рыцарям работал, по богатырям. Забавный народ! Вечно наврут с три короба, а потом на масленицу в деревню и не покажись — все разбегаются. Иной раз, конечно, случается, чего греха таить, дашь какому-нибудь графу по каске, если чересчур донимает, но это не каждый раз, да и не по злобе, а так, для внушения должного почтения…”

“Но ведь в двадцатом веке уже в драконов не верили, — возразил я, — кем же вы там работали?”

Он усмехнулся:

“Зеленым змием…”

Потом спохватился, махнул лапой.

“Ну, да это неинтересно. Пойдемте, я вам лучше свою посудину покажу, может, что посоветуете”.

Пробравшись вслед за драконом сквозь заросли пиливонского бамбука, мы вошли на Круглую поляну и в центре ее увидели нагромождение полупрозрачных сфер, конусов и пирамид. Это и была “посудина” дракона. Поначалу мне казалось, что разобраться в устройстве этого сооружения совершенно невозможно, но, подойдя к кораблю поближе, я ощутил вдруг какую-то поразительно нехитрую логику его конструкции. Что же касается Сережи, то он, ни слова не говоря, сейчас же полез под днище одной из пирамид, некоторое время чем-то там громыхал и наконец вернулся, держа в руках собранный из четырех металлических реек квадрат… “Вот, — сказал он, — все дело в этой штуке. Рейка лопнула”.

Действительно, одну из сторон квадрата по самой середине пересекала трещина.

“А что это за деталь? — спросил я, — нельзя ли как-нибудь обойтись без нее?”

“Никак нельзя, — сказал Сережа, — ведь полная энергия, которой располагает корабль, равна, согласно известной формуле света: Е = МС2. Формула так и произносится: “Е равно эм це квадрат”. Так вот это и есть тот самый квадрат”.

“Во дает молодежь! — воскликнул Дракон. — Парнишечка эдакий сообразил, а я, крокодил старый, от самой Земли голову ломаю — ничего понять не могу! Ну, спасибо, брат… Как же нам теперь чинить его? Без квадрата, сам понимаешь, совсем тяги нет, может, изолентой Замотать?”

“Нет, — покачал головой Сережа, — слабовато. Да вы не волнуйтесь, отнесем его в лабораторию, заварим трещину и будет как новенький!”

“Ой, нет, — почему-то испугался Дракон, — застенчивый я очень. Нет, нет, и не упрашивайте! Лаборатория отпадает!”

“Ну, тогда не знаю, — сказал я, — трудно что-либо предложить… Разве что сок розовой пальмы, на воздухе он твердеет и намертво склеивает все, что угодно. Но беда в том, что затвердение происходит очень долго, придется ждать не меньше недели, прежде чем соединение станет достаточно прочным”.

“Хо-хо, отцы! Это уже не ваша забота, — заявил Дракон, — тащите сюда скорей свою пальму. Такой вариант мне подходит”.

Розовых пальм немало в окрестностях Круглой поляны, за какие-то полчаса мы получили нужное количество клея и хорошенько промазали им трещину.

“Ну вот, ну вот, — удовлетворенно мурлыкал Дракон, положив квадрат на землю, — пускай подсыхает тут на солнышке”.

“Долго же ему придется подсыхать”, — заметил Сережа.

Дракон расплылся в трехглавой улыбке.

“Это я беру на себя. Деталь будет готова через десять минут, а пока прошу ко мне на чашку чая”.

Мы вошли внутрь “посудины”, которая оказалась устроена уютно, и расположились в мягких удобных креслах. Потягивая чай, Дракон между делом расспрашивал, имеются ли здесь в окрестности приличные планеты, на которых можно со вкусом провести пару тысяч лет, и мы охотно сообщали из “Звездной Лоции” по нашему созвездию, она хранилась у меня в папке для гербария чуть ли не со студенческих лет. Ах, если бы я знал тогда, к чему это приведет!

Дракон впился глазами в листок и, казалось, забыл о нашем присутствии.

“Так, так, — бормотал он. — Полпарсека до поворота… Переход в подпространство. Ну, это мигом, если очереди не будет. А уж там напрямую, огородами…”

Особенно заинтересовала его Серпента; узнав, что там как раз сейчас юрский период, он совершенно расчувствовался, чуть не пустил слезу и поведал нам, что сам он тоже родом из юрского периода одной далекой планеты, несчастный мутант, обогнавший своих соплеменников в умственном развитии на несколько миллиардов лет.

“А тянет порой, — говорил он, — ах, вы не поверите, как тянет порой назад в хвощи!”

Вдруг в помещении раздался пронзительный свист, и на стене засиял экран переговорного устройства. Мы увидели черноусого носатого человека, перепоясанного пестрым шарфом, в красной косынке и какой-то рваной безрукавке на голое тело. Из-за пояса у него торчала рукоять лазерного резака.

“Салют!” — сказал он, обращаясь к Дракону, но заметив нас, сразу умолк.

“Вот что, ребята, — сейчас же подхватился Дракон, — у меня к вам большая просьба. Квадрат наш уже готов, так вы, пожалуйста, установите его на место. А то мне надо поговорить туг с одним… — он кивнул головами в сторону оборванного усача, — …научным сотрудником”.

“Да, а папочку можете оставить здесь, я за ней присмотрю, не беспокойтесь!”

Покинув корабль, мы приблизились к тому месту, где лежал квадрат. К нашему изумлению, он действительно был прочно склеен. Но самое удивительное — в центре квадрата поднимался крепенький росток розовой пальмы! Я еще мог допустить, что ее семечко попало в почву вместе с соком, когда мы клеили рейку, но каким образом оно умудрилось за пятнадцать минут вымахать в такой росток?!

Мы вернулись к “Посудине”, и пока Сережа устанавливал на место квадрат, я решил сейчас же получить надлежащие разъяснения у самого Дракона. Его левая голова торчала из входного люка и, казалось, внимательно наблюдала за местностью. Увидев меня, она торопливо прикрыла дверь, но я успел разобрать хриплые выкрики правой головы, доносящиеся из кают-компании:

“Кретин! Элементарной эксплуатации наладить не можешь! Разве за это я плачу тебе шестьдесят долларов в аванс и столько же в получку? Ну, смотри у меня! Чтоб в следующий раз определение прибавочной стоимости знал на зубок!”

“Ну как успехи?” — громко спросила левая голова, стараясь заглушить крики.

Из-под днища “Посудины” появился Сережа.

“Готово, — сказал он, — износу не будет!”

“Ну, тогда отбегайте, — произнесла голова, — сейчас стартану. А то мои новые верные подданные, наверное, уже заждались своего строгого, но справедливого повелителя!” — Она ухватилась зубами за ступеньку трапа и принялась затягивать его внутрь.

“Как это, “стартану? — закричал я, бросаясь к люку, — а моя папка?!”

“Ферефьешься!” — прошипела голова, не разжимая зубов. Но я уже ухватился за трап и повис на нем всем телом.

“Фусти лешницу, феих!” — ругалась голова.

“Верни папку! — кричал я. — И вообще, вы задержаны по подозрению в надувательстве!”

Сережа устремился было мне на помощь, но в проеме люка вдруг мелькнула зеленая чешуйчатая лапа Дракона, и в нас, кувыркаясь, полетел какой-то небольшой, но увесистый с виду снаряд. Едва не угодив мне в голову, он ударился о нижнюю ступеньку трапа и разлетелся на тысячи осколков. Во все стороны брызнула янтарная пахучая жидкость. У меня закружилась голова, руки ослабли, пальцы разжались, я почувствовал, что лечу в пропасть, и потерял сознание…

Что еще можно сказать? Естественно, когда Сереже удалось привести меня в чувство, ни Дракона, ни “Посудины” на поляне уже не было. Он улетел вместе с моей папкой и выпиской из “Звездной Лоции”, надув меня, как мальчишку. Никогда себе этого не прощу!

— Хочу добавить, — взял слово заведующий лабораторией, — что мы провели кое-какие исследования на поляне и обнаружили осколки того предмета, которым Дракон, так сказать, поразил Виктора Петровича Лавуазье. Один из осколков оказался с наклейкой, вот он.

Федор Мелентьевич с интересом оглядел этикетку.

— Конец двадцатого века, — сказал он, — тут и думать нечего, — и, покачав головой, добавил:

— Пять звездочек! Страшная вещь!

Он еще раз посмотрел свои записи.

— Что ж, общая картина мне ясна. Непонятно только, где вы все-таки пропадали целую неделю, если этот змей окрутил вас за какие-нибудь полчаса.

— Сначала я сам удивился, — кивнул Лавуазье, — а потом понял, что все очень просто. Когда мы промазали квадрат клеем и положили его на травку сушиться, Дракон пригласил нас, как вы помните, в свой корабль. Но это понадобилось ему вовсе не для того, чтобы напоить нас чаем, а для того, чтобы незаметно совершить прыжок во времени на неделю вперед! Только и всего.

— Ах, прохвост! — покачал головой Федор Мелентьевич, кончая писать, — и ведь куда метит! А ну-ка, молодые люди, постарайтесь вспомнить, о каких окрестных планетах вы ему успели рассказать?

Лавуазье поднял глаза к потолку.

— Э-э… Про Серпенту я уже говорил, на Кадрисе и Укероне жизни нет…

— И про Забурус еще рассказывали, — мрачно произнес Сережа.

— И про Забурус?! — воскликнул участковый, ударяя себя рукой по колену. — Эх, молодежь! Ну сколько можно говорить о бдительности? Ведь не дома — на чужой планете все-таки. Мало ли кто шляется по вселенной? Даже в нашей галактике есть неблагополучные районы, где на каждом шагу еще можно наблюдать хищнические нравы, естественный отбор и другие пережитки мезозоя! Однако хватит болтать, нужно догонять этого бандита.

— Вы думаете, он что-нибудь замышляет? — спросил Сережа.

— Наверняка, — ответил Федор Мелентьевич, — я таких типов знаю, выберет планету повиднее, сядет там диктатором да испоганит, паршивец, всю цивилизацию. Глазом не успеешь моргнуть, а там уже притон разного космического хулиганья, контрабанда оружием, разврат сплошной, радиация — хоть топор вешай… Да, Виктор! Вам придется лететь со мной для опознания. Вы уж отпустите его, товарищ Парабелко.

— А меня? — тревожно спросил Сережа. — Без меня у вас ничего не выйдет! Я же этого динозавра как облупленного знаю! Я ведь рядом с ним сидел все время. Вот пусть Виктор Петрович скажет, сколько у Дракона пальцев на задних лапах?

— Н-ну, — замялся Лавуазье, — по-моему…

— Вот видите! А я специально обратил внимание — по четыре пальца! Значит, нужно искать четырехпалые следы. Да чего там следы. Я его по запаху найду!

— Ишь ты, — покачал головой Федор Мелентьевич, — шустрый парнишка! Ну, что ж, если товарищ заведующий лабораторией не возражает…

Парабелко развел руками.

— Ну и прекрасно, — продолжал участковый, — остается выяснить куда отправился Дракон. Цивилизация есть только на Забургусе, но чует мое сердце, сначала он наверняка объявится на Серпенте. Да это и по пути…

29.01.08. Сегодня после работы я зашел в библиотеку, просмотрел материалы по юрскому периоду. Ну, что ж, ничего особенного, пальмы, хвощи, голосемянные всякие — справлюсь, поперечнике, чтоб над головой проносились — это впечатляет…

Дома включил проектор и прокрутил еще раз записанный вчера кусок. Болтовни многовато. Мотивировки кое-где откровенно слабы. Слышу уже, слышу голоса недовольных критиков: “А что хотел сказать автор своим произведением? Во имя чего взял он в руки мыслепроектор? Что должна олицетворять собой фигура Дракона, стремящегося к господству над цивилизацией? К чему приплетен здесь разговор о вреде алкоголя, давным-давно, как известно, никем не употребляемого?” Что можно на это ответить? Перед вами обычная веселая история про хитрого и наглого пройдоху, который любит пожить красиво за чужой счет, и про честных людей, которые считают, что именно они должны ему помешать. Кто победит? Ну, если делать все, как в жизни, то пришлось бы, пожалуй, ждать, когда Дракона хватит моральный кризис, ведь живого циника победить очень трудно, его даже уважают за трезвость взглядов и умение добиваться своей цели. Что же касается честных людей, то в жизни они редко удовлетворяются одним сознанием своей честности, предпочитая не ввязываться в разные сомнительные приключения. Однако данный фильм — всего лишь сказка, поэтому будем надеяться, что победят в конце концов все-таки наши.

“…Влажный тропический воздух был наполнен жужжанием гигантских насекомых. Папоротники и кроны пальм смыкались над головами путешественников. Федор Мелентьевич, Виктор и Сережа через лес пробирались к пустынному плато, на котором они еще с орбиты засекли корабль Дракона. За деревьями мелькали порой крупные небесные силуэты, отдаленный рев заставлял путников напряженно вглядываться в чащу.

День между тем подходил к концу, на лес быстро спускались сумерки.

— Не заблудиться бы, — как можно бодрее произнес Сережа.

— Ничего, — ответил участковый, — вон она уже, проплешина-то! — Неожиданно огромная тень заслонила багровый закат, послышался далекий грохот и треск.

— Что это? — спросил Виктор, тщетно пытаясь разглядеть небо сквозь ветви пальм и хвощей.

— Гроза, наверное, — озабоченно произнес Федор Мелентьевич. — Торопиться надо!

Раскаты грома снова потрясли окрестности, но странный это был гром, больше всего напоминал он хриплый хохот.

— Уж не Дракон ли заливается? — забеспокоился Земляника.

— Да нет, куда ему! — ответил Сережа, — он весь-то ростом с двухэтажный коттедж.

— Мы его смех слышали, — подтвердил Виктор, — совсем не тот масштаб.

Тень, закрывшая полнеба, вдруг исчезла, и путешественники, выбравшиеся наконец на каменистую поверхность плато, увидели совершенно чистое закатное небо, на котором уже стали появляться звезды.

— А где же корабль? — спросил Сережа, озираясь.

Действительно, драконовой “Посудины” нигде не было.

— Неужели ушел, черт? — произнес Федор Мелентьевич с досадой. — Все равно, местность нужно тщательно осмотреть.

Уже совсем стемнело, когда они закончили обход плато. Никаких следов корабля обнаружить не удалось. Решено было отложить поиски до утра и располагаться на ночлег. Разложив недалеко от кромки леса костер, участковый и его спутники поели и уже собирались лечь спать, как вдруг из чащи послышалось глухое рычание, и на опушке показался огромный ящер. Глядя круглыми немигающими глазами на костер, он стал приближаться, двигаясь на задних лапах.

— Тираннозаурус рэкс, хищник мезозоя, — произнес Виктор и потянул из костра горящий сук.

— Спокойно, — сказал лежащий рядом Федор Мелентьевич, — прекратите самодеятельность! — он приподнялся на локте и грозно крикнул:

— Рекс на место!

Тираннозавр остановился и стал тревожно принюхиваться. Тогда Земляника сделал вид, что собирается встать:

— Я кому сказал, на место, ну!

Ящер повернулся хвостом к огню и неуклюже заковылял обратно в лес.

— Вы что, его знаете? — спросил Сережа.

— Нет, — ответил участковый, — но Серпента — это тоже мой участок, так что он меня, возможно, знает.

Тираннозавр тем временем спокойно пыхтел где-то неподалеку. Неожиданно он громко взвизгнул и, судя по звукам, доносившимся из леса, бросился напролом через чащу. И сейчас ясе земля задрожала от чьих-то неимоверно грузных шагов, порыв ветра едва не загасил костер, и над лесом пронесся леденящий душу рокот.

Земляника и его спутники ничего не видели в полной темноте безлунной серпентской ночи, но они все слышали. Несчастный ящер, вопя от ужаса, продолжал удаляться в глубь леса, а за ним, сотрясая землю и разнося в щепки огромные деревья, двигалось какое-то неведомое чудовище. Вот оно настигло свою жертву, и вопль тираннозавра оборвался. Настала долгая напряженная тишина, стихли даже обычные лесные звуки.

— Неладно на планете, — сказал Федор Мелентьевич, качая головой, — неспокойно… Однако пора и спать, — добавил он, заметив, что Виктор и Сережа с тревогой смотрят на него. — Утром разберемся.

Ужасная картина предстала перед глазами Федора Мелентьевича и его спутников, когда на следующее утро они вошли в лес. На каждом шагу попадались вырванные с корнем деревья, сломанные стволы пальм и хвощей. Обломки кое-где были глубоко вдавлены в почву.

— Что за чудовище! — воскликнул Лавуазье, — ничего подобного никогда не существовало на Земле!

— Да и здесь, видать, недавно завелось, — мрачно произнес участковый, — не добралось бы только до нашего корабля!

Обеспокоенные путешественники прибавили ходу. Не обнаружив Дракона на каменистом плато, они спешили теперь к своему кораблю, оставленному на небольшой поляне в лесу, чтобы выйти на орбиту и продолжить поиски с помощью локаторов.

Когда до поляны оставалось всего несколько минут ходьбы, они наткнулись вдруг еще на один след неведомого чудовища. На краю образовавшейся в чаще прогалины Виктор обнаружил глубокие борозды от его когтей Внимательно осмотрев их, он сказал с недоумением:

— Странно! Больше всего это похоже на… — он вдруг выпрямился и, указывая куда-то поверх деревьев, закричал: — Ну, конечно! Смотрите!

Сережа и Федор Мелентьевич подняли головы и замерли от удивления. Над лесом показалась гигантская круглая голова с треугольными ушами. Да это же кошка! Откуда? На далекой планете? В юрском периоде? Таких размеров? Кошка!

Впрочем, долго удивляться было некогда, огромный зверь быстро приближался.

— Бегом! — скомандовал Земляника.

Когда впереди открылась знакомая поляна, треск ломаемых деревьев слышался уже совсем близко. К счастью, корабль был цел, Сережа, Виктор и Федор Мелентьевич быстро забрались внутрь и закрыли люк.

— Все по местам! Стартуем немедленно!

Сильный удар вдруг бросил путешественников на пол кабины, видимо, кошка осторожно потрогала корабль лапой. Он пошатнулся, но устоял. Земляника первым вскочил на ноги и бросился к пульту. Сработал антигравитатор, и поверхность планеты стала быстро удаляться: Испуганный зверь одним прыжком сиганул за ближайший горный хребет.

— Ф-ф-у, — вздохнул участковый, — загоняли, муркины дети!

— Но откуда же все-таки кошка? — спросил Сережа. Он все еще сидел на полу.

— Я, кажется, догадался, — сказал Виктор, — все это устроил Дракон. Кошку он привез с Земли…

— Да нет, кошка самая обычная, и дело не в ней, а в корабле Дракона. Помнишь, он говорил, что у его “Посудины” двенадцать степеней свободы? Ну, так вот, — Виктор принялся расхаживать из угла в угол, как на лекции, — обычное незакрепленное материально тело имеет шесть степеней свободы, куда входит движение по трем координатам и вращение вокруг трех осей. Дракон сознался, что пользуется еще одной координатой — временем. Логично предположить, что этот прохвост освоил и другие степени свободы, и среди них — изменение физических размеров. Вчера он, вероятно, обнаружил наш корабль, когда мы приближались к Серпенте, засек точку посадки, а затем, увеличив размеры своего корабля и всего, что в нем находилось, раз в триста, выпустил кошку и спокойно улетел.

— А! Так это все-таки он хохотал, змей! — сказал Федор Мелентьевич и, вынув из сумки блокнот, стал что-то быстро в нем писать…

01.02.08. Слава Богу, с юрским периодом покончено. Адская работа. Нужно представить себе каждое растение, каждого жучка, и не просто представить, а расположить в стереообъеме, создать правдоподобный пейзаж. Причем, просто выйти с мыслепроектором в лес и записать то, что видишь, нельзя, все должно быть юрское, без обмана.

Однако впереди тоже нелегкий труд. Для эпизода на Забургусе понадобится обстановка средневековья, и тут уж одними картинами природы не отделаешься. Нужна историческая правда, а с ней у меня как раз неважно. Еще в процессе работы над “Робинзоном” Стенкер-Горохов не раз выговаривал мне: “Женя, зачем ты суешься в искусство? Ведь ты — талантливый инженер, плоди своих роботов, и поимеешь славу и почет! Ну, по крайней мере, обещай не делать больше исторических эпизодов! Ей-богу, это не твое направление, ты все время скатываешься на какую-то отсебятину! Классиков не читаешь, не знаешь ни нравов, ни обычаев, ни языка. Если, к примеру, я назову тебя графоманом, ты ведь не догадаешься, оскорбление это или комплимент, верно?

Я соглашался со Стенкером. С редактором лучше соглашаться — гордые, вон, свои фильмы дома женам показывают, больше о них никто не знает. А мне жалко, графоман так графоман. И напрасно Стенкер важничает, читал я про них — было в прошлом веке такое литературное направление…

…Уже совсем рассвело, когда Федор Мелентьевич, Виктор и Сережа выбрались на дорогу. Они направились к видневшемуся вдали на холме городу, обнесенному высокой стеной. Несмотря на ранний час, в полях работали крестьяне, но дорога была еще пуста.

У закрытых городских ворот, поеживаясь от утреннего холодка, прогуливалось четверо стражников.

— Извините, молодые люди, — обратился к ним Федор Мелентьевич, — как бы нам попасть в город?

Никто из стражников даже не повернул головы в его сторону.

— Я говорю, ворота нам откройте, пожалуйста! — произнес Земляника погромче.

Ближайший стражник снял с плеча алебарду и сказал:

— Ты вот что, дед, дуй-ка отсюда, пока по шее не получил. Федор Мелентьевич очень удивился: — Это как понимать?

Вы это как разговариваете? А ну-ка, пропустите немедленно!

— Нудный старикан, — покачал головой другой стражник, — почеши ему железякой череп, чтоб стих.

Возмущенный Федор Мелентьевич хотел что-то ответить, но в этот момент ворота приоткрылись, и из них выехал богато одетый всадник.

— Простите, гражданин, можно вас на минутку? — обратился к нему участковый.

Вместо ответа всадник обернулся к стражникам и прокричал:

— Что это за рвань у ворот шатается? Гнать в шею! — и, пришпорив коня, ускакал.

Стражники, размахивая алебардами, двинулись на Землянику и его спутников. Пришлось отступать.

— Странно, — сказал Сережа, придирчиво осматривая свой комбинезон, — почему это он нас рванью назвал? По-моему, мы выглядим вполне прилично.

— Здесь, видите ли, дело не в одежде, — раздался голос из придорожных кустов, — графа Буланко ввела в заблуждение ваша речь.

Кусты раздвинулись, и на дорогу вышел пожилой человек в крестьянской одежде.

— Вы, я вижу, прибыли издалека, — продолжал он. — А у нас, нужно вам сказать, такие слова, как “извините”, “простите”, и “пожалуйста”, прямо указывают на самое низкое происхождение.

— А какие же тогда — на высоте? — спросил Сережа.

— О! Дворянство изъясняется на совершенно другом языке. Порой мы и наши господа просто не понимаем друг друга. Детям из крестьянских семей насильно прививается та жалкая манера разговаривать, к которой прибегаю и я, спеша удовлетворить ваше любопытство. В том, как разговаривать, вы могли уже составить некоторое представление, общаясь со стражниками. Они старались выражаться благородно, хотя куда простому стражнику до настоящего дворянина!

— Интересно, — сказал Федор Мелентьевич, — и кто же устроил у вас такое благолепие?

— О! Говорят, автором проекта раздельно-принудительного образования является сам господин Дракон, наш милосердный диктатор!

— Простите, — сказал Виктор, — а давно ли Дракон стал вашим диктатором?

— Н-ну, если верить тому, что говорят предания, лет триста назад, — ответил крестьянин.

— И здесь обошел, змей! — Федор Мелентьевич в сердцах плюнул. — Виктор, как ты это понимаешь?

— Седьмая степень свободы, — уверенно ответил Лавуазье. — Он переместился на триста лет в прошлое, явился в страну и захватил власть. Наверняка обманом.

— Нам нужно немедленно попасть в город! — сказал Земляника. — Из-за этого прохвоста остановился прогресс, на Забургусе уже давно должна была начаться промышленная революция! Ваш долг, товарищ земледелец, нам помочь. Не знаете ли вы какого-нибудь способа перелезть через эту проклятую стену?

Крестьянин кивнул.

— Способ есть. На вашем месте я оставил бы попытки войти в город через главные ворота, а попытал бы счастье в другом месте. Идите вдоль стены на запад. В ней есть масса дверей и калиточек. Правда, они тоже охраняются, но если вы будете держаться с подлинным достоинством, то наверняка сможете попасть внутрь.

Земляника и его спутники поблагодарили образованного крестьянина и отправились в путь. Вскоре им действительно попалась обитая железом калитка. В небольшом квадратном окне над ней виднелась сонная сытая физиономия юноши в щегольском бархатном берете.

— Эй, парень, — позвал его Федор Мелентьевич, — открой-ка нам калитку, по… — он кашлянул, — побыстрей.

Парень с трудом размежил веки и бесцветным голосом произнес:

— Ковыляй по холодку…

Участковый хотел было сказать что-то еще, но тут вперед выступил Сережа.

— Эй, ты, толстомордый, — сказал он, — железякой в череп захотел? А ну, мухой сюда!

Парень сейчас же привстал и с поклоном вежливо ответил:

— Что ж ты молчал-то, дурик? Так бы сразу и сказал, что дворянин, на морде не написано! А это кто с тобой?

Сережа оглянулся на Землянику и Лавуазье.

— Это оруженосцы. Ты давай, шевелись там.

Физиономия исчезла, и изнутри донеслось: “Ну, чего хлебала раззявили? Шустро пропустить благородного господина!”. Двое стражников, тоже сонных, выскочили из караульного помещения и, открыв калитку, поклонились Сереже. Путешественники с подлинным достоинством вступили на территорию драконовой столицы.

Упитанный юноша в бархатном берете, очарованный манерами Сережи, вышел ему навстречу, отрекомендовался баронетом бом Пиргорой и все в тех же изысканных выражениях, от которых Виктор кисло морщился, а Земляника только качал головой, пригласил маркиза Щекина (Сереже тоже пришлось представиться) в дом своего отца с тем, чтобы представить его сестре (“С сеструхой познакомлю. Дура-дурой, но при дворе на должности, тебе не мешает с ней потолковать”). Сережа согласился, и они чинно направились к центру города, раскланиваясь со встречными дворянами и посылая их к чертовой бабушке. Следуя за баронетом, Сережа, Виктор и Федор Мелентьевич вошли в большой дом неподалеку от дворца Дракона. В красивом двухсветном зале их встретила сестра баронета, Луицилия бом Пиргорой.

— Вот, Люсь, — сказал молодой баронет. — Хмыря привел. Образованный? Сил нет!

Симпатичная Луицилия сказала, что рада познакомиться с приличным чуваком. Сережа напрягся и заявил, что никогда не встречал девахи, которая бы так вышла шнобелем. Завязалась светская беседа.

— Ты чего это так вырядился? — спросила Луицилия у Сережи.

— Хипую. Это у нас сейчас самая струя. Торчок и шлягер.

Девушка в восторге округлила глаза.

— Учись, дефективный, как надо разговаривать! — обратилась она к брату. — Двух слов связать не можешь!

Федор Мелентьевич, стоявший с Виктором у дверей, тихо кашлянул.

— Слушай, — сказал Сережа Луицилии, — ты там при дворе не можешь мне устроить аудиенцию у Дракона? Хочу поболтать со стариком о том о сем, прошлое вспомнить.

— Так ты что же, — удивилась девушка, — лично его знаешь?

— Гудели вместе, — кивнул Сережа.

— Торчок! — воскликнул Пиргорой. — И шлягер!..

Перед Большим Приемом должно было состояться торжественное драконослужение во дворцовом соборе. Сережу, прибывшего во дворец в сопровождении бом Пиргорой, обступили любопытные придворные, прослышавшие, что этот молодой человек близко знаком с Драконом. Его представляли дамам и сановникам.

— Я балдею! — говорил Сережа, раскланиваясь. — Я тащусь!

Прозвенел звонок, и все направились во дворцовый собор, Он представлял собой круглый зал с колоннами вдоль стен, но без крыши. Посреди зала Сережа и следовавшие за ним Федор Мелентьевич и Виктор с изумлением увидели космический корабль. Это была, без сомнения, “Посудина” Дракона. Лавуазье что-то зашептал на ухо участковому. Тот согласно кивнул, и Виктор незаметно спрятался за колонной.

Тем временем через боковую дверь, в сопровождении целой свиты священнослужителей, вошел архиепископ. Служба началась. Она состояла из нескольких частей: сначала была прочитана нравоучительная проповедь, потом все хором поклялись в верности милосердному диктатору, строгому, но справедливому, наконец, запели псалмы и славословия. Несколько раз становились на колени и кланялись “Посудине”.

Вдруг, после очередного поклона, раздался чей-то крик:

— Смотрите! Смотрите!

На глазах у испуганных придворных корабль стал быстро уменьшаться. Дамы завизжали. Графы и бароны вскочили на ноги и рванули к выходу. За ними последовал архиепископ и вся его свита. Через минуту в зале не осталось никого, кроме Серели и Федора Мелентьевича. Корабль уменьшился до размеров спичечного коробка, участковый подошел, взял его осторожно двумя пальцами и сунул в карман.

— В чем дело? — спросил Сережа. — Это вы устроили?

— Виктор забрался внутрь, — ответил Земляника. — Ну, теперь мы с этим змеем по-другому поговорим, пошли!

Они покинули собор и, пройдя через пустынную анфиладу комнат, оказались в апартаментах Дракона. Двое гвардейцев преградили было им путь, но Сережа, блеснув красноречием, убедительно доказал, что ему немедленно нужно видеть диктатора.

Их ввели в большой сумрачный зал, где на троне сидел сам Дракон. Дежурный офицер доложил о маркизе Щекине и удалился. На некоторое время воцарилась тишина.

— А! Да-да! Припоминаю! — воскликнул Дракон. — Мы с вами, молодой человек, кажется, встречались на Пиливоне? Ну, как же! Замечательно провели время! А это с вами кто?

Федор Мелентьевич приблизился к Дракону и произнес:

— Участковый инспектор Земляника. Сообщаю вам, гражданин Дракон, что вы задержаны для препровождения в отделение. Только сначала придется исправить все, что вы натворили здесь и на Серпенте!

— Задержан? — усмехнулся Дракон. — Уж не тобой ли? — он захохотал и левой головой выпустил вверх струю пламени, закоптившую потолок.

Федор Мелентьевич рассердился:

— Если ты, змей, попробуешь оказать сопротивление, так я на тебя управу найду! — он выхватил крупнокалиберный бластер и пустил вверх струю пламени, пробившую крышу дворца насквозь.

Левая голова Дракона изменилась в лице и отодвинулась.

— И не пытайся бежать, — продолжал Земляника. — Корабля у тебя больше нет.

— Как нет? — вскричал Дракон. Он бросился к стоявшему в углу монитору и нажал кнопку с надписью “Архиепископ”. На экране появилось серое от страха лицо верховного священнослужителя.

— Что с “Реликвией?” — тихо спросила первая голова.

— Да чтоб я сдох, владыка! — залепетал архиепископ. — Все было в порядке. Но во время службы она вдруг стала уменьшаться, уменьшаться и исчезла! Вот провалиться мне на этом месте!

Правая голова застонала. Дракон включил связь с кораблем, даже поежился от сурового взгляда Виктора Лавуазье, появившегося на экране.

— Хорошо, — мрачно произнесла средняя голова Дракона. — вы выиграли эту игру. Что я должен делать?..

15.02.08. Сегодня в 10 утра мне на работу позвонила радостно-удивленная Катрин Закирова и принялась поздравлять. Сначала я даже не понял, о чем речь. Ведь работа над фильмом еще не окончена, да и как она могла узнать? И тут вдруг до меня дошло. “Робинзон” вышел на экран!!! Оказывается, он появился в списках еще вчера вечером, но я давно уже в них не заглядывал.

— Ну и как тебе? — спросил я Катрин, стараясь казаться равнодушным.

— Ты знаешь, оч-чень неплохо, — ответила она. — Особенно там, где они вдвоем…

— Спасибо.

— Ну а что-нибудь новенькое создаешь?

— Да наклевывается тут одна штучка… Но над ней еще нужно серьезно поработать…

Речь моя была плавной и размеренной, но едва погас экран монитора, я бросился к нему, словно тигр, и сейчас же запросил статистику по мыслефильму “Робинзон”.

Фильм заказали уже около трех тысяч человек, просмотреть успели пока только двести. По экрану побежали строки кратких зрительских отзывов: “Фильм неплохой. Снято не очень умело, но с душой. В. Померцалов”, “Основные тенденции неоколабризма схвачены автором в основном верно. Беспокоит серьезный уклон в отрицание амбивалентности полиэтичных структур. К. Мезозойский”, “Нормальное кино. Вырубонов маловато. Ученики 4-А”, “Очень понравилась звездная ночь на берегу океана. Т. Щепкина”, “Ну что к чему? Л. Тодср”.

Закончив читать отзывы, я обернулся и увидел столпившихся за моей спиной инженеров нашей лаборатории, товарищей по работе. Они пришли поздравить меня с премьерой.

ЖДИТЕ СОБЫТИЙ

Последний вопль Алика, я прошелся по барабанам и грохнул тарелками. В глаза ударил яркий свет, и ликующая толпа дружно зааплодировала, посвистывая от удовольствия.

Все, на сегодня хватит. Но праздник не окончен, мы лишь уступаем место многостаночникам — диск-жокеям.

— Дорогое друзья! Наш марафон продолжается! После Алика Черняева и его компании вас приветствует и поздравляет с праздником сеньор Челентано!

Обесточив аппаратуру, мы расположились у стойки бара.

— Вина труженикам микрофона! — закричал Вовка-бармен и принялся разливать по бокалам коктейль. Покончив с коктейлем, он наклонился ко мне и тихо спросил:

— Ты случайно не знаком вон с теми девочками?

Я взял бокал и немного отпил.

— Можно обернуться?

— Давай.

Я развернулся на табурете и сейчас же понял, о каких девочках он говорит. У окна стояли четыре ослепительные особы и, светски улыбаясь, говорили, казалось, о погоде и туберозах. Правда, было в них что-то неестественно-телевизионное: безукоризненные черты лица, гладкая кожа, великолепные волосы и идеальные фигуры, подчеркнутые туалетами, наверняка вызывающими черную зависть женской половины зала и возбуждение мужской.

— Голливуд, — пробормотал сзади Вовка, — и Кристалл Палас. Между прочим, они только что сидели здесь, и я случайно слышал, о чем они говорили. Прямо шпионки какие-то. Одна, значит, говорит: “Слушайте, что-то тут не так, все на нас глаза так и пялят… Вырядились!” А другая ей: “Ничего страшного, это их только привлекает”. А вон та, что сейчас слева, видишь? Тут и заявляет: “У меня что-то с глазами. Мне уже третий раз говорят: “Ах, у вас необыкновенные глаза!” А первая тогда: “Ну, не знаю. Как на фотографии было, так и сделали”. Представляешь?

Я как раз в холодильник полез, им меня не видно, слушаю и ничего понять не могу. О чем это они? Выглянул осторожно из-за дверцы. Вон та, в голубом, в это время говорит: “Ладно, как насчет результатов?” — “Нормально, — отвечают. — Завтра они уже почувствуют, а послезавтра… послезавтра почти с каждым что-нибудь произойдет”. А эта, глазастая, опять: “Мне, — говорит, — один попался, то ли хамло, то ли дурак совсем. Я даже не представляю, что с ним будет.” А они ей: “Ничего, от этого не умирают”. Чувствуешь?

Я снова повернулся к Вовке.

— Да-а. Самобытные девочки. По-моему, раньше я их не видел, ни здесь, ни в институте.

— Эх, был бы я сейчас посвободнее, я бы ими серьезно занялся, — вздохнул Вовка.

— Хм! Пожалуй это мысль.

Я огляделся. Алик с Полиной уже растворились в танцующей толпе, а Витька-басист по-прежнему потягивал свой коктейль. Я поднялся со своего места и свободным шагом направился к окну. Меня заинтересовал Вовкин рассказ. Не то чтобы я безоговорочно поверил ему, но какой-то таинственностью определенно веяло от этих девиц, словно сошедших с телеэкрана. Остановившись перед стройной черноокой красавицей, я очень непринужденно пригласил ее танцевать. Ах, черт побери! Она так улыбнулась, словно ей было чрезвычайно приятно. Дебют я избрал стандартный и узнал, что зовут Леной (“Редкое имя”, — сострил я), учится, но не у нас, а живет совсем рядом — на Цветочном бульваре. Я сказал, что тоже живу на Цветочном, и выразил сожаление, что мы никогда там не встречались.

— Знаете, Лена, вы меня извините, но у вас такой вид, будто вы готовите всем присутствующим жуткий сюрприз.

Она внимательно поглядела на меня и улыбнулась.

— А вы против?

— Нет, почему же? Наоборот. Жизнь наша так однообразна… Что-нибудь чудесное, даже сверхъестественное, совершенно Необходимо. Давайте. Если по улицам будут гулять бронтозавры и снежные люди, я первым готов кричать “ура!” с балкона.

— А вот этого не будет! — Лена усмехнулась. — Между прочим, нехорошо подслушивать чужие разговоры. Но раз у, вы так любите таинственные приключения — пожалуйста, сколько угодно. Но только имейте в виду, каждый получит то, чего заслуживает!

Последняя фраза прозвучала совершенно серьезно.

— Как это — получит? — удивился я. — Когда получит?

— Ну хватит! — сказала Лена. — Мы заболтались?

Музыка вдруг оборвалась, и вспыхнул яркий свет. Передо мной стоял Алик Черняев, он кричал, что давно пора за стол и все уже наверху. Я огляделся. Зал был почти пуст. На сцене, потрескивая, остывала аппаратура, а в дальнем углу меняли прожекторную лампу. Лены не было.

Черняеву наконец надоело смотреть на мою тупую физиономию, он Схватил меня за рукав и потащил в банкетный зал. В этот вечер я больше не видел Лену и ее подруг, но смутное предчувствие чего-то необычного тревожило душу. Это ощущение не покидало меня до следующего утра. Едва проснувшись, я вспомнил о Лене, но дать толковое объяснение вчерашним событиям мне так и не удалось. После длительных размышлений я решил позвонить Вовке. Может быть, первооткрыватель “голливудского феномена” знает что-нибудь новое? Ведь он — виртуоз в своем деле, быть барменом на праздниках ему нравится не меньше, чем заведовать своими машинами в будни. Он считает своим долгом быть лично знакомым с каждым.

Я подошел к телефону и снял трубку. Гудка не было, слышалось только слабое шуршание и легкий электрический треск. Черт, опять не работает, подумал я, но в этот момент из хаоса шумов донесся далекий, искаженный, синтетический голос.

— Н-ну? — спросил он.

— Алло! — закричал я. — Алло!

— Ты не алокай, ты твори, чего нужно, — грубо ответил голос.

— Нужно?.. Я извиняюсь, я, наверное, не туда попал.

— А ты еще никуда и не звонил, — заявил голос.

— Да? То есть, я хотел сказать… — мне на мгновение показалось, что голос похож на Вовкин. — А кто это?

— Все ему интересно, — проворчал голос и, немного погодя, ответил: — Это джинн.

— Джим? Алло!

— Сам ты Джим. Сказано — джинн я. Телефонный.

— Ах, джинн!.. Ну тогда все понятно, — я решил ответить шуткой на шутку. — Только джинны должны говорить “Слушаю и повинуюсь”.

— Я тебя уж сколько слушаю и все не пойму, чему тут повиноваться, — раздраженно огрызнулся голос. — Ну что, будут желания или фиксировать вызов как хулиганские шалости с телефоном?

— Погодите, а какие желания?

— Так. Ясно. Фиксируем — сам не знает, чего хочет.

— Постойте! — закричал я. — Слушайте, джинн, а вы можете сделать так, чтобы… мм… Вот! Чтобы мой сломанный телевизор работал?

— Желание зафиксировано, — быстро ответил голос. — Повесьте трубку.

Повиноваться приходилось мне. Я пожал плечами и повесил трубку. “Здравствуйте! — раздалось у меня за спиной. — Сегодня мы расскажем вам о выращивании лука и чеснока на вашем приусадебном участке…” Я медленно обернулся. Наш телевизор, простоявший полгода холодным интерьером, весело демонстрировал посадку лука на чьем-то приусадебном участке. На экране мелькали руки и нарядные новенькие лопаты с разноцветными черенками, что било несколько неуместно для черно-белого телевизора марки “Крым-206”. Осторожно приблизившись к разгулявшемуся ящику, я заглянул в его распахнутое, разоренное бесчисленными пытками нутро и тихо свистнул. Ни одна лампа не светилась, многих из них вообще не было на месте, шнур с вилкой был аккуратно свернут и подвешен к телевизору, но оживший агрегат совсем не обращал внимания на такие мелочи и продолжал что-то весело болтать о витаминах и салатах. Некоторое время я стоял перед телевизором, уставившись на экран, затем мной овладело лихорадочное возбуждение. Так. Начинается. А дальше, возможно, будет что-нибудь и похлеще. Выходит, не напрасно терзали меня предчувствия. Телефонный джинн… Однако я все-таки идиот. О чем я с ним говорил?!.. А о чем с ним следовало говорить? Уж конечно, не о телевизоре. Зачем я вообще приплел этот телевизор? Ах да, я хотел его проверить, подловить на каком-нибудь очевидном примере. Надо попытаться поговорить с ним еще раз, только что ему сказать? Я подошел к телефону. “Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою”, — всплыло в голове. Я снял трубку и испугался. Трубка гудела обычно, ровно, без шорохов и тресков, так, что стало сразу ясно — никто мне не ответит далеким синтетическим голосом и не станет, огрызаясь, фиксировать мои желания. Я был удивлен больше, чем в первый раз, и ужасно разочарован. “Что ж это ты… эх! — сказал я себе. — Из-за своей тупости, кажется, упустил такую возможность!.. Попытка-то была единственная! А ты… Телевизор ему подавай… Холодильник ему… Диван тебе с зеркальцем и с полочками для слонов! Абажур тебе розовый! Ума хоть бы попросил!”

Но уж чего нет, того нет. Не дал Бог ума, так не займешь. Я вспомнил, что хотел позвонить, и стал набирать номер. Телевизор сзади гремел маршами. Покажу его Вовке и расскажу все. В конце концов, это не такой уж пустяк.

Вовка взял трубку сразу, как будто ждал звонка.

— Привет, — сказал я, — слушай, ты не мог бы сейчас ко мне зайти?

— Привет, — ответил Вовка, помолчал и затем неуверенно добавил, — а это кто?

— Ты что, не выспался? Ты во сколько вчера вернулся?

— А, это ты! — Он вздохнул почему-то с облегчением.

— Я как раз собирался тебе звонить, тут со мной такая история…

Так, подумал я, история. Значит, он тоже познакомился с нашими милыми девочками. Интересно.

— А с кем из них ты разговаривал? — спросил я.

— Что?

— Я говорю, с кем из вчерашних девиц ты разговаривал. Из тех, которые Голливуд и Кристалл Палас.

В трубке послышалось сопение.

— А ты откуда знаешь?

— Придешь — расскажу. Так что за история там с тобой?

— Черт его знает… Я уж боюсь об этом говорить, чистый бред получается.

— А ты попробуй.

— Ладно, приду — попробую… Только ты имей в виду, я спиртного не употребляю. И родственники у меня все нормальные… В Бога я не верю, в черта — тоже, а это… не знаю, gee помню четко, но доказательств нет никаких.

Мы помолчали. У меня за спиной телевизор снова заиграл что-то очень бодрое.

— Давай, приходи, — сказал я, — кажется, есть доказательства.

— Если бы я не видел своими глазами… да даже, если бы и видел! Если бы не вся эта чертовщина…

Вовка уже минут десять копался в телевизоре. Он вооружился моим тестером, но пока не мог поймать ни одного, сигнала, свидетельствующего о каких-либо процессах в цепях этого ящика. В отчаянии он начал вынимать оставшиеся лампы, разобрал руками высоковольтный блок и уже примеривался вынуть кинескоп. Я рассказал о вчерашних похождениях и о телефонном джинне. Он надолго задумался, а потом вдруг просветлел.

— А это неплохо! — говорил он. — Это совсем неплохо!

Я понял, как угнетали Вовку его собственные приключения. Собравшись с духом, он начал рассказывать:

— Вчера, как только ты отошел, появляется одна из этих красавиц, мило мне улыбается и говорит: “Извините, пожалуйста, у вас не найдется электрического фонарика?” “Натурально, — говорю, — сейчас поищем, была где-то парочка, специально для такого случая. Вы присаживайтесь, отдохните, могу вам коктейль предложить”.

Тут же наливаю ей и подаю с лимончиком и соломинкой.

“А если не секрет, — говорю, — что вы собираетесь делать с фонариком? Тут, кроме танцевального зала, кругом светло”.

Чувствую — мнется, не знает, что сказать. Я опять: “Да вы присаживайтесь, я сейчас в подсобку сбегаю и принесу”. Садится она, но, видно, торопится очень или думает о чем-то своем, рассеянно берет коктейль и — хлобысь его одним глотком!

Я так и остолбенел, а она — хоть бы что, ставит бокал на стол и опять смотрит, мол, что же ты стоишь? Ну и крошка, Думаю, кто ж тебя воспитывал, такую непосредственную?

“Понимаете, — говорит, — подруга уронила цепочку под лестницу, там не видно ничего, и свет не включается”.

“Ну это не страшно, — отвечаю, — сейчас найдем”. А сам думаю: “Ты бы еще лимоном закусила, темень бескультурная!”

Ну, сходил я в подсобку, там правда фонарик есть, возвращаюсь и говорю: “Пойдемте, разыщем вашу цепочку”. А она мне: Извините, но если можно, мы сами. Моя подруга такая застенчивая, она мне строго-настрого запретила отвлекать кого-либо от праздника из-за таких глупостей”.

“Господи, — думаю, — и говорит-то как-то не по-человечески Я, конечно, еще немного повозражал, мол, ничего не стоит, и беспокойтесь, очень приятно было бы оказать помощь, однако она вежливо так, но твердо отказывается.

Ну что ж делать, вручил ей фонарик, пожелал успеха, и она ушла.

А я стою и размышляю. И чем больше размышляю, тем сильнее чувство — есть тут все-таки что-то несуразное. Дурацкое что-то. Путают меня и лапшой обвешивают со всех сторон. Как это у нас можно что-нибудь под лестницу уронить? Там между пролетами и щелки-то нет. И что за скромность такая: не дай Бог, кто-нибудь поможет найти? Так мне стало любопытно в этот момент, что я решил пойти и взглянуть, как бы мимоходом, чего там делается. Вышел я в коридор — и на лестницу. Быстренько спустился до первого этажа и вижу — идет впереди моя красавица с фонариком, спускается в фойе и прямиком — в коридор. Ясное дело, думаю, чего она под лестницу полезет? Чего она там потеряла? А нужно ей, болезной, к завхозу или к заведующему, поговорить среди ночи о наболевшем. Короче говоря, в голове у меня каша, и я иду себе тихонько дальше. Остановился в тени за колонной и вижу: проходит она весь коридор и останавливается у самой дальней двери. Открывает ее и спускается в подвал. Ну, детектив! Я перебежками по коридору тоже подобрался к этой двери и приоткрыл ее. Внизу где-то маячит свет, шагов не слышно, наверное, она уже отошла далеко. Тогда и я спускаюсь по лестнице в подвал и тихонько пробираюсь к свету. Минут десять я так крался, не меньше. Наконец, вижу — впереди светится прямоугольник прохода и вроде бы слышится голос. Я подошел совсем близко к этому проему, заглянул внутрь, да так и застыл на месте. Ох, думаю, зря я здесь оказался. Не надо было мне сюда ходить. Не люблю я этой всей мистики и не признаю. А тут… — Подвал, как подвал: вдоль стен трубы, вентили какие-то, штукатурка обвалилась кое-где… Но посреди этой каморки стояла красотка в наряде кинозвезды и что-то тихо говорила трем — четырем десяткам разномастных кошек!

