Бонавири Джузеппе

Каменная река

Ветер

Из долин поднимается ветер

и крестьян окликает,

облетая проулки

сонного царства усталости.

Еще немного — и полночь

пробьёт на ночных колокольнях

вымершего селенья

с его камышовыми крышами,

в котором под каждой дверью

воет и воет ветер,

и его непрерывным шарканьем

полнятся улицы,

где галька слиплась от грязи.

Декабрь 1954[1]

СИЦИЛИЯ РЕАЛЬНОСТИ И ПОЭЗИИ

Рассказ о писателе принято начинать с изложения его биографии, которая как бы высвечивает истоки и побудительные мотивы творчества. Правда, поэт Владимир Корнилов заметил во время недавней советско-итальянской писательской встречи, что в творчестве Достоевского биография и даже трагический суд над петрашевцами сыграли роль второстепенную. Определяющим было обостренное до крайности, болезненное восприятие окружающего мира и поистине сверхъестественное проникновение в потаенные глубины человеческой психологии. Истинный писатель — прежде всего сын гармонии, утверждает Корнилов.

И все же автор этой статьи убежден, что проследить творческую эволюцию в высшей степени своеобразного итальянского писателя Джузеппе Бонавири вне связи с его биографией невозможно — столь сильны в его книгах «зримые отпечатки памяти».

Первый из пятерых детей портного Нанé Бонавири и донны Папé Казаччо, будущий врач-кардиолог по профессии и поэт по призванию Джузеппе Бонавири родился в 1924 году в сицилийской деревушке Минео, что неподалеку от Катании и вулкана Этны.

Прокаленная солнцем в летние дни и обдуваемая холодными ветрами, исхлестанная ливнями зимой, деревня эта примостилась на склоне некогда зеленых, сплошь поросших кустарником, а теперь облысевших, почти голых гор. Жилось там семье Бонавири, как и большинству их односельчан, тоскливо и голодно. Даже вода была на вес золота: до реки Фьюмекальдо надо было идти добрых три километра по горной тропе. Зимой, когда дороги утопали в непролазной грязи, воду хранили в погребах, вырытых прямо в земляном полу. Работали в Минео по-черному от зари до зари и развлечений особых не знали, но эта деревушка недаром была знаменита на весь остров своими поэтами и сказочниками. Отец Бонавири, едва умевший читать и писать, по ночам тайком от близких и друзей сочинял стихи, а мать, окончившая всего три класса, славилась как непревзойденная сказительница (об этом читайте рассказ «Мамино детство»). По словам самого Бонавири, она была ходячим сицилийским Декамероном. С детских лет у Джузеппе Бонавири возникла нерасторжимая связь с родной землей, с окружающими горами, и он окунулся в мир безудержной фантазии, где парил свободно, легко и мог повелевать пространством и временем.

Добавлю, что космическое видение мира начиная с 60-х годов становится доминирующим в творчестве Бонавири и пребывает в неразрывном единстве с поэтическим восприятием действительности, часто весьма неприглядной.

Роман «Портной с главной улицы» (1954) пронизан воспоминаниями детства, о котором рассказано с такой теплотой, что мы лишь между строк можем прочесть, как нелегко порой приходилось маленькому Бонавири. Дед по материнской линии Чиччо Пидуккьо заставлял десятилетнего Джузеппе работать на поле с пяти утра и до позднего вечера. В награду за труды мальчуган получал миску бобового супа, макароны и, если повезет, горсть сушеного инжира. Бывало, суровый дедушка милостиво разрешал внуку передохнуть: совсем исхудал малый, в чем только душа держится, глядишь, и стойла чистить не сможет. И не было для Джузеппе большей радости, чем на денек обрести детство — побродить с друзьями по родным горам и долинам.

Природу Джузеппе Бонавири с детских лет воспринимает как живое существо, переменчивое и таинственное, порой доброе, а порой и злое. Он и его сверстники играют не среди оливковых рощ, кактусов, камней и песка, а с ними: это с ними, как с приятелями, они ссорятся и мирятся, соперничают и делятся всеми бедами и радостями. Дети, как правило, инстинктивно очеловечивают природу, и особенно благоприятствует этому сказочная земля Сицилии. Жизнь крестьян монотонна, уныла, самые большие события для них — религиозные праздники и карнавальные шествия, зато природа этого выжженного солнцем края дарит чудеса и когда-нибудь — как же в это не верить? — принесет им благополучие, а быть может, и богатство. Не отсюда ли присущие большинству сицилийцев вековечный фатализм и терпеливое ожидание чуда?