Цне прямо тоскливо сделалось. То ли от страха, то ли еще отчего, не знаю, только стою, как дурак, высунулся в дверь и пошевелиться не могу. Так меня кошки эти заметили, уставились рее, как одна, и смотрят. Спокойно так смотрят, с достоинством. И она поворачивается. Направляет на меня фонарь и говорит: “Так! Это у вас привычка такая — выслеживать кого-нибудь — или входит в обязанности?)) Я молчу, как стукнутый, а она начинает меня отчитывать, и главное, так невозмутимо, будто я к ней в трамвае привязался, а она меня там же на место ставит. “Вам самому, — говорит, — наверное, неприятно было бы, если бы вас выслеживали. Вы, вероятно, такого чувства и не испытывали никогда”. Я уже хотел было что-то сказать, но фонарик вдруг погас, и стало темно, как в сейфе. Я стою, боюсь пошевелиться. Тишина. Ни шороха, ни шагов, ни дыхания. Ничего. Меня даже дрожь взяла. “Эй, — говорю, — вы где?”

Хоть бы звук в ответ, даже эха нет. Как под подушкой. Я тихонько развернулся да назад. Темнота полная, хоть глаз коли. Иду, руками стены щупаю. Только бы, думаю, не заблудиться. Наконец, слышу, музыка играет, значит, выход недалеко. Я пошел быстрее и вдруг налетел на кого-то со всего размаху. Он отскочил куда-то в сторону и остановился. Стоит, сопит. Вроде, мужик, потому что толкнул меня довольно сильно. “Кто тут?” — говорю. Молчит. Отступает осторожно. Вдруг он попал в полосу света, и я его увидел. Пожилой человек, в очках и вроде бы даже с лысиной. Больше я ничего не успел рассмотреть, потому что он повернулся и шасть куда-то в темноту. Ну, я не стал больше ждать, подвальная дверь была приоткрыта, и лестницу видно. Я быстренько выбрался из подвала в коридор.

Вижу, народ уже весь наверху, угощается. Только я пришел в банкетный зал, подходит ко мне Слава Молчанов и говорит:

“Ты где это так прислонился? У тебя весь бок в известке”.

“В подвале”, — отвечаю.

Пока он помогал мне почиститься, я рассказал ему всю Историю с начала до конца. Слушал он меня, слушал, и говорит:

“Тебе, — говорит, — Вовка, вредно барменом работать, у тебя там испарения сильные. Ты там, брат, до белой горячки нанюхаешься. Садись-ка лучше грибков отведай, грибки в этот раз замечательные. Тебе как раз сейчас закусить полезно”. Попробовал я было возражать, а потом думаю: “В самом деле, бредовая получается история. Никому я сейчас ничего не смогу доказать. Ну их всех к лешему!” В общем, плюнул я на всю эту мистику, подсел к столу и стал закусывать. Ничего, отошел постепенно, развеселился, анекдот рассказал. Так бы и забыл совсем про это дело, да не вышло.

Возвращаюсь домой, ночь, на улице ни души, только впереди какая-то фигура маячит. Может, думаю, кто-нибудь из наших? Поравнялся я с ним, вижу — нет, не наш. Мужчина в годах, сгорбленный немного. Тут он поворачивает голову и смотрит на меня прищурившись. Мать честная, думаю, да это же тот тип в очках, который мне в подвале попался! Я даже остановился, а он прибавил шагу и скрылся за ближайшим углом. На меня — как нахлынуло, сразу вспомнил я и подвал, и красотку эту. До самого дома шел — на каждом шагу оглядывался, все мне казалось, что какая-то тень за мной крадется. И вот, возле подъезда уже, берусь я за ручку двери и вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Спиной чувствую. Никогда раньше со мной такого не было. Оборачиваюсь осторожно и вижу: стоит под фонарем здоровенный кошак неопределенной масти и глядит мне прямо в глаза не отрываясь. Тут у меня что-то аж екнуло внутри. Заскочил я в подъезд и — пулей на свой этаж. Дома только успокоился. Ладно, думаю, будет страху-то на себя нагонять. Лег спать, да так всю ночь и проворочался, не заснул.

Вовка замолчал. Я тоже ничего не говорил, собираясь с мыслями. Да, ему, пожалуй, досталось сильнее, чем мне. Я представил себя на его месте и поежился. Все эти подвалы, кошки, незнакомцы и прочая чертовщина здорово давила на психику. Мне, безусловно, легче — телевизор, телефонный джинн, это конечно, тоже чудеса, но без того мрачного налета, без дьявольщинки.

Впрочем, Вовка почувствовал себя гораздо лучше, как только понял, что он не одинок. Есть еще люди, подвергшиеся таинственному воздействию и, возможно, имеющие неоспоримые доказательства. Можно найти этих людей и вместе с ними разобраться в сущности происходящего. Наконец, имея эти самые неоспоримые доказательства, можно обращаться и в более серьезные инстанции, так сказать, к широким массам академиков.

Оставив на некоторое время телевизор в покое, мы принялись обсуждать наше положение и вырабатывать план вытекающих из него действий. Прежде всего это не мистика, решили мы. Чертей не бывает. Да и вряд ли они додумались бы до такого. Что касается лично нас, то мы, по-видимому, здоровы, если только один из нас не является галлюцинацией другого. Это было бы просто не интересно.

Теперь — суть происходящего. Вовка, не задумываясь, записал вчерашних красоток в пришельцы. Я возражал. На несчастных пришельцев и так уже вешают всех собак. Все необъяснимые явления природы — безусловно, результат деятельности пришельцев. Стоит древним людям построить какую-нибудь пирамиду поприличнее, как у них отбирают авторские права на нее и передают пришельцам… Нет, пришельцы — это слишком просто. Это невозможно именно в силу избитости темы.

Некоторое время мы спорили, затем я предложил выпить кофе и, оставив в покое спорный вопрос, перейти к выработке плана действий. Вовка согласился, и я побежал на кухню. Возвращаясь в комнату, я отметил про себя, что телевизор не умолкает ни на минуту, и подумал, что надо бы проверить, совпадает ли с программой то, что он нам демонстрирует. Как раз в этот момент диктор объявил следующую передачу.

— Слушай, Вовка! — сказал я.

Вовка обернулся.

— Где-то у меня тут, в газете, была программа… — начал я и вдруг застыл, глядя на экран. Голос диктора продолжал литься из динамика, но изображение затуманилось и исчезло. И из этого тумана выдвинулось огромное, во весь экран, лицо, заросшее щетиной, и пристально уставилось на Вовку. Я хотел что-то крикнуть, но не мог выдавить из себя ни звука. Вовка в этот момент смотрел на меня и не видел происходящего на экране. Однако мои глаза говорили достаточно красноречиво, и он резко повернулся к телевизору. Диктор мило улыбнулся, заканчивая свою речь, и началась очередная передача.

— Что там было? — спросил Вовка. Он был гораздо бледнее, чем пять минут назад. Я рассказал.

— И он смотрел прямо на меня?

— Да, и еще… Он был… выпуклый, такой… стереоскопический.

Несколько минут мы не отрываясь смотрели на экран, потом пошли пить кофе. Вовка все время молчал.

— Мм-да, — наконец произнес он. — Я думал, что больше этих фокусов не будет. По-моему, они за мной следят.

— Следят?! — я уставился на Вовку…

Стоп! Следят! Кто ж так следит? Эту слежку за версту видно. Не следят они, а нервы на кулак мотают, заставляют чувствовать за собой слежку!

— Слушай, ну-ка еще раз расскажи, что эта мадам тебе говорила в подвале.

— В подвале? — удивился Вовка. — Ну, как… Я ж рассказывал… “Привычка, — спрашивает, — у вас такая — выслеживать или…” — Постой, ты на что намекаешь? Что это из-за меня?

— В том-то и дело! Не слежка это, Вовик. Показуха это одна, чтобы тебя напугать. Ты за ней следил? Так вот тебе — получай. Тем же концом по тому же месту. Понял?

— Понял-то я понял, да что же мне теперь делать?

— А ничего. Игнорируй. Или даже нет. Увидишь того мужика очкастого или еще кого-нибудь, кто будет за тобой следить, — подойди к ним, задай вопрос какой-нибудь. Если только они смогут говорить.

— То есть как это — если смогут?

— А так. С чего ты взял, что это люди? Может быть, их единственным назначением является показать тебе, что за тобой следят. Кошак тот тоже запросто с этим справился.

— Ясно. На пушку, значит, берут.

— Вот именно, только, я думаю, никакая опасность тебе не грозит.

— Хм! А они как думают?

— Понимаешь, если бы они хотели что-нибудь с тобой сделать, то, с их возможностями, давно сделали бы.

— А может, они хотят меня в сумасшедший дом засадить?

— Так вот я и говорю — игнорируй. Да и потом — вряд ли у них такая цель. Не из-за этого они затеяли весь сыр-бор.

— А из-за чего?

— Вот это и нужно понять. Нельзя сидеть сложа руки, необходимо действовать.

Через десять минут мы выходили из квартиры. Телевизор объявил нам вслед технический перерыв и, изобразив на экране замысловатую картинку, затих. План был такой: Вовка обежит, кого сможет, из тех, кто был вчера на вечере, а я еду к Черняеву и мобилизую всю нашу банду. Необходимо выяснить, кто еще общался с этими милыми девушками и какие последствия это имело. (“Контакты будем выявлять”, — хмыкнул Вовка). На улице мы пожелали друг другу ни пуха ни пера и разошлись в разные стороны.

Алик Черняев жил на другом конце города, телефона у него не было, и единственным средством связи с ним был автобус. На остановке бурлила толпа. Судя по тому, как оживленно подпрыгивали и притопывали отдельные граждане, можно было понять, что автобуса нет уже давно. В загончике, неподалеку, стояла, правда, одна девятка — как раз то, что нужно, но шофер, развалившись в кабине на моторе, казалось, не собирался никуда ехать в ближайшие две недели. Какая-то бабка, видимо, уже ходила к нему ругаться и теперь громогласно докладывала на всю остановку:

— Лежит себе, песни поет. “Чтоб вином наполнялся стакан…” Только об одном и думают. Тоже мне, артист Какобыдзе из театра Вахтангова!

Все шло как обычно. Никто из этих людей и не подозревал, что город, возможно, уже наполнился невероятными событиями, что завтра, может быть, они не узнают своего города и самих себя. Судя по тому, что уже произошло, теперь с каждым может случиться все, что угодно…

Шофер наконец расшевелился. Он сел на свое место, не торопясь закурил, долго скрипел, как положено, ручным тормозом и только после этого подъехал к остановке. Я попал в удачную струю, меня внесли в автобус, поставили в уголок и размазали по стеклу. Шофер предложил “своевременно оплатить за проезд”, и автобус тронулся.

Первую половину пути вся публика в салоне представляла один сплошной монолит, потом стало немного свободнее. На одной из остановок в переднюю дверь вполз изрядно поддавший парень и в изнеможении остановился на нижней ступеньке. Я узнал его. Это был Антоха Таращук из нашего дома. В детстве мы даже дружили, но потом что-то случилось, Антоха слетел с нарезки, то кидался куда-то на заработки, то неделями торчал во дворе, в основном возле нашего гастронома, пару раз пробовал жениться, но жены его скоро бросали. Сейчас исчерпывающей характеристикой на Антоху могла служить надпись на стене дома возле его подъезда: “Антоха — выпивоха”.

Он стоял, прислонившись к двери, и мутным взглядом окидывал публику. Публика, как всегда, возмущенно отводила глаза и с вызовом отходила в сторонку.

— Х-хоть бы одна зараза место уступила, — выдавил Антоха — Видят же, что человек мается.

На передней площадке, спиной ко мне, стояла девушка в белой шубке и пушистой шапке. Она обернулась и с удивлением посмотрела на Антоху. У меня перехватило дыхание. Это была Лена.

Если бы наш автобус неожиданно взлетел и стал набирать высоту, я не был бы так поражен. Уж Лену-то я совершенно не ожидал встретить здесь!

Антоха заметил ее взгляд и снова заговорил:

— Н-ну, чего уставилась, лупоглазая? Поз-знакомиться хочешь? Так это мы враз…

Он стал карабкаться на следующую ступеньку, а я уже проталкивался через толпу на переднюю площадку. Неслыханная удача! В этот момент я был почти благодарен Антохе, ведь Лена могла так и не обернуться и вышла бы где-нибудь, а я об этом и не узнал бы. То ли дело теперь! Я поставлю на место распоясавшегося хулигана, предложу даме свои услуги… Ну и так далее, по известному сценарию. Однако ничего этого не произошло. И вообще, ничего не произошло. Автобус остановился, открылись двери, и Лена, пройдя по тому самому месту, где только что стоял Антоха, спокойно вышла и скрылась в толпе на остановке. Антохи не было. Могло показаться, что какой-то ловкий фокусник просто спрятал его в своем рукаве. Никто ничего не заметил.

Двери закрылись, и мы поехали дальше. Я стоял, уставившись в одну точку, и, кажется, ни о чем не думал. Может быть, померещилось? Может быть, не было никакого Антохи, и Лены не было, и вообще, все это мне просто приснилось?

Только когда шофер объявил конечную остановку, я пришел в себя и вспомнил, что еду, собственно, к Черняеву, чтобы рассказать ему о вчерашних и сегодняшних событиях, к которым только что прибавилось еще одно.

Открыл мне сам Алик. Он ужасно обрадовался, втащил меня в квартиру и весело накинулся:

— Где ты бродишь? Я уже два раза бегал тебе звонить!

Он был какой-то возбужденный, взлохмаченный, ему не терпелось что-то мне рассказать.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Случилось, — ответил Алик. — Я слегка тронулся. В остальном — все нормально.

Я, наконец, разделся, и мы прошли в комнату.

— Представляешь, — начал Алик. — Я вдруг сдуру вообразил себя гением. С утра сегодня сочинил две вещички и задумал третью. Мне теперь очень нужно, чтобы кто-нибудь все это выслушал и сказал бы мне, наконец, что это — гадость, иначе я, не знаю, что будет. Сам я этого почему-то не чувствую и кропаю одну за другой. И знаешь, мне кажется, что все это — так, игрушки, в голове уже зреет что-то глобальное, такое, что самому страшно.

Я хотел было что-то спросить, но Алик не дал мне раскрыть рта.

— Садись! — скомандовал он, пихнул меня на диван и взял гитару.

Сначала я просто удивлялся, как хорошо удается Черняеву довольно сложное вступление, затем он запел. Я сидел и смотрел на него широко раскрытыми глазами.

Православные! Что ж это делается? Неужели это тот самый Алик Черняев, с которым мы вчера на вечере, что называется, “лабали дискуху”? Когда он научился так играть? Кто сочинил ему эти слова и эту музыку? Никогда я не испытывал черной зависти, но когда Алик кончил петь, признаюсь, мне было завидно.

— Это ты сам? — осторожно спросил я.

— Нет, сантехника вызывал, — ответил Алик. — Ну как, потянет?

Во дает! Он еще раздумывает, потянет или не потянет? Да с этим можно золотые диски штамповать и в Ливерпуль на гастроли ездить! Однако что-то здесь не так. Я готов поклясться, что вчера вечером Черняев такого еще не умел. Не мог он вчера сделать такую вещь, не хватило бы ему ни техники, ни школы. Он же самоучка, музыкальное образование получает дома на репетициях, как я, как Витька-басист, только Полина у нас — профессионал. Правда, Алику давно говорили, что талант у него есть. Серьезные люди говорили, вроде бы даже приглашали его куда-то, но ведь и самому расталантливому таланту нужно долго учиться — все приходит постепенно.

Ох, чувствую я, кто здесь постарался! Как только он мне заявил, что умом тронулся, так я сразу и почувствовал, а теперь… Ох, девицы!

— Это здорово, — сказал я Алику серьезно. — Ты сам, может быть, этого не чувствуешь, но ты уж мне поверь. Хотя тебе все равно не понять, до чего это здорово.

Алик был доволен.

— Теперь слушай вторую, — сказал он.

— Погоди минутку. Скажи-ка мне, ты вчера не обратил внимания на новеньких?

— Намекаешь на тех девиц, про которых вы с Вовкой шептались? Обратил.

— А не познакомился, случайно?

— Ну как тебе сказать, Чебурашка?.. Танцевал с одной. Но ничего особенного. Какая-то она была напуганная, будто впервые на людях. Ни слова не могла из себя выдавить. В общем, так себе, один внешний блеск. До нашей Польки ей далеко, дай все они, я думаю, не лучше.

Вот оно что. Значит, ничего и не заметил, бедняга. Но результат налицо, теперь я уверен, что это их работа. Надо…

Тут мои размышления прервались, Алик начал следующую песню. Через минуту я катался по дивану, задыхаясь от хохота. Этот тип написал куплеты! Никогда я не слыхал ничего подобного, каждая следующая строчка была лучше предыдущей, и все вместе было смешно до посинения. Он уже кончил петь, а я все еще заходился, согнувшись пополам и вытирая слезы. Черняев явно наслаждался моим состоянием.

— Ничего штучка, правда? — скромно спросил он.

Впрочем, по мне и так было видно, что штучка — ничего. Несмотря на странные события, преследовавшие меня с утра, я хохотал от души и чувствовал, как освобождаюсь постепенно от накопившегося задень утомления. Голова прояснилась, появилось настроение снова принимать участие в умопомрачительных приключениях, искать их, идти им навстречу. Алик был очень доволен произведенным эффектом. Он наконец убедился, что создаваемое им нравится не только ему, что это в самом деле неплохо. Он предложил записать на пробу хотя бы одну песенку, чтобы прикинуть основные партии и послушать со стороны, что получается. Я не мог не согласиться, и мы стали разворачивать кое-какую аппаратуру.

Пора было рассказать ему обо всем. Я уже открыл рот, но меня поразила вдруг одна мысль. Стой, подумал я, ты что же собираешься ему говорить? Ты же собираешься ему подробно объяснить, откуда взялся весь этот сегодняшний талант! Ты ведь заявишь ему сейчас, что он здесь совершенно ни при чем, а всему виной какие-то невообразимые девицы, насылающие на кого порчу, на кого — дар божий. И доказательства приведешь. А если он поверит? Что ему тогда делать? Сидеть и ждать, когда, им надоест развлекаться, они повернут рубильник и все пропадет? У тебя телевизор выключится, ты повздыхаешь, скажешь: “Жаль! Занятный был феномен!” А Черняеву как быть? Нет, ничего ему нельзя рассказывать, намекнуть даже нельзя, ни про меня, ни про Вовку. Чертовы девочки!.. Я плюнул на все и стал разучивать свою партию.

Мы провозились до темноты. Сделали несколько пробных записей. Получилось отлично. Черняев блистал, я не уставал удивляться его находкам. В седьмом часу я с сожалением надел пальто и отправился домой. Долгая дорога, набитый автобус — все пронеслось незаметно. Только выходя на своей остановке, я вспомнил, что не знаю еще Вовкиных результатов, и поспешил домой.

Открыв дверь в подъезд, я услышал громкие всхлипывания и различил в углу сгорбленную, судорожно вздрагивающую фигуру. Я подошел ближе, пригляделся и вдруг узнал… Антоху Таращука! Меня передернуло при воспоминании о том, как он исчез на моих глазах, интересно, что он чувствовал при этом? Подумать страшно. Или все-таки померещилось?

— Эй, Антоха, — сказал я. — Ты чего ревешь?

Антоха перестал всхлипывать и поднял глаза. Мне показалось, что он долго не мог меня узнать.

— Лю-юди… — протянул он с тоской, — живут. А мне — конец!

Он опять всхлипнул и запричитал что-то нецензурное.

— Погоди ты! — сказал я. — Говори толком, что с тобой случилось?

— Допился я, — прорыдал Антоха, — до горячки допился! Сволочь! Сегодня такое было, вспомнить страшно. Не выдюжу я — ужас такой! Если еще раз случится — кончу себя, и все! Всем лучше будет…

Я с удивлением обнаружил, что Антоха совершенно трезв. Слова он выговаривал внятно, только очень волновался. Спиртным от него не пахло.

— Погоди, не реви! — В Антохин бред мне что-то не верилось. — Ты сегодня днем в автобусе ехал?

Он уставился на меня совершенно круглыми глазами.

— А ты откуда…

— Погоди, погоди, ну-ка давай, начинай с автобуса. Рассказывай!

— Рассказывай тебе! Меня, может, трясти начинает, как я вспомню про это, а ему — рассказывай! Я в этом автобусе, может, полжизни оставил! Оно же там как раз и началось все. Выпимши я был. Стою себе у двери, никого не трогаю. Вдруг — как ударило меня что-то! В глазах померкло, и больше я автобуса не видел, а оказался я…

Антоха рассказывал ужасно путано, повторял много раз одно и то же, забегал вперед, но постепенно мне становилось ясно, что с ним произошло.

Очнувшись, Антоха обнаружил, что сидит на бетонном полу. Сначала он подумал, что попал, по обыкновению, в милицию, но, оглядевшись, понял, что ошибается. Он находился в гулком холодном коридоре с бетонным полом, стенами и потолком. Коридор плавно изгибался и просматривался всего метров на десять назад и вперед. Никаких дверей в стенах не было. Антоха поднялся на ноги и задрал голову, но и на потолке не было никакой дыры, через которую он мог свалиться в этот коридор. Он потрогал стену и пнул ее легонько ногой. Стена никак не отреагировала. Она была влажная, в рыжих потеках и, по-видимому, очень толстая. Антоха повернулся и поплелся по коридору.

“Что за муть? — думал он раздраженно. — Я им, заразам, щас устрою”. Ему казалось, что стоит дойти до людей, как он вдолбит, кому надо, что с автобуса его сняли незаконно, перед ним немедленно извинятся и покажут, где тут выйти. Он даже начал вслух репетировать свою будущую речь и распалил сам себя настолько, что если бы встретил кого-либо в этот момент, то мог бы и побить сгоряча. Однако странный коридор все не кончался, а шел Антоха уже минут десять. Он остановился и огляделся. Коридор все так же плавно закруглялся сзади и впереди, и ровно ничего не изменилось вокруг, будто это было все то же место. Не изменился даже свет, падающий на стену из-за поворотов коридора, и можно было подумать, что кто-то специально уносит его источник все дальше. Антоха пустился вперед еще быстрее и минут двадцать несся по коридору, не останавливаясь. Когда он совсем запыхался, ему в голову пришла интересная мысль:

“Елки зеленые, да я, никак, по кругу чешу! Ведь что придумали!” Он остановился и задумался, затем стал шарить себя по карманам и вытащил давно оторванную пуговицу от пиджака. Положив пуговицу на пол, Антоха отправился дальше. Теперь он глядел под ноги, и одной рукой касался стены, чтобы не пропустить какую-нибудь замаскированную дверь. Через час это ему надоело. Пуговица не попадалась. Антоха плюнул и уселся на пол. Ему стало жутко и тоскливо. “Да что ж это? — Думал он. — Куда ж это меня засунули? Я ведь и есть уже хочу!.. Эй, кто-нибудь! Сержант! Я здесь!” Крик его пропадал, казалось, сразу за поворотом коридора. Он снова поднялся и пошел, крича и время от времени ругаясь от души. Два часа пути измотали Антоху вконец. Он был бессилен против коридора. Привалившись к стене, он уснул сидя, прислушиваясь к урчанию в животе.

Проснулся он от смутного беспокойства. Где-то в невообразимой дали коридора слышались неторопливы, приближающиеся шаги. Антоха вскочил на ноги. Он хоте, закричать, но что-то помешало ему. Что-то не так было в этих шагах, какая-то странная тяжесть, вызывающая тревогу. Он стоял и прислушивался, все больше поддаваясь страху. Грузные шаги приближались, не ускоряясь и не замедляясь, и этот ритм давил на голову, вытесняя из нее всякие мысли. Вскоре к звуку шагов стал примешиваться другой звук — мерное сопение паровоза, разводящего пары. Порой слышался какой-то низкий рокот или рык. Антоха застыл неподвижно. И вот из-за поворота коридора на стену упала огромная тень. Нечеловеческая тень!..

Антоха вскрикнул и бросился назад. Он бежал, слабо соображая, что с ним происходит, пока не упал обессилев. Некоторое время он ничего не слышал, кроме собственного дыхания, затем понял, что шагов больше нет. Он поднял голову, да так и застыл. Прямо перед ним на стене была корявая надпись: “Антоха — выпивоха”. Неожиданно совсем близко раздался противный голосок: “Смотри, Веркин-то опять в дымину. Дал Бог сыночка”. Антоха резко обернулся и вскочил. Он был во дворе своего дома, возле самого подъезда. В скверике прогуливались мамаши с детьми, на скамейке, подозрительно поглядывая в его сторону, сидели дворовые старухи. Уже стемнело, и вдоль улицы горели фонари.

Ужас растаял вместе с коридором, Антоха неожиданно почувствовал свежесть вечернего воздуха, яркость фонарей и звезд, в общем — он ощутил вдруг, что жизнь прекрасна. И вместе с тем испугался, решил, что у него был бред.

“Господи, — подумал Антоха, — допился ведь. До чертей допился!” Ему стало так жалко себя, что он расплакался.

В таком состоянии я и нашел его. Мне оставалось только постараться как-нибудь успокоить Антоху, ничего ему не рассказывая, и проводить его до дверей квартиры. Вернувшись домой, я накрыл одеялом неумолкающий телевизор, сел на диван и глубоко задумался.

Вот, значит, как. Коридор — это сильно. Жуть какая-то. Я вдруг вспомнил слова Лены: “Каждый получит то, чего заслуживает…” Выходит, Антоха заслужил этот свой коридор. Он, значит, заслуживает одного, а Алик Черняев — совсем другого. А я, значит, совсем третьего. А Вовка… Только кто же это решает, что заслужил Алик, а что Антоха? Девицы наши? Ходят за всеми по пятам и наблюдают: хороший мальчик — на тебе конфетку, плохой — к ногтю его?..

А может быть, никто ничего не решает, никто ни за кем не наблюдает, а все случается почти само собой? Может быть, они в самом деле “повернули рубильник” и дали возможность происходить тем событиям, которые должны произойти, но миллионы случайностей до сих пор все оттягивали их.

Ведь есть же у Черняева талант, безо всяких чудес — есть! Стало быть, стоит ему чуть-чуть помочь, избавить от каких-то мелочей в сознании, отнимающих время, заставляющих продираться через горы бесполезных ошибок, предрассудков и неведомо чего еще, и он сам, как толковый ученик, смог понять и закончить мысль учителя.

А Антоха? Что такое его жизнь? Не похожа ли она, как две капли воды, на этот самый коридор с ограниченной видимостью и нескончаемым однообразием стен, пола и потолка? Может быть, он просто выпал в этот узкий, мрачный мир, когда дошел до такого состояния, что уже больше соответствовал ему, чем миру нашему, и не в Антохину ли пользу свидетельствует тот факт, что он сумел вернуться оттуда? Может быть, в самом деле, сто путешествие было полезно для его?

Я встал и заходил по комнате. Мне стало казаться, что я близок к истине. Как это все делается? Пока не знаю, только никакой чертовщины здесь нет. Далеко не все еще известно об окружающем мире. Может быть, это чей-то эксперимент, может быть, это действует доселе не открытый закон природы. Известно одно: самые невероятные вещи вырвались на свободу и быстро распространяются по городу, а может, уже и по планете, но это не слепые стихийные силы, сметающие жизнь и несущие смерть без разбора, а наоборот, события, тонко зависящие от сознания человека, с которым они происходят. Вероятно, ими можно даже управлять. Конечно, можно! Нужно только не давать мозгам заплывать жиром, стараться понять себя и окружающее, толкаться и упираться, чтобы двигаться вперед, непрерывно создавать, переделывать, думать!

Я подошел к окну. Тысячи огоньков ползали и перемигивались по всему городу. Что там сейчас происходит? Черняев сейчас, наверное, творит. Он, конечно, титан, а мы с Вовкой… ну что ж, что заслужили, то и получили… Однако, кто это сказал, что все кончилось? Судя по тому, что происходит, главное — впереди!..

Всех, между прочим, касается. И вас лично тоже. Так что ждите событий и имейте в виду: что именно с вами произойдет, зависит только от вас.

ПОМОЧЬ МОЖНО ЖИВЫМ

Ночью со стены снова заметили темную тушу свирепня. Выйдя из леса, зверь неторопливо затрусил прямо к воротам — наверное, понял, что здесь самое слабое место, и ему будет не так уж трудно добраться до лакомой начинки за стеной. Впрочем, свирепень не торопился. Попробовав ворота клыком, он недовольно заворчал и принялся разгребать передними лапами снег.

Сторожа, притаившись наверху, со страхом глядели на быстро углубляющуюся яму под воротами.

— Никак до земли дошел! — пискнул Мозгляк.

— Тише! — зашипел на него Дед. — Чего верещишь?

— Так подроет же! — Мозгляк отодвинулся от края стены и втянул голову в плечи.

— Очень даже просто, — сказал Шибень, снимая рукавицу и вдевая ладонь в ременную петлю на рукоятке палицы. Не для драки, конечно, какая уж тут драка. Просто с дубиной в руке он чувствовал себя немного уверенней.

— Не вздумайте копья кидать, — предупредил Дед. Но и без него все знали, что копьем свирепня не возьмешь, только беду себе накличешь. По городу до сих пор ходила история про Пеана-добытчика и его сыновей. Те повстречали свирепня как-то раз весной на охоте, когда еще никто не знал, что это за зверь, и Пеан кинул в него свое копье. Они стояли на самой вершине Оплавленного Пальца и считали себя в полной безопасности. Свирепень ушел, не обратив на них особого внимания, но той же ночью все четверо захворали одной болезнью: кожа на руках и на лицах у них потрескалась и стала сползать рваными лоскутами, глаза перестали видеть, и тяжкая рвота выжимала желудки. На рассвете первым из четверых умер Пеан, а до вечера нового дня не дожил никто.

— Гляди, гляди, чего-то он нашел! — зашептал Дед.

Шибень и Мозгляк высунули головы из-за зубьев стены и увидели, как зверь, кряхтя от натуги, выворачивает из земли не то бревно, не то какой-то длинный брусок. Вытащив его на снег, свирепень долго отдувался. На выдохе его пыхтение переходило в рык.

— Болванка-то свинцовая, не иначе, — сказал Шибень.

И действительно, в лунном свете на поверхности бруска металлическим блеском отливали следы, оставленные клыками свирепня.

Отдышавшись, зверь снова ухватил зубами болванку и, поминутно проваливаясь сквозь крепкий наст, потащил ее к лесу.

Таких брусков немало можно было накопать в округе: остались от недостроенных убежищ, брошенных бункеров и просто в погребах и подвалах живших здесь когда-то, говорят, еще до войны, людей. Тогда все старались натащить домой побольше свинца. Наверное, думали, что это их спасет…

Бруски пригодились много лет спустя, когда в домах остались одни истлевшие скелеты, а люди, впервые осмелившиеся выглянуть из Убежища, стали рыть Город, чтобы жить в нем хотя бы летом. В то время как раз начались набеги зверей из леса, и бруски стали собирать и использовать для строительства стены. Их укладывали в фундамент и просто в кладку — куда придется. Наверное, зарыли и под воротами, чтобы не вышло как-нибудь подкопа…

Сторожа глядели вслед свирепню, пока его черная туша не слилась с темной полосой леса.

— И зачем ему эта болванка? — спросил Мозгляк.

— Известно зачем, — ответил Дед, — грызть будет. Видал, как Большой Яме колпак изгрызли? Теперь весь зверь такой пошел: свинец грызут, некоторые светиться могут. И болезни от них.

— Что же это теперь будет? — Мозгляк сел на дощатый настил и, кутаясь в шкуру, все качал головой. — Скоро совсем за ворота носа не высунешь. Как жить-то дальше? Околеем мы тут за стеной…

— Околеем, — задумчиво произнес Дед, — за стеной непременно околеем. Но я вот все думаю: откуда в наших края свирепень? Ведь год еще назад и следу не было, никто и не слыхал про такого. Откуда же он взялся? Не из-под земли же вылез эдакий зверюга! Опять же возьмем быкарей. Эти, наоборот, пропали. А какое стадо было. Спрашивается: куда оно делось?

— Померзло, — сказал Шибень, натягивая рукавицы. Палица лежала у его ног.

— Как же тебе, померзло! — затряс бородой Дед. — Раньше морозы-то посильней были, это уж последние лет тридцать потеплело, а то всю зиму в подземелье сидели, одними старыми припасами перебивались. А быкарь и тогда был, ходы под снегом делал, кору глодал, но пасся — переживал зиму. Голов в тысячу стадо было, не меньше…

— Да разве же непонятно, — заныл Мозгляк, — свирепень их пожрал всех до одного! И до нас доберется!

— Так-таки все стадо и пожрал?. — усмехнулся Дед. — Ну, это ты, парень, загнул! Нет, брат, тут дело иное. Ушел быкарь из наших краев, вот как я понимаю.

— Ну и что? — спросил Шибень.

— А то, что, значит, проход есть через Мертвые Поля, — сказал Дед, — иначе, куда ж ему идти? С самой войны не было прохода, а теперь, стало быть, есть…

Улисс стоял, зажав дубину под мышкой, у края борозды, проделанной в снегу свирепнем, и внимательно разглядывал следы. С восьми лет он ходил с охотниками по всему краю, видел и океан, и брошенный город, и Предельные горы, из-за которых и день и ночь поднималось изумрудное свечение Мертвых Полей. Но ни разу до нынешнего лета не встречались ему следы свирепня. Откуда же он взялся, этот невиданный хищник, погубивший за полгода семерых лучших охотников Города? Не из океана же, в самом деле, вылез. Зверь, по всему видно, сухопутный, лесной, Да и свинец грызет… Нет, как не прикидывай, а прав Дед — есть где-то проход через Мертвые Поля.

— Так и я говорю — есть! — сейчас же отозвался Дед, топтавшийся неподалеку, — Вот кабы его разведать… Может, там земли здоровые, богатые, а может, и люди, а?

— Далеко это, — сказал Улисс, — не дойти.

— Вот и я говорю — далеко, — закивал Дед, — кто же пойдет? Шансов нет… Да и охотники уже не те. Виданное ли дело, через Мертвые Поля идти? Вот если бы Пеан был жив…

— Что тебе Пеан, — сказал Улисс — Проход-то один, а Предельные горы на сколько тянутся? Никто ведь не мерил… Вдоль них идти, может, месяц надо, да и неизвестно, в какую сторону. А там на второй день уже кожа чешется, на третий — во рту солоно, а на четвертый — кто не ушел, тот уж насовсем остался…

— Лесом, лесом надо идти, — сказал Дед, — быкарь лесом ушел. И свирепень, опять же, из леса появился…

— Свирепень, — повторил Улисс угрюмо. — Он только того и ждет, чтобы кто-нибудь в лес забрел.

— Это да, — согласился Дед, — я же говорю — шансов нет.

Улисс повернулся и пошел назад к воротам. Дед семенил за ним.

— Вот если вдесятером пойти, — говорил он, — или хотя бы впятером. Пятерых-то, небось, свирепень разом не заглотит…

Город понемногу просыпался. Из маленьких черных отверстий в снегу поднимались сизые дымы. Из отверстий побольше выползали люди. Одни, с мешками для дров за спиной, брели к воротам, другие аккуратно срезали лопатами тонкий верхний слой снега и сыпали его в ведра. Последний снегопад был хороший, снег выпал чистый — растапливай да пей, а то до этого всю неделю сыпала какая-то ледяная крупа, серая, вонючая и вредная. Снегом запасались впрок надолго, подземные воды для питья не годились…

Навстречу Улиссу, пыхтя, проковылял мальчишка с санками. Других детей не было видно. Их вообще стало меньше в последние годы, словно старая болезнь, передававшаяся во многих семьях от родителей к детям, накопила достаточно сил и решила наконец покончить с Городом. Большинство детей рождались либо совсем нежизнеспособными, либо… Улисс невольно поежился. Либо такими, как Увалень, теткин сын…

Старики говорят, что дело можно было бы поправить, если бы в Город пришли люди со стороны. Да уж больно далеко они, те люди, а может, их и нет совсем.

Улисс нырнул в узкий лаз, на коленях протиснулся через дверь, в небольшом тамбурке снял верхнюю куртку и наконец вошел в дом. Здесь было тепло и душно. Ржавые кирпичные стены, прикрытые кое-где шкурами, поблескивали от сочившейся из почвы влаги. Тетка, ворча, возилась у печки, в дощатом загоне храпел Увалень, а у стены на низком топчане, укрытая шкурами, лежала Ксана — сестра Улисса.

— Дров-то принес, нет? — рявкнула тетка, оборачиваясь. В руке у нес была деревянная ложка с дымящимся варевом, и Улисс сразу вспомнил, что вчера ему так и не удалось ни разу толком поесть.

— Днем схожу, — ответил он и зачерпнул из ведра полковша талой воды. Вода была совершенно безвкусная, а значит — хорошая.

— Где ж ты шатался все утро, что и дров ни хворостинки не мог прихватить?

— Сторожа позвали, — сказал Улисс, — свирепень ночью приходил, под воротами выл…

— Ох! — Тетка уронила ложку в горшок с варевом, — Да что же это! Страх-то какой! Разве мало на нас всякой гибели? Уж и так заживо гнием, ни еды, ни питья не видим. — Она выловила ложку и стала снова мешать в горшке, причитая: — Ой, как пойдет он дома рыть, да людей таскать! Ой, смерть наша!

— Не пойдет, — сказал Улисс, вылив недопитую воду обратно в ведро. Теперь ворота на ночь будем свинцовыми чушками закладывать. Свирепень их больше мяса любит…

Он подошел к топчану и сел на край. Ксана не спала. Ее большие глаза пристально смотрели на него из глубины зловещих черных кругов. Улисс вспомнил, какая она была красивая и здоровая, и ему снова стало невыносимо тоскливо.

Когда-то весь Город завидовал их матери, считая, что двое нормальных детей в семье — это чудо. Редко кому выпадает такое везение, почти каждого проклятая судьба наделила каким-нибудь уродством или врожденной болезнью, но дети продолжали рождаться — природа оказалась сильнее человеческого страха.

За свою жизнь Улисс не раз видел, как умирают знакомые и близкие люди, смертью стремительной и необъяснимой или медленной и мучительной, но никогда еще он не чувствовал так остро, что теряет часть самого себя. Почти каждую ночь Ксана снилась ему висящей над пропастью, и не было сил удержать ее.

Они всегда были вместе — Улисс и она — веселые, сильные, неустрашимые…

Беда случилась прошлым летом — во время охоты Ксана упала в реку. Чудом ей удалось выбраться на берег и отползти от воды, но подняться она уже не смогла. Никогда.

Улисс сидел, уставившись бессмысленным взглядом на потрескивающий фитилек светильника и вроде бы ни о чем не думал, но сестра, с трудом разомкнув помертвевшие губы, вдруг тихо спросила:

— Уходишь?

Улисс опустил голову.

— Ухожу.

Снова шевельнулись губы Ксаны, словно хотели шепнуть: “А как же я?”, но ни звука не вылетело из них, и Улисс ничего не услышал.

— То есть как это — “ухожу”? — оторвалась от плиты тетка. — С ума сошел? Тут за ворота не выйдешь, страх такой — он “ухожу”! Жить надоело? Да и куда идти? Зачем?

— Где-то есть в Мертвых Полях проход в другие земли…

— Да что тебе те земли? Чем они лучше наших? Везде одно и то же — зараза и гибель. Да и не дойти до них, через Мертвые Поля, это ж мальчишке ясно, лучше уж сразу в реку кинуться.

— Быкари ушли, — сказал Улисс, — значит, есть хороший проход. Уж они-то к Мертвым Полям никогда и близко не подходили.

— Как же ты пойдешь один? А свирепень?

— Ну почему один, — Улисс пожал плечами, — найдутся люди.

— Да кто ж с тобой пойдет-то? Мимо свирепня, да в Мертвые Поля!

— Ну, Дед пойдет, — неуверенно сказал Улисс.

— Тьфу ты, в самом деле, — разозлилась тетка. — Дед! Нашел компанию! Да я бы этого звонаря старого за грибами не взяла! Шерсторог ощипанный! И не пойдет он, не рассказывай ты мне. Что я Деда не знаю, что ли? Подзуживает только вас, дураков молодых. Ты лучше затею эту из головы выбрось, успеешь еще шею свернуть. О нас вот с ней, о родных лучше подумай, а то на уме дурь одна…

Улисс не спорил. Да и о чем спорить? Верно тетка говорит, — все это одна дурь. Сам ведь только что Деду доказывал, что дурь. Плюнь, забудь и живи, как жил. Да в том-то и дело, что жить, как жил, больше невозможно. Сил нет. Разве можно жить, глядя на вымирающий Город? Легче уж пробираться Мертвыми Полями. Разве можно жить, прикидывая, сколько дней осталось до смерти Ксаны? Лучше уж с копьем на свирепня…

— Жениться тебе надо, — тихо произнесла Ксана.

— На ком? — равнодушно спросил Улисс. Он вдруг подумал: как, наверное, хорошо было раньше, лет пятьдесят назад, когда всем казалось, что жизнь понемногу налаживается, что Город — это надежно и надолго. Люди охотились, чтобы иметь припасы на будущее, женились для создания семей, рожали детей для продолжения рода, строили стену ради жизни Города…

Теперь все то же самое делается с единственной целью — отодвинуть немного неизбежный конец, который все равно скоро наступит. Будущего теперь нет. Его, конечно, не было и пятьдесят лет назад, но тогда об этом никто не знал. Было ли оно вообще когда-нибудь у людей, это будущее? Наверное, было, только очень давно, когда от них еще что-то зависело. От тех, что остались после войны, не зависит уже ничего.

Война не уничтожила сразу всех, как это, Вероятно, намечалось по плану, но люди все-таки добились своего — послевоенное столетие будет последним для человека. Или, по крайней мере, для Города. Возможно, население каких-нибудь других, далеких земель протянет дольше, но какое это имеет значение для Города, отрезанного от них Мертвыми Полями и таким же мертвым океаном?

— Да что же, на ком? — заговорила тетка. — Хроманя вон подрастает. Девка работящая, и ты бы, глядишь, остепенился…

— Так она и без меня работящая, — пожал плечами Улисс, — я — то здесь причем?

— Ну как это — причем? — сказала тетка. — Может быть, Дети у вас будут…

Тяжелый удар вдруг потряс дощатую перегородку в углу, послышалось громкое сопение, звякнула цепь, и над перегородкой Показалась голая безглазая голова Увальня. Он потянул воздух ноздрей, разинул рот и издал пронзительный вопль.

— Сейчас, сейчас! — Тетка кинулась к плите.

Улисс налил в плошку воды и, сунув ее в трехпалые лапы Увальня, вышел за дверь…

Солнце ярко светило сквозь голые ветви деревьев, было морозно и тихо, только вдалеке посвистывала какая-то птица. Снег в лесу свежий, рыхлый, не то что плотный наст в полях вокруг Города, и если бы не Дедовы лыжи, Улиссу пришлось бы барахтаться в нем по пояс.

Он уже немало прошел с тех пор, как рано утром, простившись у ворот с Дедом, отправился в путь.

— Может, еще с мужиками потолкуем? — говорил Дед, помогая ему укрепить на спине мешок. — Собрать хоть человек пять, ну хоть троих — путь-то неблизкий… А?

Улисс промолчал. За последние десять дней он переговорил чуть ли не со веем Городом, убеждал, объяснял, соблазнял ругался, просил, но только окончательно убедился — с ним никто не пойдет. Одни откровенно сознавались, что боятся свирепня и Мертвых Полей, другие просто не верили в новые земли. Были и такие, которых затея Улисса встревожила, они назвали ее вредной дурью и пригрозили принять меры, если он не выкинет этот бред из головы.

— Эх, я бы сам пошел! — в отчаянии махнул рукой Дед. — Но куда! Под ногами только путаться. Не гожусь уж ни на что, свирепню, разве, на корм? Тьфу, не будь перед дорогой помянут!

— Пора, — сказал Улисс, подавая ему руку, — ты к моим заходи, не бросай их.

— Не беспокойся, — закивал Дед, — без дров, без мяса не оставим. Сам только возвращайся.

— Ладно, пошел я. — Улисс взял копье, толкнулся им, как шестом, и выехал за ворота.

— Ты это… — крикнул ему вслед Дед.

— Ну?

— Если людей встретишь, ты скажи им!

— Что сказать?

— Ну… Скажи им, что мы… тут. Понял?

— Понял, скажу! — крикнул Улисс и побежал, скользи лыжами по сверкающему снегу…

Места, по которым он теперь проходил, были ему хорошо знакомы. Улиссу приходилось бывать здесь и во время охоты на быкарей, и в те редкие летние дни, когда снег на лесных прогалинах почти совсем исчезал, и из земли, распространяя вокруг себя вкусный аромат, появлялись и на глазах росли пузатые синие грибы.

Стаи клыканов, истребляемые охотниками ради шкур, становились все малочисленнее и были уже почти не опасны. Пожалуй, эти места еще год назад можно было назвать обжитыми — повсюду здесь попадались охотничьи кочевья, а в Большой Яме — глубоком многоэтажном подвале, накрытом свинцовым колпаком, поселилась даже целая семья из пяти человек. У них было общее прозвище — Канители, неизвестно за что данное, как и многие другие прозвища в Городе. Яму они обживали быстро и с умом, нашли трубу, проходящую через все этажи, чуть не в каждой комнате сложили из кирпича добрую печь, и за одно прошлое лето битном набили папоротником, грибами и дичью огромный ледник. Зиму пережили так, будто нет наверху трескучих морозов и страшных зимних ураганов, а весной вдруг одна задругой стали обрушиваться на Канителей беды. Неведомый зверь появился возле Ямы, когда отец и мать были на охоте. Три дня грыз он свинцовый колпак и рыл землю у входа в Яму. Старуха Канитель с двумя внучками отсиживалась в глубине подземелья, не надеясь на прочность двери. На четвертый день вернулись добытчики и попали прямо в лапы зверю. С тех пор и появилось у него имя — свирепень. Лес вокруг Ямы скоро совсем обезлюдел, но старуха не хотела перебираться в Город — припасов у нее было еще навалом.

Этой же весной старшая дочь Канителей Осока, полезла зачем-то в самые нижние, не расчищенные еще этажи подвала и не то заблудилась, не то провалилась в какую-то шахту, в общем, больше ее не видели. Младшая же умерла от какой-то болезни совсем недавно, но в Городе об этом ничего точно не знали, ходили какие-то слухи, неизвестно кем и как доставленные. Однако старуха Канитель по-прежнему жила в Яме — это Улисс знал точно и именно к ней-то он и хотел добраться до наступления темноты.

Соваться без оглядки в те места, где чаще всего видели свирепня, было бы неосторожно, поэтому Улисс решил остановиться у Оплавленного Пальца, передохнуть, закусить и осмотреться с его вершины.

Солнце уже начало спускаться к закату, когда за деревьями показалась наконец узкая прямая скала с округлой, как у гриба, шляпкой и горбатая спина каменной россыпи у ее подножия. Улисс поднялся на безлесый холм и, отыскав среди валунов удобное, укрытое от ветра местечко, освободился наконец от мешка и лыж. Он развязал мешок, вынул из него кусок сушеного мяса и теткину лепешку, еще теплую, потому что хорошо была укутана, смахнул снег с подходящего камня и, удобно на нем устроившись, неторопливо принялся за еду. Палец поднимался над ним черной и гладкой, без трещин, колонной с редкими каменными наплывами, тропа, ведущая к вершине, была пробита с противоположной, более пологой стороны.

Запив мясо и лепешку очищенной водой из фляжки, Улисс прихватил на всякий случай копье и двинулся в обход скалы. Лыжи и мешок он оставил под валуном, тащить их с собой на вершину было неудобно, да и ни к чему.

Подъем занял немного времени — Палец был невысок сам по себе, но стоял на холме, и от этого вершина его поднималась выше самых высоких деревьев. Голый лес открывался отсюда, как на ладони, чуть не весь. Где-то на западе, у кромки леса остался Город. Если бы дома строились теперь такие же высоченные, как когда-то, он был бы, наверное, виден отсюда. На север, казалось, до самого океана, тянулись все те же заросшие деревьями холмы, а на юге и востоке, за невидимыми еще, укрытыми белесой мглой Предельными горами, раскинулись безбрежные Мертвые Поля.

Улиссу не удалось отыскать среди деревьев колпак Большой Ямы, она была еще далеко и наверняка засыпана снегом, да ему и не было в ней особой нужды. Дорогу он знал хорошо, и сейчас его больше интересовало то, что происходит в лесу. Медленно переводя взгляд с холма на холм, от болотца к болотцу, от прогалины к прогалине, он внимательно рассматривал каждое пятнышко, каждую крапинку на снегу, старался не пропустить ни одной мелочи — ведь эта мелочь могла оказаться свирепнем. Но все было спокойно и пусто. Вообще не ощущалось никакого движения, только ветер разгуливал по верхушкам деревьев.

А ведь раньше было не так, подумал Улисс. Он вспомнил стада быкарей, бродивших здесь год назад, выводки клыканов, спешившие присоединиться к стае, мелкую, скрытую лесную возню, которая все же была заметна опытному глазу охотника.

Окинув еще раз взглядом бесконечную даль, которую ему предстояло преодолеть, Улисс стал спускаться вниз. Надо было торопиться — солнце все ниже клонилось к западу, в сторону оставшегося позади Города. Пробираясь среди камней к своему валуну, Улисс решил, что теперь самое главное — побыстрей выйти на дорогу к Большой Яме и по возможности нигде не останавливаться, пока свирепень спит в какой-нибудь своей берлоге или бродит где-то далеко от этих мест. Старуха Канитель не раз угощала их с Ксаной папоротниковым супом в жаркой кухне Ямы, наверное, она будет рада Улиссу или хотя бы вспомнит его и пустит переночевать, а уж завтра он встанет пораньше и за день постарается уйти подальше отсюда.

Улисс обогнул валун и вдруг остановился, как вкопанный. Снег на том месте, где он отдыхал, был весь перерыт, там и сям из него торчали мелкие щепы, бывшие когда-то дедовыми лыжами. Вокруг валялись клочья мешка. Все припасы и фляжка с водой исчезли.

Улисс испуганно огляделся, боясь увидеть притаившегося среди камней свирепня или какого-нибудь другого зверя, поджидающего добычу, но никого не увидел. Осторожно повернув назад, он сделал широкий полукруг и вышел к валуну с другой стороны, но убедился лишь в том, что поблизости никого нет. Мало того, он обнаружил вдруг, что ни один след, кроме его собственной лыжни, не ведет от леса к подножию Оплавленного Пальца, и это было уж и вовсе необъяснимо. В снежном месиве никак нельзя было понять, что за зверь учинил здесь разгром, был он один или целой стаей, откуда они взялись и куда подевались. И никаких следов! Улисс с отчаянием смотрел на Одинокую лыжню, тянувшуюся от леса.

Лыжня! Как легко и быстро можно было бы по ней бежать! Как весело и ловко извивается она среди деревьев в лесу, как Ровно ложится на поле! Эх! Улисс только теперь осознал, чего он лишился.

Идти без лыж — значит барахтаться в глубоком снегу, выбиваясь из сил и едва продвигаясь вперед, значит, ночевать в лесу под носом у свирепня и продрожать всю ночь от холода, не имея ни крошки еды для восстановления сил. Хорошо хоть осталось копье! Улисс замахнулся им на невидимое чудовище. Ну попадись мне только эта скотина!

В камнях гулял ветер, сдувая с них мелкую снежную пыль. Оставалось одно — как можно скорее пуститься в путь и идти в сторону Большой Ямы, пока хватит сил. Может, и повезет, здесь ведь не так уж далеко. С копьем на плече он двинулся вперед, инстинктивно стараясь держаться лыжни. Гладкая и прямая, как стрела, она уходила к лесу, глубоко врезаясь в мягкий снег.

Улисс вдруг остановился. В самом деле, почему она такая гладкая? Такой не может быть лыжня, проложенная одним человеком на свежем снегу! Она же так накатана, будто по ней ездили туда-сюда несколько раз! А это значит… Улисс в растерянности опустился на снег. Это значит, что здесь были люди! Люди обокрали его! Они пришли сюда вслед за ним, сломали лыжи, забрали продукты и, тщательно уничтожив следы, укатили обратно в лес. Но кто? Кто мог это сделать? И зачем? За что? Никогда ни у кого в Городе не возникало между собой такой вражды. Даже из-за женщин. Неужели, это чужие? Но что им было нужно от него? Если они видели в нем врага, почему бы просто не подстеречь его и не убить? Значит, им нужно было только лишить его возможности идти дальше? Почему? Улисс не находил ответа ни на один из этих вопросов. И самое главное, он не знал, что теперь делать. Прятаться от врагов? Или искать их и драться? Или попробовать объясниться? Но на все это нужны силы, нужна способность быстро передвигаться, а какое может быть движение по шею в снегу?

И все же нужно идти к Яме, решил Улисс, другого выход нет. Высоко поднимая ноги, он двинулся наискосок по склон холма, постепенно удаляясь от таящей теперь опасность, ведущей к врагам лыжни…

Улисс сидел, прижавшись спиной к дереву, и тяжело дышал. Было уже совсем темно, ветер утих, и в лесу стояла мертвая тишина, по крайней мере Улисс ничего не слышал, кроме лихорадочного стука собственного сердца. Он миновал уже первые развалины — остатки построек в окрестностях Большой Ямы, но до нее самой все еще оставалось отчаянно далеко.

Когда-то здесь тоже был город, думал Улисс. Жители строили странные большие дома со стеклянными окнами, и двери делали во весь рост, а то и больше, словно не боялись ни вредных дождей, ни ураганов, ни холодов. Правда, говорят, тогда было теплее, солнце чаще появлялось на небе, и совсем не было пыльных бурь. Кто знает? Может, и не было. Теперь разного наговорят, только слушай, да не верится что-то во все эти россказни. Ведь это когда было? До войны. А те, кто войну пережил, умерли почти все еще в Убежище, наружу и носа не показывали. Это уж потом дети да внуки их насочиняли, как до войны было хорошо, да тепло, да какая чистая вода. Да если бы уж так им было хорошо, разве взорвали бы они все это собственными руками?

Со стороны громоздящихся невдалеке развалин вдруг послышался шум, будто со стены посыпались мелкие камешки. Улисс насторожился, вглядываясь в темноту. Иззубренные обломки здания черной кучей проступали на фоне чуть более светлого неба и мерцающего под ним снега. Шум повторился. Снег заскрипел под чьими-то грузными шагами, и от развалин отделился темный громоздкий силуэт.

Свирепень, отрешенно подумал Улисс. Ну вот и все. Зверь приближался, двигаясь не прямо к нему, а немного в сторону, видимо, он еще не заметил Улисса. Но у свирепня отличный нюх — Старый Дым, за которым зверь шел три дня и три ночи, мог бы подтвердить это, если бы на четвертый день, у самой стены Города, свирепень сто не догнал.

Вот сейчас он учует поблизости человека, остановится, принюхается и резко повернет сюда. Улисс замер, изо всех сил прижавшись спиной к дереву, словно пытаясь врасти в него, и, скосив глаза — страшно было даже подумать о том, чтобы повернуть голову — не отрываясь, следил за темной тушей, приближавшейся большими прыжками. Уже совсем близко это огромное черное пятно, и слышен его храп, и кажется, что земля и дерево за спиной сотрясаются от его прыжков, и хочется вскочить и с криком броситься ему навстречу и бить, бить, бить копьем в его тупую, равнодушную морду и в ненасытную пасть!

Но Улисс не вскочил и не закричал. Впившись ногтями шершавую кору дерева, он продолжал неподвижно сидеть, лиц, беззвучно шевеля губами…

И свирепень прошел мимо. Уже стих вдалеке его храп и не слышно было шума прыжков, а Улисс все не мог оторваться от дерева, он забыл, куда и зачем шел, и чувствовал лишь, как ползет по шее холодная капля пота. Прошло немало времени прежде чем он снова получил возможность нормально соображать. Осторожно поднявшись, Улисс огляделся по сторонам. И малейшего движения не было заметно вокруг, мертвая тишина снова установилась в лесу. Свирепень ушел. В том, что это был он, Улисс не сомневался, ему уже приходилось видеть со стен Города тяжелые прыжки зверя и слышать его храп, эхом разносящийся над снежным полем. Как мог он не учуять человека, пробежав мимо него в каких-нибудь десяти шагах? В это трудно было поверить. Впрочем, опасность еще не миновала, зверь оставался где-то поблизости. Тревога снова охватила Улисса, ведь свирепень ушел в сторону Большой Ямы, как раз туда, куда и ему нужно было идти. Ходить по пятам за свирепнем — не самое здоровое занятие, но — Улисс уже не в первый раз убедился в этом сегодня — другого выхода у него нет.

Не спеша, словно бы нехотя, он снова зашагал или, вернее, пополз по снегу и скоро приблизился к пропаханной зверем борозде. Идти здесь было немного легче, и Улисс двинулся вперед быстрее, но все еще неуверенно. Не стоит торопиться, думал он, когда идешь вслед за свирепнем.

Но что это? Совсем рядом со следом Улисс заметил вдруг ровную прямую полосу, убегающую в ту же сторону, куда шел свирепень. Лыжня! Опять лыжня! И ведет, конечно, прямо Большую Яму. Так вот почему зверь не заметил его. Он бежал по свежему следу человека! Но кто был этот человек? Не тот ли, что ограбил Улисса днем? Уж не поселились ли в Яме какие-нибудь новые жильцы? Что ж, похоже на то. Может быть, они даже не из Города. Может быть, они оттуда. Из-за Мертвых Полей.

Улисс прибавил ходу. Нужно с ними встретиться. Кто бы они ни были — ему нужно с ними поговорить…

След привел Улисса прямо ко входу в Яму, однако лыжня исчезла раньше — свирепень затоптал ее. Самого его тоже не было, судя по следам, он покрутился перед входом, погрыз колпак и ни с чем убрался в лес. Маленькая круглая дверца оказалась незаперта, и Улисс протиснулся в тесный тамбур. Дошел, подумал он. Все-таки дошел. Что бы тут ни творилось, свирепень остался снаружи.

Он отыскал вторую дверцу, ведущую из этого тамбура в другой, побольше — с горящей свечой на подставке и с крюками для одежды. На крюках висело несколько старых, облезлых курток и тулупов. Улисс стянул свою куртку, хорошенько вытряхнул ее и тоже пристроил на крюк. Пришлось оставить и копье, бродить с ним по тесным, извилистым коридорам Ямы неудобно, и пользы-то от него мало, да и непривычно как-то входить в дом с оружием, охотиться пришел, что ли? Улисс пристроил в углу и, отвалив тяжелую металлическую дверь, выбрался в коридор, кольцом охватывающий помещения верхнего этажа.

В коридоре было пусто, но со старухиной кухни (Улисс хорошо знал, где она находится) доносилось позвякивание посуды и тихий стук ножа по доске. Улисс направился туда. Дверь в кухню была приоткрыта, и он увидел саму старуху Канитель, спокойно нарезающую какую-то зелень для супа. На плите перед ней стоял большой ворчащий горшок, накрытый крышкой. Из-под крышки вырывался белый пар, чудный мясной запах наполнял всю кухню. Улисс сглотнул слюну. Он открыл скрипучую дверь, вошел и остановился у порога. Старуха искоса взглянула на него, но продолжала работать ножом.

— Ну, чего пришел? — проворчала она. — Вниз иди, нечего тебе тут делать!

— Бабушка Канитель, ты меня не узнаешь? — спросил Улисс.

Старуха вдруг замерла, выронила нож и медленно повернула к нему голову.

— Улисс, сынок! — ахнула она, всплеснув руками. — Да это никак ты!

— Я, бабушка, — облегченно рассмеялся Улисс. Увидев, как обрадовалась старая Канитель, он почти забыл все свои тревоги, — конечно, я! А ты думала кто?

— Да как же ты выбрался ко мне? Вот радость-то! — продолжала старуха, пропустив его вопрос мимо ушей. — А Ксаночка-то где же? — она вдруг осеклась. — Ах да…

Улисс промолчал.

Канитель пригорюнилась, словно что-то вспомнила. Выцветшие ее глаза смотрели куда-то вдаль.

— У тебя кто-нибудь живет? — спросил Улисс.

Старуха покачала головой.

— Нет. Кому тут жить? Одна я теперь осталась. И пора бы помирать, да все смерть не берет. Молодых, вон, берет, а меня — нет…

— Странно. А я видел, лыжня к двери подходит…

— А, это! — Старуха махнула рукой и отвернулась.

— Навещает кто-нибудь? — спросил Улисс, глядя, как Канитель бесцельно перекладывает с места на место кучку грибов.

— Нет, — снова ответила она, — никого тут нет.

— А как же лыжня?

Старуха пожала плечами.

— Ну как… Сама это я… За дровами ходила. Печку-то надо топить, нет? Ты лучше скажи, — она внимательно посмотрела на Улисса, — сам-то просто так пришел, проведать? Или по делу?

— По какому делу? — не понял Улисс.

— Ну откуда ж мне знать, какие у вас, у молодых, дела? Тебе небось, видней.

— Да я и по делу тоже, — сказал Улисс, — тут вот какая история, бабушка…

И он принялся рассказывать ей о том, куда идет и что случилось с ним сегодня. Старуха только качала головой, слушая его. Затем, ни слова не говоря, подошла к плите, налила большую миску супа с мясом, поставила ее на стол и вручила Улиссу деревянную ложку. Жадно прихлебывая и обжигаясь вкусным горячим варевом, он продолжал рассказывать.

Проход через Мертвые Поля не произвел на Канитель особого впечатления. Гораздо больше заинтересовал ее тот факт, что Улисс собирается завтра утром покинуть Яму и идти дальше.

— Ну, правильно, — сказала она, как показалось Улиссу, обрадованно, — раз уж пошел, чего здесь сидеть? С утра-то, за пень целый, можно далеко-о уйти! А лыжи я тебе найду, не беспокойся. У меня хорошие есть, от сына еще остались…

На ночлег Канитель устроила Улисса в одной из комнат второго подземного этажа.

— Ну вот, — говорила она, растапливая маленькую железную-, печку, — тут тебе и лежанка, и одежда кой-какая, холодно будет — подкинь полешко-другое, а я пока соберу в дорогу что-нибудь поесть…

Она направилась шаркающей походкой к двери, но, выходя, обернулась, словно хотела и не решалась что-то сказать.

— Утром я тебя разбужу, — заговорила наконец старуха, — а ты вот что… Тут на двери защелочка есть, так ты ее накинь… Я когда приду, постучусь вот так — ты и откроешь…

— Да зачем все это? — удивился Улисс.

— Ну, как зачем? — пожала она плечами. — От сквозняка, понятное дело. Тут иной раз бывает так дунет, что еле на ногах устоишь.

Улисс что-то не помнил таких случаев из своих прошлых посещений Большой Ямы, но спорить не стал. Теперь, после сытной еды, ему больше всего на свете хотелось спать. Поэтому, закрыв дверь за старухой, он повернул защелку и, повалившись на лежанку, сразу уснул.

Его разбудил шум в коридоре. Что-то тяжелое прокатилось по полу и, ударившись о стену, со звоном раскололось. Послышались быстро удаляющиеся шаги, и все стихло, но из-под двери потянуло вдруг едким противным запахом. Улисс поднялся с лежанки, зажег в печи от еще тлеющих углей короткую свечку и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. На полу возле Двери он увидел лужу темной маслянистой жидкости и осколки стеклянного сосуда. Улиссу редко доводилось видеть настоящее стекло, поэтому он опустился на корточки и с интересом стал Рассматривать эти удивительные осколки, прозрачные, как льдинки, и острые, как нож. Но испарения темной жидкости нестерпимо били в нос и заставляли слезиться глаза. Улисс закашлялся и отошел от лужи. Кто-то здесь все-таки есть, подумал он.

Неожиданно в глубине коридора, со стороны лестниц ведущей в нижние этажи, раздался раскатистый с хрипотцой хохот, послышались неуверенные шаги по металлическим ступеням, затем тяжелый удар, грохот падения и новый взрыв хохота — уже откуда-то издалека.

Подняв свечу повыше, Улисс направился к лестнице. На площадке уже никого не было, но снизу доносились отдаленные звуки и голоса. Улисс стал осторожно спускаться по ржавым ступеням и вдруг увидел на одной из них глубокую свежую вмятину. “Ого!” — подумал он, наклонившись над ней. Головой такую выемку не сделаешь, нужно жахнуть изо всей силы дубиной, окованной железом или, на худой конец, камнем. Улисс пожалел, что не прихватил чего-нибудь в этом же роде, но продолжал спускаться. Он твердо решил выяснить, что за люди обитают в Большой Ямс. Старуха Канитель сказала ему неправду, но, как казалось Улиссу, не для того, чтобы его обмануть, а для того, чтобы уберечь от чего-то. От чего? Похоже, сейчас это станет ясно.

В коридоре третьего подземного этажа тоже было пусто и тихо, только капала где-то вода. Порыжевшие железные двери с болтами, рукоятками, иногда с наружными запорами тянулись по обеим сторонам коридора. Интересно, почему во время войны здесь так никто и не поселился, подумал Улисс. Целый город погиб в двух шагах от Большой Ямы, и никому из жителей не пришло в голову спастись. Может быть, они успели? Или ничего не знали о Яме? А может быть, их просто не пустили сюда? Дед как-то рассказывал, что Яма была закрыта, когда охотники наткнулись на нее неподалеку от развалин города. Не один месяц пришлось повозиться, прежде чем удалось в нее проникнуть. Но никаких припасов в Яме не оказалось, наверное, перед войной их не успели завести…

— Ох! — явственно послышалось вдруг из-за двери.

Улисс вздрогнул.

— О-о-ах! — повторил кто-то таким голосом, будто обливался ледяной водой, задыхаясь от восторга.

— Кто там? — громко спросил Улисс, пытаясь открыть дверь. Но она была заперта. Голос смолк, слышалось лишь чье-то напряженное сопение. Улисс ударил в дверь кулаком.

— Откройте, эй!

Никто не ответил ему. Вместо этого из-за соседней двери раздался вдруг протяжный стон. Улисс метнулся туда, но и эта дверь была заперта изнутри. Стон повторился. С другого конца коридора донесся чей-то надрывный кашель.

— Кто там есть? Отзовитесь! — кричал Улисс, колотя во все двери. Одна из них поддалась, и он неожиданно оказался в тесной пустой комнате с низким потолком и бетонными стенами. Грязный худой человек сидел на полу комнаты, сжимая в руке маленький флакончик из тонкого стекла. Увидев Улисса, он поспешно сунул флакончик в рот и с хрустом принялся его жевать. На лице его появилась блаженная улыбка.

— Ты кто? — спросил Улисс, отступая.

— Тсс! — человек приложил палец к сочащимся кровью губам. — Разве ты не знаешь? Осока снова выбралась из шахты. Она бродит по этажам и собирает всех, чтобы увести с собой. Слышишь? Она идет сюда!

Улисс вдруг в самом деле услышал приближающиеся шаги.

— Осока идет сюда, — повторил человек и, не отрывая взгляда от двери, ползком попятился к противоположной стене.

Улисс обернулся. Он был настолько ошеломлен происходящим, что, наверное, не удушился бы, если бы в самом деле увидел погибшую весной старшую дочь Канителей.

Но в дверях появилась не она. Поигрывая огромной, окованной железом-палицей, в комнату вошел Шибень, старый приятель Улисса, один из городских сторожей.

Улисс расхохотался:

— Шибень! Ты как здесь? Решил все-таки со мной идти? Вот молодец! Тут у них, знаешь, что-то странное творится, я чуть не тронулся — ничего понять не могу!

Шибень остановился у двери и, прищурившись, с ног до головы окинул Улисса насмешливым взглядом.

— Ты зря становишься на задние лапы, свирепень, — произнес он каким-то чужим, сдавленным голосом, — от этого ты стал меньше, и я все равно убью тебя.

Он поднял дубину и начал осторожно подступать к Улиссу. В глазах его застыла спокойная уверенность, как у опытного Лесоруба, примеривающегося свалить подходящее дерево.

— Что с тобой, Шибень? — испугался Улисс. — Ты не узнаешь меня?

— Просто удивительно, — сказал Шибень, медленно приближаясь, — как ты похож на одного парня. Ты всегда становишься похожим на тех, кого сожрал, свирепень?

Улиссу стало страшно. Он боялся не дубины Шибня, а его глаз, бессмысленно задумчивых, будто незрячих. Он почувствовал вдруг страх перед этой комнатой, перед худым, грязным человеком бьющимся в судорогах у испачканной кровью стены, он почувствовал себя погребенным в Большой Яме, как в могиле.

— Шибень, ты чего? Очнись! — повторял он в отчаянии. — Это же я, Улисс!

— Улисс, — задумчиво произнес Шибень, продолжая наступать, — Улисс был настоящий охотник, да! Он ничего не боялся, даже в новые земли собирался идти… Только потом передумал. Я, говорит, лучше пойду в Большую Яму. Старуха Канитель меня любит, она отдаст мне все ящики, и я открою их, и все ампулы будут мои! — В глазах Шибня загорелся ужас, он перешел почти на крик. — И я, говорит, буду разламывать их, одну за другой, и пить сок! И никому! Никому! Никогда! Ни капли не дам попробовать!

Он выкрикивал слова и трясся, как в лихорадке. Слезы текли по его щекам, дубина выпала из рук, но он этого даже не заметил.

— Одну за другой! — кричал он, беспорядочно размахивая руками, будто отбиваясь от невидимого врага. — Никому! Ни капли! Он все выпьет сам! Так нельзя! Неправильно так! Все хотят! Я хочу, я!

И, закрыв руками лицо, Шибень разревелся. Он долго, всхлипывая, бормотал что-то неразборчивое, а затем вдруг умолк, поднял глаза на Улисса и спокойно произнес:

— И тогда мы убили тебя, Улисс. Выследили и убили. Сначала сломали твои лыжи и унесли еду, а потом разбудили свирепня…

— Но зачем? — прошептал Улисс. Он испытывал и жалость, и ужас одновременно.

— Мы боялись, что ты заберешь наши ампулы, — просто сказал Шибень, — старуха и так дает их очень редко. А тебя она любила и могла отдать все сразу.

— Да какие еще ампулы? — Улисс схватил Шибня за плечи и тряхнул изо всех сил. — Ты можешь мне объяснить, что это такое?

— Я объясню, Улисс, — послышалось вдруг от двери. В комнату вошла Канитель.

— Вот, посмотри.

Она протянула Улиссу уже знакомый ему стеклянный флакончик. Точно такой же на его глазах сжевал неподвижно лежавший теперь на полу грязный человек.

— Это называется “ампула”, — сказала старуха. — Осока нашла несколько ящиков таких штук где-то в нижних этажах. Она попробовала этот сок раз — другой, а потом стала всем говорить, что он очень вкусный, угощала и Шибня, и Вихра, и Проныру тощего, да и других… В общем, всем, кто к нам приходил, она этого сока дала отведать. Одни плевались и больше не хотели пробовать, другие говорили, что, мол, ни то, ни се, но потом снова приходили и просили угостить.

Когда-то я такие ампулы видала, еще в Убежище, и было в них лекарство, поэтому не ждала никакой беды, думала даже, полезные они. Мне ведь невдомек было, отчего Осока стала вдруг меняться на глазах, есть ничего не хотела, исхудала вся… А по ночам встанет и ходит, будто ищет что-то. Окликнешь — не обернется, только разговаривает сама с собой. Пробовала я ее лечить, да все без толку. Одна ей радость — разломит ампулу, сок высосет и уходит скорей куда-то в нижние этажи. Забиралась в самую глубь, да однажды и совсем не вернулась. Бросилась я искать, к шахте спустилась, но нашла только одежды клок, да пролом в настиле — гнилой он совсем, перекрытие ржавое, а под ним ничего нет до самого дна.

А эти, — старуха кивнула на Шибня, — как и раньше, что ни День приходят и требуют: дай им ампулу, и все тут. Мясо приносят, Дрова, воду чистую где-то достают, последнее из дому волокут — только ампулы давай. Да и не дай, попробуй. Бешеные ведь Делаются — убьют и не заметят.

Уж как я обрадовалась, что ты не за гадостью этой пришел, что уходишь завтра и с компанией здешней не свяжешься! Ведь Никак мне с ними не справиться — звери уже, а не люди, плюнул бы на все, да и ушла, куда глаза глядят, да боюсь, ящики эти найдут, и в Город притащат. Что же будет тогда? Конец Городу. Он и так еле жив, а то и вовсе вся жизнь прекратится…

— Жизнь! — просипел вдруг Шибень. Он не отрываясь смотрел на ампулу в руках Улисса. — Что ты городишь, старуха? Никакой жизни не бывает! Только сны. Один страшный, длинный — там снег, холод, свирепень, уроды. Целый город уродов! Там кругом отрава… и Яма, и старуха, и ампулы, и стены, и потолки, и темень, и шахта! Там страшно. И хочется только проснуться…

А другой сон… Там не так. Там солнце и тепло. И цветы. Знаешь, что такое цветы? И я не знал, а там увидел. И земля там — огромная, и никаких Мертвых Полей, беги, куда хочешь. Или лети. Я там летаю много… Летишь! А под тобой цветы. И вода — прямо из ручья. И небо — не серое, и не черное, как у вас, а такое, знаешь… Другое совсем.

А вы тут… Эх! Не надоело вам? Так и будете всегда в одном сне? Удавиться ведь легче! Проснитесь, дураки! Как же вы не понимаете, что лучше там умереть от счастья, чем сдохнуть здесь в стылой конуре? Как же вы… Эх! Да что с вами говорить!

Шибень вдруг бросился к Улиссу и выхватил у него ампулу. Потом, проворно отбежав в дальний угол, он дрожащими пальцами отломил стеклянную головку и стал поспешно высасывать из ампулы содержимое.

— Не надо, Шибень, не пей, погоди! — крикнул Улисс.

Но Шибень уже не обращал на него внимания. С отсутствующей улыбкой он лег на пол, отвернулся к стене и замер…

…Ящики оказались удивительно тяжелыми. Улиссу приходилось брать их по одному и осторожно, чтобы не рассыпать ампулы, опускаться по крутым железным ступенькам. Он боялся надолго оставить их без присмотра, хотя знал, что в Яме все спят, успокоенные новой порцией “сока”. Последней порцией, подумал Улисс, нащупывая ногой ступеньку. Как хотите, ребята, а больше вам этой отравы не пить.

“Ну почему отравы? — возражал голос Шибня, все еще звучавший в ушах. — Ты сам-то пробовал? Ты попробуй, а потом уж говори — отрава… Дурак! Зачем куда-то идти, зачем искать новые земли, когда я тебе и так могу сказать: да, новые земли есть. Да еще какие! Без конца-края, без снега, без горя! Вот они, у тебя в руках! Разломи только ампулу — и они твои!”

Улисс мотал головой, отгоняя голос, но он не отставал:

“Одну только ампулу! Ну что тебе будет от одной? Заглянешь — и назад. А уж остальные можешь выбрасывать, бить и топтать, сколько влезет. Потом”.

— Нет! Нельзя! — рычал Улисс, борясь с очередным ящиком, не входившим в узкий дверной проем. — Если я не выброшу их сейчас, больше уж никто не может!

И ампулы попадут в Город, подумал он. И Город умрет. И не станет больше людей, как будто зря уцелели в войну их предки, как будто зря они сами приспособились к жизни на холодной и отравленной земле.

Протащив последний ящик по коридору, ведущему к шахте, Улисс, кряхтя, взгромоздил его на остальные и в изнеможении опустился на пол.

— Ну вот и все! — сказал он, вытирая пот со лба.

Все пять ящиков стояли теперь один на другом у самого края пролома. Стоило легонько толкнуть эту башню плечом…

Но Улисс не спешил. Тихий голос Шибня снова зазвучал у него в ушах:

“Ты боишься, что Город умрет. Но ведь он и так умирает. Долго умирает, мучается. А зачем? Спроси у любого умирающего, где ему больше хочется прожить последние дни — в вонючем подземелье или на солнечной поляне у ручья? Спроси у Ксаны”.

Улисс застонал. Поднявшись на ноги, он медленно подошел к ящикам, протянул руку и взял из самого верхнего ампулу.

“Попробуй, попробуй, — убеждал Шибень, — и Ксане дай попробовать, увидишь — ей будет легче. И меня не забудь…”

— Но я должен найти проход через Мертвые Поля! — закричал Улисс.

“Какой проход? Зачем? Выдумки это все, нет никакого прохода и земель никаких нет. Да и не нужны они тебе”.

— Мне люди нужны, — возразил Улисс.

“Люди! Ты же сам не веришь, что найдешь людей!”

— Верю, — сказал Улисс, — верю, потому что для Города это последняя надежда. А надежду нельзя заменить ничем.

И он решительно положил ампулу на место.

“Что ты делаешь?! — рыдал Шибень. — Ну, одну, одну хоть оставь! От нее же не будет вреда, от одной!”

— Нет, — сказал Улисс и, отступив на шаг, ударил ногой в середину башни.

Прошло несколько дней с тех пор, как Улисс покинул Большую Яму. Он быстро шел вперед и уже видел встающие на востоке вершины Предельных гор. Лес все редел, стройные высокие сосны совсем исчезли, вместо них попадались лишь уродливые низкорослые деревца. Зверей почти не было видно, даже следы на снегу встречались очень редко. Ночью небо на востоке слабо светилось, подчеркнутое бледно-зеленой пеленой.

Улисс напрасно искал хоть какие-нибудь приметы, указывающие на проход через Мертвые Поля. Он видел только, что все больше углубляется в опасную, необитаемую и непригодную для жизни страну.

“Куда же девалось зверье?” — с досадой думал он, сидя ночью у костра. — Ведь если придется остаться в этих местах надолго, совсем не мешает пополнить припасы”.

Когда-то Улисс уже бывал здесь вместе с другими охотниками и помнил, что дичь все-таки попадалась им изредка, теперь уже полное опустение царило кругом. Может быть, все звери ушли за Мертвые Поля? Но как найти этот путь, если следы давно занесены снегом, если нет возможности охотой добывать себе пищу?

“Неужели придется возвращаться ни с чем? — думал Улисс, с тоской глядя на сплошную, непреодолимую горную гряду впереди. — Почему мне казалось, что стоит только добраться сюда, и проход обнаружится сам собой? Дед убедил меня в этом. Да я и сам себя убедил, лишь бы поскорей бежать из Города…”

Низкий рев, прокатившийся вдруг над заснеженной равниной, заставил вскочить его на ноги. Отойдя на несколько шагов от костра, Улисс долго вглядывался в темноту и наконец заметил вдалеке приближающуюся редкими скачками неясную фигуру. Зверь был гораздо меньше свирепня, но, пожалуй, крупнее обыкновенного клыкана, поэтому Улисс поспешил вооружиться копьем и дубиной, отнятой у Шибня.

Рев повторился. В нем слышалось нетерпение изголодавшегося хищника, завидевшего наконец добычу. Улисс приготовился к бою. Он был неплохим охотником и не раз вступал в схватку сразу с несколькими клыканами, но этот зверь никогда не попадался ему раньше на охотничьи, тропах, и Улисс чувствовал, что для поединка с ним ему, возможно, понадобится вся его сила и ловкость. Кроме того, он и сам был голоден.

Теперь, когда тысячелетия человеческой истории превратились в давно забытые выдумки, человек и зверь снова стали равноправными участниками борьбы за существование и встречались, не зная заранее, кто из них охотник, а кто добыча. Копье и дубина против клыков и когтей — все так же, как и сотни тысяч лет назад, если не считать блеска Мертвых Полей да черного, иззубренного силуэта какого-то высокого здания на фоне Предельных гор.

Шагов за сто от костра хищник остановился. Бока его тяжело вздымались. Он приглядывался к Улиссу, словно стараясь оценить силу противника. Улисс тоже внимательно рассматривал его мощные когтистые лапы, массивное туловище, покрытое облезлой, с проплешинами, темной шерстью, шишковатую, в буграх и наростах, голову и вытянутую пасть, из которой во все стороны торчали одинаковые длинные и острые зубы.

С пронзительным, устрашающим шипением зверь двинулся в обход костра, зорко следя за человеком. Улисс понял этот маневр и старался поворачиваться так, чтобы костер все время оставался между ними. Хищник постепенно приближался, все ускоряя бег, и, наконец, бросился в атаку напрямик. Улисс, опустив копье, стоял неподвижно. Решив, что его жертва парализована страхом, зверь еще прибавил ходу, он спешил поскорее смять ее и вонзить зубы в теплое мясо. Улисс ждал. Из пасти зверя вырывалось нетерпеливое рычание, он собирался уже, сделав последний прыжок, всей массой обрушиться на добычу, как вдруг человек резко поднял копье и нанес молниеносный удар. Хищник не смог сразу остановиться, и вонзившийся в его горло наконечник копья проникал все глубже, разрывая сосуды и мышцы. Зверь захрипел, осел назад и ударил копье лапой. Древко его с хрустом переломилось, но рана от Удара стала только шире, из нее потоком хлынула кровь. Зверь тяжело опустился на передние лапы. Улисс не дал ему времен прийти в себя. Подхватив тяжелую, обитую железным пластинками дубину, он изо всех сил ударил хищника по голове. Раздался треск. Зверь замер, словно прислушиваясь к чему-то, а затем вдруг рухнул на землю и, уткнувшись носом в снег, затих. Улисс перевел дух. Он не чувствовал усталости — победа вернули ему силы. Кроме того, он был теперь надолго обеспечен мясом, если только оно съедобно. Во всяком случае, стоило продолжать путешествие.

Разделывая тушу и снимая с нее шкуру, Улисс вдруг обнаружил на задней лапе зверя не зажившую еще рану с запекшейся на ней кровью. Он сделал надрез и извлек маленький металлический предмет, состоявший из помятой, надорванной оболочки и более твердого сердечника. Улиссу никогда не доводилось видеть пули, но он понял, что Такое можно изготовить только человеческими руками. Конечно, это мог быть и просто обломок металлического штыря, на который зверь напоролся, пробираясь где-нибудь через развалины. Улисс, сам не зная почему, был уверен, что рану нанесли люди.

Люди! Они где-то не очень далеко. Значит, он на верном пути, значит, нужно идти вперед, что бы ни случилось…

Два следующих дня не принесли изменений. Улисс приблизился к самому подножию Предельных гор и теперь двигался вдоль гряды на север, с опаской поглядывая на изумрудные сполохи, загоравшиеся в небе по ночам. Считалось, что воздух здесь вредный и дышать им долго нельзя.

Если через день — два не обнаружится каких-нибудь признаков прохода, подумал Улисс, придется отойти на безопасное расстояние и некоторое время переждать. Вот только неизвестно, какое расстояние здесь безопасное, а какое опасное. Пока никаких неприятных ощущений, кроме постоянной, привычной уже тревоги, он не испытывал, но кто знает, не будет ли поздно, когда они появятся? Кроме того, назад, может быть, придется идти и из-за дров. Здесь ничего не росло даже весной и летом, а запас, принесенный из леса, уже кончался.

Поздним вечером на второй день своего путешествия вдоль Предельных гор Улисс остановился на ночлег на склоне невысокой конусообразной горы. Прежде чем лечь спать, он решил забраться повыше на гору и хорошенько оглядеться, пока окончательно не стемнело. Он сбросил мешок и лыжи и, прыгая с камня на камень, стал подниматься по склону. Небо на западе еще светилось багровой полосой, но уже разгоралось над вершинами гор зыбкое зеленое сияние. Оно ничего не освещало, наоборот, равнина внизу казалась из-за него погруженной в черную, непроницаемую тьму, и только на обращенных к закату склонах еще можно было что-то разглядеть.

Улисс вскарабкался на гладкий каменный выступ недалеко от вершины и стал внимательно рассматривать поднимавшуюся перед ним гряду.

Если и есть в этой сплошной стене пролом, как можно найти его, не зная, где искать? Да и куда он ведет? Может быть, в новые земли, а может быть, в самую глубь Мертвых Полей. А настоящий, безопасный проход лежит в двух днях пути отсюда на юг. Или на север. Как узнать?

Улисс повернулся в ту сторону, куда предстояло ему идти завтра, и замер. Там, далеко впереди, на погрузившихся уже в темноту склонах ярко светились четыре оранжевых огонька. Да ведь это костры! Словно светлее вдруг стало вокруг, и теплом повеяло от далеких огней. Горы перестали быть мертвым холодным миром — в нем появились люди.

Люди, думал Улисс. Наверное, охотники. Только не наши, из Города сюда давно уже никто не ходит. Нет, они пришли оттуда — из-за Мертвых Полей! Они собираются охотиться в нашем лесу, а может быть, уже возвращаются обратно. Нужно обязательно посмотреть на них вблизи. Посмотреть и поговорить, если получится. Скорее! Главное — не потерять их из виду.

Он почти бегом спустился к своей стоянке и, нацепив кое-как лыжи, быстро покатился с горы. Огоньки все ярче разгорались с наступлением ночи, и Улисс, глядя на них, все ускорял бег. Единым духом он перемахнул крутой заснеженный отрог, лавируя среди камней, миновал широкую осыпь и спустя некоторое время оказался на краю неглубокой лощины, поднимавшейся куда-то в горы. Огни виднелись на дне лощины, но выше по склону, вероятно, Улисс в спешке потерял направление, и ему, чтобы добраться до них, предстояло теперь подняться в гору. Толкнувшись копьем (новым, вырезанным взамен того, что было сломано зверем), он скатился на дно лощины — там было побольше снега и совсем не попадались камни — и зашагал туда, где светились костры. Вместо четырех он видел теперь только два из них и начал беспокоиться, не гасят ли их охотники, собираясь в дорогу.

Улисс пошел быстрее. Несмотря на довольно крутой подъем, идти по плотному снегу было легко, и он широко шагал, помогая себе копьем. Преодолев за короткое время немалое расстояние, он с удивлением обнаружил, что костры ничуть не приблизились, даже, как будто, стали дальше. Улисс остановился и, тяжело дыша, с обидой глядел на далекие огни. Убегают они, что ль? И вдруг он увидел: один из огней разделился надвое, и обе светящиеся точки, чуть подрагивая, разбрелись в разные стороны. Спустя некоторое время они слились снова и снова разделились, и тогда Улисс заметил, что они действительно удаляются. Нет, это не костры, подумал он. Это, пожалуй, факелы. Но зачем им факелы, когда дорогу видно и так? Может, у них со зрением плохо? А может, этим беднягам так досталось во время войны, что они до сих пор не знают, что такое кремень и огниво? Нет, нет, все не то… Тут что-то совсем другое…

А! Ну, конечно! Улисс ударил себя кулаком по лбу и быстрее прежнего кинулся вверх по лощине. Скорее! Скорее! Только бы не отстать! Теперь он понял: факелы нужны. Они просто необходимы. Ведь путь через Мертвые поля проходит, оказывается, под землей! Да и где ж ему еще проходить? Просто удивительно, как можно было столько дней ломать голову и не додуматься до такой простой вещи!

Сердце Улисса бешено колотилось, но не из-за сумасшедшей гонки, впервые за все время своего путешествия он был уверен, что идет по правильному пути. Впервые он по-настоящему чувствовал, что с каждым шагом приближается к проходу, ведущему в новые земли. Как он мечтал об этом в Городе! Как часто он видел во сне эти горы, расступающиеся перед ним и пропускающие его в залитую солнцем страну. “Там солнце и тепло, — вспомнил он слова Шибня, — цветы… И земля там огромная… И вода — прямо из ручья…”

Должно же это хоть где-нибудь быть на самом деле!

Края лощины поднимались все выше. Скоро они вообще сомкнутся, думал Улисс. Лощина тогда превратится в пещеру. Делать нечего, нужно побыстрее догнать людей, иначе придется ползти в полной темноте.

— Эге-гей! — закричал он что есть силы. — Подождите!

Огни спокойно двигались вдалеке, выстроившись гуськом л не особенно торопясь. Но едва голос Улисса разнесся по лощине, они дрогнули и вдруг, как по команде бросились врассыпную. Один из них стал быстро удаляться в прежнем направлении, а трое других принялись карабкаться на откос.

Улисс в растерянности остановился. Что с ними? Почему они так испугались? Может быть, это ловушка, и они хотят его окружить? Но ведь он на лыжах, а у них, судя по цепочке следов, лыж нет. Он легко уйдет от них в случае опасности, так что этого можно не бояться. Улисс приблизился к проложенной людьми тропе и стал разглядывать следы. До сих пор ему было не до них, он видел только, что это не лыжня, а большего при мутном, неверном свете Мертвых Полей и увидеть было нельзя. Теперь же он склонился над тропой и внимательно всмотрелся в след.

Что такое? Улисс с ужасом поглядел в сторону быстро удаляющихся огней. Не может быть! Вес следы были отпечатками раздвоенных копыт! Он бессильно опустился на снег. Это не люди!

В голове его сам собой всплыл давний рассказ Деда.

Есть такой зверь особенный, говорил Дед, у этого зверя шкура светится в темноте прямо как огонь. Зачем ему это, неизвестно, и почему такое может быть, тоже неведомо. А пасется он, говорят, на Мертвых Полях и жрет камни, потому как ничего там, понятное дело, не растет.

Улисс не очень поверил тогда дедову рассказу. Да и сейчас, убедившись, что Дед не выдумывал странного зверя, он думал о Другом. Он был ужасно разочарован. Ведь как прекрасно все складывалось, как ясно выходило одно из другого все, что он предполагал! Увидел костры — значит, рядом люди. Факелы — Значит, путь проходит под землей? А куда он ведет? Ну конечно же, в новые земли! И вот, из-за этих проклятых светящихся тварей рассыпалось самое первое звено. Они оказались не Кострами и не факелами людей, а всего лишь бродячим семейством безмозглых скотов. Улисс чувствовал себя так, будто какая-то сила отбросила его назад, к самому началу путешествия. Он уже увидел было людей и снова потерял, и не знал теперь, как и прежде, существуют они или нет. И новые земли, казавшиеся уже такими близкими, исчезли в одно мгновение. Пропал, будто обрушился, и подземный ход.

Впрочем, тут еще оставалась маленькая надежда. Ведь куда-то же шли эти звери? Если верить Деду, выходит, что лощина может привести прямо в Мертвые Поля. Бежать, значит, надо отсюда, пока не поздно… Да вот никак не верится, что в Мертвые Поля кто-нибудь может по своей воле ходить. Нечего там делать, ни человеку, ни зверю, будь он хоть светящийся, хоть распересветящийся. Смерть там, и дороги туда нет, и лощина наверняка не туда идет. А куда? Хорошо бы узнать.

Не поворачивать же, в самом деле, назад! Сил ведь не хватит снова что-то искать, не зная даже толком, что именно.

Улисс поднялся, поправил лыжи, подтянул мешок, как следует укрепил на спине дубину и снова двинулся в путь. Он шел теперь медленно, будто устав от дальней дороги, на сердце у него было тяжело.

Долина открылась внезапно и во всю длину. Вернее даже, не долина, а глубокое ущелье, наполненное клубящимся паром, красным от лучей встающего на востоке солнца. Слева и справа высоко поднимались почти отвесные стены, заслоняющие долину от сияния Мертвых Полей. Среди камней пробивались зеленые кустики, а дальше под слоем тумана угадывалась сплошная темная масса зелени. Тысячи запахов плавали во влажном разогретом воздухе. Чувствовалось, что жизнь бурлит здесь, как жирная похлебка на жарком огне. Еще не веря своим глазам, Улисс стал медленно спускаться по каменистой тропе. Ему казалось, что он погружается в странный сон, не то в мечту, не то в кошмар, и ощущает чью-то смутную угрозу, а может, и не угрозу, может быть, обещание, и боится, ужасно боится этой неизвестности, но еще больше боится проснуться.

Впервые в жизни его теплая меховая куртка показалась ему тяжелой и неудобной. Он чувствовал себя глупо в этой влажной жаре с лыжами под мышкой. Он понимал, что здесь, в долине, все по-другому, все не так, как в привычном ему мире, и это сулит массу неожиданностей, а потому надо быть очень осторожным. Впрочем, неожиданности могут быть и приятными. Например, это тепло, идущее из-под земли, или густая, сочная трава, указывающая на то, что здесь много чистой воды. Да, если таким оказался проход в новые земли, то какими же будут они сами! Улисс уже не сомневался, что путь в новые земли лежит через открытую им долину, ему даже казалось, что когда-то давно, в неясных мечтах, он именно так его себе и представлял.

Туман на дне ущелья оказался не очень густым, кроме того с наступлением дня он все больше рассеивался, и когда Улисс приблизился наконец к зарослям высокого кустарника, они уже совсем не казались опасными. Солнце играло на широких влажных листьях, его лучи яркими пятнами ложились на тропу, продолжавшуюся под зеленым сводом. Улисса поразило птичье многоголосье, раздавшееся со всех сторон. Поначалу он тревожно вертел головой, пытаясь разглядеть каждую птицу, но постепенно привык и уже не вздрагивал, если поблизости вдруг раздавалась громкая трель.

Спустя некоторое время заросли стали расступаться, и впереди заблестела неширокая речка, Улисс в нерешительности остановился. Он хорошо знал, как коварны бывают реки, несущие прозрачную, но смертельно опасную воду с Мертвых Полей или мутную, гнилую и ядовитую воду со стороны брошенного города. Но у тех рек были голые, каменистые или покрытые вонючей слизью берега, а здесь… Здесь изумрудная травка росла у самой воды, и прибрежные кусты, склонившись над рекой, окунали в нее свои сочные продолговатые листья.

Улисс засмотрелся на эту неправдоподобную картину и не сразу заметил, как чуть в стороне из зарослей, боязливо озираясь, вышло крупное животное с тремя толстыми короткими рогами на голове.

“Быкарь!” — чуть не закричал Улисс, увидев его. Вот он без вести пропавший кормилец, столько лет снабжавший население Города мясом и одеждой. Нашелся, беглец! Но куда это его несет? Там же река, он что, не видит? Странно. Всегда быкари реку чуяли за полдня пути и ближе не подходили, хоть убей. А Этот… Нюх потерял, что ли? Пропадет же, туша бестолковая!

Но быкарь не проявлял ни малейшего беспокойства. Приблизившись к реке, он нагнул голову и стал пить воду с таким видом, будто никогда в жизни не приходилось ему, подолгу принюхиваясь, осторожно слизывать языком слой снега и таким образом утолять жажду.

Улисс застыл. Этого не может быть, думал он. Это обман. Ведь река — она и есть река. Любой ребенок знает — ничего нет страшнее и опаснее реки. Она просто заманивает его, чтобы убить…

Он стал медленно пятиться назад по тропе, но никак не мог оторвать взгляд от ярких солнечных бликов на поверхности воды.

“И вода — прямо из ручья”, — зазвучал в ушах голос Шибня. Улисс остановился. Он вдруг почувствовал, что ему мучительно хочется пить.

Нет, нельзя, говорил он себе. Она притворяется, это просто такая река, у нее такой способ убивать. Одни одурманивают ядовитыми парами, другие заманивают на предательски обвалившийся берег ил“ разбрасывают вокруг камни, с виду совсем, как настоящие, но на самом деле — пузыри с едкой дымящейся жидкостью, мгновенно сжигающей и кожу, и дерево, и даже металл, а эта река действует по-своему — прикидывается безобидной и желанной, как сон. Все они одинаковые, ото всех нужно держаться подальше!

Но, повторяя это про себя, Улисс снова двинулся вперед и сам не заметил, как оказался на берегу. Опустившись на колени, он протянул руку и осторожно тронул воду. Она была прохладная и чистая, длинные бурые водоросли медленно колыхались на дне, среди них, посверкивая чешуей, сновали мелкие рыбки. Улисс наклонился и, ощущая дрожь во всем теле, коснулся воды губами. Жив, подумал он. Почему я все еще жив? И вдруг начал пить большими глотками, не останавливаясь, чтобы понять, наконец, обман это или сон, или неожиданно сбывшаяся мечта, в которую никогда до конца не верилось…

Ночь наступила сразу, едва солнце скрылось за высокой скалой на западе. Снова опустился туман, и в лесу стало совсем темно. Птицы смолкли, слышались только отдаленные шорохи и иногда треск сучьев, приглушенный туманом. Улисс поднялся с земли и, сладко потянувшись, искоса посмотрел на лежавшие в траве вещи: мешок, дубину и лыжи. Сон на берегу реки вернул ему силы, но снова взваливать на спину весь этот громоздкий и, кажется, совершенно бесполезный здесь груз, ужасно не хотелось. Пробираться в полной темноте извилистой тропой, цепляясь лыжами за кусты и ветки деревьев, — зачем? Улисс решил здесь же на берегу и переночевать, только осмотреть предварительно окрестности, набрать дров и развести костер. Он двинулся вдоль реки, подбирая по дороге обточенные водой и иссушенные солнцем обломки деревьев, которые заметил еще днем.