Однако, как часто случается в этой жизни, в чудесную сказку ворвалась жестокая реальность — детство и юность Джузеппе Бонавири пришлись на годы фашизма и второй мировой войны.

Впоследствии итальянская критика обвиняла Бонавири в том. Что его первый автобиографический роман лишен примет времени и истории: там вообще не упоминается ни о фашистах, ни о коммунистах, хотя действие и развертывается в предвоенные годы, когда муссолиниевская Италия уже вступила в тесный союз с гитлеровской Германией. И вместе с тем роман неизменно сопровождали в литературоведении такие эпитеты, как «неореалистический» и «социально ангажированный». Нет ли тут противоречия?

Думается, ближе всех к пониманию феномена Бонавири подошел итало-американский критик Франко Дзангрилли. Вот что он пишет в своей книге «Бонавири и время»: «Рецензенты в разные периоды причисляли его прозу к неореализму, символизму, фантастике, метафизике, позднему барокко, но это зачастую лишь отдаляло их от подлинной сути творчества Бонавири. Его книги не предназначены для легкого чтения, они требуют от читателя концентрации мыслительных усилий, поскольку соединяют в себе упрямую привязанность автора к реальности, мифологическое восприятие микрокосмоса, именуемого Минео, и богатый опыт научных знаний, накопленных современной культурой».

Дзангрилли видит творчество Бонавири как единое целое и не склонен отделять биографическую, во многом документальную его прозу от научно-фантастической и мифологической. Кстати, и сам Бонавири считает, что космическое видение мира изначально присуще ему.

И все-таки вряд ли правомерно не замечать водораздела между такими вещами, как «Портной с главной улицы», «Каменная река» (1964) и сборник рассказов «Синий поезд», созданный в 50-е годы, с одной стороны, и романами «Волшебный лес» (1969), «Ночи в вышине» (1971) и «Милый остров» (1973) — с другой. Несмотря на легкий налет сказочности, волшебства, которыми веет со страниц «Портного» (здесь явственно ощущается влияние Массимо Бонтемпелли и его «магического реализма»), это прежде всего роман о земных тяготах простого люда. А рассказы «Крестьяне и донна Тереза Радиконе», «Безработица», «Синий поезд», «Сапожник Джузеппе», пожалуй, можно назвать неореализмом без примесей. В них запечатлена хроника предвоенных и послевоенных лет: беспросветная нищета в контрасте с богатством помещиков, массовая эмиграция, пробуждение политического сознания бедняков. «Мой «Синий поезд», — пишет Бонавири в авторском вступлении к сборнику, — как бы летит к новейшей истории: я имею в виду резкий и болезненный переход от старинного сельского мирка, замкнутого и самодостаточного, к новым формам и новому пониманию жизни, что, естественно породило социальные и политические движения, привело к переоценке моральных норм».

Однако в других новеллах «Синего поезда» («Лили и Лоло в полете», «Близнецы», «Учитель химии и биологии») уже налицо взаимопроникновение реальности и фантазии, сицилийского фольклора и общеитальянского литературного контекста, документализма и экспрессионизма. Таким образом, барьер, который отказывается признать Франко Дзангрилли, все же существует, и рубежом, трамплином для прыжка из мира реальности в мир сказки, безусловно, стал роман «Каменная река».

Повествуется в нем о вполне достоверном историческом событии, многократно описанном другими итальянскими писателями, — о высадке английских и американских союзнических войск на Сицилии в 1943 году. Но в отличие от прочих трактовок этой темы (скажем, от повести Элио Витторини «Моя война», герой которой — также семилетний сицилийский мальчуган), свежесть и полемичность романа в том, что трагическая, унесшая тысячи жизней война воспринимается мальчишками как игра, как нескончаемый хоровод. У Бонавири война, отраженная в волшебном зеркале детской фантазии, предстает чем-то сродни битвам средневековых рыцарей с сарацинами из эпической поэмы Лудовико Ариосто «Неистовый Орланд». К тому же читатель становится свидетелем поистине раблезианских пиров, которые устраивают деревенские оборвыши, готовые ради утоления голода вступить в поединок и с местными фашистскими властями, и с победителями — американскими солдатами: обмануть их, а потом еще и зло над ними посмеяться.