Неожиданно из глубины леса донесся низкий протяжный вой. Улисс, только что выдернувший из песка большую корягу, уронил ее в воду и замер, испуганно вглядываясь в темную чащу. Этот вой, почти рык, был ему хорошо знаком. Так мог выть только один зверь на всей земле — свирепень. Улисса охватила тоска. И здесь он, этот проклятый убийца!

В лесу послышался приближающийся треск сучьев, это зверь, не разбирая дороги, пробивался сквозь чащу к берегу реки. Улисс, наконец, спохватился. Он бросил собранные дрова и, даже не вспомнив о мешке и лыжах, побежал к лесу. Однако прежде чем ему удалось скрыться в зарослях, за спиной раздался оглушительный победный рев, и на противоположном берегу появился свирепень. Улисс понял, что зверь заметил или учуял его и теперь не остановится, пока не догонит. Огромная черная тень быстро приближалась к реке. Не помня себя от ужаса и отчаянья, Улисс бросился в заросли, чтобы только не видеть скачущей туши и кровожадной морды. Он бежал, как ему показалось, во весь дух, но понимал, что на самом деле едва продирается сквозь кусты, которые свирепень может подминать под себя целиком. Позади уже слышался громкий плеск — зверь переходил речку вброд. Сейчас он выйдет на берег…..

Улисс на ходу оглянулся и в то же мгновение налетел плечом на какое-то препятствие. Вскрикнув от боли, он резко повернул в сторону, но вытянутая рука и здесь натолкнулась на твердую холодную преграду. Перед ним была стена. Улисс застонал. Неужели здесь и придется умереть? Он стал лихорадочно Ощупывать руками шершавую поверхность стены, в надежде отыскать ее край или какое-нибудь отверстие. Снова послышался хруст ветвей — свирепень вошел в чащу.

Неожиданно Улисс почувствовал под рукой холодный металлический прут, сильно изъеденный ржавчиной. Над ним обнаружился еще один и еще — целая лесенка! Приглядевшись, он заметил узкую темную щель, уходящую куда-то вверх, это была полоска обнажившейся арматуры. Как высоко она поднимается и доходит ли до края стены, Улисс не знал, но, не задумываясь, ухватился за прутья и полез вверх. Если лестница сейчас кончится, думал он, свирепню не придется даже наклоняться, добыча будет как раз на уровне его морды…

Но лестница не кончилась… Улисс поднимался сначала торопливо, цепляясь за что попало, обдирая колени и больно ударяясь об острые края щели, а затем все медленнее, тщательно выбирая надежный пруток, прежде чем повиснуть на нем всей тяжестью. Он не знал, на какую высоту успел забраться, но судя по доносившемуся сюда треску кустов, зверь был где-то далеко внизу, может быть, под самой стеной. Неожиданно стало светлее, и Улисс понял, что поднялся уже выше деревьев. Странно, как он не заметил это днем?

Скоро стала чувствоваться усталость в руках. Пальцы задеревенели и с трудом разгибались. Вдобавок, трещина начала вдруг сужаться, и Улиссу едва удалось вцепиться в очередную перекладину. Он чувствовал, что на спуск у него уже не хватит сил, даже если бы он и хотел спуститься. Но спускаться нельзя — свирепень не уходит так быстро. Он будет бродить поблизости и день, и два — сколько понадобится. Лучше уж просто выпустить перекладину из рук, когда не сможешь больше держаться. Пасти зверя все равно не избежать, так хоть лишить его удовольствия рвать на куски живое тело.

И вдруг что-то произошло. Улисс не сразу понял, почему он никак не может нащупать следующую перекладину, потом удивился, что это его нисколько не расстраивает, и только после этого сообразил — стена кончилась. Ухватившись обеими руками за край, он подтянулся и лег грудью на горизонтальную площадку. В темноте нельзя было разобрать, что это за площадка и какого она размера. Немного отдохнув, Улисс осторожно пополз вперед и сейчас же наткнулся на какую-то сложную металлическую конструкцию. Из темноты выступала массивная опора, на которой была укреплена горизонтальная труба, окруженная крупными и мелкими деталями. Один конец трубы торчал в сторону леса, другой был упрятан в длинный ящик — кожух. На кожухе Улисс обнаружил две рукоятки. Похожие на дверные ручки, какие он видел в Большой Яме. Он взялся за них, и вся конструкция вдруг легко повернулась, не издав ни малейшего скрипа. Улисс поспешно вернул ее в прежнее положение. Труба снова уставилась в глубь леса, и он невольно поглядел туда же. Палец сам собой лег на небольшую пластинку между рукоятками. Улисс легонько нажал на нес, потом потянул на себя, но пластинка не поддавалась. Он стал осторожно ощупывать покрытый маслянистой пленкой механизм, стараясь понять, для чего служит это железо.

Какой-то крючок соскочил вдруг под его пальцами, и сейчас же ночная тишина взорвалась оглушительным пульсирующим грохотом. Улисс с ужасом смотрел, как из трубы, трясущейся в его руках, стремительно один за другим вылетают яркие огни и, впиваясь в темную чащу, озаряют ее ослепительными вспышками. Срезанные ими верхушки деревьев беззвучно валились вниз и, там, куда они падали, из кустов сейчас же поднимались языки пламени. Улисс, наконец, пришел в себя и рванулся прочь от страшной машины. Сейчас же грохот оборвался, так же внезапно, как и начался, и эхо, в последний раз пролетев над долиной, утихло вдалеке. Слышно было только, как трещит огонь в лесу, да хрустит где-то в кустах улепетывающий свирепень.

Вот это да, подумал Улисс. Видно это и есть “довоенная техника”, как ее называют старики. Ему много раз приходилось слышать рассказы о гигантских силах, которыми управляли люди до войны. Он видел даже обломки каких-то машин и непонятных аппаратов, но все это было давно испорчено, проржавело, и никто не знал, что с этим делать. Впервые Улиссу попалась машина из тех странных, забытых времен, которая почему-то осталась целой и работала. Да как работала!

Только теперь он представил себе, какую звериную ненависть друг к другу, какой злобный, отчаянный страх должны были испытывать люди, чтобы изобрести эту холодную железную штуку, способную беспощадно уничтожить все, на что ее направляют. Даже свирепень боится ее, потому что она не знает, в кого плюет огнем, не чувствует боли своей жертвы, ей безразлично, кого убивать, лишь бы убить.

Стараясь держаться подальше от зловещего механизма, Улисс опустился на колени и в поисках края площадки стал осторожно ощупывать растрескавшийся бетон. Пожар в лесу угас сам собой — было слишком сыро. Стена снова погрузилась во тьму. Некоторое время он медленно продвигался вперед, но до края так и не добрался, видимо площадка была очень широкой. Наконец, терпение его лопнуло, он поднялся на ноги и вдруг совсем недалеко впереди увидел освещенное мягким красноватым светом окно.

Этот свет поразил его больше, чем все остальные чудеса удивительной долины. Когда-то в Брошенном городе он видел множество домов, огромных и маленьких, но ни в одном из них не было освещенного окна — все они были давным-давно заброшены и мертвы. И вот теперь этот светлый прямоугольник, неожиданно появившийся в кромешной тьме!..

Это люди, подумал Улисс. На этот раз точно люди. Что ж, давно пора. Он зашагал вперед смелее, потому что свет из окна, хоть и казался слабым, все же немного освещал путь. Улисс понял, что находится на обширной, поросшей травой, кустами, а кое-где даже деревьями террасе у подножия скал. В центре ее стояло серое приземистое строение, как видно, из бетона. Бетонная же дорожка тянулась к строению от края террасы и упиралась в стену с длинным рядом низко расположенных окон. Свет горел в третьем справа окне.

Подойдя ближе, Улисс обратил внимание на торчащие из земли по обеим сторонам дорожки длинные шесты с округлыми белыми набалдашниками. Они выстроились в два ряда до самого дома. Улисс долго не мог понять, что это такое, пока не приблизился к шесту, на верхушке которого шара не было. Тут он заметил в траве что-то белое и, нагнувшись, поднял твердый округлый предмет, показавшийся ему очень легким для своих размеров. Он поднес его к глазам и вздрогнул, двумя круглыми черными провалами на него глядел человеческий череп. Улисс испуганно покосился на остальные шесты — их было не меньше двух десятков, и каждый увенчан подобным украшением. Хорошая встреча! Куда же он попал? И что теперь делать? Бежать? Нет! Нельзя бежать, ничего толком не узнав.

Улисс бережно опустил череп на траву и, пригнувшись, бросился к ближайшим кустам. Перебегая от одного островка кустарника к другому, он оказался наконец перед домом, осторожно подкрался к освещенному окну и заглянул внутрь.

Стеклянный светильник под потолком, показавшийся Улиссу необычайно ярким, освещал красноватым светом большую запыленную комнату. Посреди комнаты стоял заваленный книгами стол, а вдоль стен — шкафы со стеклянными дверцами. Разглядеть сквозь пыльное окно что-либо еще Улиссу не удалось, но он убедился, что в комнате никого нет. Внимательно оглядевшись по сторонам, он нажал на створки окна, и они вдруг открылись с неожиданной легкостью. Улисс не стал долго раздумывать и, опершись руками о подоконник, влез в комнату.

Интересного здесь было мало. В шкафах за стеклом тоже оказались книги, они стояли нескончаемыми рядами, занимая все четыре стены и оставив место для окна и двери. Столько же книг он видел как-то раз в одном подвале в брошенном городе и тогда еще удивлялся, зачем они нужны. Он никак не мог себе представить, для чего их можно использовать, кроме растопки.

Бегло оглядев комнату, он подошел к двери и потянул за ручку. Дверь была заперта. Улисс дернул сильнее, а затем, навалившись на дверь плечом, попытался выдавить ее наружу.

— Напрасно стараешься, парень, — послышался вдруг низкий хрипловатый голос со стороны окна, — заперто надежно!

Улисс стремительно обернулся. К нему, держа наперевес что-то вроде машины, плюющейся огнем, только поменьше размером, приближался высокий широкоплечий человек, одетый в лохмотья и совершенно лысый. Лицо его поразило Улисса. Оно было темно-багровым, почти черным, без ресниц и бровей, словно его только что опалило пламенем. Остановившись в шагах пяти от Улисса, человек махнул своим оружием и произнес несколько слов на непонятном языке. Улисс ничего не ответил. Он был захвачен врасплох и все еще не мог прийти в себя. Так глупо попасться! Наверняка этот человек давно следил за ним, может быть, с тех пор, как услышал грохот на краю террасы, а потом заманил его в эту комнату, как бестолкового жука, летящего на свет. Вряд ли удастся вырваться силой — железяка в руках у черного человека убивает, пожалуй, быстрее, чем шибенева дубина, оставшаяся где-то на берегу реки. И все же… Улисс не испытывал страха. Когда прошел первый испуг он всмотрелся в глаза незнакомца и не увидел в них того, что должно быть в глазах врага — ненависти. Острый, цепкий его взгляд был в то же время чуть насмешливым и снисходительным.

— Ты что, не понимаешь? — спросил человек.

— Нет, — ответил Улисс.

— Из какого же ты леса появился, такой… первобытный?

Последнего слова Улисс опять не понял, но в общем вопрос был ясен.

— Я не из леса, — сказал он, — я из Города.

— Из города? — удивился человек, недоверчиво разглядывая его наряд. — А из какого именно города?

Улисс пожал плечами.

— Город один, — сказал он, — в старых городах никто не живет. У них и названий нет, потому что туда редко кто ходит.

Глаза незнакомца стали вдруг серьезными.

— Один город, — медленно произнес он, — и это все?

— В наших краях — все. На севере и на западе океан. На юге и на востоке — Мертвые Поля. Ты этого не знаешь?

Человек задумчиво покачал головой.

— Не знаю. Я ничего не знаю, хотя именно мне-то и следовало бы знать…

— Но разве никто из вас, живущих здесь людей, — удивился Улисс, — никогда не ходил на запад?

Незнакомец усмехнулся и, опустив оружие, оперся на него рукой.

— Нет, малыш. “Никто из нас” никогда никуда не ходил, потому что “всех нас” ты видишь перед собой. Я живу в этом ущелье один, как перст, уже добрую сотню лет…

— Сотню лет, — пробормотал Улисс. Он подумал, что перед ним сумасшедший, — но ведь это значит — со времен войны!

— Как ты сказал? Со времен? — человек хмыкнул. — Черт возьми! Вы там у себя в городе, видно, решили, что были времена войны. Вам кажется, что для уничтожения мира требуются времена! Ничего подобного, малыш! Эта война была самой короткой за всю историю Земли. Она длилась один день. Она всегда висела над миром на тонком ненадежном волоске. И когда волосок оборвался, никто уже не мог ничего изменить.

В тоне незнакомца чувствовалась уверенность.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Улисс.

— Еще бы мне не знать! — сказал тот, — я ведь и сам участвовал в этой игре. И до сих пор участвую, хотя никого из моих врагов, наверное, уже нет в живых. Все эти мертвые поля появились из-за меня, из-за того, что здесь придумывалось, делалось и хранилось самое смертоносное на Земле оружие.

Они хотели все это уничтожить первым ударом, но не смогли, а потом им стало не до того, они увидели, что им самим и всему миру приходит конец. После первого удара мир сошел с ума. В безумной надежде уцелеть каждый спешил уничтожить всех возможных и невозможных врагов, посылая ракеты наобум. Было несколько взрывов севернее и южнее, а один — прямо на востоке. Долина избежала прямого попадания, но все же ей здорово досталось. Кроме меня все погибли, да и я уцелел только чудом, выгорели деревья, перемерла живность, а вот монитор, трижды проклятая болванка, нашпигованная ракетами со смертью, остался невредим.

Улисс слушал черного человека и не знал, чему верить. Взрыв на востоке. Значит, нет никакого прохода в новые земли? И земель нет, кроме этой щели в скалах? И он говорит, что все это из-за него, из-за каких-то его “ракет”? Улисс слышал о “ракетах” в детстве, но привык относиться к ним как к чудовищам из страшной сказки, которых давно уже не бывает.

— Кто ты? — спросил он незнакомца, задумчиво глядящего куда-то мимо него.

— Кто я? — переспросил тот. — Я сам думал над этим много лет. Когда-то меня называли громкими именами: “выдающийся ученый”, “крупный физик”, но потом… Потом я понял, что это ложь. Я всегда был выдающимся убийцей, крупным людоедом, изобретателем смерти. Ты видел черепа вдоль дороги? Это сотрудники моей лаборатории, солдаты, офицеры Управляющего Центра. Они все погибли в тот день. Я потом часто задумывался: кого считать их убийцами? Таких же солдат, сидящих в таком же Центре на другом континенте? Ерунда! Ведь неизвестно даже, откуда именно прилетали сюда ракеты. Да, мир сошел с ума, и все палили во всех, но использовали при этом оружие одной, самой совершенной тогда системы. Моей. Я долго обдумывал это и понял, что настоящий убийца — это я. Такие, как я. Мы наводнили своими дьявольскими изобретениями землю и космос, мы набивали свои карманы деньгами, свои дома роскошью и не думали о том, что на самом деле набиваем свои желудки человеческими трупами.

Иногда мне бывает очень плохо, я начинаю сходить с ума, боюсь и ненавижу сам себя. Однажды, когда это случилось, я разрыл могилы людей, в которых сам их когда-то похоронил, и развесил их черепа вдоль дороги. К чему притворяться? Людоед должен жить по-людоедски. Мертвым не нужен надгробный плач убийцы, они хотят мщения. И мстят. За свои злодеяния я обречен на жизнь. Сто лет я сижу в этом ущелье, не смея отлучиться из своего подземелья больше, чем на час, чтобы снова не стать убийцей. Не понимаешь? Я объясню тебе. Это просто, как все преступное. И тоже мое изобретение. Изобретение, которое я проклинаю сто лет. Оно приковало меня к этому бетонному мешку… Вот и сейчас, — он вдруг насторожился, словно прислушиваясь к чему-то, — да, пора. Идем, я покажу тебе!

Черный человек положил оружие на плечо и приблизился к Улиссу.

— Видишь ли, парень, — сказал он, и глаза его блеснули. — В сущности это ведь здорово, что ты пришел. Это может все изменить. Но я еще боюсь поверить… Если бы нам удалось… Ладно, потом. Как тебя зовут? Улисс? Это что, в честь того, знаменитого?

— Не знаю, — ответил Улисс — Наверное, нет. Я никогда не слышал ничего такого…

— Ну, Улисс, так Улисс. Это даже символично. Если ты Улисс, так я, пожалуй, Полифем. Так меня и называй, понял?

Он отпер ключом массивную дверь и повел Улисса сначала по коридорам куда-то в глубь здания, потом вниз по винтовой лестнице, снова по коридорам, открывая и закрывая за собой тяжелые железные двери с многочисленными рукоятками и задвижками, совсем такие же, как в Большой Яме. Улисс с удивлением смотрел на рубиновые огни, освещавшие лестницы и коридоры. Несколько раз они проходили через гулкие полутемные залы, наполненные различными механизмами или пустые, с холодно мерцающими экранами вдоль стен, и, наконец, спустившись уже глубоко под землю, вошли в небольшую комнату, вся обстановка которой состояла из стола с торчащей посередине кнопкой и полукруглого циферблата на стене перед ним. На полу валялись вороха линялого тряпья, служащие, как видно, постелью, посуда, разобранное оружие и несколько книг.

В углу под потолком висела старая потемневшая картина. На ней едва угадывалось чье-то лицо с большими печальными глазами и острой бородкой. Под картиной на тонкой цепочке был подвешен светильник.

Полифем прежде всего подошел к столу и нажал кнопку. Стрелка, находившаяся в правой части циферблата, резко рванулась влево и замерла в крайне, положении.

— Вот здесь я и живу, — сказал он, поворачиваясь к Улиссу, — живу с того самого дня, когда наступил конец света. Садись-ка вот сюда и послушай, это не лишено интереса — рассказ о конце света. Может быть, ты в нем ничего не поймешь, но это не важно — я должен наконец выговориться, слишком долго мне пришлось ждать такой возможности… Да и мясо успеет как следует свариться, четвероногих козлов оно, знаешь ли, жестковато. Итак, слушай.

Место, где мы с тобой находимся, называлось когда-то управляющим центром. Отсюда можно подавать команды огромному монитору — истребителю. Сам он находится в шахте на другом конце долины, но стоит приказать, и он взлетит, поднимется в космос и будет кружить над землей, нанося удары по заранее указанным ему местам, а так же по всем подозрительным объектам на территории “противника”. Это страшная штука, самая страшная из всех, что были придуманы для уничтожения людей.

Но нас, его создателей, тогда это мало тревожило. Мы построили монитор и гордились им, и продолжали совершенствовать, делая его все неуязвимее и смертоноснее. Во всем мире тогда изобреталось новое оружие, лаборатории работали уже прямо на стартовых площадках, и эта гонка казалась нам захватывающей, потому что мы всегда оказывались впереди.

В тот день я работал в самой глубине шахты — нужно было проверить работу нового, только что установленного оборудования. Неожиданно раздались сигналы тревоги. Пол под ногами задрожал — это двигались стальные плиты, изолирующие отсеки друг от друга. Я поспешил к лифту, но он уже не действовал, пришлось карабкаться по лестнице через монтажный лаз. Гул моторов скоро прекратился, и наступила непривычная тишина.

Мне стало страшно, на учебную тревогу это не походило — она никогда не объявляется так внезапно, по крайней мере, я бы знал о ней заранее. Скорее всего, думал я, какая-нибудь авария или пожар, ничего другого мне даже в голову не приходило.

В отсеке верхнего этажа никого не оказалось — даже часового не было на месте. Тут уж я испугался по-настоящему. Сомнений не оставалось — случилось что-то очень серьезное. Не разбирая дороги, я бросился в тамбур и с ужасом обнаружил, что входная дверь заперта. Я понял — обо мне просто забыли в начавшейся суматохе. Но из-за чего она возникла? Неужели все-таки настоящая тревога? Что же теперь будет со мной? Оставалось одно — колотить в дверь что есть силы, там, снаружи кто-нибудь еще, может быть, есть.

Я стал искать подходящий твердый предмет, как вдруг далеко-далеко, где-то в глубине шахты, послышался нарастающий вой. У меня подкосились ноги — я узнал шум установок, защищающих монитор от всего того, что несет ядерный взрыв. Этот новый вид защиты был изобретен здесь же, но я не стану объяснять тебе, что там к чему, все эти излучения и поля только собьют тебя с толку. Так вот. Никто никогда не испытывал эту защиту на людях, да и вряд ли такое могло прийти кому-нибудь в голову — она считалась безусловно смертельной для человека. Зато технике обеспечивалась почти полная безопасность!

Я понял, что мне конец. Дышать стало тяжело, голову словно сдавил стальной обруч, перед глазами все поплыло. Волна нестерпимого жара захлестнула меня, и я, корчась и вопя, упал на пол. Жар становился все сильнее, кажется, я почувствовал, как вспыхнули волосы на голове, но в этот момент страшный удар потряс шахту и отбросил меня далеко от двери. Я потерял сознание.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я пришел в себя. Думаю, не очень много. Я очнулся от легкого покалывания во всем теле и обнаружил, что в тамбуре происходит что-то странное. Яркие светящиеся шары медленно плавали в воздухе. Иногда они сталкивались друг с другом, и раздавался громкий сухой треск. Тогда покалывание становилось чуть сильнее. Я оглядел себя и едва снова не потерял сознание. Вся бывшая на мне одежда превратилась в пепел, стены тамбура стали гладкими и блестящими, как стекло, и при всем этом я оставался жив! Пепел въелся в мою кожу, навеки сделав ее багрово-черной, но никакой боли я не испытывал. Все тело казалось наэлектризованным, опутанным тонкими невидимыми нитями, которые рвались при каждом движении.

Я был напуган до такой степени, что не мог ни о чем думать, мне хотелось лишь как можно скорее бежать отсюда, выбраться наружу, к людям. Я вдруг вспомнил, что через монтажный лаз можно попасть в бункер рядом с шахтой, куда загоняют на время разгрузки тягачи, и где стоят вездеходы охраны. Осторожно, чтобы не коснуться светящихся шаров, я пополз к лестнице и спустился на два этажа. Затем по узкому коридору монтажного лаза добрался до люка и дрожащими руками взялся за рукоятку. Она поддалась неожиданно легко, люк распахнулся, и я оказался в бункере.

Здесь никого не было. В грузовом зале стоял неуклюжий гусеничный вездеход, я влез в него и запустил двигатель, потом пошел к воротам. Однако сколько я ни дергал рубильник и ни жал на кнопки, ворота не открывались. Пришлось взяться за ручной ворот. Тяжелая плита дрогнула и медленно поползла, открывая узкую щель. И сейчас же раскаленный пыльный вихрь ворвался в бункер снаружи, посыпалась земля, и я увидел вздыбившиеся обожженные плиты, которыми раньше был выложен спуск к воротам.

Даже не вспомнив об опасности, грозящей мне под открытым небом, я вскочил в вездеход и вывел его из бункера, желая как можно скорее добраться до людей. Но то, что я увидел, заставило меня забыть о собственных мытарствах.

Зловещая черная туча вставала на востоке. Ее пронизывали языки оранжевого пламени. Почти вся растительность в долине превратилась в пепел и была унесена ураганом вместе с почвой. Я увидел догорающие развалины лаборатории, вдали чернела опаленная стена управляющего центра. Мне сразу стало ясно, что произошло, если не в шахте, то, по крайней мере, здесь снаружи. Это был, без сомнения, ядерный взрыв, уж я — то в таких вещах разбирался. Удар пришелся восточнее ущелья, но целились, конечно, сюда, других объектов, достойных ядерного оружия, в округе не было.

Вездеход мчался по голой равнине, усыпанной обломками скал — там, где всего несколько минут назад был лес. Я обернулся и увидел обнажившуюся круглую крышку шахты. Ее лепестки были закрыты, значит, ответный удар не готовился. А может быть… Я подумал о людях, сидящих в управляющем центре. С ними-то что?

Камни были еще раскалены, воздух дрожал над ними, как над печкой, но я не чувствовал ни температуры, ни действия наверняка высокой радиации. Что-то произошло со мной в шахте, тело мое стало совсем другим, будто я состоял теперь не из мяса и костей, а из какого-то упругого огнеупорного материала, не поддающегося к тому же и жесткому излучению. Но тогда я не думал об этом, нужно было следить за дорогой, лавировать среди скал и стараться не потерять нужного направления. “Скорей, скорей”, — подгонял я себя мысленно, но увеличить скорость не мог. К счастью, невдалеке уже показалась узкая щель на склоне горы, по ней проходила дорога к управляющему центру. Вдруг яркая вспышка ослепила меня, и сейчас же мотор вездехода заглох. Наступила долгая, неестественная тишину. Приоткрыв глаза, я увидел нестерпимый блеск камней и протянувшиеся от них глубокие, черные, как на Луне, тени. Это был второй взрыв.

Большой обломок скалы, скатившийся, как видно, по склону после первого взрыва, закрывал меня вместе с вездеходом от вспышки, я видел только отраженный свет, но и он был режуще ярким. Шипение и треск послышались с разных сторон, пар белыми столбами поднимался от земли.

Через несколько минут плотные клубящиеся тучи заслонили всю южную половину неба, и стало совсем темно. Тогда я выбрался из вездехода и бегом бросился вверх по склону. Дорога, проходящая по узкой расщелине, почти не пострадала, и я довольно быстро достиг бетонной коробки — верхнего этажа центра.

Трупы стали попадаться, едва я проник через аварийный люк внутрь. На всех этажах, начиная от наземного и до самого нижнего, где размещался командный пункт, лежали люди, застигнутые мгновенной смертью. Не помогли ни бетонные перекрытия, ни свинцовые перегородки, ни герметически закрывающиеся двери. Первым делом я спустился в командный пункт и убедился, что монитор остался на месте и совершенно невредим. Приборы говорили о его готовности стартовать в любую минуту. Тогда я включил аппараты связи и попытался поймать хоть какие-нибудь сигналы из внешнего мира. Радио не работало совсем, да и не могло работать в таком аду, а по специальным каналам кое-как шел только прием. Столица молчала, но мне удалось услышать несколько чужих станций. Они кричали о всеобщем сумасшествии, молили о помощи, угрожали друг другу немедленной местью.

Тогда только до меня дошли масштабы происшедшей катастрофы. Планета гибла, и ничто уже не могло ее спасти. Даже те участки земли, которые не подвергались бомбардировке непосредственно, будут неминуемо заражены спустя какое-то время через воду и воздух. Единственная возможность уберечь хоть что-то — немедленно прекратить любые дальнейшие взрывы. Чем меньше их произойдет, тем больше шансов останется у тех, кто еще жив. Поймут ли это люди? Я не знал. И ничего не мог им сказать. Да и кто бы стал меня слушать? Я молился и выл от отчаяния, от бессилия что-либо исправить, сделать так, чтобы все это оказалось только сном. Мир погибал на моих глазах, станции замолкали одна за другой.

И вдруг я вспомнил — меня будто кипятком обдало — я вспомнил об этой вот кнопке. Об этом проклятом механизме, который я сам за два года до того предложил включить в стартовую систему. Тогда война представлялась всем нам забавной игрой, в которой нужно заранее рассчитать ходы противника, но о том, что когда-нибудь придется делать ходы по-настоящему, никто всерьез не думал.

То, что один человек нажатием кнопки может уничтожить целую страну, никого в то время уже не удивляло. Но как быть, если его опередят? Если он сам будет убит, похищен, выведен из строя?

И я придумал вот это. Взгляни. Если нажать эту кнопку, монитор не взлетает. Но если никто не нажмет ее в течение часа, произойдет автоматический старт. Космический корабль, нашпигованный новейшим оружием, поднимется над землей и начнет войну. К чему это приведет? Не знаю. Если конец цивилизации уже наступил, то тогда, наверное, наступит конец жизни вообще…

Да, так вот. За два года до войны эта комната была оборудована, здесь установили дежурство, и скоро я почти перестал о ней вспоминать. А в тот день вдруг вспомнил. Вспомнил в последнюю минуту. Это было и счастьем, и проклятием для меня. Когда я вбежал в комнату, стрелка уже коснулась вот этой красной черты. Вся дежурная смена была, конечно, мертва. Оставались, может быть, какие-то секунды до срабатывания системы автоматического старта От ужаса я закричал, бросился, перепрыгивая через тел а, к столу и нажал на кнопку. Я давил на нее всей своей тяжестью и никак не мог отпустить, хотя видел, как стрелка прыгнула влево и снова начала свой часовой путь к красной черте. Я успел! Успел! Поначалу лишь одна эта мысль гудела в голове, и, забыв о гибели мира, о том, что ждет меня впереди, я плясал от радости под неподвижными недоуменными взглядами мертвых офицеров. Я не стал убийцей, хотя бы сейчас, в этой общей мясорубке, я оставил шанс тем, кто, может быть, уцелеет в войне. Я уже не делил людей на “противников” и “союзников”, неизвестно было, кто первым начал войну и против кого ее повел, все были теперь равны и одинаково беззащитны перед смертью, разве только одних она возьмет за горло раньше, а других позже…

Но этот шанс, который я подарил миру, дорого стоил мне самому. Отныне я был привязан к комнате с кнопкой навсегда. Я не мог отключить механизм — он находился там, на стартовой площадке, а до нее не меньше двух часов ходу. Я не мог прижать кнопку чем-нибудь тяжелым, так, чтобы она всегда оставалась во включенном положении — это ничего не даст, счетчик времени сбрасывается только при нажатии кнопки в последние десять минут. Кроме того, нажимать ее может только человек — за этим следят специальные датчики, и перенастроить их мне не удалось. Я оказался бессилен перед собственным изобретением.

С тех пор я живу возле него, никогда не отлучаясь и не засыпая больше, чем на час. Я видел бесчисленные отравленные дожди и ужасные метели небывалой зимы, наступившей после войны. Если бы не горячие источники, согревающие ущелье, оно было бы доверху засыпано снегом. Но тепло источников делало свое дело. Несколько десятилетий спустя жизнь мало-помалу стала возвращаться, правда, она неузнаваемо изменилась. Но осталась жизнью — чудом, которого, может быть, нет больше нигде во Вселенной. Сначала появились растения — пышные, причудливые, быстро меняющиеся от поколения к поколению. Потом с гор стали спускаться не менее удивительные животные. Они приходили оттуда, где по ночам видны зеленые отсветы. Там, в горах, что-то происходит, идет какая-то медленная реакция. Как я мечтаю сходить туда! Узнать, почему пришедшие оттуда звери могут не только переносить радиацию, но и сами довольно сильно излучают.

Труднее всего было в первые годы. Я ужасно страдал от голода, от лютых холодов, от приступов каких-то неизвестных болезней. Порой мне хотелось умереть, чтобы прекратилась эта нескончаемая мука, но я понимал, что вместе со мной погибнет все живое на земле, и продолжал час за часом, день за днем, год за годом терпеливо отодвигать смерть и снова ждать ее приближения. Обычному человеку, конечно, не удалось бы выжить в таких условиях, и иногда, в то проклятое время, когда холод свирепствовал особенно сильно, и долго не удавалось раздобыть никакой пищи, я жалел, что не погиб вместе со всеми от первого взрыва. Пусть бы уж планета сама заботилась о своей безопасности.

Однако позже я понял, что не случайно остался жив, не случайно живу до сих пор, не случайно успел нажать кнопку в первый раз. Это Он так распорядился моей судьбой!

Полифем указал на висевшую в углу картину.

— Эта Он наделил бессмертием мое тело и обрек душу на бесконечное искупление вины. Это Он, дав убить большинство людей, поставил меня охранять оставшихся. Только Ему под силу так искусно заплетать случайности и так управлять обстоятельствами!

До сих пор Улисс еще кое-как понимал, о чем идет речь, но последние слова Полифема озадачили его. Он не раз слышал в Городе предания о войне, о том, как люди убивали друг друга и разрушали города, прячась где-то далеко, в глубоких подземельях, но им это не помогло, все они погибли от страшных взрывов или от невидимого яда, или от вредной воды и пищи. Но причем здесь изображенный на картине человек?

— Кто он такой? — спросил Улисс.

Полифем посмотрел на него с изумлением.

— Неужели тебе ничего неизвестно о Боге?

— Нет. Я никогда его не видел. А где он живет?

— Везде. Бог вездесущ. Он давно, уже ни к кому не приходит как человек, но управляет всем происходящим в мире и всеми людскими делами…

— Странно, — Улисс пожал плечами. — Никогда не слыхал о таком.

— Ну и что же! — воскликнул Полифем. — Его образ всегда сам собой возникает в сознании страдающего человека. Ведь все вокруг проникнуто его духом! Когда-то я сам легкомысленно относился к этому, не верил, ни во что, кроме нерушимости своего благополучия. Но оно растаяло, как дым, в один день, и тогда я вспомнил о Боге. Я узнал того, кто наказал меня, и стал, как мог, обращаться к нему, прося пощады и утешения. И он укрепил меня для столетнего бдения, сохранил мне помутившийся было разум и вот наконец послал мне тебя как знак близкого избавления.

— Меня никто не посылал, — возразил Улисс, все еще не понимая, что означают эти странные намеки Полифема на человека, который и не человек даже, а неизвестно что, который сам задумал войну и сам не дает довести ее до конца.

— Просто я решил отыскать проход в новые земли, — продолжал он, — и пошел. Меня даже не пускали, лыжи сломались… Но это из-за другого… А посылать — никто не посылал. Дед разве? Да и то он больше вздыхал, потому что сам-то боялся идти.

— Гордец! — усмехнулся Полифем. — Ты считаешь, что решил идти сам, а между тем волю твою направляло Высшее Существо. Да и как можно без Бога? Человек слаб и не вынесет всех испытаний судьбы, если не будет надеяться на чью-нибудь помощь. Разве пережил бы я конец света, разве смог бы оставаться здесь, если бы считал ответственным за все одного себя?

Не понимаю, как вы можете обходиться без веры. Даже если вы ничего не слышали о Боге, — вам следовало бы его выдумать…

Улисс снова пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, у нас не было времени. Мы все заняты — воду добываем, охотимся, роем дома. Из леса хищники часто набегают, особенно в голодные годы — тогда все на стену идем, биться. Когда дороги хорошие — с тележками за дровами ходим или еще дальше — в брошенный город за кирпичом. А если чистый снег падает — снимаем его слоем, грузим, таскаем, топим, пока полные баки воды не наберутся. Так и бегаешь день и ночь — то догоняешь, то спасаешься… Есть нечего, спать некогда, какое уж тут Высшее Существо? В последние годы, правда, стало теплее, но зато зверь весь куда-то ушел. То есть теперь-то я знаю, куда…

— М-м-да, — задумчиво протянул Полифем. — Вот как, значит, теперь люди живут… Дома — роют! Почему же вы раньше не приходили сюда? Здесь прожить гораздо легче — горы задерживают облака с зараженной пылью, подземные воды чисты, горячие источники прогревают землю и воздух. Да и живности много. Надо было давно перебраться всем вашим городом в мою долину. Места хватит на всех.

Улисс покачал головой.

— Раньше сюда было не пройти. У западного конца ущелье перегорожено стеной. Я пробовал искать там другие дороги, но ничего не нашел: кругом такие скалы, что на них глядеть страшно. Единственный путь — через щель в стене, она появилась недавно, год или два назад, там до сих пор камни осыпаются.

— Ах, вот что! — сказал Полифем. — Любопытно. Действительно, несколько лет назад случилось сильное землетрясение. На минуту у меня погас свет, я ужасно испугался, подумал, что испортились атомные генераторы, но все обошлось, просто во время толчка сработали предохранители. Землетрясение казалось мне тогда грозным предупреждением, а оказывается, это было светлое знамение! Срок искупления истек, и двери моей тюрьмы отворились, чтобы впустить избавителя. И после этого ты еще сомневаешься, несчастный, в могуществе Сидящего на Престоле! Стыдись!

Улисс невольно улыбнулся. Он чувствовал радость в голосе Полифема, добродушие в его взгляде, и не обращал особого внимания на упреки. Не то от тепла, которое окружало его весь день, не то от сознания надежности этого убежища, почти забытого чувства безопасности Улисс ощутил вдруг усталость. Приятную усталость человека, справившегося с трудной работой. Он присел на деревянный ящик у стола и сонными глазами смотрел на Полифема, восторженно сыпавшего непонятными словами:

— Эх, нам бы только с монитором разделаться! Мы бы тут такую жизнь организовали! Город ваш сюда переселили бы, антенны бы починили, связались бы с миром. Людей-то много еще на земле, да как добраться до них через все эти мертвые пространства, где их искать? Ну, да это второй вопрос. Главное — связаться, а там что-нибудь придумаем. Может быть, у кого-нибудь даже самолеты остались… — Не переставая говорить, он нажал кнопку на столе, и стрелка, подошедшая уже к последним делениям шкалы, снова отпрыгнула в ее начало.

— Здесь тоже есть кое-какая техника, — продолжал он, — испорчена только сильно. Если ее наладить да починить старую дорогу, можно будет разъезжать… Ты слышишь? Эй, парень! Что с тобой?

Комната вдруг поплыла перед глазами Улисса, неудержимая тошнота подступила к горлу. Он попытался ухватиться за край стола, Но только беспомощно шарил руками в пустоте. Пол закачался, быстро приближаясь, и больно ударил прямо в лицо.

…Улисс очнулся от нетерпимой горечи во рту и открыл глаза. Он лежал на полу, Полифем, стоя на коленях рядом, по капле вливая ему в рот какую-то жидкость из темного пузырька.

— Ты что это, парень? — взволнованно говорил он, приподнимая одной рукой голову Улисса. — Где это тебя угораздило дозу схватить? Осторожней надо с такими вещами!

Ужасно болели глаза, клочья черной пелены медленно кружились по комнате, застилая свет. Кожа на лице и руках горела огнем. Совсем как у Ксаны, подумал вдруг Улисс. Она точно так же чувствовала себя в первые дни после падения в реку. Только ожоги были у нее по всему телу… Снова подкатила тошнота. Улисс скорчился на полу и закашлялся, давясь рвотой. А вот этого у нее не было, отрешенно думал он. А было у кого-то другого. Совсем недавно. У кого же? И куда он потом делся? Ах, да, Пеан-добытчик и его сыновья! Все то же самое… Только ведь они не прожили и суток…

И вдруг он понял! Свирепень! Ну, конечно, он напугал зверя огнем и грохотом страшной машины, а тот в ответ поразил его своим невидимым ядом. “Когда надоест жить, — поучал молодых Дед, — кинь копье в свирепня”. Улисс застонал. Это смерть. Он с трудом поднялся, и снова сел на ящик у стола и, закрыв лицо руками, чтобы свет не резал так нестерпимо глаза, сказал Полифему:

— Иди к своему монитору. Я все понял, буду нажимать кнопку, когда нужно. Только торопись, мне недолго… осталось.

Полифем не ответил. Улисс поднял голову. В комнате никого не было. Где же он? Неужели этому столетнему дураку не ясно, как дорого сейчас время? Ведь тот, кого ему послал нарисованный на картине Бог, скоро умрет!

В коридоре послышались шаги, и в комнату вошел Полифем с черной коробкой в руках.

— Сейчас, сейчас, потерпи! — сказал он Улиссу и, поставив коробку на стол, принялся перебирать в ней разные склянки и блестящие металлические детали.

— Скорее иди к монитору, — снова заговорил Улисс, тяжело дыша, — скорее, пока я еще могу нажимать кнопку. У нас осталось мало времени, понимаешь? Мне скоро конец, свирепень отравил меня. Свирепень… Такой зверь…

— Да, да, — отвечал Полифем, не слушая, — сейчас все будет хорошо, сейчас…

Улисс вздрогнул, что-то острое вдруг впилось ему в руку.

— Ничего, ничего, — повторял Полифем, — это просто укол. Будет немного кружиться голова, но ты не пугайся. Ложись-ка вот сюда, на постель.

Улисс поднялся, но вдруг почувствовал, что у него отнимаются руки и ноги. “Поздно, — подумал он, — я умираю”. И, как подкошенный, рухнул на кучу тряпья у стены.

Уже который день он идет вдоль отвесной стены Предельных гор, смотрит, не отрываясь, на зарево, разгорающееся над ним, и никак не может понять, почему оно не зеленое, как всегда, а красное. Там, за стеной, новые земли, это он знает точно, но попасть туда невозможно, потому что в стене нет ни единой щелочки, в которую можно было бы пролезть или хотя бы зацепиться и подняться наверх. Стена нависает над ним и мерно колышется в такт отдаленному рокоту, идущему из глубины гор.

Нет, это не горы, это свирепень развалился на дороге в новые земли и спит. И пока он не проснется, туда не попасть, а когда проснется, всем землям придет конец — и новым, и старым, и не будет никаких…

Но что это? На вершине стены появляется яркая оранжевая искра и быстро растет! Это люди забрались на тушу спящего свирепня и подают сигнал! Они развели там костер и все подкладывают, подкладывают в него дрова, огонь разрастается, ширится, набухает… И вдруг раздается страшный грохот — проснулся свирепень. Разгневанный зверь поднимается на ноги, и огонь, сорвавшись с его спины, падает на землю тяжелой каплей смертельного яда…

Улисс проснулся. Он лежал на постели Полифема все в той же позе. Стена, возвышавшаяся во сне слева, оказалась боковой стенкой деревянного ящика, на котором стоял большой стеклянный сосуд с водой и светильник, прикрытый красным колпаком. Через край сосуда свешивался кончик тряпки и на нем, медленно набухая, разгоралась оранжевым светом капля воды. Вот сейчас она сорвется и упадет. Улисс зажмурился.

Что-то не так, подумал он. Ничего этого не должно быть — ни комнаты, ни красного света, ни водяных капель — все это стало невозможным после того, что случилось. А что, в самом деле, случилось? Надо бы вспомнить… Скверное что-то. Такое, что хуже некуда. Удивительно! Осталось воспоминание о безнадежном каком-то отчаянии, а вот отчего оно происходит, Улисс забыл. Ксана? Нет, не то. Вернее, Ксана тоже, но она далеко, о ней ничего не известно… Свирепень! Да, он перегородил своей тушей проход в новые земли… Нет, это был не сон. И все-таки свирепень. Его невидимый яд. Кого-то он этим ядом убил. Кого?

Стоп! Улисс приподнялся на постели, удивленно оглядываясь. Он все помнил, но от этого стал понимать еще меньше. Он жив? Как же так? Почему исчезла боль в глазах? Куда девалась тошнота? Прислушиваясь к своим ощущениям, Улисс осторожно встал. Он чувствовал только слабость в ногах и сильный голод — больше ничего. Болезнь исчезла. Полифем дремал над книгой у стола. Улисс подошел к нему и коснулся плеча — не для того, чтобы разбудить, просто ему хотелось еще раз убедиться, что он видит этого человека наяву. Полифем вздрогнул, и открыл глаза. Он бросил взгляд на циферблат — стрелка еще не достигла середины шкалы — затем уже повернулся к Улиссу.

— Поднялся? — произнес он, улыбаясь. — Ты себе не представляешь, парень, как это здорово — знать, что есть живой человек, который может хлопнуть тебя по плечу! Давненько не испытывал ничего более приятного!

Однажды, правда, я почувствовал на своем плече руку, но тогда за спиной у меня стоял мертвец и ждал только, чтобы я оглянулся. Не помню, чем это кончилось, кажется, у меня тогда был бред…

Ну-с? Ты, я вижу, совсем поправился, сынок? Наклонись-ка поближе, я хочу посмотреть на твои глаза. Не робей, все уже позади. Можешь мне поверить, за сто лет я неплохо поднаторел в медицине, по крайней мере теоретически. — Полифем сладко зевнул и захлопнул книгу. — Интереснейшая, черт возьми, наука!

— Я ничего не понимаю, — просипел Улисс. В горле у него было сухо. — Что со мной случилось? Я думал, это свирепень…

— Свирепень, — задумчиво повторил Полифем, — может, и свирепень… А ну-ка скинь куртку…

Он поднялся и обошел вокруг Улисса, внимательно его разглядывая.

— Не знаю уж, что там за свирепень, но получил ты вполне достаточно, чтобы твердо обосноваться на кладбище.

Полифем вернулся к столу и взял стоявшую на нем черную коробку.

— Если бы не регенератор, — сказал он, снимая крышку и показывая Улиссу уложенные рядами ампулы, — дело могло бы обернуться для тебя очень скверно. Но это волшебное средство творит прямо-таки чудеса. И, вдобавок, замечательно сохраняется. Оно появилось у нас всего за несколько месяцев до войны, слишком поздно, конечно. Негде в мире его еще не было, а ведь оно могло бы многих спасти.

Улисс с удивлением смотрел на ампулы. Почти такие же он выбросил в шахту Большой Ямы, они лишь немного отличались формой и цветом. И в этих склянках помещается сила, способная излечить человека, смертельно отравленного невидимым ядом! Они могли бы поставить на ноги всех тех, кто умирал, попав под розовый дождь, или был застигнут наводнением в лесу и умер через несколько месяцев, или отбивался копьем от свирепня… Они могли бы вылечить Ксану! Если только…

Да, есть одно условие. Ведь Полифем не вылечил никого из тех, кто был здесь в день войны. Лекарство помогает только живым, оно не может воскресить мертвого. Если Ксана еще жива, ее можно спасти, а если… Нужно бежать немедленно к ней! Нельзя терять ни минуты!

Да, как же он уйдет? Ведь Полифем снова останется один на один со смертью, грозящей людям. Дождется ли он возвращения Улисса? Сколько времени ему придется ждать? Нет, в Город идти рано.

— Когда мы сможем покончить с этим монитором? — спросил Улисс.

— Скоро, малыш, — ответил Полифем, — теперь уже скоро. Но сначала ты должен восстановить силы, больше всего тебе сейчас нужен хороший бифштекс. Пойдем-ка, я угощу тебя кое-чем, дичи здесь, слава Богу, хватает, да и боеприпасами я обеспечен еще на сотню лет…

…Среди разбросанных по комнате вещей стоял натянутый на проволочный каркас мешок с двумя широкими лямками. Полифем называл его рюкзаком и постепенно набивал всякой всячиной — инструментами, различными деталями, мотками проволоки, патронами и свертками с едой.

— Одному Богу известно, что там теперь делается, — говорил он, укладывая в рюкзак фляжку с водой, — наверное, будет не так-то просто попасть внутрь, да и в самой шахте ползать не легче. Тамошние коридоры никогда в общем-то не предназначались для прогулок, а сейчас и вовсе могут оказаться непригодными. Так что все это, — он приподнял рюкзак и хорошенько его встряхнул, — может очень пригодиться.

Уж теперь-то я доберусь до этого проклятого механизма! Если понадобится — зубами прогрызу к нему дорогу. Мы посчитаемся еще за сотню лет, которую я здесь проторчал. Сколько сделать можно было! Сколько людей спасти, научить, уберечь, эх!..

— Ну, кажется, все, — Полифем завязал рюкзак и с помощью Улисса водрузил его на спину. — Подай-ка мне автомат. Да не бойся, это еще не самое страшное, что тут есть! Вот так. — Он повесил автомат на шею и, подойдя к Улиссу, положил ему руку на плечо.

— Пожалуй, пора. Счастливо, малыш. Главное — не забудь про кнопку. Что бы ни случилось, главное — это кнопка. Я постараюсь управиться побыстрей, но, может быть, мне понадобится несколько дней. Придется потерпеть, сынок. Только никуда не уходи из комнаты. Еды у тебя навалом, можешь дремать вполглаза — мой будильник разбудит мертвого… Все понял?

Улисс кивнул. Ему было не особенно приятно оставаться одному в этом каменном мешке под землей, но в общем он считал свои обязанности простыми. И потом, это ведь ненадолго. День — два, и Полифем вернется. С монитором будет покончено, и они вместе пойдут в Город. И никакой свирепень им не будет страшен…

Полифем еще раз окинул взглядом комнату и с затаенной тревогой посмотрел на циферблат, по которому, медленно приближаясь к красной черте, ползла стрелка.

— Ну, все, пошел. Прощаться не будем. Увидимся… — он решительно повернулся и вышел из комнаты.

Улисс остался один. Пока в коридоре были слышны шаги Полифема, он все стоял посреди комнаты и глядел на дверь, потом подошел к столу и сел в мягкое кресло. Теперь главное — терпение, подумал он. Надо ждать. Ждать, как в карауле на стене. Как в засаде на охоте. Только там с ними были Дед, Шибень, Ксана, а сейчас придется ему ждать одному…

Нет, не так. Ксана тоже ждет. И весь Город, и все люди, где бы они ни жили. Все, кто еще жив, ждут возвращения Полифема. Только мертвым все равно, их уже не спасти, а живым можно помочь…

Улисс вспомнил далекий голос, звучавший в ящике, который ему показывал Полифем. Сквозь хрипы и свист доносились незнакомые, неизвестно что означающие слова, но главное — ото была человеческая речь. Где-то там, за Мертвыми Полями или еще дальше живут люди. Нужно что-то починить, и тогда они смогут нас услышать, говорил Полифем. Можно добраться до людей или позвать их сюда, и тогда вместе хоть что-то исправить, восстановить хоть часть уничтоженного сто лет назад мира…

Стрелка медленно ползла по циферблату. Когда она приблизилась к красной черте, Улисс нажал кнопку и вернул ее в начало шкалы. Все очень просто, когда нужно проделать это один раз. Труднее будет каждый час нажимать кнопку несколько дней подряд… А ведь Полифем делал это столько лет!

Откуда-то вдруг послышался отдаленный стук. Улисс насторожился. Где-то хлопнула дверь, и металлический пол загудел от частого, отчаянного топота. Звук все нарастал, и, наконец, в комнату, хрипло дыша, ворвался Полифем. Он был без автомата, на плече болтался выдранный из куртки клок. Первым делом Полифем подскочил к столу и, выкатив глаза, уставился на циферблат. Он долго, не отрываясь, смотрел на него, а потом вдруг закрыл лицо руками и разрыдался.

— Что случилось? — спросил Улисс, усадив Полифема в кресло. — Где твое оружие? Где мешок? На тебя кто-нибудь напал?

Но тот лишь всхлипывал, отрицательно мотая головой. Улисс дал ему воды. Полифем хлебнул и закашлялся.

— Погоди, — выдавил он, — дай мне отдышаться, сейчас все расскажу.

Он долго сидел, обхватив голову руками и чуть покачиваясь из стороны в сторону.

— Оказывается, это не так просто, как я думал… — заговорил он наконец. — Все дело во мне. Миллионы раз я в деталях представлял свой поход к шахте и совершенно упустил из виду одну мелочь. Нажимать кнопку для меня — это не просто привычка. Это уже стало инстинктом, жизненной потребностью. Я слишком долго этим занимался и привык считать это самым главным. И вот теперь не могу уйти от нее.

Я чуть с ума не сошел, когда подошло время нажимать кнопку. Я заставлял себя идти дальше, обзывая трусом, бился головой о камни, но все бесполезно. В конце концов я бросил и рюкзак, и автомат и прибежал сюда… Будь ты проклято, дьявольское изобретение! Из-за тебя я ни на что уже не гожусь! Я способен только следить изо дня в день за этой трижды осточертевшей стрелкой!

Полифем ударил кулаком по столу и отвернулся. Некоторое время он молчал, уставившись в стену и тяжело дыша, а затем вернулся к Улиссу с грустной улыбкой.

— Ничего, малыш, это пройдет… Я попробую еще раз, только мне нужно немного прийти в себя…

…Выбравшись из чащи, Улисс поднялся на пригорок и сейчас же увидел крышку шахты — круглое, поделенное на секторы поле, отливающее металлическим блеском. Полифем говорил, что когда-то оно было покрыто тонким слоем почвы и замаскировано растительностью, но во время взрыва все это было снесено, и только крышка осталась невредимой, готовой в любую минуту раскрыть свои стальные лепестки и выпустить в небо снаряд, который начнет новую войну — войну со всеми, кто еще жив.

В лесу послышался шорох, и Улисс резко обернулся, вскинув автомат. С этим оружием он никого не боялся, но пока его путь проходил через лес, ему никак не удавалось отделаться от впечатления, что кто-то следует за ним по пятам. Вот и сейчас.

Нет, в чаще снова было тихо. Если за ним и наблюдают, неожиданного нападения можно не бояться — широкое открытое пространство отделяет его от леса. Улисс стал спускаться к шахте, внимательно разглядывая голую глинистую равнину вокруг нее. Теперь главное — найти вход в шахту, который называется монтажным лазом. Где-то здесь, как говорил Полифем, есть врытый в землю бетонный блиндаж. Теперь, когда верхнего слоя земли не стало, он должен был хорошо виден. Внутрь блиндажа ведет мощенный плитами спуск, а в глубине его находится стальной люк. Это и есть монтажный лаз. Он хорошо запомнил наставления Полифема. Он умел обращаться с автоматом и инструментами, знал на память все каналы и ответвления монтажного лаза и освоил больше десятка способов отключения механизма автоматического старта. На обучение пришлось потратить немало драгоценного времени, но другого выхода не было — Полифем так и не смог заставить себя надолго оторваться от комнаты с кнопкой.

Улисс решил обойти шахту слева — блиндаж должен находиться где-то там. Однако разглядеть его пока не удавалось, мешали разбросанные повсюду обломки скал и непонятные, насыпанные из глины и песка валы, тонкими лучами расходящиеся от шахты в разные стороны. Улисс подошел к одному из них поближе. Глина была рыхлой, значит, насыпь сделана не очень давно. Кому же она могла понадобиться?

Чтобы идти дальше, нужно было перебраться через насыпь, и Улисс осторожно ступил на сыпучий склон. Ноги вязли в мягкой податливой почве, но в общем подъем не составлял особого труда. К тому же и вал не был высоким — вряд ли выше человеческого роста. Улисс быстро вскарабкался на гребень насыпи и уже хотел, было, съехать по ее противоположному склону, как вдруг почувствовал, что теряет опору под ногами, почва вдруг покрылась трещинами, стала быстро проседать и, наконец, рухнула, увлекая Улисса в черный провал.

Не успев даже испугаться, он упал на мягкую рыхлую кучу, и льющийся сверху песчаный поток чуть не засыпал его с головой. Когда он прекратился, Улисс кое-как освободился от рюкзака и, отплевываясь, выбрался из кучи. Он увидел низкий овальный ход, ведущий в сторону шахты. Отверстие с противоположной стороны было почти засыпано песком, осталась только узкая щель. Улисс, наконец, понял — вал, на который он взбирался, был сводом прорытого в глине коридора. Но куда он ведет? Может быть, по нему можно быстрей и проще попасть в шахту? Или лучше не рисковать? Он подошел к стене и попытался вскарабкаться по ней наверх. Поначалу ему удалось сделать ножом несколько ступеней в глине, но выше начинался слой песка, едва тронув его, Улисс был сброшен на дно новым обвалом. Похоже, это надолго, подумал он. Делать нечего, придется идти через тоннель. Остается, правда, неясным, кто его прорыл, и стоит ли соваться в эту темную нору, не зная, что ожидает в глубине? Но Улисс уже решился. Он извлек из песчаной кучи свой рюкзак, достал из него свечу и спички — все это Полифем изготовил сам и очень гордился своими новыми, мирными изобретениями.

С зажженной свечой он двинулся по подземному коридору в сторону шахты. Идти по твердому глинистому дну тоннеля было даже легче, чем на поверхности. Улисса немного беспокоила возможная встреча с каким-нибудь живущим здесь зверем, но с помощью оружия Полифема он надеялся одолеть кого угодно. Вдобавок тоннель казался вполне безопасным, похоже им никто не пользовался уже давно, следов на полу не было, наверное, их смывал поток, бегущий здесь во время дождей. Стояла глубокая тишина, только раз Улиссу послышался сзади слабый шум, но это, вероятно, снова обвалился песок.

Прошло немало времени, прежде чем однообразно тянущийся коридор закончился у входа в какую-то более обширную подземную полость. Ступив туда, Улисс почувствовал, что мягкая глинистая почва под ногами сменилась ровным и гладким каменным полом. Он поднял свечу повыше и радостно вскрикнул — его окружали бетонные стены! Это был, без сомнения, блиндаж. Но ведь вход в него должен выглядеть совсем не так!

Улисс обернулся к тоннелю. Ровное круглое отверстие было проделано прямо в бетоне, лишь короткие огрызки прутьев арматуры слегка выдавались наружу. Да, подумал он. Не хотелось бы иметь дело с зубами, прогрызшими эту дыру. Он двинулся дальше, но вдруг заметил что-то смутно белевшее у стены и свернул туда. Пламя свечи выхватило из темноты кучу костей и покрытый клочьями полуистлевшей шкуры трехрогий череп. Это был дочиста обглоданный скелет здоровенного быкаря.

Рука непроизвольно потянулась к автомату. Зверь, который одолел такого гиганта, да еще и затащил его в эту нору, был наверняка очень опасным противником. Улисс долго вслушивался в тишину, озираясь по сторонам, но никаких признаков чьего-либо присутствия поблизости не уловил и постепенно снова успокоился. Он пошел дальше, стараясь понять, в какой части блиндажа находится и как отсюда попасть к монтажному лазу. Скоро это стало ясно. Хорошо зная план блиндажа, Улисс уверенно направился по коридорам прямо к люку. Здесь его ждала новая неожиданность — массивная железная дверь монтажного лаза была, что называется, с мясом сорвана с петель и валялась неподалеку, покореженная и покрытая толстым слоем пыли. Улисс даже присвистнул от удивления, теперь ему стало ясно, что соваться в шахту вовсе не так уж безопасно. И все же, кто бы там ни поселился, нужно идти дальше, и пройти придется именно здесь, другого пути нет.

Улисс шагнул в люк. Передвигаться здесь можно было только сильно согнувшись, вдобавок пол коридора был завален землей, обломками дерева и каким-то гнутым железом. Шагов через сто, однако, этот завал кончился, и на полу заблестели клепаные металлические плиты. Улисс пошел быстрее, но вдруг почувствовал, что пол у него под ногами ходит ходуном, и чем дальше он идет, тем сильнее становится качка, словно железная труба коридора болтается в пустоте, ни к чему не прикрепленная. Похоже, что так оно и было, сломались крепления, удерживающие трубу монтажного лаза, огибающую шахту по кругу, все сильнее чувствовался уклон вниз, о котором Полифем ничего не говорил. Улисс продолжал осторожно двигаться вперед. Больше всего он боялся увидеть впереди конец коридора — изломанный срез, уставившийся в черную бездну шахты.

Но увидел он совсем другое. Труба перестала раскачиваться и снова стала горизонтальной, однако форма ее изменилась. Под тяжестью неизвестного груза потолок просел, кое-где в нем зияли дыры, на полу опять появились железные обломки. Улисс сделал еще десяток шагов и остановился, теперь ему стало ясно, что произошло. Невообразимый клубок металлических прутьев, форм и листов обрушился здесь на коридор, проломил потолок и перегородил проход.

Этого только не хватало, с тоской подумал Улисс. Полифем ничего не знал об этом обвале, он говорил, что монтажный лаз цел и невредим. Да и как бы иначе он прошел здесь? Но за сто лет в шахте, видно, многое изменилось… Что же теперь делать? Он просунул голову и руку в отверстие в потолке и долго всматривался в переплетение железных обломков. Границы кучи скрывались в темноте, и никаких путей обойти ее не было видно. Она висела на трубе монтажного лаза, как на веревке, протянутой над пропастью, и в любой момент могла ее оборвать. Все же Улисс попытался, выбравшись на крышу лаза, пройти несколько шагов по торчащей из кучи ажурной ферме, и только жуткий скрежет проседающего металла заставил его повернуть назад. Ему стало ясно, что пройти здесь не удастся.

Так что же, выходит, всему конец? Значит, зря он шел сюда, зря заучивал с Полифемом планы шахты, никому ничем он не может помочь, и нужно возвращаться назад? Сидеть в Городе за стеной и ждать, чем все это кончится? Нет! Так даже думать нельзя. Должен быть выход. Зубами буду стены грызть, подумал Улисс, правильно Полифем сказал.

Он вернулся к люку и тщательно осмотрел весь блиндаж, потом снова проделал путь к месту обвала, пытаясь пролезть или хотя бы заглянуть в каждую пробоину в стене. Но все напрасно — безопасного прохода не было. Разве только… Стоя перед завалом, Улисс осветил беспорядочное нагромождение ржавого железа. Пытаться преодолеть его сверху бесполезно, вся конструкция шатается от малейшего прикосновения. А вот снизу… У самого пола изогнутые балки, перекрещиваясь, образовали узкую щель. С рюкзаком и автоматом в нее протиснуться — нечего пробовать, но если оставить все это здесь, можно, пожалуй, пролезть под кучей, ничего не задев. Если, конечно, под ней вообще есть сквозной проход…

Все верно, только нужно зажечь свечу, а для этого хорошо бы выбраться в какое-нибудь более просторное место, где можно хотя бы перевернуться со спины на живот и достать спички. Улисс подался чуть вперед и вдруг почувствовал, как пол под ним дрогнул от тяжелого беззвучного удара. Он насторожился. За первым ударом последовал второй, третий, плита над ним ритмично вздрагивала, и Улисс вдруг вспомнил, что так уже было. Он уже слышал, вернее, ощущал эти удары перед тем, как уснул. Нет, не уснул, а потерял сознание! Едва вспомнив все это, Улисс почувствовал, что у него снова кружится голова, он уже не мог определить, где верх, а где низ, ему показалось, что пол коридора проваливается, и он летит, в бездонную глубину.

— У-у-ли-и-сс!

Он поднял голову. Нет, это все еще коридор. Но голос! Он прозвучал теперь гораздо ближе, и Улисс узнал его. Ксана!

— Ксана! — закричал он. — Я здесь!

Где-то вдруг звякнуло железо. Примерно в той стороне, откуда он приполз. Еще раз. Послышался треск разрываемой ткани, что-то посыпалось на пол, раздался звон стекла. Да ведь это падают вещи из рюкзака! Вот покатились но полу запасные патроны, вот с хрустом переломился приклад автомата. Где-то совсем рядом послышался тихий свист. Улисс задрожал, ему показалось, что во тьме к нему приближается длинная черная рука.

— Кто здесь? — крикнул он срывающимся голосом. Вместо ответа раздался новый тяжелый удар в пол. Где-то вверху, в недрах нависшей над Улиссом кучи послышался тошнотворный скрежет. Плита вдруг тронулась с места и стала медленно поворачиваться, сильней надавив ему на грудь. Улисс рванулся, пытаясь выбраться из-под нее, но что-то твердое, налетевшее из темноты вдруг ударило его по голове и бросило в небытие.

…Белый холодный свет… Нет, просто несколько светящихся точек где-то там, в невообразимой вышине… Наверное, звезды. Значит, опять сплю, подумал Улисс. Ну и хорошо.

Эти несколько звезд светили с неба специально для него, лежащего на самом дне бездонного колодца… Колодца? Нет, шахты. И не на дне, конечно, что за ерунда? Улисс попытался поднять голову, но сейчас же в затылке отозвалась такая боль, что зарябило в глазах. Он потрогал затылок рукой и нащупал огромную шишку. И все-таки жив, подумал он. Опять жив. И, кажется, остался на том же месте. Да, вот трубы, вот плита, а вот и проволочный жгут, вдоль которого нужно ползти. Только звезды… Откуда они взялись? Он зашевелился, окончательно выбрался из-под плиты и, застонав от боли в затылке, сел. Можно считать, что все в порядке, руки и ноги слушаются, крови вроде бы нет, а на остальное наплевать… Он поднял голову. Звезды сияли в темноте, ничего не освещая, ко всему равнодушные и неподвижные, наверное, совсем так же они висели над землей и до войны, и войны никакой не заметили, и не знали, что теперь с земли их можно лишь изредка увидеть в разрывах багрово-серых туч.

Значит, уже ночь, подумал Улисс. А звезды видны через какую-то дыру. Интересно, можно ли до нес добраться? Это очень бы пригодилось. На обратном пути.

Он зажег свечу и, осмотревшись, обнаружил вдруг, что все вокруг изменилось, и прохода, которым он добрался сюда, больше не было. Зато баррикада из переплетающихся труб впереди стала гораздо реже, прозрачней, в ней появились большие темные проемы. Похоже, все, что могло обрушиться здесь на пол, обрушилось от последнего страшного удара и подпирало кучу теперь только то, что держалось по-настоящему крепко.

Повезло, подумал Улисс. Легко отделался. Сколько железа упало вокруг! Этого хватило бы, чтобы раздавить сотню человек. В крупу, в пыль… Отчего же случился обвал? Он попытался вспомнить, но в памяти всплывал только далекий голос. Нет, это был сон или просто показалось, или… Нет, никак не вспомнить…

Он нырнул в один из проемов и сейчас же обнаружил длинный низкий проход под опустившимся почти до пола, но все же целым потолком монтажного лаза. Завал здесь кончался, ползти было легко, и он быстро продвигался вперед. Коридор пошел вверх, стены его постепенно распрямлялись, он приобретал свою первоначальную форму. Кажется, пробрался, думал Улисс. Все-таки пробрался! В азарте он ударил кулаком в стену. Пролез ведь! Прополз, просочился! Вот здесь где-то должна быть лестница вниз, а там уж пустяки! Он пополз быстрее, не обращая внимания на боль в затылке, забывая о том, что обратная дорога отрезана, может быть, навсегда…

Скоро по правой стороне в стене коридора обнаружилось темное круглое отверстие. Заглянув в него, Улисс убедился, что он на верном пути: вертикальная металлическая лестница вела вниз, в глубь шахты. Спуск предстоял долгий, но это его не пугало, даже если лестница окажется разрушенной, он сумеет спуститься — здесь уже есть обходные пути. Свечу пришлось погасить — чтобы держаться за перекладины, нужны обе руки, но чем ниже спускался Улисс, тем сильнее разгоралось внизу красноватое свечение. Значит Полифем не ошибся — аварийное освещение исправно проработало сотню лет, и маленькие тусклые лампочки все еще горели в помещениях нижнего этажа.

Наконец лестница кончилась. Улисс оказался в более широком коридоре, опоясывающем шахту у самого ее дна. Здесь было светло, как в подземелье Полифема, и совсем немного оставалось пройти до нужного места. Он уже двинулся было вперед, как вдруг откуда-то сверху послышались звонкие удары, как будто кто-то колотил там палкой по железу. Улисс приложил руку к перекладине лестницы и почувствовал, как она вздрагивает при каждом ударе. Грохот продолжался еще некоторое время, а затем вдруг смолк. Напрасно Улисс вглядывался в темноту — вверху ничего не было видно. Ладно, подумал он, потом разберемся. Успеть бы только сделать главное, а там уж можно будет заниматься здешними тайнами, сколько влезет.

Он зашагал вперед по коридору, отсчитывая попадавшиеся изредка двери и люки. Три, четыре пять… Следующая! Да, вот она, широкая двустворчатая железная дверь, ведущая в помещение с распределительным пультом. Так говорил Полифем. Улисс не знал, что это за пульт такой, да ему и не было до него дела, он должен только поддеть одну крышку и добраться до толстых черных проводов. Но для этого нужно сначала в комнату… Он взялся за ручку двери и потянул. Закрыто. Все правильно, чтобы се открыть, нужно перепилить вот эту скобу или отвинтить вон те три болта наверху. Но инструменты остались в рюкзаке, до них теперь не добраться. Есть только топор. Маленький, удобный топорик из прочной стали. Ничего, как-нибудь… Он просунул лезвие топора под скобу, слегка ее отогнул, потом ударил сверху, снова отогнул, снова ударил… Скоба изгибалась все легче, вот появилась на ее поверхности трещина, и, наконец, жалобно звякнув, железная полоска переломилась. Створки двери распахнулись, и в глаза Улиссу ударил яркий солнечный свет…

В первый момент он увидел только зеленую траву под ногами, затем разглядел поднимающуюся сбоку стену дома с двумя большими чистыми окнами и, наконец, на лужайке перед домом заметил девушку, сидевшую в легком деревянном кресле у столика. На коленях у нее лежала раскрытая книга.

— Ксана! — прошептал Улисс.

Девушка подняла голову и улыбнулась ему.

— Наконец-то! — сказала она. — Сколько можно тебя звать? Ты что, спал?

Улисс молча смотрел на нее, на траву, на деревья у ограды, на голубое небо с плывущими по нему белыми облаками и никак не мог понять, почему все это кажется ему непривычным, удивительным. Словно он ожидал увидеть что-то совсем другое, а что именно, забыл. Вот только сейчас помнил и вдруг забыл. Нехорошее что-то, мрачное, как кошмарный сон. А может, это и в самом деле был сон? Наверное… Ну, конечно — там нагромождение каких-то ужасов, даже вспоминать не хочется, а здесь все, как должно быть — вот его дом, вот лужайка перед домом, а вот его сестра Ксана. И все же Улисс чувствовал, что сон не отступил окончательно, что он где-то рядом, и стоит только уловить какой-то особенный звук и поглядеть в нужную сторону, и он сразу вспомнится.

— Да, — проговорил Улисс, — кажется, я спал.

— Я так и подумала, — усмехнулась Ксана. — А тут Дед приходил, на речку звал. А я ему: спит, говорю. Всю ночь где-то бродил, а теперь спит.

— А он что?

— Да что он? Дожидаться тебя будет, что ли? Повернулся и ушел. Говорит, как проснется, пусть приходит на наше место. Он, говорит, знает…

Улисс кивнул. Это уж точно, до смерти Дед любит у реки посидеть. Да и кто не любит? Воздух свежий, вода журчит, солнышко пригревает…

— А ты что же с ним не пошла? — спросил Улисс у Ксаны.

— Да неохота мне с ним без дела сидеть, — сказала она, — опять он начнет свою жизнь рассказывать. А в воду лезть страшно…

Что-то вдруг словно кольнуло Улисса в сердце.

— Почему страшно? — осторожно спросил он.

— Так она холодная с утра, вода-то!

Улисс опять покивал. Нет, не то… А казалось, вот-вот что-то вспомнится…

Он подошел к сестре и заглянул в ее книгу. На яркой цветной картине голубое небо, зеленая лужайка перед домом и девушка в белом платье, склонившаяся над книгой. Ну совсем как здесь! Однако эту картину Улисс уже где-то видел, только вот где? Он попытался вспомнить, но не смог, в памяти всплыл только запах пыли и хруст битого стекла под ногами. Где же это было? Нет, никак не ухватить…

Он оторвал взгляд от книги и вдруг заметил прислоненное к столу толстое суковатое полено.

— А это еще что такое?

Ксана повернула голову.

— Как что? — сказал а она, удивленно поглядев на Улисса. — Это же Шибенева дубина!

— Что?! — Улисс почувствовал, что покрывается ледяным потом. Знакомо закружилась голова. Откуда-то донесся гулкий тяжелый удар.

Шибенева дубина. Город. Свирепень. Полифем. Шахта Это не сон. Это здесь, рядом. Это сзади! Вот куда нужно посмотреть — назад!

И сейчас же за спиной послышался негромкий скрип Улисс стремительно обернулся, В рубиновом свете аварийных огней он увидел наклонившееся над ним невообразимо толстое, покрытое буграми и выростами змеиное тело, переходящее в огромную круглую голову с ячеистыми глазами и широкой пастью. По сторонам головы, словно небольшие кожистые крылья, дрожали полупрозрачные перепонки. Усеянная острыми зубами пасть медленно приближалась, и не было сил ни бежать от нее, ни защищаться.

Но Улисс не испытывал страха перед неведомой тварью, его гораздо больше угнетало другое. Он вдруг понял, что ни лужайки перед домом, ни Ксаны в белом платье не было на самом деле — все это привиделось ему. Толстая безмозглая змея обманула его, усыпила, заставила поверить несбыточной мечте, и все это только для того, чтобы без помехи подкрасться к нему и насытить свое брюхо!

Улисс поглядел на зажатый в руке топор и вдруг бросился навстречу раскрытой пасти, поднырнул под тяжелую нижнюю челюсть и ударил в то место, откуда росла перепонка. Вот тебе! За Ксану и за меня! Резкий толчок отбросил его в сторону, но и змея испуганно отпрянула и отступила в коридор. Перепончатые крылья у нее за головой сложились, и сейчас же Улисс почувствовал, как ушла из мозга боль, не дававшая нормально думать, или, может быть, шум, заглушавший мысли. Он вскочил на ноги и, размахивая топором, бросился к двери. Чудовище готовилось отразить нападение, своими страшными зубами оно могло перекусить бы его пополам, но Улисс вдруг остановился и, ухватившись за створки двери, рванул их на себя. Дверь захлопнулась перед самым носом змеи.

— Вот так, — бормотал он, закрывая задвижку, — если ты не догадаешься тянуть за ручку, то еще повозишься, а мне много времени и не надо, остались пустяки.

Он достал из кармана спички и свечу, зажег ее и огляделся. Ага, вот он, тот самый ящик с черным треугольником на крышке! Улисс подошел к нему, пристроил свечу рядом и взялся за топор. В это время раздался тяжелый удар в дверь.

— Не сразу, не сразу! — прошептал Улисс, засовывая лезвие топора под крышку. — Не напирай, дура!

Крышка слетела на пол. В ящике оказалась коробка поменьше, к ней, собираясь в пучок, со всех сторон шли черные блестящие кабели.

— Они! — закричал Улисс во весь голос — Нашел!

Дверь вдруг задрожала и под страшным напором прогнулась внутрь.

— Сейчас, сейчас! — Улисс размахнулся и изо всех сил ударил по кабелям. Из-под топора брызнули искры, в комнате вдруг вспыхнул яркий свет, пронзительный вой разнесся по всей шахте.

И сейчас же со всех сторон послышался дробный стук, писк, скрежет и топот. Где-то на разные голоса дребезжали звонки.

— Забегали! — кричал Улисс, продолжая рубить.

Вой сирены еще усилился и заглушал теперь даже тяжелые удары в дверь. Рваное треугольное отверстие появилось уже в одной из створок, но Улисс не смотрел в ту сторону. Широко взмахивая топором, он перерубал последний кабель.

Черный человек привычным движением нажал кнопку, даже не взглянув на циферблат. Еще один час. Ночь подходит к концу. Где же парень? Почему застрял? Перепиливает засовы? Или заблудился в лабиринте монтажного лаза? А может быть… Нет. Только не это. Если Улисс погиб, он даже не сможет ничего толком об этом узнать. Снова потекут годы беспросветного сидения в подземной тюрьме. Тюрьме без решеток и запоров, и оттого еще более мрачной и холодной.

— Господи, помоги ему!

Человек встал и заходил по комнате.

— Растяпа, слизняк! — шептал он, обращаясь к себе. — Почему ты не пошел сам? Куда ты отправил его, зеленого мальчишку, почти дикаря! Убийца! Старый, трусливый убийца!

И вдруг под потолком вспыхнула и замигала белая лампочка, заверещали, запели сигналы тревоги и бесцветный синтетический голос произнес: “Внимание, авария в системе контроля напряжения. Авария в системе тепловых датчиков. Авария в системе автоматического старта. Автоматический старт невозможен. Внимание…

Человек медленно опустился в кресло.

— Ну вот и все, — произнес он, обращаясь к циферблату на стене, — ну вот и все.

Слезы текли по его щекам, черным от въевшегося в них пепла войны.

“Я говорил Улиссу, — думал он, — что война длилась один день. Я обманул его. Она кончилась только что. Она шла, не переставая, все это время, потому что пока опасность висит над головой людей, война продолжается”.

Он еще долго сидел, глядя в пространство, а потом вдруг вскочил, как ужаленный.

— Да что же это я? Ему ведь, наверное, нужна помощь! Скорее туда, к нему!

Он подхватил стоявший у стены автомат и бросился было к выходу, но у двери остановился и, обернувшись, поглядел на циферблат. Конечно, этот механизм не играл теперь никакой роли, но стрелка продолжала двигаться, и уйти сейчас, когда она снова приближалась к красной черте…

— Хорошо, — сказал себе человек, — я останусь и дождусь этого момента. Главное — вытерпеть всего несколько минут. Это излечит меня сразу от всех страхов.

Он сел в кресло и впился взглядом в циферблат. Стояла глубокая тишина, белая лампочка продолжала вспыхивать и гаснуть. Стрелка медленно приближалась к красной черте. Вот уже не толще волоса зазор между ними. Пальцы человека стальной хваткой стиснули подлокотники кресла. Глаза его готовы были выскочить из орбит.

И вот стрелка коснулась красной черты, наползла на нее, миновала… и, упершись в правый конец шкалы, замерла. Тишина ничем не нарушалась. Последний снаряд войны уже не мог взлететь.

Солнце уже поднялось, когда Улисс и Полифем выбрались наконец из тумана. Улисс оглянулся и увидел долину совсем такой же, как в первый раз. Высокие отвесные стены, освещенные восходящим солнцем, казались розовыми, туман клубился кипящим морем. Он перебросил автомат за спину и, бережно прижав к груди коробку с ампулами, зашагал в гору, догоняя Полифема.

“Ксана, — думал он. — Жива еще, может быть, Ксана!..”

ПРОКЛЯТЬЕ ДИАВАРДОВ

1

Громадепрь сонно брел по песку, устилавшему дно неглубокой ложбины среди белых камней. Спина его мерно колыхалась в такт шагам, и Тайк Тхоорт, ссутулившись в седле, чувствовал, что его начинает укачивать. Впрочем, дело было, пожалуй, не в качке, а в беспощадно палящем солнце, раскалившем до нестерпимого блеска крутые лбы белых скал. Их глаза-пещеры со всех сторон уставились на одинокого странника и, казалось, терпеливо ожидали лишь того момента, когда он соблазнится прохладой подземелья и станет наконец добычей кишащих там ядовитых тварей.

Тайк поправил повязку, прикрывающую голову и плечи. Он давно заменил свой боевой шлем этим куском белой ткани, скрученным по моде жителей пустыни, ведь здесь ему не угрожало иное оружие, кроме огненных стрел, посылаемых солнцем. Шлем был привязан к седлу, ослепительно сиял начищенной медью и раскалился, как жаровня, полная углей. Только покрытая жесткой щетиной шкура громадепря могла безболезненно переносить его прикосновения.

Ложбина привела всадника к вершине изборожденного трещинами холма, но и отсюда не было видно ничего, кроме посыпанных песком скал.

— Чертова пустыня! — проворчал Тайк, поднимаясь на стременах и окидывая взглядом горизонт. — Кругом одно и то же. Недоставало только заблудиться!

При этих словах громадепрь как-то обиженно всхрапнул, ударив копытом о камень.

— Что? — удивился Тайк. — Ты не согласен, Нуфер?

Зверь в нетерпении топтался на месте.

— Может быть, ты даже знаешь кратчайший путь к воде?

В ответ громадепрь уверенно затрусил по склону к подножию холма. Тайк не мешал ему. Он совсем спустил повод, зная, что чутье или инстинкт в конце концов приведут Нуфера к воде. Широкие раздвоенные копыта громадепря теперь энергично взрывали песок, и Тхоорт не испытывал больше качки — ему приходилось высоко подпрыгивать в седле.

Обогнув несколько каменных лбов, Нуфер вынес всадника в русло высохшего ручья и остановился, принюхиваясь.

Тайк похлопал громадепря по холке.

— Все это прекрасно, дружище. Весной, вероятно, здесь шумел дивный поток. Но мы не можем ждать следующей весны, вода нужна нам сейчас.

Нуфер только поводил рылом, шумно втягивая воздух. Он ничуть не был обескуражен и смело двинулся дальше — по дну русла в направлении большой белой скалы. Некоторое время спустя Тайк и сам почувствовал нечто необычное — не то легкое прохладное дуновение, не то тончайший аромат какого-то растения — и сейчас же заметил в тени у подножья скал несколько пучков зелени.

— Там вода! — радостно воскликнул он. — Ай да Нуфер!

Он пустил громадепря галопом и скоро уже с наслаждением подставлял лицо под холодную сверкающую струю. Источник помещался в довольно обширном углублении под скалой и был окружен зарослями густого кустарника. Вода, бившая из узкой расщелины на уровне человеческого роста, одевала камни прозрачной пленкой и исчезала в песке без остатка, за исключением тонкого ручейка, который наполнял лужицу в самом центре углубления.

Лужица моментально стала добычей Нуфера. Громадепрь лакал, не останавливаясь, пока не вылизал ее досуха. Тайк тоже вволю напился, освежил голову, спину и грудь, однако еще долго не находил в себе сил оторваться от мокрых прохладных камней.

— Здесь мы передохнем, Нуфер, — сказал он. — Ты заслужил полдня хорошего сна в тени этих кустов и столько воды, сколько способна вместить твоя ненасытная утроба. Потерпи, вот я сделаю еще глоток и освобожу тебя от седла.

Тхоорт снова припал было к воде, как вдруг неясная тень пронеслась по кустам и на мгновение закрыла солнце. Тайк обернулся и увидел в небе черный силуэт с громадными перепончатыми крыльями, стремительно снижавшийся над Нуфером.

Громадепрь угрожающе зарычал, но толстая короткая шея мешала ему поднять голову и встретить врага своим главным оружием — длинными клыками-кинжалами.

— Ко мне, Нуфер! — крикнул Тайк, бросаясь на выручку своему верному другу. Крылатое чудовище опередило его. Страшные когти сомкнулись на спине громадепря, но только вспороли седло. Нуфер рванулся в сторону и с неожиданным для такой туши проворством развернулся мордой к врагу. Крылатая тварь обнажила длинный ряд треугольных зубов, но взлетела чуть выше. Видимо, она почувствовала, что добычу не унести целиком. Этой заминки хватило Тайку, чтобы добежать до громадепря и выхватить из петель у седла свой боевой посох. Щелкнула пружина, и острое, как бритва, лезвие длиною в локоть появилось на конце посоха. Быстро перебирая руками, Тайк раскрутил оружие над головой так, что в воздухе повис сияющий круг.

Появление нового противника в первую минуту смутило чудовище, но не заставило отказаться от нападения. Выставив вперед когтистые лапы и бешено размахивая длинным хвостом, оно ринулось на Тайка. Тхоорт был готов к атаке и встретил противника неожиданным длинным выпадом. Лезвие коснулось чешуйчатой лапы и заставило чудовище резко изменить направление полета. Оно плюхнулось на землю перед Тайком и подобрало крылья. С радостным криком Тайк бросился вперед, чтобы добить врага, но черная тварь вдруг резко оттолкнулась от земли и, совершив гигантский прыжок через голову Тхоорта, оказалась позади Нуфера.

Шипастый хвост обвился вокруг задних ног громадепря, чудовище взмахнуло крыльями и поволокло беднягу Нуфера по земле.

Ноша была нелегка для хищника, и все же Тайк понял, что пешком за ним не угнаться. Он торопливо вскинул посох на плечо, направил его вслед удаляющемуся крылатому силуэту и нажал вторую скрытую пружину. Тяжелая стальная стрела сверкнула на солнце и впилась в тело чудовища под крылом. Отчаянный вопль разнесся над пустыней. Черная тварь качнулась, выпустила Нуфера, приземлилась неловко, взрыв когтями тучи песка, и проворно заковыляла прочь. Одно ее крыло волочилось по земле.

Впрочем, и таким способом раненое чудовище сумело бы уйти от Тайка, если бы не громадепрь. Едва коснувшись когтями земли, Нуфер повернулся к врагу и бросился в атаку. Ярость клокотала в нем. Ни когтистые лапы, ни широкие крылья, ни длинный хвост, унизанный шипами, не помогли чудовищу. Умело уклоняясь от ударов, ни на мгновение не давая врагу передышки, Нуфер пролез под самое брюхо чудовища, извернувшись, вспорол его снизу доверху клыками и сейчас же отскочил в сторону.

Крылатая тварь в агонии заметалась по песку, разливая потоки черной крови. Громадепрь гордо поднял голову и прокричал победу. Подоспевшему Тайку оставалось только прикончить смертельно раненного врага. Клинок его посоха глубоко вонзился в горло чудовища, и оно затихло.

— Хорошо, Нуфер, хорошо! — Тайк подошел к громадепрю и взлохматил его короткую гриву. — Мы еще годимся с тобой для дела, старичок. В нас еще можно узнать солдат Странствующей армии, а?

Громадепрь издал короткий рык.

— Ну, ну! Успокойся, боец! Твой враг уже не встанет, он мертв. — Нуфер снова зарычал и потянул рылом в сторону кустов, росших по краю впадины. Тайк взглянул туда и увидел быстро оползающий по склону песок.

— Эй, кто там? — крикнул он, перехватывая посох поудобнее. Затрещали ветви, и из зарослей показалась человеческая голова, а за ней — вторая.

— Не беспокойтесь из-за нас, сударь, — прокричала первая голова, — мы мирные горожане.

Тайк усмехнулся.

— Горожане? Тогда что же вы делаете в пустыне? Горожанам следует жить в городе.

— Совершенно справедливо, сударь! — заулыбалась голова. — Однако позвольте сообщить вам, что город расположен совсем недалеко отсюда.

— Да, да! Тут рукой подать до города-то! — закивала и вторая голова.

— Ах, вот как! — оживился Тайк. — Что ж, это добрая весть. Подойдите-ка сюда, господа горожане, мне необходимо хорошенько расспросить вас. Что это вы забрались в кусты?

— Мы увидели крылана, ваша милость, и спрятались.

— Так эта тварь зовется крыланом?

— Да, сударь. Они живут в окрестных пещерах и охотятся только по ночам. Страшно представить, что могло выгнать крылана из-под земли среди бела дня. Это очень дурной знак.

Оба горожанина сокрушенно закачали головами.

— Пусть так, — сказал Тхоорт. Он слишком часто подвергался непосредственной опасности, чтобы обращать внимание на вяческие предзнаменования.

Горожане, опасливо поглядывая на Нуфера, все не решались выйти из кустов.

— Подойдите, подойдите, не бойтесь! — повторил Тайк. — Я вижу теперь, что вы люди мирные и добрые.

— Спасибо, сударь! Но вот ваш… м-м… спутник… Понимает ли он это?

— Не сомневайтесь. Нуфер — самое добродушное в мире создание.

— Конечно, конечно, — закивали сидящие в зарослях, припоминая вспоротое брюхо крылана.

Тем не менее оба принялись выбираться из кустов и осторожно поползли по песчаному откосу вниз. Громадепрь, казалось, понял, что тревожит этих людей. Презрительно хрюкнув, он отвернулся от них и направился к своей луже, успевшей уже наполниться водой.

Тайк с помощью горожан занялся убитым крыланом. Втроем они перевернули окровавленную тушу и извлекли стрелу.

— Сударь, — осторожно начал один из горожан, назвавшийся Бакумом, — если крылан не нужен больше вашей милости, не прикажете ли нам забрать тушу для своих нужд?

— Можете делать с ней все, что угодно, — сказал Тайк, — только на что она вам? Разве мясо крылана годится в пищу?

— Ну что вы! — Бакум брезгливо скривился. — Мы используем только шкуру и крылья.

— С крыльев самая кожа на сапоги, — прибавил его товарищ, которого звали Рук, — если желаете, так я сведу вашу милость к Лилему-сапожнику…

— Боюсь, у меня нет времени дожидаться новых сапог. Я солдат Странствующей армии и спешу присоединиться к войскам принца. Кстати, не проходил ли он через ваш город?

Горожане удивленно переглянулись.

— О каком принце угодно говорить вашей милости? — спросил Бакум.

— Черт возьми! О принце Тако Ченкоме, разумеется! Вся пустыня знает его Странствующую армию, прозванную также Пыльной Бурей.

Бакум вопросительно посмотрел на Рука, но получил в ответ лишь такой же недоуменный взгляд.

— Сударь, — неуверенно начал он, — простите нам наше невежество… то есть… ну да, конечно! Войска принца, как же! Без сомнения… Словом, я полагаю, что в городе вы получите самые подробные сведения.

— Тогда едем немедленно!

— Как вам будет угодно, сударь, — поклонился Бакум и добавил, обращаясь к Руку:

— Побудь здесь. Я провожу его милость в город и вернусь с телегой. Да смотри, не зевай, как в прошлый раз! Если наша добыча снова достанется нюхарям, ты у меня попляшешь! — Обнадежив таким образом своего товарища, Бакум выразил готовность отправляться в путь…

2

…В очереди за крупой говорили разное. Одни считали ночной налет на продовольственные склады новой “визиткой” Кольки Крутого и в доказательство приводили косвенный слух, будто налетчики были на мотоциклах. Банда Кольки росла и крепла день ото дня, молодежь к нему валом валила, последний пацан понимал теперь, что жизнь в банде безопасней, прибыльней и, главное, интересней, чем зыбкая, беззащитная самостийность.

— Кому же и быть с мотоциклами, — говорили в очереди, — как не Колькиной шпане?

— Да какие там мотоциклы, — возражали другие. — Много ты на мотоцикле увезешь? А склады-то пустые стоят! Ветер гуляет. Куда продукты девались? Известно, куда. Сами же складские и разворовали. Главную часть, конечно, раньше, а остатки — этой ночью. Погрузили на десять грузовиков и по начальству развезли. Вот тебе и ограбление.

Олег не особо прислушивался к разговорам. Он, как и большинство стоящих за крупой, был уверен, что налет на склады — дело рук покойников с Базы. Первый раз, что ли? Догнивающая в лесу падаль только так себя и снабжала. Правда, какие-то грузы туда, в бывший поселок ликвидаторов, еще возили по старой памяти, но год от года все реже и реже, да и этим не прокормить было разросшееся тамошнее население. Оно, конечно, со временем поголовно вымирало, но непрерывно обновлялось за счет стекавшихся туда зараженных.

А вообще-то, покойники, банда или начальство — не всели равно? Главное, что продуктов теперь нет, и пока их откуда-нибудь не привезут, нечем будет отоваривать талоны.

Олег сплюнул.

И так в очередях настоишься за каждым куском, а теперь что будет, и вовсе неизвестно. С утра, едва прошел слух об ограблении, весь район кинулся занимать очереди у дверей магазинов в надежде запастись хоть последними, не распроданными еще продуктами. Вряд ли сегодня хоть один человек вышел на работу, кроме торговых. Эти-то, конечно, прибежали, кому надо и не надо. Однако магазины открывать не торопились, отвешивали сначала себе и своим, у служебного входа ведь тоже собралась очередь.

Олег встал на цыпочки и попытался пересчитать головы впереди себя. Что ж, шансы есть, может, и хватит. Интересно, как там у Зои? Жена стояла у кондитерского с талонами на сахар. Его на складах, правда, не было и до налета, но, говорят, вчера в кондитерский успели завезти карамель и сегодня могут выкинуть по сахарным талонам…

Когда-то Олег терпеть не мог стоять в очереди, предпочитал обходиться без дефицитных излишеств и радовался введению талонов, гарантирующих, как он говорил, “удовлетворение нормальных потребностей”. Но талонами сыт-умыт не будешь, а муки и мыла, спичек и хлеба не хватало не то что на нормальные, но даже и на самые усеченные потребности. Пришлось-таки становиться в очередь…

Магазин открыли перед самым обедом. Сейчас же откуда-то из-за угла с ревом налетела толпа посторонних и, не обращая внимания на очередь, пошла на штурм дверей. Какого-то мужика, обеими руками сжимавшего охапку талонов, подняли над головами и забросили в магазин. Оттуда мешками пошла крупа. Трое человек штабелевали мешки на газоне, еще пятеро — охраняли подступы.

Народ взвыл. Задние надавили на передних, в дверях произошла короткая свалка, волна отхлынула было, но сейчас же навалилась с новой силой, и очередь вдруг с нехорошей быстротой пошла вперед. Зажатого со всех сторон Олега внесли на крыльцо, где под ноги попалось что-то живое, дергающееся, в дверях стиснули так, что крикнуть не хватило бы воздуха, и наконец запихнули в магазин. Здесь в груде шевелящихся тел еще мелькали обломки сметенного толпой прилавка и разорванные в клочья мешки. Крупа устилала пол, а на ней в два слоя копошились люди. Олег полез было в карман за сумкой, но ее не оказалось, наверное, вытряхнули в давке. Однако раздумывать было некогда, он рванул за плечи одного из ползавших, втиснулся вместо него и принялся подгребать крупу под себя…

— Сегодня в школе опять покойника гоняли, — сказал Пашка, уплетая кашу.

— Зачем же его гонять? — Олег отложил газету и строго посмотрел на сына. — Он ведь не виноват.

— А чего он ходит? Заразу носит… Да и зачем ему теперь школа?

— Если бы к ним не лезли, никакой заразы не было бы, — сказал Олег. — А то ваши балбесы устроят драку, носы раскровавят друг другу, а врачи потом удивляются: как это в школе вирус передается?

Официально считалось, что ретровирус “СВС”, или попросту покойницкий глаз, передается исключительно через кровь, и носители его для окружающих не опасны, если соблюдать кое-какие предосторожности. Но в народе бытовало свое мнение на этот счет. Зараженных звали покойниками и падалью, старались избавиться от них любыми средствами.

— Ну и как же его гоняли? — спросил Олег.

— В ихнем классе, когда узнали, сначала сговорились на уроки не идти, он один в школу притащился. Училка, как увидела это, сразу все поняла и тоже — ходу. Ну, вышел он из класса, а там его уже ждали: кто с палкой, кто камней набрал…

— Звери какие-то, а не дети! — возмутился Олег. — Мать, ты слышишь?

В кухню вошла Зоя.

— Слышу, слышу. Неужели нельзя принять такой закон, чтобы всех выявленных сразу отправлять на Базу?

— Ну да, корми их там… — буркнул Олег. Он изо всех сил старался относиться к покойникам, как все, но у него пока плохо выходило. Не то чтобы жалость овладевала им, скорее — удивление. Он никак не мог понять, за что ему ненавидеть этих вчерашних людей, заживо похороненных сегодня в сознании окружающих.

— А когда они тайком сюда пробираются, это лучше, да? — сказала Зоя. — Ты, Пашка, смотри, чтоб на пушечный выстрел не подходил к покойнику! Лучше дома сиди, пока его из школы не спровадят, я разрешаю… Как его фамилия-то была?

Пашка, опустив нос в тарелку, тихо сказал:

— Зарецкий.

— Что?! Костя?!

Пашка молча кивнул и, выбравшись из-за стола, ушел в комнату. Олег посмотрел на жену.

— Да ведь он из нашего дома! — испуганно прошептала Зоя.

Словно в ответ ей во дворе раздался звон стекла и раскатистый хохот, подхваченный сразу десятком голосов.

— Начинается! — Олег открыл окно и выглянул во двор.

Перед домом уже собралась толпа, изо всех окон торчали головы жильцов. Со стороны четвертого подъезда — как раз там была квартира Зарецких — доносились неразборчивые крики и размеренные, гулкие удары. Хлопнул выстрел.

— Ого! Палят! — сказал Олег.

— Убери голову! Отойди от окна сейчас же! — всполошилась Зоя. — Не хватало еще пулю из-за падали получить!

— Да это внутри, в квартире. Непонятно, отстреливаться что ли, решили? Сумасшедшие…

— Да им теперь все равно…

— И где Ото Зарецкие оружие взяли? — Олег покачал головой. — Разорвут ведь их…

Но выстрелы больше не повторялись. Из подъезда вдруг повалил народ, толпа на улице раздалась, оставляя широкий проход. Последним, поминутно оглядываясь, вышел человек с топором.

— Идут, идут! — Олег еще дальше высунулся в окно. Зоя подошла посмотреть тоже.

Во дворе наступила такая тишина, что стали отчетливо слышны шаги нескольких человек, медленно спускавшихся по лестнице.

Первым показался Зарецкий с Костей на руках, голова мальчика была запрокинута, рука повисла плетью. Следом Зарецкая вела мать. Старуха голосила — молилась что ли? — и тут же грозила кому-то, потрясая над головой сухонькими кулачками.

Никто из них словно бы и не замечал выстроившейся вдоль дороги толпы. Они ни разу не оглянулись назад, на оставляемый дом, и ушли, без вещей, одетые кое-как, по шоссе, ведущему в лес.

Олегу стало как-то не по себе. Зое, видимо, тоже, она поспешно произнесла:

— Так и надо! Не будут путаться с кем попало.

— Откуда ты знаешь, что они путались?

— Да кто ж не знает, как вирус подхватывают?

Олег пожал плечами.

— По-разному…

Толпа во дворе зашевелилась, но проход по-прежнему оставался свободным, людям не хотелось и наступать на то место, где только что прошли покойники. Шум постепенно усиливался, кто-то предложил поджечь квартиру, и уже двинулись было обратно в подъезд, но соседи закричали страшно, умоляли пощадить, клялись протравить и просмолить в квартире каждый сантиметр, а вещи сжечь во дворе сегодня же.

Кое-как уговорили, высыпав всем подъездом, повернули толпу и повели ее прочь от дома, затем, дескать, чтобы проследить, не попытаются ли покойники как-нибудь остаться в городе.