Не менее важно в романе и то, что в противовес Витторини, строго следующему установкам неореализма, Бонавири соединяет два времени — реальное и сказочное, превращая само время в категорию метафизическую. Наиболее ярко это проявилось, как подметил известный итальянский критик Джордже Бáрбери Скуаротти, в эпизоде встречи полудикой крестьянки Пеппы и американского солдата Чарльза. «Бонавири использует в общем-то не новый прием наложения времен, мифа и действительности в географических пределах Минео и всей Сицилии… Чарльз легко превращается в Орланда, Пеппа — в Анжелику. Реальность несет в себе историческую память прошлого, но действие происходит в наши дни на Сицилии, охваченной пламенем войны, где для подвигов паладинов и возвышенной, неземной любви места не осталось… Сицилия 1943 года не годится для воссоздания атмосферы любовной идиллии, а острая проза современного писателя совсем не похожа на октавы Боярдо и Ариосто… И все же история эта не вполне реальная, она не сводится лишь к высадке американского десанта на острове во время второй мировой войны. И потому чувства, испытываемые простым американским солдатом и молоденькой сицилийкой, нельзя в полной мере назвать общепринятыми, порожденными повседневностью…»

Свободное обращение с временем и пространством является отличительной чертой всей прозы Бонавири — от «Портного с главной улицы» и «Каменной реки» до философско-фантастических произведений «Волшебный лес» и «Ночи в вышине». Он обладает «живейшим ощущением богатства времени, вмещающего неимоверное число персонажей и событий, которые сами просятся в рассказ».

Но хотя в «Волшебном лесе» Минео по-прежнему «первооснова вселенной» (как сказал критик Карло Бо, «нельзя безнаказанно родиться в Минео»), этот роман по всем признакам являет собой уже не эволюцию, а революцию в творчестве писателя.

Жизнь на мегаконтиненте Минео развивается в муках, однако не утрачивает естественной гармонии с природой до тех пор, пока на сцену не вступает человек, завершающий своим вредоносным, гибельным вмешательством цепочку природных трансформаций от простейших организмов к высшим. Роман пронизан тревогой за судьбы всего живого, но это тревога созидания, а не отчаяния. Автор оставляет нам надежду на бесконечность изменений и настойчиво ищет связь человека не только с землей, средой обитания, но и с космосом, видя в этих поисках путь к осознанию высшего смысла жизни.

Джузеппе Бонавири создал роман поистине трудный для восприятия, требующий от читателя обширной исторической, и философской, и естествоведческой подготовки. Весьма неординарна и сама стилистика романа.

Автор предисловия к «Волшебному лесу» Джорджо Манганелли подчеркивает, что «в мелофонетическом строе романа ощущается стремление воссоздать звукопись мертвых языков: свистящие переливы древнегреческого, загадочные гортанные модуляции древнеарабского, строгую мелодику латыни, причем не сухой, ментальной латыни Овидия, а философского лиризма, свойственного Проперцию…». Наряду с лингвистическими экспериментами явствен в романе и фон поэтический — ритмизованная, стиховая окраска текста. И это не случайно, ведь Бонавири начинал именно как поэт, шел от поэзии к прозе, а позже, став уже зрелым мастером, вновь вернулся к поэзии.

И вот что удивительно: мечтательный, застенчивый мальчик писал стихи, прямо скажем, агрессивные, звучащие как вызов общепринятым нормам. Судите сами:

Убьем его,

время,

летящее

по влажным просторам

небес,

эту черную глыбу,

что давит

людей…

Жизнь есть лишь одно —

подвижная точка

Вечности.

Да, уже в этих юношеских стихах поражает восприятие времени и пространства как соперников, с которыми он готов поспорить и в случае победы подчинить себе. А уж с явлениями природы — ветром, дождем, зноем и стужей — поэт и вовсе на «ты», несмотря на то что языческие верования предков в злых и добрых духов, связанных с силами природы, подспудно живут в нем.

Здесь, пожалуй, уместно поговорить о своеобычной религии Бонавири, очень несхожей с христианством. Сам писатель называет ее языческой. «Неподалеку от Минео, на плоскогорье, лежит «камень поэтов». У этого камня вплоть до конца прошлого века собирались крестьяне и ремесленники и импровизировали стихи, веря в догреческий миф о том, что некие подземные существа способны пробуждать творческую фантазию. Собственно, это и есть вера в множество богов, хотя и не равнозначная политеизму. Ведь наши боги не что иное, как духи, живущие в любой частице природы».

Религия Бонавири — это в философском переосмыслении вера униженных и обездоленных крестьян. Религии же официальной, узаконенной писатель не приемлет напрочь, поскольку именно она породила священников, проповедующих не по велению души и с пламенной верой в сердце, а во имя низменных интересов, ради утверждения своей власти над ближними. Тех самых фарисеев, о которых так язвительно отозвался замечательный русский поэт Николай Глазков:

С отвагой безошибочного труса

Он распинал Иисуса на кресте,

Чтобы потом, во имя Иисуса,

Сжигать Джордано Бруно на костре.

Вот и Бонавари, не сомневаясь в чистоте и святости христианской морали, весьма скептически относится к «носителям» слова божьего, взывающим с амвона о праведности и воздержанности, наподобие священника Антонио Фрагалá из сборника «Сарацинские новеллы» (1980). Слово «сарацинские» надо понимать буквально: на Сицилии мавританское господство оставило глубокий след в культуре, искусстве, обычаях, языке. Для сицилийца слово это применительно к человеку имеет целый спектр значений. Это и «неверный», и нарушающий традиции (причем нередко в положительном смысле), и чересчур смуглокожий, с густой, курчавой шевелюрой, как у африканца. В деревнях и по сей день можно услышать, как какая-нибудь сицилийка, браня мальчишку-разбойника, называет его «маммалукко» — мамлюк. А в народных сказаниях смешение христианской символики с арабской, мусульманской и вовсе неразрывно.

По свидетельству историка и поэта Франческо Ланцы, в сицилийских легендах «противопоставление христиан и мусульман имеет чисти художественную ценность и не несет в себе абсолютно никаких моральных оценок». Это наблюдение может служить ключом к толкованию «Сарацинских новелл» Джузеппе Бонавири. Так, самому Иисусу Христу приписывается сарацинское происхождение («Иисус и Джуфá»), а в другой новелле — неслыханное богохульство! — он даже становится мышью. Хотя, безусловно, речь идет не об исторически достоверном Иисусе, а о мифологическом существе из сицилийского фольклора, опоэтизированном Бонавири в своих сказках — одновременно и авторских, и народных. Таким образом, преображенная, увиденная в новой перспективе, история Иисуса становится историей сарацинской, сицилийской и оттого приобретает черты современности… Иисус, Джуфа и Орланд — Святая троица, распятая на оливковых деревьях.

Невеселое заключение, не так ли? Но Бонавири убежден, что печаль — естественное состояние человека, одинокого и затерянного в огромном мире.

Тоской, печалью наполнены души многих персонажей Бонавири. Грустят крестьянка Пеппа и ястреб Апомео из «Волшебного леса», заглавный герой рассказа «Женщины дона Федерико Мусумечи» и звонарь в одноименной новелле. Лишь в единении с природой — травой, деревьями, речками и водопадами, морем и небом, — в ощущении себя пусть маленькой, но мыслящей их частицей видит автор спасение от извечной тоски бытия. А еще помогает Бонавири в борьбе с экзистенциальным сплином неизменно присущее ему чувство юмора. Оно проявляется и в стилистике, в причудливом, но органичном соседстве просторечий, научных терминов, газетных клише, диалектизмов и строгого литературного языка. А как неожиданны и стремительны переходы от лирического, неторопливого повествования к беспощадному натурализму, от высокого пафоса в духе греческой трагедии в сцене гибели Чернявого к поистине Чеховскому «Хамелеону», когда фашистские главари Минео, одурев от страха в преддверии прихода американских войск, вновь и вновь снимают и вывешивают портрет Муссолини («Каменная река»).

В Минео, где прошли его детство и юность, по-прежнему черпает писатель свое вдохновение — даже теперь, когда уже тридцать два года живет вдали от родной деревни, в гористом крае Чочария. Он и поныне работает врачом-кардиологом в поликлинике городка Фрозиноне и лечит чочарцев и чочарок, уважительно называющих его «синьор дотторе» — «господин доктор».