Олег схватил пиджак и направился к двери.

— Куда ты? — испуганно спросила. Зоя. — Смотри, уже темнеет! Чего ты там не видел?

— Да никуда… сейчас вернусь!

Он и сам еще толком не знал, что собирается делать. Острая неотвязная тоска, сдавившая вдруг сердце, не давала ему покоя, гнала из дома, он чувствовал, что должен куда-то пойти и что-то увидеть.

Двор опустел, в четвертом подъезде тоже никого не было, почти все жильцы пошли провожать толпу. Олег беспрепятственно поднялся на площадку второго этажа и остановился перед дверью квартиры Зарецких.

Дверь рубили топором, а затем вырвали вместе с косяком, хотя открывалась она вовнутрь. Изнутри ее подпирали одежный шкаф и большой письменный стол, но все это было тоже изрублено и сокрушено.

Олег осторожно пролез в пролом и оказался в коридоре квартиры. На полу поблескивала лужица крови, он постарался обойти ее как можно дальше. Цепочка засохших кровавых пятен тянулась от лужицы в комнату. С виду здесь все осталось нетронутым, только место, где стоял стенной шкаф, обозначилось пыльным треугольником.

“Значит, драки тут не было, — подумал Олег. — Как только до них добрались, они без сопротивления покинули квартиру. Тогда чья это кровь? И кто в кого стрелял?”

Дорожка из пятен пересекала ковер и уходила в спальню. Олег заглянул туда. Постель была не заправлена, подушка залита кровью, везде валялись осколки стекла из выбитого окна.

А на полу возле кровати лежал пистолет.

Стрелял сын. В себя. Олег понял это, едва окинул взглядом комнату. Для Кости Зарецкого это был единственный способ спастись от озверелой толпы и целого года мучений в ожидании смерти.

Да, подумал Олег. Лучше так. Год жить покойником — кто это выдержит? Мы зовем их падалью. Да они в самом деле не люди — так, источник заразы. И не в том дело, что они не заслуживают сочувствия, а в том, что никакое сочувствие им уже не поможет. Им ничто не поможет, не позже чем через год их не будет.

Вот люди постепенно и привыкли — не жалеть. Это ведь только обреченный не может привыкнуть к тому, что он обречен, у остальных есть заботы поважней. Добро бы, думаем, было навалом еды, навалом жилья, всего навалом — можно было бы как-то помогать зараженным: кормить, одевать, сострадать. Но ведь сил не хватает! Пойди-ка, возьмись помогать, когда у тебя самого в доме нет хлеба, нет воды, нет тепла, когда тебе нечего надеть, и все вокруг волком смотрят друг на друга. С подозрением, с завистью. А тут еще бандиты обнаглели, разбойничьи шайки открыто бродят по улицам и среди бела дня лезут в окна и двери — грабить.

Лечить покойницкий глаз нечем — тут ничего не поделаешь, а значит, и делать ничего не надо. А чтоб самим не заразиться — гнать эту падаль вон из города! Жечь их барахло вместе с квартирами! Не спасти, так уничтожить! — вот наш любимый принцип.

Но ведь зараженный еще вчера считался человеком! Бедным, голодным, но полноценным, не хуже других. Каково ему в одночасье поставить крест на всей своей жизни и начать относиться к самому себе, как к падали? Да еще окружающие постараются напоминать ему, кто он есть при каждом удобном и неудобном случае…

Хорошо, если он вооружен. Тогда можно хоть…

На лестнице вдруг раздались шаги, зазвучали голоса. Сам не понимая зачем, Олег шагнул в спальню, поднял с пола пистолет и сунул его в карман.

3

Зеленая долина, вдоль которой вытянулся город Паймак, оказалась всего в получасе ходьбы от источника. По дну долины протекала река, широко окаймленная деревьями, домами и огородами жителей города. Некоторые здания по величине и Красоте не уступали дворцам знати в столице короля Пишу Ченкома, которую Тайку не раз приходилось посещать.

— Да, ваша милость, — сказал Бакум, заметив удивление глазах Тайка, — городок, как вы можете видеть, не так уж мал.

— Да это просто чудо! — Тхоорт переводил взгляд с одного каменного дворца на другой. — Подумать только, посреди пустыни, на узенькой полоске земли среди безжизненных песков — и такие роскошные дворцы! Ты можешь гордиться своим народом, если он дает миру столь искусных мастеров.

— Увы, сударь, все эти здания созданы не моим народом. Среди нас живет много пришельцев из дальних, неведомых стран. Мы лишь даем им приют — место в нашей долине. Все они образуют как бы единое племя и зовут себя диавардами. Эти люди искусны в войне, с ними никто не сравнится в мастерстве возведения зданий, вероятно, они были бы самым счастливым и богатым народом на земле, если бы не проклятие их рода…

— Проклятие рода? — переспросил Тайк. — А в чем оно заключается?

Вопрос, казалось, смутил Бакума. Он бросил быстрый взгляд на Тайка и сейчас же отвел глаза.

— Видите ли, ваша милость, ничего определенно! О об это, не известно… Диаварды, хотя и живут среди нас, не терпят чтобы кто-нибудь лез в их дела. Впрочем, нужно отдать им должное, в нашу жизнь они тоже не вмешиваются. Единственное что я могу сообщить вам — народ этот вымирает.

— Отчего же?

— Неизвестно. То есть рассказывают много всякого. Труд нее всего отделить правду от небылиц.

Беседуя, спутники спустились в долину и оказались на широкой городской улице, с одной стороны которой поднимались дома, а с другой — бежала, извиваясь, речушка, дававшая жизнь всему городу. Бакум резво шагал сбоку от громадепря, Тайк сидел в седле, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— Если бы сородичи диавардов не приходили постоянно в Паймак со всех концов пустыни, их давно уже не осталось бы ни одного. С другой стороны, никто никогда не видел похорон диаварда. Они просто исчезают один за другим и больше не появляются, а их дома занимают новые, пришедшие издалека.

— М-м-да-а… — задумчиво протянул Тайк, — любопытный народ…

— О, сударь, если вы действительно находите его любопытным, то это очень кстати, — заметил Бакум, и на вопросительный взгляд Тайка улыбнулся не без лукавства. — Просто я подумал, что ваша милость не захочет, вероятно, ютиться в жалкой лачуге какого-нибудь бедняка, тогда как в любом из домов господ диавардов вас ждет удобное помещение и пышный стол.

— Стол! — оживился Тайк. — Вот чудесная мысль! Так они радушные хозяева, эти диаварды?

— Для всех путешественников, ваша милость. Гостеприимство у них в крови.

— Прекрасно, Бакум. Куда же ты посоветуешь мне постучаться?

— Пожалуй, к господину Норону, его дом ближе всего. Вон он, под красной черепичной крышей.

Через минуту спутники были у ворот сада, окружавшего большой двухэтажный дом, украшенный четырьмя башенками. Тайк спешился и только тут обратил внимание на то, что солнце уже клонилось к закату.

Бакум перехватил его взгляд и сразу же заторопился.

— Ах, сударь, ведь Рук ждет меня там с телегой! Вот что значит приятная беседа, я совсем забыл о нем, бедняге! Теперь, когда вы у цели, позвольте мне покинуть вашу милость и пожелать вам приятного отдыха.

Тайк поблагодарил любезного горожанина и, распрощавшись с ним, постучал в ворота. Поначалу это не возымело никакого действия, и лишь после того, как Тхоорт воспользовался посохом, чтобы ударить погромче, из-за забора послышались неторопливые шаги.

Громадепрь вдруг беспокойно фыркнул и попятился от ворот.

— Что с тобой, Нуфер? — тихо спросил Тайк. — Ты чуешь опасность?

Он положил руку на голову громадепря и ощутил крупную Дрожь, сотрясавшую могучее тело зверя. Шаги меж тем приближались, лязгнул засов, и створки со скрипом стали расходиться.

Тайк взял посох на изготовку, однако никого перед собой не увидел. Ворота распахнулись настежь, открывая вид на аллею, ведущую к дому. Нигде не было ни души. Тайк осторожно ступил под арку ворот и тут только заметил одинокую черную фигуру, удалявшуюся по боковой дорожке сада.

— Куда же вы, любезный! Послушайте! — слова Тхоорта не достигли ушей черного привратника или же он просто не обратил на них никакого внимания. Согнутая фигура в последний раз мелькнула среди деревьев и пропала.

— Ничего не скажешь, радушный прием, — сказал Тайк, оборачиваясь к Нуферу. — Кажется, нам предлагают распоряжаться здесь по своему усмотрению. Ну что ж, идем к дому!

Громадепрь нерешительно последовал за хозяином. Всем своим видом он показывал, что не ждет ничего хорошего от этого визита.

В глубине аллеи под густыми кронами было уже совсем темно, лишь впереди маячили окна дома, слабо различимые в быстро надвигающихся сумерках.

— Хоть бы один огонек! — пробормотал Тхоорт. — Уж не пустует ли дом?

Деревья расступились, открывая обширную площадь перед крыльцом. Тут только Тайк заметил, что двери дома широко распахнуты, словно кто-то настойчиво приглашает его вовнутрь.

— Нуфер, ты остаешься здесь, — негромко произнес Тхоорт.

Громадепрь недовольно заворчал.

— Ну не могу же я взять тебя с собой в дом! Потерпи, я только переговорю с хозяином и вернусь, чтобы позаботиться о тебе. Смотри же, будь молодцом. И вообще… поглядывай тут.

Дом казался совершенно покинутым. Тишина царила в темных комнатах, и Тайк, проходя одну за другой, невольно старался ступать бесшумно. Он миновал длинную анфиладу помещений нижнего этажа и никого не обнаружил. Анфилада завершалась коридором, в конце которого царила уж и вовсе кромешная тьма. Пришлось нащупывать дорогу посохом. Шагах в двадцати от начала коридора обнаружилась лестница, ведущая наверх, но также ничем не освещенная.

“Если бы я не был наслышан о гостеприимстве господина Норона, — подумал Тайк, — то стал бы, пожалуй, остерегаться ловушки. Уж очень здесь мрачно и как-то загадочно…”

Лестница привела его в большой двухсветный зал на втором этаже. Огня не было и тут, но бледное еще небо за окнами позволяло различить очертания предметов.

Неожиданно смутная тень шевельнулась в противоположном конце зала, и под сводами зазвучал сильный голос:

— Кто бы ты ни был — входи!

Пламя свечи, укрытое до тех пор каким-то хитроумным колпаком, осветило дальний конец стола, занимающего почти весь зал. За столом в просторном кресле с высокой спинкой сидел человек. Его худое бледное лицо в обрамлении седых волос, казалось, само излучало матовый свет.

— Подойди же! — властно произнес он.

Тайк приблизился.

— Кто ты и зачем пришел?

Тхоорт чуть было не ответил грубостью на этот не слишком учтивый вопрос, но едва заметная дрожь, внезапно прозвучавшая в голосе старика, заставила его сдержаться. Он бросил взгляд на обнаженный меч, лежащий на столе, и подумал: “Этот человек отчаянно боится чего-то”.

В самом деле, старик, вперив в Тайка настороженный взгляд, застыл неподвижно, как будто не в силах был пошевелиться или, напротив, готовился совершить стремительный бросок.

— Я постучал в ворота этого дома, — спокойно начал Тхоорт, — потому что мне рекомендовали его хозяина, господина Норона, как одного из самых благородных и гостеприимных людей в городе. Мое имя Тайк Тхоорт, я офицер Странствующей армии принца Тако Ченкома.

Страх в глазах старика сменился удивлением. Он подался вперед и поднял свечу повыше.

— Что? Странствующая армия? Ченком? Уж не хотите ли вы сказать, что являетесь подданным короля Пишу Ченкома, прозванного Покровителем астрономов?

— Именно так, — кивнул Тайк, — я был ранен в битве на западном побережье, весть о которой, возможно, уже дошла до Паймак, и теперь спешу присоединиться к Странствующей армии.

— Да ведь ее давно… — старик осекся и окинул Тайка с ног до головы быстрым и острым взглядом. — Ах, вот оно что! Любопытно!..

Он встал со своего места и шагнул навстречу Тхоорту.

— Прошу простить меня. Я ждал другого посетителя и поначалу принял вас за него. Увы, сегодня Аллеру Норону уже не удастся блеснуть тем гостеприимством, о котором вы любезно упомянули, но я сделаю для вас все, что в моих силах.

— Так, я, вероятно, некстати? В таком случае позвольте мне немедленно удалиться и, пожалуйста, извините за непрошенное вторжение. — Тайк поклонился и хотел было направиться к выходу, но хозяин остановил его.

— Нет! Не уходите! — сказал он с испугом. — Ведь вам нужно помещение, не так ли? Я предоставляю в ваше распоряжение весь дом. Будьте здесь полным хозяином… тем более, что вы, вероятно, останетесь им надолго.

Последние слова Норон произнес так тихо, что Тайк не был уверен, действительно ли он слышал их Некоторое время старик уныло молчал, уставившись в одну точку.

— Да! — воскликнул он вдруг. — А обед! Что же это я кормлю гостя пустыми разговорами! Сейчас мы что-нибудь соорудим…

Норон потер руки с искусственным оживлением.

— Когда-то я был совсем недурным кулинаром, — сказал он, смеясь. — Придется вспомнить былые секреты южной кухни и самому взять в руки нож. Дело в том, — пояснил он, вздыхая с печальной улыбкой, — что все мои слуги разбежались… Ну, да это пустяки. Располагайтесь, прошу вас, и не обращайте внимания на мою мрачную физиономию. Вам в этом доме ничто не угрожает, или, во всяком случае, у вас еще есть время… Ну, довольно об этом. Теперь — пир и отдых!

Час спустя Тайк, привыкший за время своих долгих скитаний по пустыне обходиться без слуг, уже сидел за столом. В течение этого времени он успел позаботиться о стойле для громадепря, вымылся горячей водой, переоделся и вступил во владение двумя роскошно убранными комнатами во втором этаже замка господина Норона.

Хозяин также не терял времени даром и с гордостью подал на стол целую груду аппетитно пахнущих кушаний. Вино его оказалось превосходным. Да и сам старик, несмотря на таинственные признаки нависшей над ним опасности, представлялся Тайку вполне милым. Честное, открытое лицо Норона не давало повода заподозрить его в коварстве, а Тхоорт привык в таких случаях доверять своим симпатиям. Тем не менее после третьего или четвертого бокала вина он небрежно спросил:

— Никак не возьму в толк, дорогой хозяин, что это вашим слугам вздумалось разбежаться? Здесь так уютно и в то же время так просторно, такой порядок и такая роскошь… где найдут они другой такой дом, а главное — другого такого хозяина?

Норон поморщился и махнул рукой.

— А! Невежественные люди, вот и все. Они воображают, что подвергаются здесь опасности… Какой вздор! Счастье еще, что уходя, они забыли закрыть ворота, иначе я был бы лишен удовольствия принимать вас у себя. Но довольно жалеть об этих трусах! Когда они вернутся и станут проситься обратно на службу, ни одного из них не следует принимать, это послужит им хорошим уроком.

— Вы несправедливы к вашим людям, — возразил Тайк. — Не все они покинули дом. И удовольствием нашего знакомства мы обязаны в первую очередь привратнику, который был настолько любезен, что открыл передо мной ворота, не поинтересовавшись ни именем моим, ни званием.

Господин Норон замер, не донеся бокал до рта. Глаза его с испугом уставились на Тайка.

— Привратник? — тихо произнес он. — Вы видели привратника?

— Мне не удалось хорошенько его рассмотреть. Могу сказать лишь, что это человек среднего роста, одетый в какой-то черный балахон. Он отпер замок и сейчас же удалился, ни слова не сказав. Я даже не видел его лица.

— Ваше счастье, — прошептал Норон. Вино текло по его пальцам, судорожно сжимавшим непослушный бокал. — Итак, он уже здесь… Что ж, пускай! Мы еще посмотрим…

Тайк не мог больше притворяться равнодушным.

— Послушайте, дорогой хозяин! Я не ребенок и отлично вижу, что в вашем доме что-то все-таки происходит. Вы говорите, что опасность никому здесь не угрожает… За исключением самого господина Норона, замечу я. Ведь так? Норон упрямо покачал головой.

— Нет, нет, все в порядке, — сказал он, — не обращайте внимания! Вам не следует ни о чем беспокоиться.

— Но этот человек в черном, — продолжал Тайк, — разве он не привратник?

— …И не человек, — произнес Норон, мрачно усмехнувшись. — Впрочем, что за вздор мы несем на ночь глядя!

— Постойте! Ваше деланное веселье не обманет меня. Скажите мне правду Сегодня от одного из местных жителей я услышал о проклятии диавардов…

Тайк умолк, встретив пристальный взгляд старика. Тот некоторое время всматривался в его лицо, а затем медленно опустил голову.

— Да, — сказал он. — Злая сила преследует мой народ, отнимая у нас одного за другим стариков и молодых. Иногда ее посланец является в человеческом облике, иногда — в образе кошмарного исчадия, способного нагнать страху даже на чудовищных обитателей местных пещер.

Сегодня утром я видел крылана, парящего над долиной. Это верный признак. Впрочем, безошибочный инстинкт всегда заранее предупреждает жертву о приближении одной из тварей, песланных Колдуном — такое имя мы дали нашему неведомому врагу, чтобы хоть как-то его называть. Теперь я могу сказать определенно: этой ночью наступает моя очередь отправиться в его пекло.

— Но разве нельзя… — хотел было возразить Тайк. Норон не дал ему сказать:

— Замолчите! Я знаю, что вы сейчас предложите. Еще ни разу посторонняя помощь не спасла намеченную Колдуном жертву! Чем больше людей пытаются спасти обреченного, тем ужасней бывает его конец. Сила Колдуна беспредельна, никакими армиями его не одолеть. Потому-то я и отказался от помощи соплеменников, потому-то я прошу вас, моего гостя, вступающего во владение этим домом: не мешайте мне встретиться с черным человеком один на один. Кто знает…

Старик замолчал, глядя на пламя свечи. Во всем доме было тихо, как в могиле, но Тайк невольно вслушивался в эту тишину, и иногда ему начинал чудиться отзвук шагов. Неужели все, рассказанное Нороном, — правда? Неужели где-то поблизости действительно бродит убийца, чудовище в образе человека?

— Наступает ночь, — произнес Норон, — это его час. Разойдемся же по своим комнатам и вверим судьбу тому, кто вправе ею распоряжаться. Обещайте мне ничего не предпринимать. Надеюсь теперь, когда вам все стало известно, вы не помешаете мне воспользоваться своим последним шансом?

Тайку ничего не оставалось делать, он дал обещание. В ответ Норон молча пожал его руку, небрежно подхватил под мышку свой меч и гордой поступью удалился из зала.

Тхоорт вернулся к себе. В одной из отведенных ему комнат стояла огромная кровать с приставной лесенкой, ведущей к вершине горы, сложенной из перин и пуховиков. Однако, несмотря на усталость, накопившуюся за дни похода, несмотря на ночи, проведенные в пустыне, когда приходилось довольствоваться подстилкой из грубой шерсти, брошенной прямо на песок, Тайк не смог бы сейчас уснуть. События прошедшего дня не давали ему покоя. Не говоря уже о мрачной тайне народа диавардов, в которую ему поневоле пришлось проникнуть, город Паймак загадал Тхоорту немало и других загадок.

Отчего Норон упорно отказывался говорить с ним о Странствующей армии? Почему местные жители — Бакум и Рук — казалось, и вовсе не слыхали имени принца Тако? Возможно ли такое в пустыне, где едва ли не все постоянные обитатели знают друг друга в лицо? Да и сам принц, чей полководческий талант признают даже враги, не мог оставить такой богатый и удобный опорный пункт без надежного гарнизона.

“Неужели Странствующая армия никогда не бывала в окрестностях Паймака? — думал Тайк, расхаживая из угла в угол. — В какую глушь, однако, меня занесло”.

Тяжелый вздох вырвался у него при мысли о том, что предстоят еще долгие скитания в одиночестве.

Часы на камине принялись отбивать полночь. “Пойти, проведать Нуфера”, — подумал Тайк. И в этот момент истошный крик раздался где-то в глубине дома. За ним послышался низкий утробный звук, словно кто-то пытался говорить с набитым ртом. Голос этот или, вернее, этот рык заставил Тайка содрогнуться — столько было в нем животного удовольствия от насыщения, ликования хищника, держащего жертву за горло. Крик повторился и замер.

Тайк не мог больше оставаться на месте. Забыв данное хозяину обещание, он выскочил в коридор со своим боевым посохом в руках. Он не знал толком, в какой стороне находятся комнаты хозяина, и сначала направился в обеденный зал. Там было пусто, лишь на столе догорала забытая свеча. Тхоорт взял ее и приблизился к двери, через которую вышел Норон. За дверью оказался новый коридор — в точности такой же, как тот, что вел в его собственные комнаты. В доме было тихо. Тайк не мог сказать наверное, отсюда ли доносился крик, заставивший так бешено колотиться его сердце. Он поднял свечу повыше и двинулся вдоль коридора, минуя одну за другой безмолвные двери. Казалось, проходили часы, а он все шел и шел вперед, и отступающая тьма все дальше увлекала его за собой. Наконец, впереди показались перила лестницы, ведущей в нижний этаж.

В этот момент ближайшая дверь беззвучно распахнулась, и на пороге появилась сгорбленная фигура человека в черном балахоне. Лица его не было видно под низко надвинутым капюшоном, но мгновенный ужас пронизал вдруг Тайка. Черный человек шагнул в коридор и, не замечая присутствия постороннего, направился к лестнице. Комната, из которой он вышел, была ярко освещена и пуста. Тайк понял, что возможность встретиться с врагом один на один не помогла хозяину дома, он погиб так же быстро, как и все его предшественники, и даже могилы не будет в Паймаке. Таинственный Колдун одержал новую победу, еще раз показав несчастным диавардам, в чьей власти находится их жизнь. И это произошло почти на глазах у Тхоорта! Вот он, черный призрак, убийца диавардов! Он спускается по лестнице, чтобы исчезнуть бесследно до той поры, когда ему вздумается прийти за новой жертвой. Неужели ничего нельзя сделать?

Нет, Тайк не намерен был отпускать убийцу.

— Стой! — твердо произнес он.

Шаги на ступенях замерли, черная фигура медленно обернулась. Тайк, собравшись с духом, шагнул вперед и поднял посох.

— Кто ты такой? — спросил он. — По какому праву ты несешь смерть людям этого города? Отвечай же! Покажи свои ядовитые клыки, и клянусь, я вырву их у тебя!

Безмолвный призрак поднял руку, откинул капюшон, и Тайк в ужасе отпрянул. Изможденное, покрытое черными пятнами, но с первого взгляда узнаваемое, на него смотрело лицо Аллера Норона!

— Поздно, — хрипло прошептал диавард. — Я ухожу, бороться бесполезно…

Он устремил взгляд куда-то в дальний конец коридора и вдруг заговорил очень быстро:

— Это там! На востоке! Где-то в тех землях должен быть вы…

Он не успел закончить. Неясная тень мелькнула за окном, выходящим на лестницу, порыв ветра пронесся по коридору, где-то внизу хлопнула дверь. Свеча в руках Тайка мигнула и погасла. В наступившей темноте он скорее почувствовал, чем увидел, как нечто огромное пронеслось, не касаясь пола, мимо него, подхватило Норона и растворилось в сером квадрате окна. Тайк был один.

Немного придя в себя, он вернулся в комнату хозяина, заменил погасшую свечу тяжелым бронзовым канделябром с тремя зажженными свечами белого воска и предпринял тщательный осмотр всех комнат и залов, лестниц и коридоров опустевшего дома. Тхоорт и сам не знал, что именно он ищет. Обойдя помещение в течение получаса и убедившись, что в доме никого нет, он вышел во двор, чтобы навестить громадепря в его стойле.

Ветер шумел в кронах деревьев, но в этом дуновении не было свежести, звезды подернулись мглистой дымкой, чувствовалась близость пустыни.

“И не только пустыни, — подумал Тайк. — Проклятие, нависшее над городом, душит сильнее, чем раскаленные пески”.

Он уже подходил к сараю Нуфера, как вдруг, словно из-под земли, перед ним выросли две человеческие фигуры. Ни слова не говоря, они бросились на Тайка с обнаженными мечами.

Он, не успев еще толком ничего сообразить, запустил в одного канделябром и едва успел поднять посох, чтобы отразить удар другого противника. Первый, внезапный, натиск был таким образом отбит. Холодно блеснул в темноте появившийся на конце посоха клинок. Боевое мастерство помогло Тхоорту: один из нападавших был сбит с ног, другому пришлось отступить. Тайк перешел было в атаку, но тут из-за деревьев высыпала целая толпа вооруженных людей, замелькали огни факелов. Оказавшись перед сомкнутым строем врагов, Тайк остановился и огляделся в поисках пути к спасению. До сарая было рукой подать, и он закричал во всю силу своих легких:

— Нуфер, ко мне!

Нападавшие невольно пришли в замешательство, когда ворота сарая с треском разлетелись в стороны, и огромная, в неверном свете факелов, туша громадепря стремительно ринулась в бой. Нуфер прокатился сквозь строй врагов, смял его, обратил в бегство. Послышались вопли попавших под копыта. Громадепрь развернулся и остановился перед Тайком, высоко вздымая бока. Он не запыхался, просто дух схватки всегда приводил в лихорадочное возбуждение зверя, с рождения воспитывавшегося для боя. Тайк вскочил на него верхом я, размахивая посохом, полетел через аллею парка к воротам. Некогда было задумываться над происходящим, сначала предстояло выбраться из ловушки, а уж после можно будет поразмыслить над тем, что нужно этим людям.

Однако в тот момент, когда до ворот оставалась какая-нибудь сотня шагов, стена пламени вдруг поднялась впереди и заставила громадепря остановиться. Широкая полоса пылающей горючей жидкости пересекла дорогу, а за ней лесом топорщились длинные пики солдат.

— На сей раз тебе не уйти! — раздался звонкий голос из-за огненной стены. — Отвечай, злобная тварь, что ты сделал с Аллером Нороном?

Тайк, наконец, понял. Это были диаварды. Как и он, решили они вступиться за Норона, но так же, как и он, опоздали. Впрочем, пока они, кажется, придерживаются другого мнения.

— Постойте! — крикнул Тайк. — Вы ошибаетесь! Я не посланник Колдуна!

— Ах, вот как! — ответил тот же голос.

Тайку показалось, что говорит женщина.

— Он вздумал водить нас за нос! А ну, ребята, подайте-ка этому чудищу огонька! Лучников ко мне!

Однако сейчас же вслед за этим раздался другой, хорошо знакомый Тайку, голос:

— Остановитесь, ваша милость! Это же господин Тхоорт! Я сам посоветовал поселиться ему у господина Норона!

— Что? — спросила женщина, командовавшая солдатами. — Что ты говоришь, Бакум? Да не орите вы, там! Лучники, не стрелять! Держать на прицеле!

— Говорю вам, госпожа Даяна, я знаю этого человека! — продолжал Бакум. — Он только сегодня пришел в Паймак, мы с Руком встретили его в пустыне, у Мокрого камня.

Пламя начало опадать, и Тайк увидел Бакума, стоявшего возле невысокого стройного блондина в блестящем шлеме. Видимо, это и была госпожа Даяна.

— А что за зверь с ним? — спросила она Бакума.

— Это его скакун, ваша милость. Мне приходилось слышать о таких. Когда-то их ловили в лесах на севере и приучали ходить под седлом. Жаль, что вы не видели, как он расправился с крыланом!

— Ну, он успел еще кое с кем расправиться, — проворчала Даяна.

Из темноты выступила новая группа людей. Во главе ее шел важный пожилой человек в богато расшитом одеянии.

— Погасите огонь, — властно произнес он.

Солдаты бросились исполнять приказание. Через минуту огненный ручей был засыпан песком.

— Теперь вы можете пройти, сударь, — сказал господин, как видно, считавший себя вправе приказывать.

Тайк спешился и неторопливо пошел ему навстречу. Нуфер двинулся вслед за хозяином, чтобы быть рядом, если вдруг начнется новая потасовка.

Однако диаварды и сами уже убедились, что имеют дело с человеком, а не демоном. Пожилой господин, оказавшийся самим герцогом Лазаром, верховным правителем диавардов, внимательно выслушал рассказ Тайка о гибели Аллера Норона, задал множество вопросов, и ни разу в его взгляде или голосе не промелькнули признаки недоверия.

— Да, — произнес он по окончании рассказа. — Мы опоздали. Но это не самое страшное. Куда хуже то, что от нашей помощи даже вовремя поданной, пока больше вреда, чем пользы. Потому-то Норон так настойчиво отказывался от нее, потому-то и стремился встретиться с посланником Колдуна один на один Но ему не помогло и это.

— Что ж, друзья, — герцог обратился к солдатам. — Не сегодня еще наступит час мщения. Пусть же наше горе не становится отчаянием! Мы теряем людей, но приобретаем опыт и наше время рано или поздно придет! Мы научимся, черт возьми, бороться с демонами, насылаемыми Колдуном, а затем доберемся и до него самого! Пусть не торопится торжествовав победу над диавардами!

Последние слова Лазар выкрикнул, потрясая кулаком, Но Тайк заметил, что в его глазах пряталась тоска обреченного и ужас перед неизбежной и необъяснимой гибелью.

— Сударь, — сказал герцог Тайку, — простите нас за столь бесцеремонное вторжение в ваши владения. Отныне вы полноправный хозяин этого дома.

— Но я… — пробормотал Тайк. — Ваша светлость! Щедрость диавардов приводит меня в восхищение, но дело в том, что я обязан как можно скорее присоединиться к войскам его высочества принца Тако Ченкома. Я — офицер Странствующей армии и спешу принять под команду моих солдат.

— Увы, господин Тхоорт, по-видимому, это совершенно невозможно. Странствующая армия была распущена после смерти принца Тако в 562 году по общему летоисчислению, то есть сто пятьдесят лет тому назад…

— Что? — Тайк выпучил глаза. Много странного и неправдоподобного услышал он от жителей Паймака, но последняя шутка показалась ему нелепой даже для этого безумного города.

Лазар понял, о чем он думает и покачал головой:

— Нет, я не шучу, никого из рода Ченкомов давным-давно уже нет в живых. В моей библиотеке имеются книги, подробно описывающие закат царствования Покровителя астрономов…

Ах, юноша, не смотрите на меня такими глазами! Я не сошел сума, а вы отнюдь не первый, с кем происходит подобное чудо. Пора бы вам узнать кое-что о себе…

— О себе? — Тайк с беспокойством бросил взгляд по сторонам. Все окружающие молча смотрели на него. — Но вы не знаете меня!

— Боюсь огорчить вас, сударь, — сказал Лазар. — Вы — диавард. Такой же, как и все мы.

4

…В очереди на анализ крови говорили об одном:

— Только за последнюю неделю двадцать пять случаев! В прошлом году столько и за месяц не набиралось…

— На проверку каждый месяц гоняют, а лекарство придумать ума не хватает!

— Да какие теперь лекарства! От насморка и то нечего в нос капнуть. От гриппа — одна малина. У кого есть…

— Говорят, пирамидону не будет…

— Хватилась, бабушка! Уж давно нету!

— Ахти! Как же это? Опять прозевала! Ну, не уследишь за всем!

— Хоть бы эту шайку Колькину побило покойницким глазом!

— Нет, здоровехонькие разгуливают по всему городу. Мордовороты! Вчера со станции вагон с обувью угнали…

Заговорили было о вагоне, но тема увяла сама собой. Слишком тревожила весть о том, что вирус наступает…

— А почему болезнь называется покойницкий глаз? — тихо спросил у мамы сидевший рядом с Олегом мальчик.

Мама замялась, но тут вступил мужчина, стоявший у двери в кабинет:

— Потому что на теле выступают черные пятна. Круглые, как глаза.

Мальчик посмотрел на мужчину испуганно. Олег незаметно дернул мужчину за рукав и кашлянул со значением.

— Но только перед самой смертью! — продолжал тот, ничего не замечая. — Как пятна появились, значит, сегодня же будешь готов!

Он одарил маму мальчика идиотской ухмылкой и скрылся за дверью. Олег встал на его место.

— Ох, ох, — качала головой старушка. — Неужто все так и сгинем?

— Это Земля нас не носит, — авторитетно заметил зверски всколоченный бородач с журналом под мышкой. — Я недавно читал в одной газете. Выяснилось, что наша планета — это живой организм и даже разумный. А мы на нем вроде блох Пока ему жить не мешают, он терпит, а как начнут бурить, взрывать, отравлять всякой гадостью, тут он свои защитные силы и включает. Где землетрясением тряхнет, где саранчу выпустит, где выведет новый вирус… Ему главное, чтоб сохранилась гармония, равновесие всего живого. Один профессор сказал, что этот организм ловит даже человеческие эмоции. Где страсти кипят, там и стихии начинают бушевать, болезни новые появляются…

Олег внимательно слушал бородатого. Всем была хороша теория, — думал он. — Действительно, народ осатанел, горло готов друг другу перегрызть. Того гляди устроят в истерике какой-нибудь конец света, если их самих раньше не переморить, как динозавров. И как нас таких земля носит?

Да только любому мальчишке в городе известно, откуда на самом деле взялся вирус СВС. С Базы он просочился в тот самый год, когда случилась авария. База была секретная, занималась весьма прикладной наукой и название носила — “Институт биологических проблем”. Сокращенно — “Биопроб”. Вот и допробовались.

Отчего на Базе произошел взрыв, так и не узнали, но продукцию биопроба разнесло по всему лесу. Приезжали какие-то особенные специалисты, в городе многих отмобилизовали в ликвидаторы. Полгода чистили, поливали растворами лес и город доблестные химвойска и наконец объявили, что опасности нет. Ликвидаторов наградили почетными грамотами и распустили по домам.

А еще через полгода они стали умирать один за другим. Тогда-то и вошел в обиход термин “СВС” — синдром внезапной смерти. Удалось выделить вирус, оставшихся в живых ликвидаторов снова собрали и заперли на Базе. Но было поздно — СВС уже гулял по городу…

— Ваша очередь, молодой человек! — Олег огляделся. Вес вокруг выжидающе смотрели на него. Он наконец сообразил, в чем дело, толкнул дверь и вошел в кабинет.

Лаборантка была незнакомая. Она раскладывала на стеклянном столике очередной комплект инструментов и анализаторов. У окна за столом, уставленным колбочками и пробирками, сидел врач. Это был приятель Олега Георгий Кислицын.

— Здравствуйте, — сказал Олег, садясь на стул перед лаборанткой. — Жора, привет!

Кислицын обернулся.

— А-а, вон это кто, — сказал он рассеянно. — То-то я слышу — голос будто…

Он не договорил и, взяв одну пробирку, посмотрел ее на свет.

— Что, много работы? — спросил Олег.

— Не то слово, старик! Да только какая это работа?

— И выявленные есть? — тихо поинтересовался Олег и тут же изобразил простодушную улыбочку. — Говорят, рост наблюдается…

Кислицын покосился на лаборантку, потом на какие-то бумаги, лежащие у него на столе.

— В нашем отделении пока нет, — произнес он сухо.

“Ну, ясно, — подумал Олег. — Врачебная тайна. Только ведь все равно, узнают. Погромщики всегда узнают раньше всех. Иногда даже раньше зараженных…”

— Ох! — поморщился он. Лаборантка кольнула его в палец. — Когда же это кончится? Когда вы наконец найдете какое-нибудь средство?

— Чтобы найти средство, нужны новые лаборатории, новое оборудование! — сердито сказал Жора. — А сейчас где все это взять? Разруха…

— А вот народ у тебя под дверью считает, что нас земля уже не носит. Дескать, Земля, как планета, это живой организм. И если ее слишком сильно бурить да взрывать…

— То она вскрикнет, — прервал его Кислицын. — Только это не народ, это Жюль Берн сочинил. Или Уэллс? Нет, кажется, Конан Дойль. Там у него пробурили земную кору, дошли до мяса, и Земля вскрикнула…

— Да хорошо бы, если бы просто вскрикнула! А то ведь он, может и смолчать. И молча распылит в воздухе средство от тех блох, что ее кусают. Например, вирус СВС…

Жора удивленно посмотрел на Олега.

— Это ты сам придумал?

— Да нет, говорят, в какой-то газете писали…

— Хм! — Кислицын поднялся, собрал бумаги и, заперев их в сейф, повернулся к Олегу. — Пойдем-ка ко мне наверх, выпьем чаю…

— Так где, ты говоришь, это напечатали? — Жора поставил чашку перед Олегом и сел в кресло напротив.

— Не знаю. Рассказывал один мужик в очереди. Да мало ли разных баек в народе ходит? Я просто, как пример, привел. Всем известно, откуда на самом деле покойницкий глаз попал в город…

— М-м да, — Жора задумчиво поводил ложечкой в чашке. — А ведь я такую историюуже слышал. И не в городе, а от одного, между прочим, доктора наук с Базы. До аварии, разумеется Фамилия его была Корф. Шикарный такой дядька, рост, плечи, седина… но трепач. Это бывает. Мы с ним познакомились как-то на банкете. Не то защита, не то юбилей — теперь уже не помню. А банкеты в те времена были — м-м! До сих пор ночами снится тогдашний стол. Ну вот. Угостились мы в тот раз как следует, а сидели рядом, так что со знакомством никаких затруднений не случилось, хотя он был уже секретный доктор, а я еще чуть ли не накануне диплом получил. Поговорили о том, о сем, о перспективах, а ближе к концу вечера он начал мне излагать свои мысли по поводу разумности нашей планеты и возможных механизмов се саморегуляции. Ну а я, чтоб не сидеть вороной, разинув клюв, головой киваю и говорю:

— Интересная гипотеза. И что в ней особенно хорошо — она не хуже всякой другой.

Он посмотрел на меня, как на двоечника, и высокомерно возвестил:

— Из любого числа гипотез, молодой человек, ученому надлежит выбрать лишь ту, которая подтверждена фактами!

Тут мне нечего было возразить. Фактами, так фактами.

— Что требуется для организации мыслительного процесса? — продолжал он.

— Что? — повторил я.

— Совершенно верно, — согласился он, — требуется мозг и нервная система… Вы слышали о происшествии да шахте “Горняцкой”? Нет? И не услышите. У нас о таком не любят сообщать, огорчить боятся… Вот если бы там план перевыполнили… В общем, остановка дыхания и прекращение сердечной деятельности. В одно мгновение погибла вся смена. И никаких видимых факторов воздействия! Никаких аварий, утечек, обвалов, никаких происшествий. Разве что бригада проходчиков наткнулась на породу странной, неизвестной ранее структуры. Это минеральное образование представляет собой пятидесятитонный монолит с длинными тонкими ответвлениями, уходящими в глубь соседних пластов. Сейчас этот монолит находится… впрочем, неважно. Я скажу вам главное. Вы знаете, на что наткнулись шахтеры? Они вышли к нервной системе земли!

Кислицын замолчал и стал прихлебывать чай.

— Ну? — спросил Олег. — А дальше?

— Что именно — дальше?

— Ну, как потом у Корфа пошли дела с монолитом?

— А черт его знает! Потом была авария. Корф в тот момент находился на Базе, так что сейчас его уже наверняка нет в живых…

— Значит, все это правда? Насчет думающей Земли?

— А вот этого я уже не знаю. Может быть, она и думает… Но только не о нас с тобой, а исключительно о себе. Такая же равнодушная скотина, как любой из нас… Тоже Конан Дойль сказал… Или все-таки Уэллс.

Ладно, пойду ловить покойников. Ты заходи, особенно, если узнаешь что-нибудь интересное в этом роде… Сейчас-то куда, на работу?

— У меня сегодня все на профилактике. И у Зойки тоже. Мы договорились с одним шофером, поедем в деревню, за картошкой.

— Счастливые! — вздохнул Жора. — А тут сиди… Ну, Зое привет.

…Грузовик свернул с шоссе и, пыля, покатил проселком.

— Теперь уже близко, — сказал шофер Саня Белобородов.

Зоя и Олег сидели рядышком, вцепившись друг в друга, — на кочках чувствительно подбрасывало. В кузове, под тентом, погромыхивал бидон со спиртом.

— Не расплещем? — беспокоился Олег.

— Не должны! — успокаивал Белобородое. — Он же не полный.

Дорога пошла лесом, вернее, частоколом прогнивших жердей, в который за годы, прошедшие после аварии и ее ликвидации, превратился почти весь лес. Черные, надломленные стволы торчали из земли вкривь и вкось. Тени от них почти не было, но трава росла здесь лишь на редких прогалинах.

Грузовик как раз проезжал мимо одной из таких прогалин, когда Зоя вдруг вскрикнула:

— Смотрите! Там мотоциклы!

Четыре “Явы” стояли в стороне от дороги, а за ними из густой травы поднимался дымок от костра.

— А, ч-черт! — Саня начал тормозить, но было уже поздно.

Стебли травы раздвинулись, выглянула голова, и сейчас же несколько человек бросились от костра к мотоциклам.

— Банда, так ее! — Белобородое ударил по газам, проскочил прогалину и погнал машину со все возрастающей скоростью, едва успевая вписываться в повороты.

— Предупреждали ведь меня… — бормотал он. — На прошлой неделе машину ограбили в этих местах! Дернула нелегкая угол срезать!

Олег высунулся в окно, поглядел назад и сразу же увидел мотоциклиста, показавшегося из-за поворота.

— Догоняют!

За первым мотоциклистом одновременно появились второй и третий. На четвертой “Яве” ехали двое.

Что-то вдруг звонко щелкнуло по кабине. Эхо выстрела метнулось в лес и, застряв в буреломе, застряло.

— Гады! — заныл Саня, бешено вращая руль. Он до отказа выжимал газ, старенький грузовик каждую минуту мог развалиться, налетев на упавшее дерево, а мотоциклисты не отставали. Один из них, сидевший позади водителя, снова поднял обрез.

— Пригнись же ты! — Олег повалил Зою, прижал ее голову локтем, а другой рукой потащил из кармана пистолет.

Гулко, как в колокол, ударило позади, где-то в кузове. Звук выстрела снесло ветром. “В бидон попал, сволочь”, — подумал Олег. И тут же сообразил, что бидон сейчас, пожалуй, прикрывает его спину.

Страха не было, он приходит позже, дома, в безопасности, когда все уже позади и можно позволить себе бессонную ночь, гнев возмущения, слезы, валерьянку и даже валидол. Теперь же только самые решительные, самые отчаянные действия, чтобы это “позже” когда-нибудь наступило…

Олег взвел курок, высунулся в окно и выстрелил дважды, не целясь особенно, желая просто показать ЭТИМ, что добыча не слишком легка, и, может быть, не стоит связываться. Мотоциклисты поняли и сразу приотстали, но продолжали ехать следом. Олег укрылся на всякий случай в кабине.

Саня, покосившись на пистолет, радостно закивал:

— Ага! То, что надо!

Зоя выпрямилась:

— Откуда это у тебя?

— Потом, потом, — Олег в зеркало наблюдал за мотоциклистами.

— Сейчас перемахнем через покойницкую дорогу, — сказал Саня, — а там уж деревню видно, побоятся лезть!

Машина прошла один вираж, за ним другой и вылетела к перекрестку. Шофер вдруг зажмурился, как от боли. Зоя ахнула. Взвизгнув тормозами, грузовик прополз юзом, развернулся бортом вперед и, наконец, замер у самого завала, преградившего путь через перекресток. Из-за торчавших во все стороны бревен сейчас же полезли люди. Их было человек пятьдесят, многие вооружены автоматами или обрезами.

“Мальчишки, — удивился Олег, — лет шестнадцать-семнадцать, не больше. И одеты все чисто, по-городскому”.

Вдруг среди них… Олег хотел было протереть глаза, но не успел. На него обрушился оглушительный треск расщепляемых бревен, в воздух полетели ветки и щепа. Только после этого издалека донесся неторопливый стук крупнокалиберного пулемета.

Нападавшие бросились врассыпную, мотоциклисты, преследовавшие грузовик, не доехав до перекрестка, резко свернули с дороги и тоже скрылись в лесу.

Через минуту на шоссе показались два огромных армейских фургона с пулеметами на крышах бронированных кунгов. Не сбавляя скорости, они смели завал, едва не зацепили грузовичок и умчались дальше по направлению к центру. Перекресток опустел, наступила мертвая тишина.

— П-покойники, — еле слышно просипел Саня, — в город, на промысел поехали…

Он вдруг спохватился, торопливо запустил мотор, и машина покатила по расчищенной дороге в деревню…

Немного переведя дух, Олег наклонился к Зое и спросил:

— Ты видела?

— Что? — Зоя испуганно обернулась.

Олег взял ее руку:

— Ты рассмотрела их?

— Бандитов? Да.

— Никого знакомых не заметила?

У Зои расширились глаза:

— Каких знакомых? Что ты несешь?!

— Странно. Может быть, это мне показалось?

— Что показалось?

— Да так, ерунда…

— Нет уж, начал говорить — так говори!

— Да понимаешь… — Олег зябко повел плечами, — мне показалось, что там был Пашка…

…Домой вернулись за полночь, пришлось ждать оказии, чтобы не ехать снова через лес без охраны.

Пашка мирно храпел на своем диване, и Олег решил не будить его, отложить разговор до утра. Откровенно говоря, у Олега сейчас просто не было сил, и запасы решимости подошли к концу, а ведь предстояла еще та самая бессонная ночь, которая наступает, когда все позади…

Вот только вымыться не удалось, вода в кранах пропадала с наступлением темноты, а с утра ее сегодня не запасли — не думали так поздно вернуться. Олег с досады принялся было вертеть краны, но не добыл ни капли, пришлось просто обтереться ладонью, скупо смачивая ее из чайника. После погрузки и разгрузки мешков с картошкой (спирт уцелел, дырка от пули пришлась гораздо выше его уровня) такой душ оказался явно недостаточным.

Олег уже собирался ложиться, когда в дверь вдруг позвонили. В одних трусах он вышел в коридор и заглянул в глазок, но увидел лишь край глубоко надвинутой на глаза шляпы, лица человека за дверью разглядеть не удалось. Тревожась, он строго спросил:

— Кто там?

— Олег, открой, это я! — послышался из-за двери голос Жоры Кислицына.

Врач торопливо шагнул в квартиру и захлопнул за собой дверь.

— Проходи, — сказал Олег, — мой, правда, уже спят…

Кислицын мотнул головой.

— Нет! Я на минутку…

Он замолк и долго стоял, не поднимая глаз.

— Случилось что-нибудь? — спросил Олег.

Он вдруг почувствовал, что покрывается холодным потом.

Жора пожал плечами, пробормотал нечто невнятное и, наконец, глянул на него — искоса, тревожно.

Жалость, перемешанная со страхом, отчаянье и брезгливость были в этом взгляде. И Олег понял. Он попятился, загораживаясь от Кислицына рукой, как будто тот собирался его бить. Жора мог бы и не говорить ничего больше, все было ясно. Но он заговорил:

— Вот такие дела, старик… Ума не приложу, где вы могли ото подцепить?

— У всех? — прошептал Олег. Ему показалось, что он кричит.

— Да. У всех троих… Так что ты… В общем, сам понимаешь… Жора снова надолго замолк.

— Ну, мне пора! — Он направился к двери, но прежде чем уйти, произнес, словно обращаясь к самому себе:

— Разумеется, я никому не скажу…

5

Ночные холода, начавшиеся еще в горах, были по-прежнему злы, хотя отряд уже давно миновал последний перевал и спустился на равнину. Днем люди радовались избавлению от песчаных бурь, преследовавших их на протяжении всего пути через пустыню, а ночью дрожали от холода, плотным кольцом окружив лесной костер. Позади остались непролазные хвойные чащи в отрогах Великого Восточного хребта, отряд шел теперь сквозь редкую колоннаду устремленных ввысь стволов. Здесь уже безраздельно царила осень, и от ярких желтых и красных листьев лес казался празднично освещенным.

Нуфера путь через лес приводил в неописуемый восторг. Бедняга был великоват для узких горных троп и едва поспевал за маленькими паймакскими мулами. Он совершенно измучился, преодолевая Восточный хребет, зато теперь мог вознаградить себя всеми богатствами осеннего леса. Принюхиваясь к терпким запахам созревших лакомств, громадепрь сладко жмурился, а во время остановок сейчас же принимался рыть землю и ворошить листву в поисках корешков и плодов, возбуждавших его аппетит.