В этом маленьком городке, рассказывает Бонавири журналисту Риккардо Скарпе, живется и работается хорошо и спокойно. «Если не считать симпозиума о моем творчестве, организованного провинциальными властями, как писатель я во Фрозиноне почти никому не известен. И если вдруг кто-нибудь об этом вспомнит, мне тут же начинают предлагать самые нелепые вещи. Недавно классический лицей города пригласил меня прочесть лекцию о Войцехе Ярузельском (?!). Ну что я, спрашивается, могу сказать о Ярузельском?!»

Нет, актуальные политические события ему отнюдь не чужды, хотя он и не считает себя вправе говорить о них с трибуны. Зато он может поведать нам очень многое о жизни человека, его величии и ничтожности, о неразрывном единстве с землей, которую современный человек воспевает, но нередко и губит, о страданиях и радостях родной Сицилии, ставшей для Бонавири эпицентром и прообразом мира. И — что важнее всего — он умеет «разговорить» немую природу, сделать ее своим собеседником и в то же время придать ей ореол сказочности и поэзии. В нем живет высокий дар гармонии. Все это вместе, в причудливом сочетании, и создает большого, непохожего на других итальянского писателя Джузеппе Бонавири.

Л. Вершинин

Джузеппе Бонавири

КАМЕННАЯ РЕКА

I

Сверху на нас обрушился град желтых камешков: это Нахалюга, Чернявый и Тури Гуастедда в погоне за ящерицей карабкались на скалу, цепляясь за чахлый кустарник.

— Эй вы, потише там! — крикнул Золотничок, вытянув голову вверх; он сидел рядом со мной и с Чуридду Симили. — Да вон, за тем кустом ежевики — не видите, что ли? Хватайте ее, хватайте!

Мы все взмокли. Нахалюга что-то кричал нам сверху, но неразборчиво, а Чернявый — он стоял чуть, ниже — вдруг воскликнул:

— Вот она, змеюка! Стеблем ее не поймаешь — выскользнет. Может, размозжить ей голову камнем?

— Ты что! — в один голос отозвались Чуридду Симили и Тури Гуастедда. — Всю игру испортишь!

Но Чернявый не стал их слушать: уцепившись одной рукой за выступ скалы, а другой зажав камень, он с перекошенным от злости лицом принялся лупить ящерицу по голове; камень вырвался и покатился прямо на нас.

— Ну, гад! — прошипел Золотничок.

— Эй, ты что, ослеп, дубина! — крикнул я. — Чуть башку нам не проломил!

Тури на четвереньках полез вверх по скале; у нас перед глазами мелькали его штаны, все в заплатках.

— А ты-то куда? — удивился я.

— Вон она, в расщелину юркнула. Подожгу пучок травы и выкурю ее оттуда.

Мы с Золотничком уставились на ту расщелину, где скрылась ящерица: вот сейчас она выскочит и, увлекая за собой поток камней, сорвется прямо к нам, в колючие заросли.

Но внезапно мы вздрогнули от протяжного крика или стона: поначалу даже непонятно было, кто это — зверь или человек.

Чернявый взглянул вверх, на раскаленную солнцем вершину.

— Что это с ним? — бросил он отрывисто.

— Гляди, куда он забрался. — Золотничок потянул меня за рукав.

Нахалюга, ловкий, как белка, полез по склону: ему не терпелось узнать, что там у Тури. А тот сверху знаками приказывал нам не шуметь и осторожно ползти к нему.

— Да не слушай ты этого психа, — сказал Золотничок. — Давай лучше здесь пересидим.

— Еще чего! — Я аж задохнулся от гнева. — Можешь сидеть тут сколько влезет, а я пойду.

Из-под ног осыпались камни и глина. Глаза застилала пыль.

Нахалюга уже стоял, отдуваясь, рядом с Тури; оба махали нам рукой: мол, потише вы там.

Мы доползли до Чернявого, который ковырял палкой в расщелине, пытаясь выгнать оттуда ящерицу.

— И вы туда же, за этими полоумными! — презрительно скривился он. — Небось ястреба на Лысой горе углядели — эка невидаль! А я вот ящерку сейчас ухвачу за хвост и на куски разделаю.