Людям тоже не приходилось голодать в этих богатых дичью местах, кроме того, к своему столу они добавили наиболее любимые Нуфером грибы и ягоды. То и другое казалось превосходным. Раздавались даже голоса, предлагавшие перенести столицу из Паймака в эти благодатные места. Однако благоразумный Бакум, едва ли не силой увезенный из Паймака в качестве проводника, постарался охладить восторги диавардов. Он сказал, что земли к востоку от хребта заселены многочисленным и воинственным народом — ирманами. Попытка основать здесь новую столицу неизбежно приведет к войне.

— Только малочисленный отряд, вроде нашего, может незаметно пройти по землям ирманов, — говорил Бакум. — Их поселения находятся севернее, на берегах большого озера названия которого я не знаю. Будем надеяться, что злая сила не приведет сюда всадников Ирмана…

Отряд диавардов под командованием седого могучего Поллуна состоял всего из тридцати человек, в основном молодых воинов. Его офицерами были Тайк Тхоорт и Даяна, приемная дочь и наследница одного из бывших правителей диавардов, также погибшего от руки Колдуна.

Не сразу и не без отчаянной внутренней борьбы Тайк признал свое родство с диавардами. Однако, поверив Лазару, он не смирился. Несколько слов, произнесенных Адлером Нороном или призраком в его образе, оставляли некоторую надежду разыскать логово Колдуна и посчитаться с ним за все. Идея похода на восток была с восторгом подхвачена многими молодыми солдатами, а также Даяной, стоявшей во главе немногочисленной стражи Паймака. Все понимали, что это последний шанс — других способов борьбы с Колдуном не было…

На третий день пути через лес диаварды попали под затяжной осенний дождь. В, наступивших сумерках отряд с трудом продвигался по глинистому дну большого оврага. Копыта мулов скользили и вязли в клейкой жиже, очень скоро бедные животные совершенно выбились из сил, один громадепрь неутомимо месил глину ногами. Голые склоны оврага долго не позволяли выбраться наверх, только к вечеру они стали постепенно понижаться и покрылись кустарником. Здесь уже можно было подыскать местечко посуше. Поллун остановил отряд. Диаварды освободили мулов от поклажи и разбрелись в разные стороны на поиски сухих дров для костра.

Тайк вывел Нуфера из оврага и пустил его попастись в зарослях орешника, а сам вернулся туда, где Кидо, юный ординарец Поллуна, а также и верный паж Даяны, разводил отдельный костер для офицеров.

Кидо не было еще и пятнадцати лет, но его расторопность, ловкость и выносливость, а главное, его отчаянная решимость всюду быть рядом с Даяной заставили в свое время Поллуна взять мальчишку в отряд. Диаварды только выиграли от этого. Кидо взбирался на самые высокие деревья, если надо было разведать дорогу, служил посыльным, когда отряд разделялся во время охоты, кроме того, он прекрасно стрелял из лука и Добровольно выполнял обязанности повара офицерской кухни.

Тайк быстро привязался к маленькому солдату и с Удовольствием обучал его ловким боевым приемам, неизвестным диавардам, однако тесной дружбе между ними мешало одно обстоятельство: Кидо в глубине души ревновал Даяну к Тайку.

Что ж, у него были на то основания. Начиная с первой встречи, которая едва не кончилась для Тайка бедой, взгляд его постоянно возвращался к тоненькой фигуре Даяны или к ее красивому, хотя и слегка надменному лицу. Впрочем, к Тайку она относилась вполне приветливо, уважая его за воинское мастерство. Некоторую досаду вызывало у него лишь то, что примерно с тем же уважением Даяна относилась и к Нуферу.

Огонь долго в сомнении облизывал сырые дрова и наконец разгорелся. Кидо уже нанизал на тонкие прутья куски дичи, как вдруг из леса послышался короткий приглушенный рык громадепря. Тайк вскочил. Поллун и Даяна с тревогой смотрели на него.

— Что там?

— Тсс! — Тайк приложил палец к губам.

На краю оврага показался Нуфер. Он быстро глянул вниз, убедился, что его услышали и увидели, и сейчас же снова повернулся к лесу.

— Он почуял лошадей, — произнес Тайк.

Поллун шепотом выругался. Встреча с людьми в этих местах никак не входила в планы диавардов.

— Может, просто зверь какой-нибудь? — с надеждой спросил он.

Тайк покачал головой.

— Нуфер — боевой громадепрь. Он знает, как нужно докладывать о приближении человека. Прикажите тушить костры я постараюсь узнать, в чем дело.

— Бакум пойдет с тобой, — сказал Поллун. — Он бывал в этих краях, пусть посмотрит, что там за люди. Даяна, подними отряд. Займем оборону выше, у самого входа в овраг.

— …И какая муха меня укусила, не пойму! — бормотал Бакум, пробираясь сквозь густой орешник вслед за Нуфером Тайком. — Сидел бы теперь дома, беды не знал! Нет, понесла нелегкая в путешествие! Допутешествовался.

— Тсс! — Тхоорт обернулся и знаком велел ему остановиться.

Лес впереди редел, в просветах между деревьями серой пеленой проглядывало небо. Тайк один двинулся вперед. Он обогнул неподвижно замершего громадепря, осторожно приблизился к последнему ряду деревьев, долго разглядывал что-то на открытом пространстве впереди, а затем поманил своих спутников.

Бакум все старался пригнуться пониже идо Тайка добрался почти ползком. Стена леса обрывалась здесь крутым берегом неширокой, но темноструйной реки. За ней на обширной туманной равнине разлеглись кое-где россыпи красноватых камней, да желтыми пятнами проступали участки, заросшие деревьями.

Прямо под тем местом, где стояли разведчики диавардов, у берега замерли пять широких плоскодонных судов. Палубу их заменяли прямоугольные дощатые настилы, окруженные барьером — коновязью. Суда были пусты, но песок на берегу взрыли копыта целого табуна лошадей.

— Ирманы! — прошептал Бакум. — Речка-то, наверное, впадает прямо в их озеро!

— Зачем они здесь? — спросил Тайк.

— Ох, да кто ж их знает?!

— Может быть, это просто дозорный отряд для охраны границ?

— Ну так и охраняли бы где-нибудь… подальше, — простонал Бакум. — К чему было высаживаться именно здесь? Нет, не к добру! А вдруг нас давно уже выследили?!

И словно в ответ на эти слова из глубины леса донесся вдруг далекий гортанный клич.

Бакум огромными круглыми глазами уставился на Тайка.

— Это там… у оврага!

Нестройные крики послышались теперь именно с той стороны, где должен был находиться отряд диавардов.

— Оставайся здесь! — Тайк вскочил на спину громадепря и галопом поскакал напролом через чащу. — Следи за лодками!

Действуя быстро, но осторожно, чтобы самому не нарваться на засаду ирманов, Тхоорт вышел к оврагу в том месте, где он был еще довольно глубок. Отсюда можно было увидеть, что происходит на стоянке диавардов. Тайк подполз к обрыву, взглянул и сейчас же отпрянул. По дну оврага, увязая в грязи и хрипло Дыша, бежали цепочкой шестеро низкорослых людей в одинаковых лохматых куртках, с широкими загнутыми мечами в руках.

А впереди, шагах в тридцати всего перед ними, едва ковыляла раненая в ногу Даяна, опираясь на плечо Кидо.

Вот она оступилась, оба упали. Кидо сейчас же снова вскочил на ноги. Он увидел, что погоня приближается, и поднял лук. Чуть слышно пропела легкая стрела, один из преследователей на бегу вдруг согнулся пополам, плюхнулся в мутную лужу, забил ногами, разбрызгивая грязь.

Но эта стрела была последней у Кидо. Ирманы поняли, что враг их почти безоружен и припустили еще быстрее. Кидо не успел даже помочь подняться Даяне, когда первый из напавших налетел на него, размахивая своим огромным мечом. Легкий клинок Кидо отвел удар, но сам он не удержался на ногах и отлетел далеко в сторону. В ту же секунду Даяна, извернувшись, словно кошка, бросилась под ноги ирману и всего-то, казалось, перекатилась с одного бока на другой, пересекла ему дорогу, сжимая в руках меч.

Но свирепый воин замер, не сделав следующего шага, задохнулся и вдруг рухнул, как подкошенный, зажав рукой широкую рану на животе.

Даяна бессильно опустила голову. Шлема на ней не было, и слипшиеся волосы совершенно закрывали лицо. Между тем второй ирман был уже возле нее и поднял оружие, чтобы покончить наконец с этой опасной чужестранкой, имевшей манеры бывалого воина. Кидо хотел броситься на ирмана, но поскользнулся и упал. С отчаяньем смотрел он на мокрую равнодушную сталь в руках человека, одетого в драные шкуры.

И вдруг что-то случилось, Кидо даже не понял сразу, что именно. Коренастый воин еще примеривался, как получше нанести удар, когда раздался короткий чмокающий звук, и прямо под глазом у него вышло и тускло блеснуло коническое острие. Не меняя выражения лица, ирман повалился на бок и боднул головой податливую глину. В бритом его затылке прочно засел толстый стальной пруток с колючим оперением на конце.

Кидо радостно закричал: он узнал железную стрелу Тхоорта. Прежде чем трое оставшихся ирманов сообразили, откуда прилетела эта неожиданная смерть, Тайк прыгнул с обрыва и в следующее мгновение оказался среди них. Посох стремительно вращался в его руках. Один из воинов получил удар по голове, другой упал с перебитым коленом. Третий, отмахнувшись кое как мечом, бросился бежать назад по дну оврага и сразу заметил свисающую с обрыва веревку. Ее оставил здесь Тхоорт перед тем, как напасть на врагов. Ирман решил воспользоваться этим путем, тем более, что Тайк, занятый двумя своими противниками, не мог помешать ему.

— Он перережет веревку! — простонал Кидо, отчаянно скользя по глине вслед за ирманом. Но тот был уже наверху. Вот он скрылся в густой траве над обрывом. Теперь ему достаточно будет полоснуть по веревке мечом… И вдруг крик ужаса раздался там, в зарослях. Последовал тяжелый удар, и тело воина, высоко взлетев над краем обрыва, мешком упало на дно. По следам страшных клыков, пробивших грудь ирмана, Тайк узнал работу Нуфера.

Даяна наконец пришла в себя и, откинув волосы с лица, с удивлением смотрела на лежащие вокруг тела.

— Кидо, ты здесь? — еле слышно прошептала она.

Тайк подбежал к ней и помог встать.

— Скорее! — сказал он. — Нас могут заметить другие. От всадников нам не убежать. Где Поллун?

— Поллун… — с трудом проговорила Даяна, — Поллун увел отряд на запад. Мы прикрывали… Восемь человек убито… Кидо! Ты жив… Ну, все в порядке. Идем.

С помощью Тайка и Кидо Даяна выбралась из оврага. Здесь се посадили на громадепря и быстро углубились в лес.

— Идем к реке, — сказал Тайк, — нам нужно забрать Бакума и осмотреться.

Погони не было слышно, вероятно, все всадники преследовали отряд Поллуна. И все же нападение могло произойти ежеминутно, ведь рано или поздно ирманы узнают, что Даяне удалось бежать.

Осторожно пробираясь по лесу, минуя поляны, держась больше густых зарослей, Тайк и его спутники вышли наконец к берегу реки. До них донеслись голоса ирманов, чуть выше по течению несколько десятков всадников спешно грузились с лошадьми на три судна из пяти. Слышались зычные команды и хриплая брань, которой командиры подгоняли солдат. Очевидно, всадники собирались предпринять какой-то обходной маневр и перерезать путь вторгшимся в их земли диавардам.

Неожиданно на берегу раздался крик, какой-то человек скатился с обрыва прямо в гущу солдат и прежде, чем те успели опомниться, прошмыгнул между ними к сходням пустовавшего судна.

— Это же Бакум! — воскликнул Кидо. — Тише! — Тайк схватил его за плечи и заставил сесть в траву.

Бакум между тем проворно взобрался на палубу, выхватил из-за пояса топорик и перерубил один за другим оба каната, удерживавших судно у берега, сильное течение сейчас же подхватило лодку, потянуло ее на середину, прочь от остальных судов. Оттуда в Бакума полетели копья, но сметливый горожанин уже укрылся за небольшой надстройкой у основания мачты. Переведя дух, он расстегнул висевшую через плечо сумку и бережно вынул из нее несколько укутанных в паклю шаров.

Глаза Тайка, следившего за ним с берега, радостно загорелись. Он понял, в чем заключался смелый и хитрый план рассудительного Бакума, ведь ему уже приходилось иметь дело с особым оружием диавардов.

Срывая паклю и специальную воздухонепроницаемую упаковку из вощеной бумаги, Бакум принялся забрасывать шарами судна ирманов. Шары раскалывались, ударяясь о палубу, разливали по ней потоки темной жидкости, и сейчас же стена пламени поднималась над судном. Четыре огромных факела вспыхнули один за другим над рекой. Солдаты с воплями бросались в воду, но и она горела в промежутках между лодками. Густой черный дым потянулся вниз по реке, заслоняя от ирманов беглеца. Всадники пытались было преследовать по берегу, но обрыв становился здесь слишком крут, и им поневоле пришлось свернуть глубже в лес.

Тайк вскочил. Теперь нужно было действовать без промедления: и Бакум, и всадники быстро приближались к тому месту, где укрылись диаварды. Он закричал, замахал руками, к нему присоединился Кидо, и громадепрь, выставив на всеобщее обозрение свою громадную тушу, издал раскатистый рев.

Бакум вздрогнул, обернулся и радостно закричал в ответ. Он бросился на корму и, работая изо всех сил рулевым веслом, погнал лодку к берегу. Едва она ткнулась в песок, на борт вскарабкался Тайк. Он тянул за узду Нуфера, на спине которого лежала Даяна. Сзади громадепря подталкивал Кидо.

Пока диаварды забирались в лодку, течение развернуло ее, оторвало от берега и снова вынесло на середину реки. Судно летело теперь в мощном потоке, значительно опережая продиравшихся сквозь кусты всадников. Их яростные выкрики ничем больше не грозили диавардам — переправиться на противоположный пологий берег ирманам было не на чем…

К утру на реку лег густой туман. Он укрыл беглецов от постороннего взгляда, но они не видели ничего вокруг. Тайку временами казалось, что лодка застыла неподвижно между темной стеной берега, поднимавшегося справа, и белой слепой бездной, поглотившей весь остальной мир. Лишь маленький кусочек твердой материи, обнесенный по периметру барьером из бревен, неизвестно как сохранился на краю туманного океана, чтобы послужить пристанищем четырем усталым, израненным людям.

Посреди палубы, на ложе из плащей спала Даяна. Всю ночь она тряслась в ознобе, глубокая рана на бедре жгла ее огнем, однако стараниями заботливого Кидо жар удалось сбить, боль утихла, и Даяна, укутанная вся теплой одеждой, которая нашлась в лодке, под утро наконец уснула. За ней, свернувшись на палубе клубочком, заснул и Кидо. Бакум тоже дремал, сидя у руля. Править в таком тумане все равно было невозможно, оставалось надеяться, что течение само поможет судну обогнуть возможные препятствия. О том, чтобы пристать к берегу и продолжать путь по суше, не могло быть и речи — Даяна не выдержала бы и часа езды верхом. Бакум предлагал плыть по течению до самого озера.

— Мы направляемся прямо к столице ирманов, — говорил он, — но четыре человека — это не тридцать. Обычно ирманы не обращают внимания на такие мелкие группки, бредущие по большому тракту вдоль озера с востока на запад и обратно. Похоже, что река здесь — самое быстрое средство передвижения, так что мы, пожалуй, надолго опередим весть о нашем отряде. Пусть течение доставит нас к тракту, а уж там, повернув на запад, мы сможем без особых приключений вернуться в Паймак…

При этих словах Бакум бросил осторожный взгляд на Тайка и поспешно добавил:

— Впрочем, мы можем повернуть и на восток!

Поневоле приходилось следовать этому плану. Может быть, там, в населенных районах, думал Тайк, кто-нибудь знает дорогу к замку Колдуна…

Даяна застонала во сне, пробормотала что-то невнятно. Тайк присел возле нее, поплотнее укрыл плащом и вдруг поймал себя на ощущении, что все это уже было. Словно когда-то, давным-давно он сидел вот так же возле спящей Даяны и бережно поправлял ей одеяло. Привычно. Но откуда бы взяться такой привычке?

Просто мне тоже нужно поспать, решил он. Все равно в тумане ни черта не видно. Неизвестно, что ждет нас впереди, но головы наши должны быть свежими… а то как бы они не достались ирманам.

Тайк повернулся к Бакуму, и тот, словно почувствовав его взгляд, сейчас же поднял голову.

— Нет, нет, господин Тхоорт, я не сплю, я у руля! — заявил он чуть сиплым голосом и победно вперил вдаль по-совиному вытаращенные глаза.

Тайк усмехнулся. От руля сейчас не было никакого проку, однако хорошо уже то, что Бакум, гордый своими вчерашними подвигами, держался молодцом.

— Вы незаменимый человек, Бакум, — сказал Тайк, — и я целиком полагаюсь на ваш опыт и мужество. Пожалуйста, разбудите меня не позже, чем через час.

Он с удовольствием растянулся на голых досках палубы, еакрыл глаза и уже в отдалении где-то услыхал важный голос Бакума:

— Не беспокойтесь, сударь. Ровно через час…

Тайку приснился сон. На неуклюжем судне ирманов он плыл по бескрайнему морю. Не было на море ни ветра, ни волн, но судно неумолимо двигалось вперед, словно притягиваемое огромной горой, встающей над горизонтом, и ужас все глубже вползал в душу.

Вдруг исполинский силуэт, выкроенный из самой тьмы, отделился от вершины горы и, тяжело взмахивая крыльями, полетел навстречу Тайку!

— Ох, сударь!.. — прозвучал над ухом голос Бакума. — Кажется, это первое предупреждение вам…

В тревоге Тайк проснулся и, приподнявшись на локте, огляделся по сторонам. Все, включая Бакума, спали, туман все так же окружал судно. И все же что-то изменилось. Спросонок Тхоорт никак не мог сообразить, в чем дело, а когда, наконец, понял, стремительно вскочил на ноги и принялся расталкивать Бакума.

— Что случилось? — испугался тот. — Где мы?

— Вот это я и хотел бы у вас узнать, господин рулевой! Оглянитесь вокруг!

Бакум обескуражено захлопал глазами.

— Как же так? — пробормотал он. — Где же берег?

Действительно, темная полоса берега, неизменно тянувшаяся по правому борту, теперь исчезла. Течение тоже изменилось: лодка, кружась, медленно двигалась сквозь пелену тумана в неизвестном направлении.

— Что в конце концов произошло?! — в отчаянии вскричал Бакум.

— Догадаться нетрудно, — ответил Тайк. — Ты проспал устье, дорогой мой! Мы вышли в озеро.

— Но… но это невозможно! Мы ж были так далеко! Неужели, скорость течения… И потом, в устье наверняка полно поселений ирманов, мы должны пристать к берегу гораздо выше, чтобы не встретиться с ними, не наткнуться на их суда или опоры мостов… Где это все?

— Значит, нам еще и повезло — мы счастливо миновали их во сне. Вот только, как теперь вернуться на берег? Ветра нет, весло одно…

Тайк ударил кулаком в толстое коренное бревно коновязи.

— Это я виноват!

От звука голосов проснулись Даяна и Кидо. Даяна подняла Голову, откинула плащ и села, удивленно озираясь.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Пока особой опасности нет, — поспешно сказал Тайк. — Мы вышли из реки, и, кажется, нас несет к центру озера. Ну да что-нибудь придумаем… Как твоя нога?

Даяна помяла пальцами бедро, согнула, поморщившись, ногу в колене.

— Лучше. Болит, конечно, но лихорадка, кажется, прошла…

— Что с тобой, Бакум? — спросил вдруг Кидо.

Все повернулись к рулевому. Бедняга сидел, схватившись за голову, в глазах его застыл ужас.

— К центру озера… — выдавил он после долгого молчания. — Силы небесные! Значит — прямо к острову!..

6

Олег дождался темноты в пустынном дворике, сдавленном глухими торцами пятиэтажек, и только после этого осторожно двинулся вдоль улицы по направлению к своему дому. Он поднял воротник плаща и натянул берет до самых глаз; он старательно обходил круги света под фонарями и отворачивал лицо при встрече с редкими вечерними прохожими. И все же этот поход был чистым безумием. Олег прекрасно знал, что делают озверевшие от страха горожане с носителями вируса СВС, когда те тайком пробираются в город. Знал, но не очень беспокоился по этому поводу. Жизнь его изменилась так круто, что он и сам порой удивлялся новым, неожиданным проявлениям своего характера. Первая волна отчаянья прошла, сменившись глухой затаенной болью, которая одна могла свести человека в могилу в течение года. Но вместе с отчаяньем пропал и страх смерти или, вернее, страх наказания, снялись все запреты, налагаемые людьми, живущими в человеческом обществе, на самих себя.

Олег, Зоя и Пашка больше не имели к человеческому обществу никакого отношения. Они были покойниками и с каждым днем все яснее это чувствовали. Они жили в дачном домике на заросшем бурьяном участке, и их не интересовало, чей это домик и чей это участок. Днем они прятались, выходили только по ночам, да и то украдкой. Украдкой же собирали дрова, готовили еду, ели, спали, разговаривали…

И вот сегодня Олег рискнул украдкой побывать в городе. Нужно было запастись продуктами. Не пропадать же в самом деле талонам. Но когда большая хозяйственная сумка основательно отяжелела и можно было возвращаться, его вдруг с неудержимой силой потянуло взглянуть на свой бывший дом.

Может быть, там происходит нечто такое, что ему необходимо иметь в виду. Разведка никогда не помешает, а узнать его теперь не так просто — за три последних дня изменилась походка, осанка, даже лицо, все стало таким же чужим, как плащ и берет, позаимствованные на даче. Словом, он решил рискнуть еще раз.

Дважды пришлось пройти мимо поворота во двор, поблизости все время оказывались прохожие. Наконец наступил удобный момент, улица была пуста. Олег быстро огляделся и свернул под арку. Во дворе не было ни души, видимо, события последних дней заставляли людей сидеть дома. Лампочки в квартирах горели вполнакала из-за неустойчивой работы электростанции, и этот красноватый свет казался пристальным, выжидающим прищуром окон. Они с подозрением смотрели друг на друга, задавая себе один и тот же вопрос: кто следующий? Чьи окна навсегда погаснут этой ночью?

Олег быстро перешел в тень деревьев, росших в центре двора, и увидел наконец свой дом. Сначала он даже испугался, ему показалось, что широкая черная трещина надвое рассекает здание, словно кто-то ударил по крыше гигантским колуном и разрубил дом до самой их квартиры. Но постепенно стало ясно, что это не трещина, а слой копоти, покрывающий стену над их окнами. В квартире был пожар. И не в одной квартире. Как всегда в таких случаях, взбешенная толпа разливала бензин направо и налево. Черными провалами зияли по два-три окна во всех верхних этажах до самой крыши — там тоже горело. Лопнувшие в пламени листы шифера уже были сняты, сквозь крышу светили звезды, отчего и казалось, что дом прорезан трещиной.

Вовремя убрались, спокойно думал Олег. Может быть, погромщики пришли сразу после их бегства, может быть, только на следующий день. Но они обязательно приходят, рано или поздно, к каждому зараженному. Приходят по известной человеческой привычке заниматься бессмысленными делами: грабить нищих, собирать оброк с голодных или вот как теперь — убивать обреченных на смерть.

Олег повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. С домом покончено. Отныне у него будут только убежища и норы. Впрочем, это не надолго…

Было уже далеко за полночь, когда Олег миновал наконец лесной бурелом и выбрался на открытое место. Заросшая тропинка, которой он шел, спускались здесь в отлогую долину, когда-то занимаемую садоводческим товариществом. Луна освещала забытое товарищество от края и до края, искусно вырезая на земле силуэты полуразвалившихся домиков.

Нигде ни огонька. Давным-давно в этих садах ничего съедобного не произрастало, и люди здесь бывали редко. Разве что такие же бедолаги, как Олег и его семья, но их огня отсюда не увидишь. Да что огня — такие и дым прятали. Где-то там — Олег отыскал глазами голое кряжистое дерево посреди поля — в домике с чудом сохранившейся крышей его ждут Зоя и Пашка.

Неясное предчувствие вдруг кольнуло в сердце. Что-то новое, подумал Олег. Ощущение опасности и непроходящее отчаяние давно стали привычными, съедали душу своим чередом, помаленьку. Но сейчас… А может быть, это не предчувствие? Кажется, ветка в лесу хрустнула. Он прислушался. Нет, тихо. От напряжения все это, вот что. А чего напрягаться? Ему-то!

Свернув с тропинки, Олег перелез через забор, пересек один участок, второй и широкой полосой травы, бывшей когда-то проезжей дорогой, двинулся вниз по склону.

На его условный стук дверь сразу открылась, и луна осветила заплаканное лицо жены. Зоя пролил а немало слез за эти дни, но это были беззвучные слезы, они не мешали ей пилить в подполе дрова, готовить еду из ничтожного количества продуктов, дежурить у окна в свою и, частью, в Пашкину смену. Мало-помалу Олег привык к этим слезам, а вот сейчас удивился. Удивился себе. Оказывается, можно привыкнуть даже к такому.

— Наконец-то! — прошептала Зоя. — Я уже хотела навстречу идти…

Олег шагнул в темноту и запер за собой дверь.

— С ума сошла, — сказал он. — Как это навстречу? Зачем?

— Пашка пропал.

Олег вздрогнул. Вот оно, предчувствие.

— Когда? — спросил он.

— Еще днем. Сказал, что пройдется по дачам… и не вернулся.

Зоя всхлипнула.

— Ну, не реви. Он уже взрослый, сам знает… — Олег задумчиво глядел в окно. — И неизвестно еще, что лучше…

— Нет, — твердо сказала Зоя. — Мы должны его найти. Ему нужна помощь. Я чувствую, с ним что-то стряслось.

— Да где же его теперь искать? — возмущение Олега было притворным. Он знал, где.

— Известно, где, — спокойно произнесла Зоя. — В банде Крутого. Пашка мне все рассказал. Там настоящие ребята. С ними вместе хоть на смерть… Пыталась я его разубедить, да только все испортила, кажется.

Олег, все еще стоявший у окна, вдруг заметил вдали какое-то движение. И сейчас же над бывшими садами высоко взвилась осветительная ракета. Олег отпрянул. За окном на минутку установился день.

— Эй, падаль! — прорычал мегафон на соседнем участке. — Мы вас выследили. Выходите, не прячьтесь! Ну, чего ждете? Все равно вам живыми не уйти!

На рассвете в самой глубине мертвого леса лежал истекающий кровью человек. К нему подошли двое: у одного на шее висел автомат, другой побелевшими от напряжения пальцами сжимал топор.

— Смотри-ка, куда уполз, — покачал головой тот, что был с автоматом, — на переломанных-то ногах! Ну, Кеша, давай!

Кеша побелел теперь лицом, переложил топор в левую руку, а правую стал вытирать о себя.

— Может быть, он того… готов уже? — в голосе его зазвучала надежда.

— Не! — заверил автоматчик. — Вон, шевелится…

Кеша плаксиво сморщился.

— Шевелится!.. Слушай, а может, его пристрелить? А, Богдан? У тебя ж волына, ну что тебе стоит?

— Цыц! — прикрикнул строгий Богдан. — Емельяныч как велел? Топором. Кому? Тебе. Крови боишься? Как же тебя в дело брать, когда ты даже падаль прикончить не можешь? А может, ты и корешился с ним раньше? Нам таких не надо…

Богдан положил руку на автомат.

— Ну чего ты? Чего ты? — Кеша взял топор двумя руками и, пошатываясь, подошел к лежащему.

— Как же я его… По тес, что ли?

Он замахнулся было, но вдруг выронил топор, упал на колени и заревел, давясь неудержимой рвотой:

— Не… мо… гу-у…

Богдан плюнул.

— Все Крутому скажу. Время только с тобой терять. Смотри, солнце уже где, сволочь! А ну, кончай блевать! Отползай, тебе говорю, а то обоих положу!

Кеша, рыдая, поспешно отполз подальше. Богдан шагнул вперед, снял автомат и уже потянул было затвор, как вдруг за его спиной неслышно выросла тень. Тот самый, выроненный Кешей топор сверкнул на солнце и глубоко вонзился в затылок Богдана. Не издав ни звука, Богдан рухнул на землю, вывернул набок разрубленную голову, и удивленно уставился в пространство. Над ним стояла Зоя.

Олег выстрелил вслед удирающему второму бандиту и сразу бросился к Пашке. Вдвоем с Зоей они подняли его и понесли. Куда? Подальше от этого места — ни о чем другом они не думали. Возвращаться на дачи было нельзя, Зоя и Олег чудом ушли от облавы, ползком, через заросший бурьяном огород. Нельзя и в лесу было оставаться — здесь хозяйничала банда…

Впереди вдруг послышался треск сучьев. Широкой полосой навстречу шли люди.

— Ложись! — Олег опустил Пашку на землю и схватил автомат. Проверил магазин, передернул затвор. Потом достал из кармана пистолет и протянул его Зое.

— Здесь два патрона. Один ему, другой тебе…

Зоя кивнула. Все просто, по-деловому. Как и положено покойникам…

Цепь приближалась. Ни уйти от нее, ни укрыться…

— Олег! — раздался вдруг голос в цепи. — Олег, не стреляйте! Это я, Зарецкий!

7

Остров глыбой мрака проступил в тумане незадолго до наступления сумерек. Словно опустившись сверху, он навис прямо над лодкой, а уж затем стал медленно разрастаться вширь. При виде его Бакум забился в дальний угол и замер, оставив, как видно, последнюю надежду спастись. До этого несчастный рулевой лихорадочно метался по палубе, пробовал оторвать от коновязи бревно, чтобы сделать из него второе весло и плыть отсюда назад к берегу. В ответ на недоуменные вопросы диавардов он только отчаянно отмахивался.

Теперь же, глядя расширенными от страха глазами на приближающийся остров, Бакум вдруг заговорил сам:

— Разве мог я предположить, уезжая из тихого нашего Паймака, что окажусь в кощгр концов вот здесь?! Сам! Ведь сам же пришел!

Даяна, ковыляя, приблизилась к нему.

— Расскажи наконец чего ты так испугался?

Бакум смотрел куда-то сквозь нее и рассеянно кивал:

— Да, да. Все гордость проклятая, вот что. И откуда это берется в человеке? Мерзкая какая-то самонадеянность… Надо же, возомнил себя героем! Поперся неизвестно куда — благородством решил блеснуть! Блеснул.

Тайку эти мотивы в речах Бакума были знакомы, поэтому он только потрепал беднягу по плечу и ободряюще ему улыбнулся.

— Ну, ну, дружище! Ты рано себя хоронишь. Вспомни, как туго нам пришлось при встрече с ирманами! А кто всех нас выручил? Не благородный ли мэтр Бакум? “Не стоит приходить в отчаяние, — говорил храбрый король Пишу, — пока своими глазами не увидишь, как голова твоя катится по земле”. Возьми себя в руки, Бакум, глотни вот из этой фляжки и расскажи нам, что это за остров. Я впервые о нем слышу.

Бакум, хоть и был смертельно напуган, все же с готовностью припал к фляжке.

— Угм! — замычал он, судорожно глотая и тыча пальцем в разные стороны, — Ыгм, угм!

Тайку пришлось отнять у него фляжку, чтобы расчистить выход словам.

— Что ирманы! — воскликнул тут же Бакум, — ирманы сами как огня боятся этого места! Они плавают только вдоль берегов озера и называют его Озером Злого Духа!

Тайк и Даяна удивленно переглянулись.

— Здесь на острове, — продолжал Бакум, — творятся тайные и страшные дела. Иногда, в ясную погоду, он далеко виден, как гора, выступающая из воды, и тени, проносящиеся над ним, наводит ужас на жителей окрестных берегов…

Даяна Вдруг ухватила его рукой за ворот и рывком подняла на ноги.

— И ты молчал?! — прорычала она яростно. — Ведь это же как раз то, что нам нужно! Ты скрыл от нас даже название озера, предатель!

Тайк остановил ее руку, уже занесенную над несчастным Бакумом, и снова усадил его на палубу. У Тхоорта промелькнуло смутное воспоминание: встающая из вод гора и крылатая тень над ней… нет, кажется, это было во сне.

— Так почему же ты ничего не сказал? — спросил он спокойно, наклонясь над Бакумом.

Тот плаксиво скривился.

— Да! Чтобы вы заставили быть вашим проводником до самого острова! Я сумасшедший, конечно, но еще не спятил до такой степени! Знаете ли вы, что о нем рассказывают? Знаете ли, что в старые времена многие диаварды уходили из Паймака, чтобы отыскать это место? И находили, судя по тому, что ни один из них не вернулся назад…

Неожиданно громадепрь, безмятежно проспавший все время путешествия по воде, поднял голову и, оскалив клыки, тревожно зарычал.

— Смотрите, — сказал Кидо, — берег!

В разрывах тумана показалась песчаная полоса, которая поднималась, переходила в каменную россыпь. Дальше были видны деревья с замшелыми стволами, кусты, густо заплетенные вьющимися травами. Над растительностью вставали темные могучие тела скал. Течение здесь поворачивало, и лодка теперь медленно двигалась вдоль берега.

— Мы пристаем! — решительно заявил Тайк.

Вдвоем с Кидо они налегли на весло и работали им до тех пор, пока судно не ткнулось бортом в прибрежный песок. Отдохнувший Нуфер в упряжке из канатов и веревок легко вытащил его на берег.

Пока высаживались и перетаскивали кое-какие найденные в лодке вещи к подножию скал, стало почти совсем темно. Даяна и Кидо торопливо разводили костер, испуганно настораживаясь при каждом постороннем шорохе.

“Скотина, однако, этот Бакум, — подумал Тайк, ощущая нарастающую тревогу. — Он и на меня нагонит страх своими дурацкими рассказами. Хороший ужин — вот что, пожалуй, сейчас нужнее всего”.

Пища, принятая в достаточном количестве, обычно хорошо помогает от смутных страхов, но еды в этот раз было слишком мало, а страх гнездился в душах слишком глубоко. Ужин не помог. Что касается Бакума, то он вообще не мог проглотить ни кусочка еды. Диаварды жались к костру, бросая по сторонам беспокойные взгляды. Только громадепрь, хоть и похрюкивал недовольно время от времени, все же не смог отказать себе в удовольствии поваляться на мягкой душистой траве.

— Знаешь, Тхоорт, — Даяна тронула руку Тайка, — когда мы еще плыли по реке, мне приснился сон. Вот этот самый остров. Гора и вода вокруг нее. И что-то там летало. Почему-то мне было страшно…

— И мне… — задумчиво произнес Кидо, глядя в огонь, и вдруг глаза его округлились. — Постой-ка, ведь это я видел во сне гору!

— Во всем виновата усталость, — сказал Тайк, пряча лицо в тени, — бой с ирманами был первым для Кидо, а Даяна получила опасную рану. Такие вещи не проходят бесследно, уж поверьте моему опыту.

— Но мы видели этот самый остров! — возразил Кидо.

— Нам нужно отдохнуть, — упрямо твердил Тайк. — Мы все время ждем внезапного нападения, сами даже не знаем, чьего, а неизвестная опасность изматывает сильнее, чем самая жаркая битва. Лучше нам на время забыть об опасности, чтобы набраться сил для решающей схватки.

Тхоорт говорил с такой убежденностью, что слова его в конце концов несколько успокоили Даяну и Кидо. Они перестали испуганно вглядываться в темноту и скоро заснули при свете угасающего костра. Тайк, сославшись на то, что отлично выспался за время плавания, остался на страже.

Он обошел маленький лагерь, сходил к лодке, постоял на берегу, прислушиваясь к тихому плеску воды, и снова вернулся к костру.

— Это вы, господин Тхоорт? — встретил его настороженный шепот.

— Я, Бакум, не пугайся.

— А что это там за шум?

— Ветер, кажется, поднимается. Может быть, он разгонит туман, и наше положение облегчится.

— Как же! — буркнул несчастный проводник.

— Ты дрожишь? — спросил его Тайк.

— Знобит немного…

— Почему бы тебе хорошенько не выспаться?

— Спасибо, сударь. Я и так вздремнул сегодня дольше, чем следовало.

— Ну, не отчаивайся! В конце концов ты, кажется, доставил нас именно туда, куда нужно.

— Да, — Бакум мрачно глянул вверх, туда, где во тьме скрывалась вершина горы. — Похоже, так и есть. Ох, сударь! Об заклад бьюсь, что мне не спится от того же, от чего и вам…

— Вот как? — Тайк сел возле Бакума на разостланный плащ. — Ну-ка, ну-ка! Любопытно!..

— Да все этот сон, о котором рассказывали госпожа Даяна и Кидо! Разве может такое присниться случайно?

— В самом деле, — Тайк задумчиво следил за игрой языков пламени. — Ты прав, я размышлял именно над этим. Дело в том, что и мне сегодня приснился точно такой же сон…

— Так, — произнес Бакум после долгого молчания. — Значит, и вы… Что ж, я с самого начала это подозревал. Я видел, как поразил и встревожил вас рассказ об этих снах.

— Ты думаешь, они могут иметь какое-то толкование?

Бакум кивнул и, переведя дух, произнес:

— Ох, сударь! Кажется, это первое предупреждение вам…

— Первое предупреждение? Дьявольщина! Вот эти самые слова, произнесенные твоим голосом, я тоже слышал во сне! Что ты на это скажешь?

Бакум не издал ни звука в ответ. Удивленный Тайк повернулся к нему и обнаружил, что бедняга сидит с раскрытым ртом, не в силах произнести что-нибудь членораздельное.

“Зря я его так сразу”, — с жалостью подумал Тхоорт. Он-то здесь при чем?

— Моим голосом, — наконец чуть слышно простонал Бакум. — Господи, я — то здесь при чем?!

Сильный порыв ветра со стороны озера ярко раздул угли в костре. Бакум вздрогнул.

— Ну вот, — сказал Тайк, — я же говорил, ветер поднимается.

— Как бы буря не разыгралась!

— А ты-то еще не хотел тащить лодку подальше от воды!

— Я думал о том времени, когда придется тащить ее назад к воде… Смотрите-ка! Что это?

Вершина горы на мгновение проступила резко очерченным сгустком тьмы на фоне сияющих серебром облаков. Глухо проворчал гром.

Даяна подняла голову.

— Что случилось?

— Все в порядке, — поспешно сказал Тайк, — просто начинается гроза.

Даяна тяжело вздохнула.

— Дождь, — сказала она, — нужно бы поискать укрытие.

И действительно: не по-осеннему крупные капли застучали по земле. Тайк разбудил Кидо.

— Пойдем вдоль берега! — ему пришлось перекрикивать шум ветра, — может быть, сумеем спрятаться.

Какая-нибудь минута ушла на сборы, но дождь за это время превратился в ливень, все четверо разом промокли, словно окунулись в воду. Вдобавок со скалы, поднимавшейся над лагерем, хлынули холодные грязные потоки, в которых попадались и камни. Пришлось идти берегом, открытым всем ветрам. Люди поминутно поскальзывались, спотыкались среди мокрых валунов, покрывавших пляж. Громадепрь, на которого навьючили всю поклажу, плелся позади и недовольно отфыркивался. В кромешной темноте путь освещали лишь молнии, непрерывно сверкавшие в небе.

Неожиданно Нуфер замер, прислушиваясь к чему-то сквозь громовые раскаты, а затем издал тревожный клич. Сейчас же, словно в ответ ему, откуда-то сверху донесся жуткий пронзительный вопль. Диаварды остановились, не сделав следующего шага, и, как по команде, посмотрели на вершину горы. На мгновение Тайку показалось, что он снова видит свой страшный сон. Два огромных крыла, раскрывшись, погасили серебристый блеск облаков, исполинский силуэт, черным пятном проступающий даже во тьме, отделился от скалы и, плавно кружа, стал снижаться над берегом.

— Это он! — прошептал Тайк.

— Это посланец Колдуна! — крикнула Даяна.

Кидо в страхе заслонился рукой.

Громадепрь рванулся в сторону, так что все узлы посыпались с его спины. Он бежал прочь от озера, чтобы укрыться в тени горы. Диаварды медленно пятились вслед за ним, не в силах оторвать глаз от неторопливого полета чудовища. Ужас гасил сознание, они не видели, не слышали, не чувствовали ничего, кроме приближения смерти.

— Пещера! — завопил что есть силы Бакум. — Вон там!

Он, в отличие от диавардов, боялся даже взглянуть на страшную снижающуюся тень и только поэтому заметил круглое отверстие, ведущее в недра горы.

— Скорее, скорее! — Бакум дернул за руку Кидо, тот вцепился в плечо Даяны так, что она вскрикнула от боли. Тайк обернулся, с трудом стряхнул с себя оцепенение и побежал за ним.

Нуфер был уже у входа в пещеру, но войти почему-то не решался. Бакум, не останавливаясь, пробежал мимо него и скрылся в темноте. Кидо нырнул следом, но Даяна вдруг оступилась и упала. Поднимаясь она невольно поглядела назад, слабо вскрикнула, подняла руки, отгоняя нестерпимо кошмарное видение, и снова без сил повалилась на камни. Тайка испугало ее лицо. Он быстро обернулся и сейчас же увидел горящие глаз: чудовища. Демон несся прямо на него со стороны озера, едва не задевая крыльями земли.

Тхоорт поднял посох. Пальцы его дрожали, не сразу удалой нащупать кнопку. Наконец, пружина щелкнула, но клинок не появился. Вместо этого посох легко, как спичка, переломился пополам. Тайк в изумлении глядел на обломки. В его руках они крошились и рассыпались в труху. “Нет спасения”, — пронеслось в голове Тхоорта. И тут громадепрь бросился в атаку.

Огромная скорость, с которой летел враг, не оставляла времени для искусного маневра. Нуфер высоко подпрыгнул и оказался на цуги чудовища в тот момент, когда оно уже готовилось обрушиться на людей. Глаза демона вспыхнули багровым пламенем, и громадепрь мгновенно превратился в огненный шар, но чудовищу пришлось свернуть и пойти на новый круг, чтобы возобновить нападение.

— Нуфер! — запоздало прокричал Тайк, схватившись за голову. Он хотел было броситься вперед, но услышал позади стон Даяны и остановился. Нуфера больше не было. Огненный шар погас, оставив после себя лишь дымное облачко.

— Скорее! — хрипела Даяна. — Скорее, он возвращается!

Крылатая тень уже разворачивалась над озером.

— Нуфер, — еще раз прошептал Тайк, подхватил Даяну на руки и, пытаясь сморгнуть слезы, вошел в пещеру. Он сейчас же наткнулся на Кидо, спешившего навстречу.

— Там длинный коридор, — задыхаясь, проговорил мальчик. — Куда-то под самую гору…

— Где Бакум? — спросил его Тайк.

— Убежал вперед. Он что-то кричал мне издалека, но я ничего не расслышал…

Они прошли еще шагов двадцать, как вдруг на стене пещеры блеснул красноватый отсвет. Тайк обернулся и застыл, испуганно прижимая к себе Даяну. Сзади на него надвигались два багровых огня — глаза чудовища.

— Он здесь, — бесстрастно произнесла Даяна. — Все кончено, это ловушка… Кидо! Где ты, Кидо?

Трое диавардов стояли, прижавшись друг к другу, посреди коридора. Бежать не имело смысла, демон быстро приближался. Впрочем, теперь они видели лишь бесформенное дымное облако, в глубине которого кроме яростно пылающих глаз ничего нельзя было рассмотреть. Черные языки дыма метнулись от облака к людям, окружили их и стали медленно сжиматься. Они уже клубились у ног, окутывали тела, чтобы растворить их в себе… Сейчас я исчезну, подумал Тайк, погружаясь в толщу непроницаемой тьмы.

Но прежде, чем она накрыла его с головой, ослепительный луч света ударил откуда-то из глубины пещеры и впился в зыбкую плоть демона. Отчаянный вопль, многократно усиленный сводами пещеры, едва не оглушил диавардов. Искры или, вернее раскаленные осколки камня брызнули во все стороны. Тьма отступала, сгорая без остатка в струях белого, нестерпимо ярко, пламени. Это же пламя, как показалось Тайку, разгоралось и в его собственном теле. Он ощутил пульсирующие удары крови готовой вскипеть. Раскаленный воздух обжигал легкие.

Но и задыхаясь, Тайк не мог отвести глаз от той точки, где белый луч упирался в дымную пелену. Там, в клокотании огня творилось нечто невообразимое: вдруг появлялась человеческая фигура, взмахивала крыльями, выраставшими вместо рук, тут же оплывала под струей пламени, превращаясь в кошмарного монстра.

Чудовище вступало в борьбу с белым лучом, сгорало в нем, обращаясь в черный дым, теснимый все дальше по коридору Дым постепенно уплотнялся, чтобы подвергнуться новым метаморфозам и снова отступить.

Так продолжалось до тех пор, пока демон не исчез из виду. Тогда погас ослепительный луч, и Тайк вдруг ощутил, как оставляет его острое чувство опасности, то неотвязное дыхание смерти, которое сжимало сердца диавардов с момента их высадки на остров.

Демон ушел! Посланец Колдуна отступил! Тайк не мог прийти в себя от удивления. Такого еще никогда не бывало! Да это попросту невозможно! Демон непобедим. Он, конечно, не вернется. Нужно немедленно уходить отсюда!

Тайк попытался двинуться с места, но жгучая боль во всем теле не дала ему сделать ни шагу. В изнеможении он опустился на землю и закрыл глаза.

…Тонкая ласковая ладонь гладила его по лицу, длинны пальцы коснулись волос. Какое знакомое прикосновение! Какая знакомая, любимая рука!

— Тхоорт, пора идти.

Тхоорт? Ах, да!

Тайк открыл глаза, но ничего не увидел. Ну, конечно. От все еще в пещере и, следовательно, в полной темноте.

— Вставай, Тхоорт, — повторила Даяна.

Рядом тяжело, со всхлипом, закашлял Кидо.

Тайк приподнялся и сел. Тело все еще горело, однако никаких особых повреждений не ощущалось. Кажется, на этот раз повезло, подумал он, но сейчас же вспомнил о громадепре.

Нуфер, Нуфер! Как же теперь без тебя?

— Вы-то целы? — сиплый голос Тайка был еле слышен.

— Да, все хорошо, — ответила Даяна, — непонятно только, что с нами произошло… Как ты думаешь, Тхоорт, кто это был?

— Не знаю, — держась за стену, Тайк с трудом приподнялся на ноги. — Наверное, он, Посланник. Да, видно, срок нам еще не пришел. Здесь, на острове, он может… Погодите, а где Бакум?

— Бакум не возвращался, — сказал Кидо. — Наверное, забился в самую глубину пещеры.

— И луч шел оттуда, — задумчиво проговорила Даяна. — Что же все-таки это было?

— Мы должны найти Бакума, — сказал Тайк. — И потом… Не стоит нам пока покидать пещеру.

Ощупывая стены, они осторожно двинулись вперед. Дорога шла под уклон. К счастью, здесь не было камней на пути, можно было спокойно шагать в полной темноте. Впрочем…

— Смотрите-ка! — сказал Кидо, шедший позади всех, — там что-то мелькает, какая-то тень… Вот, опять!

— Где? — Даяна и Тайк остановились, вглядываясь в темноту.

— Да вон же! Ох, нет, Тхоорт, это, кажется, твое плечо!

Теперь и Даяна увидела проступающий темным пятном силуэт Тайка.

— Там, впереди, свет! — сказала она.

— Это не может быть выход, — заметил Тайк, — мы все время спускаемся.

— Наверное, там Бакум, — сказал Кидо. — Давно уже развел костер и поджидает нас… Э-э-й! Ба-а-ку-ум!

— Молчи! — Тайк вдруг испугался, не зная сам, чего именно. Может быть, того странного зазывания, с которым ответило эхо. Он долго вслушивался в гулкую тишину коридора. Бакум не откликался.

— Идем, — сказал наконец Тайк. — Но будьте осторожны. И никакого шума.

— А кого нам бояться? — прошептал все-таки Кидо. — Посланника Колдуна прогнали, он теперь далеко…

— Кто мог прогнать Посланника Колдуна? — прервал его Тайк. — Смотри, как бы это чудовище не оказалось пострашнее того…

По мере продвижения диавардов свет постепенно усиливался. Спуск становился все более пологим, а коридор заметно расширялся. Скоро он привел путников к полукруглой арке сложенной явно человеческими руками из больших валунов. Пройдя под аркой, Тайк, Даяна и Кидо оказались в обширном подземном зале, в центре которого раскинулось удивительное озеро. Воды озера сияли молочной белизной, ярко освещая вес пространство зала. Несмотря на то, что воздух в пещере был неподвижен, светящаяся поверхность колыхалась, волны разгуливали по ней во всех направлениях. Это рождало такую затейливую игру бликов на стенах, что у диавардов в первый момент зарябило в глазах, и они не сразу заметили на берегу озера одинокую человеческую фигуру.

— Бакум! — обрадовался Кидо. — Он здесь! Я же говорил!

— Наконец-то отыскался, — Тайк облегченно вздохнул. — А я уже, откровенно говоря, ждал беды. Эй, Бакум! Что это за жидкость?

— Идите… сюда, — слабо донеслось в ответ, хотя расстояние уже было не так велико.

Бакум стоял неподвижно, повернувшись к озеру спиной, и, как показалось Тайку, внимательно следил за их приближением.

Странно, подумал Тайк. Что это с ним? Словно и не рад… Он невольно замедлил шаг, всматриваясь в лицо Бакума. Равнодушное, неживое какое-то… Остановившийся взгляд… да и сам он изменился, на себя не похож. Застыл, как изваяние…

— Скорее! — снова заговорил Бакум. — Что же вы не подойдете ближе?

Кидо рванулся было вперед, но Тайк, подчиняясь мгновенному инстинктивному побуждению, схватил его за руку.

— Стой!

— В чем дело? Почему? — Кидо удивленно обернулся к нему.

Теперь и Даяна заметила какую-то странность в Бакуме. Глаза ее вдруг округлились.

— Смотрите!

Шаря по воздуху руками, Бакум с трудом сделал шаг навстречу диавардам, потом другой, и тогда они увидели многочисленные белые нити, тянущиеся вслед за ним. Нити поднимались из озера толстым светящимся жгутом и, достигая спины и затылка Бакума, уходили внутрь его тела. Они непрестанно шевелились, будто управляли каждым движением…

Еще шаг — жгут натянулся, и Бакум остановился.

— Иди же ко мне, мальчик, — проговорил он на одной ноте, обращаясь к Кидо.

Но тот испуганно отшатнулся. Он не узнавал теперь в этой странной, зловещей даже фигуре прежнего добродушного горожанина.

— Это не… — начал Кидо и не смог договорить.

Вперед выступил Тхоорт.

— Кто бы ты ни был, — громко заговорил он, — мы разгадали тебя. Ты не Бакум.

— Руку! — упрямо твердил странный призрак. — Подайте мне руку! Идите сюда!

— Зачем ты встал у нас на дороге, оборотень? Что ты сделал с нашим товарищем? — крикнул Тайк.

— Нет, — прошипел он, — так ничего не выйдет!

Руки его повисли плетьми, спина согнулась, казалось, весь он съежился, и только глаза надменно и мрачно смотрели на диавардов.

— Кто вы такие? — спросил он после долгого молчания. Голос его теперь совсем не был похож на голос Бакума. — Что привело вас сюда, к самой границе обитаемого мира?

— К самой границе? — удивился Тайк. — Что ж, вероятно, нам это и нужно. Мы воины племени диавардов. Все народы, живущие вокруг, по берегам Озера Злого Духа, знают, что диаварды не любят шутить. Мы заставим себя уважать и на краю света!

Снова побежали волны по светящейся поверхности, движение это передалось нитям, цепко держащим послушное человеческое тело, и фантом заговорил:

— Странно. Этот ваш… Бакум. Он такой же, как вы?

— Нет, он не из нашего племени.

— Я так и думал.

— Но он наш друг и проводник! Отвечай, где он и что с ним?

— Я растворил его в себе. Он больше не понадобится.

На минуту диаварды онемели. Даяна медленно потянула из ножен меч.

— Растворил в себе?! — с трудом произнес Тайк, все еще не веря своим ушам.

— Я могу восстановить его, но это ни к чему. Я мог бы создать их сотню, тысячу! Ведь ото куклы. Пустышки из местных… А мне нужны другие. Да, теперь я понял. Мне нужен диавард! Я сразу это почувствовал, как только вы появились. Ведь это за вами гнался тот, черный?

— Нас преследует посланник Колдуна, — ответил Тайк. — Но мы для того и пришли сюда, чтобы отыскать его логово и уничтожить проклятье нашего рода.

Оборотень слабо махнул рукой.

— В этом нет нужды. Дальше я пойду сам. Да и что бы вы стали там делать? Для вас это логово Колдуна. Для меня же — нечто совсем другое. Много лет приближался я к этому месту, — рука Бакума механически поднялась, большим пальцем он ткнул куда-то назад. — Но застрял у самого порога. А мне надо, обязательно надо добраться туда! Это дело всей моей жизни, включая ту часть, что наступила после смерти…

Ага, подумал Тайк. Значит, мы находимся на пути к логову Колдуна!

— Отчего же ты задержался? — спросил он, глядя вдаль за озеро, туда, где пещера снова сужалась и уходила в темноту.

— Это было давно, — сказал оборотень. — Я многого тогда не знал об опасностях этого мира, и однажды чуть не погиб. В последний момент мне удалось спастись, вернее — сохранить разум, но я потерял тело, а значит, и способность передвигаться.

Мне нужен новый носитель. Любой из вас подойдет. Телами сочтемся после того, как я докопаюсь до сути всего происходящего. Уверен, что мне это по силам. Но уверен также и в том, что это по силам только мне. Оборотень помолчал.

— Ну так как? Решились? Смелее же! Я спас всех троих, а ведь нужен только один!

Кидо вопросительно посмотрел сначала на Даяну, потом на Тайка.

— Нет, — решительно сказал Тхоорт, — я не верю тебе, оборотень. Может быть, ты и есть наш враг… Если это ты защитил нас от Посланника Колдуна, мы благодарим тебя за спасение, но принимать из благодарности вместо одной смерти другую не станем… Вернешь ты нам Бакума или нет, мы продолжим путь…

— Я тоже не верю тебе, — сказала Даяна. — Колдун должен погибнуть от этой руки!

— Да какой там Колдун! — забеспокоился Бакум, снова пытаясь двинуться вперед, но нити, как видно не могли растянуться сильнее. — Если бы во всех наших бедах всегда был виноват какой-нибудь Колдун! Поймите же наконец, дело совсем в другом!

— Может быть, ты знаешь, в чем? — усмехнулся Тайк.

— Думаю, что в нас самих. Это пока все, что я могу вам сказать. Дайте мне тело, и я узнаю больше.

— Нет! — повторил Тайк. — Однажды начатое предприятие следует доводить до конца собственными руками. Если нам повезет, мы позаботимся о тебе, несчастный. Идем! — обратился он к спутникам. — Слишком много времени уходит на разговоры…

Узкий уступ, образованный стеной пещеры, был единственной дорогой, ведущей в обход озера. Тайк первым взобрался на эту опасную тропу. Даяна и Кидо следовали за ним.

— Постойте! Одумайтесь! — как заведенный повторял Бакум, глядя прямо перед собой и медленно пятясь назад к озеру. — Кто защитит вас теперь от вашего Колдуна? Только рядом со мной вы в безопасности!

Он стоял уже по колено в жидкости, а пучок нитей все укорачивался, затягивая его в глубину.

— Оттуда еще никто не возвращался! — прокричал оборотень в последний раз, и светящиеся волны сомкнулись над ним.

Озеро забурлило, вскипело ключом, словно переваривая проглоченное. Диаварды с ужасом глядели на мелькавшие в водовороте темные сгустки — разрозненные части человеческого тела. Волны, бороздившие поверхность озера, становились все выше. Одна из них, плеснув в стену, едва не достигла ног диавардов.

— Скорее! — крикнул Тайк. — Впереди тропа поднимается!

Через минуту светящаяся масса обрушила на стену новый удар, но Тайку и его спутникам он был уже не опасен. Шаг за шагом продвигались они к противоположному выходу из подземного зала, который служил и обиталищем, и тюрьмой странному существу, такому могучему и такому бессильному…

Пол пещеры, до тех пор полого опускавшийся к озеру, здесь, в новом коридоре, круто пошел вверх. Коридор давал резкие зигзаги и многочисленные ответвления, так что диавардам, двигавшимся в полной темноте, не раз приходилось выбирать путь наудачу. У одного из таких перекрестков, расходившегося сразу в четырех направлениях, сделали привал. Даяна не могла больше идти, рана ее снова горела огнем, повязка насквозь пропиталась кровью.

— Нам нужно немного отдохнуть, — сказал Тайк, — и подумать, куда идти дальше.

— Мне кажется, здесь все дороги ведут наверх, — сказала Даяна, — мы поднимаемся к вершине горы.

— К вершине, — почти беззвучно прошептал Кидо, — где этот, крылатый…

Тайк, ловивший в темноте каждый шорох, услышал и эти слова. Вот именно, подумал он. Где крылатый…

Против Посланника Колдуна они практически безоружны Не безумие ли соваться в самое его логово, не имея никаких средств борьбы с ним?

Тхоорт не в первый раз задавал себе этот вопрос. И давно уже знал ответ. Никаких средств борьбы не было и в самом начале похода диавардов. Этот поход для них был последней, отчаянной попыткой дотянуться до горла врага. И отступить, даже под страхом смерти, они не могут, им некуда отступать — неотвратимая гибель найдет их в любом краю. Значит, нужно идти и умереть. Но взять на свою жизнь высокую цену, не продешевить, не поддаться на дьявольские уловки Колдуна. Не верить светящимся озерам, обещающим спасение. Не доверять никому и ничему. Добраться, дотянуться, пусть голыми руками но свернуть гадине шею…

Тайк вдруг поймал себя на том, что уже некоторое время прислушивается к едва различимому, но назойливо повторяющемуся звуку, не то отголоску капели, не то стрекотанию какого-то насекомого. Сначала это происходило бессознательно затем Тайку стало казаться, что звук усиливается.

— Тсс! Слушайте! — прошептал он встревожено.

В мертвом безмолвии подземелья явственно раздавался звонкий дробный стук. Да ведь ото шаги!

— Там люди, — сказал Кидо, — И их много…

— М-м-да, — протянула Даяна. — Целый отряд. Слышите, как вышагивают?

— Они, идут сюда!

Дружный ритмичный топот доносился, казалось, со всех сторон одновременно. Где-то там, в пещерных глубинах, слаженным строем двигалась большая группа людей.

Необязательно, впрочем, людей, подумал Тайк. Откуда бы тут взяться людям? Не Посланник ли опять? Нет, пожалуй, не он, иначе отвратительное чувство приближения смерти уже предупредило бы диавардов.

Тайк взялся за рукоять кинжала. Лишившись своего боевого посоха, он мог рассчитывать только на это оружие. Шаги между тем быстро приближались. Они уже грохотали во всю мощь под сводами пещеры, но слышались по-прежнему со всех сторон. Прошло еще несколько мгновений — мелькнул свет — и весь отряд сразу оказался перед диавардами. Солдаты словно выросли из-под земли. Вот только что перекресток был пуст, а в следующий миг его уже заполняет развернутый строй, блокирующий три направления из четырех. Воины не имели факелов, но их шлемы и панцири светились собственным неярким светом. Тайк, Даяна и Кидо поспешно отступили к четвертому, свободному пока проходу. Это был путь, которым они пришли.

Из строя необыкновенно рослых и сильных, по-видимому, солдат выдвинулся один, который уж и вовсе выглядел великаном.

— Зачем вы явились? — произнес он громовым голосом. — Живым нечего делать в этих местах! Только смерть позволит вам войти в пределы нового мира. Возвращайтесь по домам и ждите своей очереди. Она настанет, может быть, раньше, чем вы думаете.

Подобие усмешки мелькнуло на темном лице воина.

— Ах, так! — отчаянно крикнул Кидо. — В таком случае, твоя очередь уже подошла!

И он с мечом в руке кинулся навстречу великану. Вместо того, чтобы принять бой, тот вдруг пустился бежать и — скрылся в одном из проходов. Для этого ему пришлось разорвать строй своих солдат.

Кидо, недолго думая, проскользнул вслед за ним. Тайк, заподозривший неладное, хотел было удержать его, но ловушка уже захлопнулась. Строй сомкнулся, двое солдат, вооруженных тяжелыми мечами, преграждали Тхоорту путь. Ловким обманным движением он миновал одного и, уклонившись от меча другого, нанес ему удар кинжалом.

К огромному изумлению Тайка кинжал прошел сквозь тело воина, не встретив ни малейшего сопротивления. Даяна испуганно вскрикнула, ей показалось, что Тхоорт исчез.

На самом деле сила инерции бросила его вперед, и он налетел на стену, необъяснимо оказавшись уже за спиной солдата. Клинок сломался о камень, Тайк сильно ударился головой и в течение нескольких мгновений с трудом понимал, что происходит вокруг.

Тем временем Даяна, забыв о ране, мягко, как кошка, двигалась перед настороженно замершими воинами, и меч в ее руке выписывал замысловатые фигуры. Этот завораживающий боевой танец делал неотражаемыми внезапные удары, которые Даяна мастерски умела наносить. Вот она нащупала, кажется, слабое место в обороне противника. Сейчас же последовал едва уловимый выпад, как правило, смертельный для того, кому он предназначался.

Однако на этот раз удар не достиг цели. Меч Даяны рассек воздух, а сама она едва сумела уклониться от ответного удара.

Отступив, она с удивлением провела рукой по лезвию меча. Клинок был холоден и сух, хотя Даяна могла бы поклясться, что он глубоко вонзился в грудь солдата. Пожалуй, даже слишком глубоко. Словно в туман…

— Тхоорт, где ты? — закричала она, тревожно оглядываясь по сторонам.

В ответ послышался приглушенный расстоянием голос Тайка. Он шел откуда-то из глубины левого коридора, и Даяна, не размышляя, бросилась туда. Сейчас же солдаты в светящихся панцирях пропали, как по волшебству, и опустевший перекресток снова погрузился во тьму.

Тайк, немного пришедший в себя, безуспешно шарил руками в темноте.

— Кидо! Даяна! — звал он. — Вернитесь! Это призраки! Они хотят нас разделить… Сюда! Скорее!

Все напрасно. Он был один.

Прошла целая вечность или наоборот — время совсем остановилось. Тайк не мог бы сказать, как долго блуждал он по бесконечным коридорам подземелья. Он был словно в бреду и даже не особенно удивился, увидев далеко впереди свет.

Не выйти бы обратно к озеру, подумал Тайк отрешенно. Впрочем, глубине души он считал, что это все же лучше, чем бродить одному к кромешной тьме.

Ветерок, слабо веявший ему навстречу, неожиданно дохнул отвратительным трупным запахом. Тайк продолжал идти вперед и скоро обнаружил источник запаха: скрюченная человеческая фигура лежала на его пути. Опять призрак? Неужели кто-то надеется испугать этим зрелищем диаварда?

Тайк приблизился и легонько толкнул труп носком сапога. Нет, это не призрак. Голое человеческое тело. Почерневшая кожа туго обтянула череп и скелет. На руке мертвеца обнаружились следы зубов, а на стене над ним — темные полосы, складывающиеся в неведомые знаки. Голый человек сделал эту надпись кровью, заключил Тхоорт, окончив осмотр. Но что он написал? Как попал сюда? Отчего умер? Ни на один из этих вопросов ответа не было.

Тайк оставил мертвеца и зашагал дальше. Все ответы там, думал он. Впереди.

Свет разгорался все сильнее. Скоро он уже слепил глаза. Тайк понял, что перед ним не озеро, однако ему никак не удавалось разглядеть, откуда исходит этот нестерпимый блеск. Холодное белое пламя затопило пещеру. Оно было как бы продолжением тьмы, ее оборотной стороной. При таком обилий света зрение было так же бесполезно, как и при полном его отсутствии. Тайк шел зажмурившись, но свет причинял боль глазам и сквозь веки. Он закрыл лицо руками.

— Остановись! — властно пророкотал вдруг в пещере неизвестно кому принадлежавший голос.

Тайк, не отнимая от лица рук, только помотал головой и упрямо продолжал шагать.

— Куда ты идешь? — спросил голос.

Вперед, подумал Тайк. Вперед, там будет видно… Более точного ответа он дать не мог.

— Остановись! Ты не знаешь, что тебя ждет.

“Мне все равно. Пусть смерть. Она и так нависает надо мной вместе с проклятьем диавардов”.

— Бывает, что разочарование хуже смерти.

“Возможно. Но я должен раскрыть эту тайну. Пока она существует, моя жизнь невыносима”.

Тайк вдруг наткнулся на преграду, Гладкая холодная поверхность чуть подалась под его рукой. Он попытался открыть глаза и вскрикнул от боли. Свет, заливающий все вокруг, ослепил его.

Отступив на шаг, он изо всех сил ударил в перегородку. Послышался треск, свет заметно ослаб.

— Постой! — тревожно загудел голос. — Что ты делаешь?!

Тайк не слушал. Он снова отошел на несколько шагов, разбежался и прыгнул плечом вперед.

— Ты все забыл! Здесь же… ВЫХОД! — отчаянно крикнул голос.

Стена лопнула, словно была сделана из бумаги. Свет мгновенно угас. Тайк почувствовал, что проваливается в пустоту. Он широко раскрыл глаза, чтобы увидеть, куда попал, и вдруг ледяная волна ужаса захлестнула его.

Он вспомнил!

8

Пашка долго не приходил в сознание и только стонал, пока его на руках несли к машине. Там врач (была, оказывается, у покойников с Базы и такая должность) осмотрел его и сделал укол.

— Возвращаемся, — сказал он шоферу, — и поскорей.

Через минуту грузовик мчался по дороге на Базу. В его бронированный кунг набилось человек двадцать, здесь было душно и сильно трясло, Олег, Зоя и врач сидели на полу возле Пашки и старались уберечь его от ударов. Зоя плакала, но движения ее при этом оставались быстрыми и уверенными. Она помогла раздеть Пашку и, после того, как врач ощупал его ноги, укутала сына чьим-то широким плащом, на лоб положила холодный компресс.

Олег с невольным удивлением наблюдал за женой. В обыденной жизни она всегда казалась ему хрупкой и совершенно беззащитной. Теперь он понял, что за этой хрупкостью — огромный запас прочности, душевных сил, у него нет-нет, да и мелькал перед глазами развалившийся череп бандита… Другая, даже со стороны увидев такую сцену, на пару суток впала бы в истерику, а Зоя уже словно бы и забыла обо всем… Да, круто изменилась жизнь. И их самих изменила до неузнаваемости.

Машина въехала в ворота Базы и скоро остановилась у двухэтажного здания белого кирпича. Пашку переложили на носилки, внесли в здание и, наконец, поместили на настоящий операционный стол во вполне оборудованном кабинете. Несколько человек долго исследовали его состояние, накололи лекарствами, наложили шины.

— Ну, кажется, все в порядке, — сказал спустя два часа врач, сопровождавший Пашку в машине. — Теперь он будет спать. Вероятно, около суток. Нервная система, конечно, страшно перегружена, но сердце работает вполне удовлетворительно. Ваша помощь не нужна пока. Идите, устраивайтесь. Вам самим необходимо отдохнуть. Приходите вечером, тогда и посоветуемся, у нас есть кое-какие соображения относительно вашего сына.

С большим трудом удалось уговорить Зою оставить Пашку хоть на несколько часов. Она хотела знать все и немедленно.

— Побеседуйте с Зарецким, — сдался наконец врач. — Вы с ним, кажется, знакомы… Его сына мы уже подвергли… лечению… по той методике, которую хотим предложить вам. Сознаюсь, это довольно рискованный эксперимент. Но… — он невесело усмехнулся. — Не в нашем с вами положении бояться рискованных экспериментов…

База поразила Олега своими размерами. Это была огромная территория с разбросанными на большом расстоянии друг от друга куполами лабораторий, длинными, приземистыми корпусами вивариев, собственной энергоустановкой — настоящей электростанцией, столовой, госпиталем и, наконец, целым кварталом жилых домов — бывшим поселком ликвидаторов. По периметру Базу окружило двойное кольцо проволочных заграждений, в комплект к ним входили пулеметные вышки, караульное помещение, склад оружия, гараж и ремонтные мастерские. Все это содержалось в образцовом, а главное, работоспособном состоянии, так что База была надежно защищена от нападения извне.

С утра до вечера лагерь был полон размеренного, деловитого движения. Казалось, каждый нашел себе здесь занятие по вкусу и целиком посвятил ему весь ничтожный остаток своей жизни. Вероятно, впечатление это было поверхностным, люди, обреченные на смерть, не могут не испытывать приступов отчаянья, не могут работать с неугасающим энтузиазмом, точно зная, что не всякий их труд может быть завершен. Каждый день дежурная похоронная команда проходила по улицам поселка, направляясь к огромному кладбищу Базы. Одно это зрелище должно было выбивать из колеи всех, кто при нем присутствовал, но… не выбивало. Человек не способен слишком долго предаваться отчаянью, не способен постоянно ждать смерти, так же, как не способен полностью игнорировать ее приближение.

— У моего Кости нет другого выхода, кроме “Нейрона”. Состояние очень тяжелое… — говорил Ефим Зарецкий. Черные с проседью усы его при этом нервно шевелились. Общие беды сблизили Олега с Зарецким так, как никогда не сближало бывшее многолетнее соседство. Они быстро перешли на “ты”. Теперь Ефим показывал Олегу Базу и вводил его в курс здешних порядков и дел.

— “Нейрон” применяют не только к больным, — говорил он. — Это вообще лечебный агрегат, а, скорее, объект исследования. На Базе он еще с доаварийных времен. Его выкопали в какой-то шахте и привезли сюда. По-моему, никто толком не знает, что это такое, но оно помогает… — он помолчал, — помогает не загнуться раньше отведенного каждому из нас срока. А главное — дает возможность прожить остаток дней в неведении…

— Погоди-ка, погоди, — перебил его Олег. — В шахте, говоришь, нашли? Это не тот ли монолит, которым здесь занимался… этот… э-э… Корф, вроде?

Зарецкий искоса посмотрел на Олега.

— Откуда ты знаешь?

— Один врач рассказывал. Да ты его должен помнить — наш участковый микробиолог, Жора Кислицын.

— А он как узнал? Тема ведь была засекречена. Олег махнул рукой.

— У нас все засекречено! И все обо всем знают. Полгорода работало на Базе, остальная половина — на Базу. Какие тут могут быть секреты? Корф сам Кислицыну рассказал как-то раз за рюмкой.

— Сам Корф?! — Зарецкий взволновался. — Слушай, так ведь это же страшно важно! Вот что. Пойдем сейчас прямо в лабораторию, на “Нейрон”. Я тебя познакомлю с тамошней командой, все им расскажешь. После Корфа осталось слишком, мало документов, а он был последним, если не единственным специалистом по “Нейрону”. Они теперь изучают каждое его слово, где-либо записанное или кем-либо услышанное. Без этого нельзя до конца разобраться в “Нейроне”, Да и времени мало, сам понимаешь. У всех у нас крайне мало времени. Только начнешь что-то понимать, глядишь — умирать пора.

Зарецкий блеснул на Олега черным глазом, но тому еще было не до шуток.

— А какая польза от этого “Нейрона”? — спросил он. — Почему с ним так носятся?

— Пойдем, пойдем, там все подробно объяснят. — Ефим потянул Олега за рукав. — Видишь ли… Иногда эта штука продлевает жизнь.

Просторное помещение внутри купола было ярко освещено. Его наполняло трансформаторное гудение и озоновый запах высоковольтных разрядов. Олегу стало ясно, зачем на Базе такая мощная электростанция. Его провели в кабинет и принялись дотошно выспрашивать, просто-таки выпытывать мельчайшие подробности рассказа Жоры Кислицына о Корфе. Особенно наседал один, не старый еще, но до глаз заросший клочковатой бородой субъект, назвавшийся Виктором Бойко, нынешним главным инженером “Нейрона”.

Олег присматривался, присматривался к нему и вдруг узнал: да ведь это же тот самый зверски всклокоченный бородач из очереди, который рассказывал про живую Землю!

— Было дело, — признался Виктор, когда допрос был окончен, и Олег сам решил спросить кое о чем. — Иногда мы пытаемся раздобыть информацию и в городе.

— Вы ходите в город? — удивился Олег. — Постоянно?

— Еще бы! Как же иначе узнавать, что он против нас замышляет? Самое удобное место для этого — очередь. Можно завести разговор на любую тему и услышать столько мнений — выбирай любое. Вот только микробиологов мало осталось… Если бы я тогда знал, что Кислицын был знаком с Корфом, я бы, конечно, нашел повод поговорить с ним. А так, наобум… Не идти же мне, в самом деле, на анализ крови!

— И многие покой… то есть… многие здешние бывают в городе? — Олег виновато улыбнулся.

Но обижаться здесь было не принято. Да и не на кого…

— Группы уходят и возвращаются каждый день, — сказал Бойко. — Нам нужны продукты, горючее, еще много чего… Приходится заниматься и разведкой, и драться порой…

— С кем? — спросил Олег и сразу вспомнил завал на дороге, где на них напали бандиты.

— С городом, — ответил Виктор. — Да, драться с городом. Нельзя им позволять убивать нас. Для их же пользы. Потому что мы — это они. И вирус распространяется не нами, как они думают, а их собственной нищетой. Когда не хватает продуктов, жилья, одежды, рано или поздно обязательно начнется еще и эпидемия. Не СВС, так чума, холера или оспа… Отсутствие ботинок и велосипедов означает и отсутствие возможности спастись. Не только от болезни — от чего угодно! От землетрясения не спастись, если у тебя единственный в районе автомобиль или телевизор. Нищета убивает непосредственно, своими руками. Поэтому, чтобы победить эпидемию, нужно бороться не с вирусоносителями, а с теми, кто насаждает нищету и выдает ее за высшую справедливость и величайшую добродетель.

Да, СВС неизлечим. Но распространение его можно было предотвратить одними профилактическими мерами. Если бы люди в погоне за куском хлеба не изматывались до полного скотского равнодушия друг к другу, если бы правительство не делало вид, что ничего не происходит…

— Правительство не трожь! — прервал вдруг разгоряченного оратора человек, только что вошедший в комнату. Был он высок и очень худ, даже, пожалуй, изможден. Но глаза его смеялись, Все, кто был в комнате, повернули головы и смотрели на его запыленную одежду и окровавленную повязку на голове.

— Правительство не дремлет, — сказал он, бросив на пол звякнувший рюкзак и блаженно развалившись в кресле. — Только что из города. Все говорят о планирующейся бомбардировке Базы…

— А! — Виктор махнул рукой. — В первый раз, что ли? Ты лучше скажи: привез?

Человек в кресле устало улыбнулся.

— А как же! — сказал он с ехидцей.

— Сколько? — выдохнули все.

— Восемь штучек. Как одна копейка.

Несколько человек сразу бросились к рюкзаку и стали вынимать из него какие-то незнакомые Олегу железяки с торчащими во все стороны проводами.

— Имейте в виду, — лениво протянул худой. — Три штуки мои…

— Чай! По этому поводу — чай! — засуетился Виктор.

— У нас, между прочим, тоже не без новостей, — сказал он худому и показал на Олега. — Вот, знакомьтесь. Новенький кое-что рассказывает про Корфа…

— Ну?! — худой подался вперед с выражением живейшего интереса на лице.

Олегу пришлось еще раз повторить всю историю. Но, закончив рассказ, он потребовал, чтобы и ему наконец объяснили, что представляет собой “Нейрон” и какой в нем прок.

— Судя по тому, что ты рассказываешь, — начал Виктор, — Корф всерьез считал найденный монолит частью нервной системы Земли, чем-то вроде нервной клетки у животных. Он и установку назвал по имени такой клетки — “Нейрон”. В своих записях он утверждает, что авария на Базе и появление вируса СВС — прямое следствие экспериментов с монолитом.

“Воздействие на него раздражителей различной природы, — наизусть ведь помню уже, а? Значит, э-э… — химических электрических, механических и т. п. неизменно вызывает реакцию. Но реакция эта непредсказуема”. В другом месте у него сказано что так же непредсказуема реакция нашей планеты на раздражители ее нервной системы, создаваемые в результате деятельности человека. Иными словами, новый вирус действительно может возникнуть на вновь пробуренную скважину а землетрясение может стать следствием загрязнения атмосферы.

Но это все у Корфа. Мы же пока не можем найти веских подтверждений этой теории. Монолит не особенно похож не нейрон, разве что внешне. Больше чем на гранитный памятник нейрону он не тянет. То есть наоборот — он гораздо сложнее. И все же что-то от живой клетки в нем есть.

Как в хромосомах клетки содержится информация обе всем организме, так и в этом ветвящемся камешке закодировано описание целого мира — обитаемой планеты… Только вот какой? В некоторых деталях она сильно отличается от Земли!

— Откуда вы знаете? — не удержался Олег. — Вы ее видели?

— Да, — просто сказал Виктор. — Некоторые видели. Корф, например. Именно он изобрел способ проникнуть в этот мир.

— А как? — жадно спросил Олег.

— Довольно просто. Дело, видишь ли, в том, что монолит Корфа больше всего похож не на нейрон и не на клетку с хромосомами…

— А на что?

— На компьютер. Да, да, на самый обычный компьютер только имеющий огромную память и быстродействие, способный выполнять множество параллельных операций. В его памяти хранится вся информация о неизвестной планете, а может, с Земле, которой она когда-то была или могла быть, или будет если включить в работу этот удаленный модуль своей интеллектуальной системы.

Вне этой системы он мертв, как простой камень, пока ж запущена управляющая им программа. Корф научился программировать на этом компьютере. Он создал аппаратур) которая переписывает в его память часть человеческого сознания присоединяет необходимые для жизнедеятельности блоки информации самого “Нейрона” и, наконец, дает старт сконструированной таким образом программе. Вот и все, что нужно, чтобы оказаться внутри. Эту идею Корфу, возможно, подсказали фантастические романы, описывающие жизнь в недрах компьютера, как некое “Путешествие в таинственную страну”. Но на деле все оказалось не так уж просто, и сейчас перед нами гораздо больше проблем, чем путей их решения.

Олег кивнул. Он слабо разбирался в вычислительной технике, но с разного рода проблемами сталкивался не раз.

— Так, например, — продолжал Бойко, — записав часть своего сознания в память “Нейрона”, человек не может отсоединиться от его информационных портов, пока сам не вернется из дальнего путешествия в чужой мир, а к тому есть препятствия.

Если человек, вернее его тело, в ходе эксперимента погибает “здесь”, то смерть настигает его и “там”, только “Нейрон” обставляет се гораздо красивее — в свойственных ему понятиях.

И, наконец, самое страшное. “Нейрон”, выражающий все в собственных понятиях, как бы переводит на свой язык и человеческое сознание. Другими словами, попав “внутрь”, невозможно остаться самим собой, приходится становиться, по выбору “Нейрона”, одним из его персонажей. Нельзя сохранить свою подлинную память, она заменяется опытом этого персонажа. Только по возвращении к самому себе через выходной информационный порт человек вспоминает, кем он является “здесь”, не забывая при этом, кем он был и что с ним происходило “там”…

Олег зажмурился и помотал головой.

— Бр-р! Требуется некоторое время, чтобы понять, что тут к чему…

— Поймешь. Рано или поздно все понимают, вот только участвовать в нашем эксперименте соглашаются немногие.

— Почему?

— Н-ну… утрата памяти… это ведь, в некотором роде… смерть личности. Хорошо, если временная…

— Так, так. Ты что-то говорил насчет препятствий к возвращению.

— Препятствие одно. Ты просто не знаешь, что тебе нужно возвращаться. Потому что не помнишь, что уходил.

— Ах, да! Черт! И такую процедуру хотят проделать с моим сыном!

Олег поднялся и порывисто заходил по комнате.

— Но он забудет, что неизлечимо болен, — возразил Виктор.

— Нуда! Мы все забудем, если, например, застрелимся! Это ведь то же самое. Просто вместо одного человека появляется совсем другой. И неизвестно, где.

— Но он может вернуться.

— А что, многие возвращаются?

— Не очень.

— Ну вот! Тогда я вообще не понимаю, зачем вывозитесь с этим “Нейроном”!!

— Погоди, не горячись, — спокойно сказал Виктор, — послушай: покойницкий глаз всем нам отмерил по одному году. Кто-то его уже доживает, а у кого-то (Олег потупился) он вес еще впереди. Но только один! Так вот. Некоторые из вернувшихся до истечения своего годового срока говорят, что провели “там” года три-четыре! У нас разный темп времени. Мало того, у “Нейрона” он то и дело меняется! Как? Отчего? Нельзя ли его ускорить и подарить покойникам лет десять — пятнадцать вместо этого проклятого года? Вот над чем мы бьемся. И кое-что, между прочим, получается…

Бойко закончил лекцию и смог, наконец, вернуться к своему порядком остывшему чаю. Вместо него вдруг заговорил худой, до сих пор, казалось, вовсе не следивший за ходом беседы.

— Это еще не все, — произнес он. — Витя будет возмущаться и спорить, но я скажу: есть у меня сомнения все-таки насчет Корфа. Кажется, не все мертвые умирают в том мире…

— Ладно, ладно, — поморщился Виктор, — как всегда, запишем в протокол особое мнение Дашкевича.

— Хорошо, — сказал Олег. — Теорию этого дела я вроде бы начинаю понимать. Ну а какой он, этот мир? На что он похож?

— О! — смеялся худой. — Экзотика! Копья, мечи. Короли и принцессы. Драконы, правда…

— Средневековье, — подытожил Виктор, — но довольно оригинальное.

Вечером Зоя и Олег пришли в госпиталь. Пашка все еще спал, сильно осунувшееся лицо его было спокойно. Тот же врач пригласил их к себе в кабинет для беседы.

— Непосредственная опасность вашему сыну сейчас не угрожает, — начал он. — Оба перелома веточные, довольно легкие, без сомнения, скоро срастутся. Но вот со стороны психики… Во-первых, налицо все признаки легкого сотрясения мозга. Во-вторых, нервное истощение… Он до сих пор в шоковом состоянии…

— Что с ним делали? Пытали? — прошептала Зоя. Врач прошелся вдоль стола туда — обратно.

— М-м-да, похоже на то, — его вдруг передернуло, будто вспомнилось что-то свое. — Там же уголовники. Тюремная школа. Они это умеют… В общем, я не могу приказывать, но рекомендую настоятельно. Есть у нас…

— Доктор, — перебил его Олег. — Мы уже все знаем. Мы уже дали согласие на применение “Нейрона”. Только с одним условием…

— Хм! С каким же? — поинтересовался врач.

— Мы отправляемся все втроем…

9

Первое, что я увидел, открыв глаза, была индикаторная панель устройства сопряжения. Какой-то миг во мне еще жило удивление Тайка Тхоорта — ему никогда не приходилось видеть разноцветных мигающих огоньков — а затем вдруг всей тяжестью обрушилась настоящая память. Это было как прозрение — все тайны и загадки, так долго терзавшие беднягу Тхоорта, были разрешены в одну секунду. Но ответ оказался страшнее, чем мучительное неведение. Я вспомнил, кто я есть и где нахожусь. Я вспомнил, что меня ждет.

Просыпаясь от кошмара, человек испытывает огромное облегчение. Здесь было наоборот. Я словно оказался в своем старом, давно забытом кошмаре и вдруг понял, что это не сон. Я застонал, и сейчас же надо мной склонились две головы. Одна из них принадлежала Ефиму Зарецкому, другая была незнакома.

— Ну как ты? — спросил Ефим. — Голос его сильно изменился за то время, что мы не виделись и звучал хрипло, сквозь одышку.

— Сейчас, погоди, — прошептал я, снова закрывая глаза. Началось головокружение.

Итак, я вернулся. Хоть возвращаются немногие. Теперь я знал, почему. Не каждому удается попасть на остров посреди озера в стране ирманов. Не каждому на острове удается отыскать пещеру, ведущую к Выходу… Стоп! Я открыл глаза и сел, потянув за собой кое-какие провода. А как же Даяна и Кидо? Где они?

И опять услужливая память подсказала ответ. Они все еще там. Но ото не Даяна и Кидо, а Зоя и Пашка! Как долго мы искали друг друга! Как удивлялись, собравшись все вместе, что, кажется, знакомы много лет! Неужели нас опять разбросает теперь уже по разным мирам? Неужели они не найдут Выход?

— Там еще двое, — едва ворочая языком, проговорил я, — на подходе…

— Хорошо, — сейчас же отозвался Ефим. — Кто?

— Зоя и Пашка.

— Да ну?! — Зарецкий был изумлен. — Как же ты их отыскал? Как узнал?

— Не узнал. Но что-то, видимо, остается в подсознании. Нам хотелось быть вместе.

— Ладно, в отчете все опишешь подробно. Сколько времени там прошло?

— Года два. Впрочем, надо подумать… А здесь?

— Здесь все, — Ефим потоптался неопределенно, виновато глянул на стоящего рядом. — Моих уже нет никого. Сам жду со дня на день… Не надеялся тебя встретить…

— А Бойко? Остальные?

— Никого. Все новые. “Нейрон” веду я. Вот Володя… сменит меня.

— А как “Нейрон”? Что-нибудь есть?

— Кое-что есть, — Ефим принялся освобождать меня от проводов. — Бойко нашел новый порт. У самого Выхода. Но без адаптации.

Витя доживал последние дни… Не стал ждать конца, записался через этот порт целиком, скопировал все сознание, управление полностью переключил на “Нейрон”.

— Ну? — что-то вдруг вспомнилось, мне, что-то совсем недавнее.

Еще семь минут он был жив. Приборы показали кислородное голодание. Удушье. Он мог вернуться, но почему-то не сделал этого. Во всяком случае, он оставался самим собой, никаких следов памяти “Нейрона” нет. По-видимому, воздух там непригоден для дыхания человека с Земли…

— Да, он там, недалеко от Выхода, — сказал я. — Он пытался написать что-то кровью на стене, но не успел. Да и писать там надо не по-русски…

Вечером того же дня мы ждали возвращения Зои. Новый информационный порт, открытый Виктором Бойко, заранее предупреждал о чьем-либо возвращении к Выходу и даже позволял установить, кто идет. На этот раз это была Зоя. Она все-таки нашла дорогу. А может быть, “Нейрон“ специально разделил нас перед Выходом, чтобы выпускать по одному? Тогда скоро нужно ждать Пашку…

Только бы она не отступила, не испугалась в последний момент!

Мы с Володей Глущуком сидели в пультовой сопряжения у металлического саркофага, в котором хранилось тело Зои. Глущук на “Нейроне” исполнял обязанности главного, Ефим понемногу отдавал ему дела. Сейчас Володя снова и снова заставлял меня воспроизводить один эпизод моего предварительного отчета. Что-то ему там не нравилось, не укладывалось что-то в его представлении о мире “Нейрона”.

Об острове и пещере, ведущей к Выходу, здесь давно знали от других “нейронавтов”, повадки “посланника Колдуна” тоже были изучены во всех деталях. И все же…

— Погоди! Давай еще раз. Демон полез за вами в пещеру или нет?

Я пожал плечами.

— Что значит полез? Не только полез, он нас там догнал. Я уже, помню, начал… растворяться, что ли? Словно бы превращался во что-то совсем другое…

— Ну? — Володя глядел на меня с какой-то затаенной печалью. — А дальше?

— А дальше появился свет. Ослепительно белая полоса, как будто струя газа или молния… Она ударила прямо в демона, ну и он… отступил, в общем.

Володя задумчиво покивал.

— Вот смотри, — сказал он рассудительно, — ты говоришь, что видел остров и нападение крылатого демона, так? Так. Затем, уже на острове, тебя посещает предчувствие смерти, бессознательный страх. Правильно?

— Правильно. Мы все это чувствовали.

— Хорошо. События, таким образом, развиваются по классической схеме последнего дня диаварда. Сны, предчувствия, страх и, наконец, нападение Посланника Колдуна.

— Так ведь он и напал…

Володя вдруг вскочил и заходил взад-вперед.

— Кто напал?! — простонал он. — Подумай сам, что ты несешь? Такое нападение — есть последняя необратимая стадия исчезновения диаварда! В этот момент здесь умирает его тело! Покойницкий глаз никому еще не давал отсрочки!

Я растерянно молчал.

Дверь пультовой тихонько скрипнула, и мы оба обернулись. На пороге стоял Зарецкий. Лицо его было белее листка бумаги, который он держал в руке.

— Что случилось? — спросил я.

Ефим шагнул в пультовую, оглянулся зачем-то назад и, протягивая мне листок дрожащей рукой, сказал:

— Это анализ крови. Твой. У тебя в крови нет вируса СВС…

В ту же секунду запел сигнал на пульте, торопливо побежали огоньки контрольной карты, щелкнул автоматический замок саркофага…

Зоя вернулась.

…Несколько часов спустя мы сидели в прожаренной, протравленной, пропесоченной камере специальной очистки, а вокруг за полиэтиленовым пологом, сновали поднятые, по тревоге специалисты.

— Ты понимаешь, Зойка? — радостно тараторил я. — То что произошло с нами в пещере — это же чудо! Мы спасены!

Она, едва успевшая восстановить способность соображать по-земному, только улыбалась в ответ и повторяла:

— Скорей бы Пашка возвращался! Вот обрадуется!

В тот момент я даже немного завидовал ее безмятежному настроению. Мое-то возвращение было совсем не таким. Зоя испытывала счастье возвращения к жизни. Мне пришлось хлебнуть прелестей возвращения к смерти… Буйное веселье теперь захлестнуло меня, но я и не пытался с ним справиться.

Полог раздвинулся, от него в нашу сторону протянулся небольшой коридорчик из прозрачного пластика. В коридорчик вошел Володя, и его голос зазвучал в динамике переговорного устройства.

— Мы прокачали ситуацию, — сказал он. — Она была бы совершенно необъяснимой, если бы в протоколах трех подряд теоретических семинаров не фигурировало так называемое особое мнение Аркадия Дашкевича…

Я вспомнил худого, высокого Дашкевича и кивнул. Не помню, в чем заключалось его особое мнение, но старик всегда был несговорчив…

— Так вот, — продолжал Володя. — Только это особое мнение позволяет как-то объяснить то, что с вами произошло.

— И что же с нами произошло? — спросил я.

— Вы встретились с Корфом.

Я рот разинул от удивления.

— Как, ты хочешь сказать, что это светящееся озеро… Эта бурлящая жижа, обгладывающая людей — Корф?

— По-видимому, да. Сам он, конечно, этого не осознает, но подумай-ка: кто другой так хорошо знал “Нейрон”, чтобы суметь сохранить разум, даже потеряв тело? Кто еще мог изобрести способ борьбы с покойницким глазом, если не Корф, утверждавший, что вирус запущен “Нейроном”?

Глущук помолчал, странно приглядываясь ко мне. Впрочем, меня это не удивляло — у него-то в крови по-прежнему сидел покойницкий глаз.

— А насчет обгладывания людей… — снова заговорил он. — Бакум ведь не человек, а, так сказать, элемент информационной среды. Он действительно может уничтожаться и создаваться по мере необходимости. Как постоянная величина, его образ, вероятно, существует в базе данных “Нейрона”… Никого из вас Корф не собирался растворять в себе. Ему, наоборот, требовалось одно из ваших тел, чтобы подселить в него свое сознание и вернуться сюда. Эх, если бы это удалось! Мы бы разом покончили с СВС…

— Ну что теперь делать? — спросила Зоя.

Глущук пожал плечами.

— Будем посылать людей. Может быть, кто-нибудь снова наткнется на Корфа… Других способов нет. А что касается вас троих… Тут вам самим решать. Если хотите, мы переправим вас в город, когда вернется сын. Но и здесь, на Базе, будет сделано все, чтобы повторное заражение вам не грозило. В общем, как пожелаете. Ну ладно. Мне пора, — Володя натянуто улыбнулся. — В Думе ждут!

Он махнул на прощание рукой и вышел.

— Что решим? — Зоя повернулась ко мне. — Поедем или останемся? Я бы, знаешь, лучше уехала. Куда-нибудь подальше. Ах, только бы Пашка поскорей возвращался!

— Погоди, погоди! — перебил я ее. — Дай подумать!..

Веселье мое вдруг пропало. Я понял, что для всех нынешних и будущих зараженных ситуация ничуть не изменилась. Способ борьбы с СВС есть, да попробуй до него доберись!

Что же это Глущук говорил? Они собираются посылать в “Нейрон” людей на поиски Корфа? Но едва попав туда, все они забудут и про поиски, и про Корфа, и про мать родную! Хорошо еще, если кто-то из них прибьется к диавардам, но и в этом случае могут пройти годы, пока диаварды отыщут остров на озере ирманов. Единственный человек, который уже находится на острове, — Пашка. А что это значит?

Я схватился за голову. Беспощадная правда открылась мне вдруг. Пашка, мой сын Пашка ни в коем случае не должен возвращаться!

Может быть, позже. Когда-нибудь. Но не сейчас!

Потому что только он может пойти к Корфу и дать ему возможность действовать. Только он может спасти диавардов от их проклятия, а Землю от покойницкого глаза. Только он.

Зоя испуганно смотрела на меня и что-то спрашивала, но я не слышал слов.

“Как сообщить ему, — думал я. — Как? Сам он не догадается, нет. Какое там! Он боится этого светящегося озера сильнее, чем Посланника Колдуна. Как пробраться туда, к нему, ничего при этом не забыв? Хоть несколько слов? Хоть намек подать? Он ведь умница-парень, он поймет!”

И вдруг решение пришло. В первую минуту, когда перед глазами возник скрюченный труп на полу пещеры, я в ужасе чуть не закричал. Да что же это мне в голову ударило?! Неужели решусь на такое?! Господи! Да минет чаша сия!

Но я уже решился.

Чтобы покинуть камеру, мне пришлось напялить на себя специальный защитный костюм, иначе бы меня просто не выпустили.

Зоя подумала, что я сошел с ума, пришлось мне некоторое время ее успокаивать. Когда я шел по коридору к пультовой, у меня дрожали колени. Не от страха. Я боялся только одного — опоздать.

За пультом сидел Ефим. Он лишь мельком глянул на меня и снова уткнулся в приборы.

— Смотри, Пашка твой появился. Пока стоит на месте…

— Готовь порт, — сказал я.

— Для кого? — не понял Ефим.

— Для меня.

Он, наконец, повернулся и недоуменно поднял бровь.

— Смысл?

— Дурак! — заорал я. — Витькин порт готовь! Уйдет!

Постепенно до него начало доходить.

— Олег, ты чего? — прошептал он, серея лицом. — Ты брось, что еще выдумал… Это ведь смерти!

— Тебя не спросил! — Я направился к дальнему саркофагу и тут только заметил Володю. — Попробуйте выдернуть меня минут через пять…

Глущук молча кивнул.

— Олег! — позвал Зарецкий. — Может, лучше я? Мне все равно…

Я на ходу обернулся и подмигнул ему с ехидной улыбкой.

— А ты, кроме русского, какие-нибудь языки знаешь?

Володя помог мне устроиться в саркофаге и подсоединить провода. Внешне он был совершенно спокоен, лишь немного дрожали руки.

— Ну, — сказал он перед тем, как захлопнуть крышку саркофага, — ни пуха, ни пера…

Я послал его к черту и закрыл глаза. Все мои мысли сосредоточились на Пашке. На моем Кидо.

“Главное, успеть сказать несколько слов, — думал я. — Он ведь умница, он поймет…”

Content

Бачило Александр Евгеньевич Проклятье диавардов (сборник)

Александр Евгеньевич Бачило Проклятье диавардов

ОТЕЛЬ “ФЛОГИСТОН”

ИНЪЕКЦИЯ СЧАСТЬЯ

ГАЛАТЕЯ

ВОЛШЕБНИК

УДОБНАЯ ВЕЩЬ

ПРОСТАЯ ТАЙНА

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

ИХ ШАНС

ЧУВСТВУЙ СЕБЯ, КАК ДОМА…

ЭЛЕМЕНТ ФАНТАСТИЧНОСТИ

НИ В СКАЗКЕ СКАЗАТЬ…

МЫСЛЕФИЛЬМ, ИЛИ ЗАПИСКИ ГРАФОМАНА

ЖДИТЕ СОБЫТИЙ

ПОМОЧЬ МОЖНО ЖИВЫМ

ПРОКЛЯТЬЕ ДИАВАРДОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9