— Разбежался! — сказал я. — Да тебе ее за сто лет не поймать.

Карабкаться становилось все труднее: склон был почти отвесный, об острые камни мы ободрали в кровь руки, земля сыпалась прямо на голову Чернявому.

— Эй вы, ублюдки, — завопил он, — обождите меня!

Едва дыша, мы долезли до-места, и Тури, увидев нас, скомандовал:

— А ну пригнитесь. Хотите, чтоб нас заметили?

Мы поспешно спрятались в траве.

— Что тут у вас? — спросил я.

— Да разуй глаза! — прошипел мне на ухо Нахалюга. — Не видишь сам, сколько палаток на Лысой горе?

И правда, черт возьми, а я-то удивился, почему тени от олив такие темные.

Тури стал было объяснять, что это военный лагерь, который, похоже, тянется до самой дороги, но Золотничок перебил его:

— Видно, его ночью разбили. К чему бы это?

— К чему? Ну и олух! — откликнулся Тури. — Забыл, что идет война?

Мы растерянно притихли. Чернявый, весь в пыли, растянулся на животе рядом с Нахалюгой. Я зажмурился: может, это мне привиделось, потом снова открыл глаза, все еще не веря.

Нет, точно палатки, и конца-краю им не видно.

— И что же дальше? — тихонько проговорил Чуридду Симили.

— Что, что! — огрызнулся Тури. — Вон они, солдаты, у колодца дона Джованни Казаччо. Человек пять, кажись.

— Вижу, вижу, — подхватил Чернявый. — И винтовки за плечами.

— Скажешь тоже — винтовки! — фыркнул я. — Это у них погоны такие.

Нахалюга предложил нам всем перебраться в ближнюю пещеру, чтобы получше разглядеть солдат у колодца. Только осторожно, а то засекут.

Один за другим мы вылезли из кустов и поползли по раскаленной земле. Маленькая тропинка, вьющаяся среди оливковых деревьев, привела нас к скалистому выступу. Издалека мы услышали, как колокола на нашей церкви пробили полдень.

— Я же говорил, что-то у них болтается за плечами! — воскликнул Чернявый. — Это котелки…

Отсюда весь лагерь просматривался как на ладони. Сквозь терновник нам было видно, как налетевший ветерок шевелит листья на оливковых деревьях.

— А вон в той долине пожар, — сказал я.

Друзья проследили за моим вытянутым пальцем.

— Ух ты, вот это котел! — воскликнул Тури. — Чтоб его вскипятить, надо развести огонь до неба. Поди-ка накорми такую ораву!

Солдаты группками направлялись к полевой кухне; пламя в костре бушевало так, что даже земля вокруг раскалилась.

— Обедать пошли, — заключил Чуридду. — Неужто они с нами воевать будут?

Никто ему не ответил. Мы не отрывали глаз от солдат, все подходивших к очагу с ведрами. До нас доносился глухой, словно бульканье воды в воронке, звук голосов: слов на таком расстоянии разобрать было нельзя.

— Что они, погромче говорить не могут? — возмутился Золотничок.

Солдаты с засученными рукавами и фуражками под мышкой суетились у костра. От кухни они цепочкой тянулись в оливковую рощу и садились в тени, прямо на склоне. Оттуда слышались звяканье ложек о котелки, чавканье, отрыжки.

— Хорошо тут, прохладно, — сказал один.

— Опять бурду подсунули! — проворчал другой. — Вечно мясо вынимают недоваренным.

Мы навострили уши; Тури даже ладонь к уху приложил, чтоб ни слова не пропустить. Но лица солдат были скрыты от нас, и Чуридду свесился вниз, рискуя сорваться в пропасть.

— Смотри, грохнешься и шею себе свернешь, — сказал я ему.

Солдаты, пообедав, улеглись под деревьями и распустили ремни.

Тени стали короче, спрятались в почерневшем жнивье и в опаленной солнцем листве олив.

Голоса смолкли.

— Должно, уснули в тенечке, — догадался я.

— Да нет, они залезли в палатки, — возразил Тури.

Лысая гора отсюда казалась нам муравейником: по всему ее склону сновали солдатики в своих мундирах цвета соломы; костер уже погасили, лишь редкие искры летали в воздухе.

— Чего же они в трубу не трубят? — недоумевал Золотничок.

— Дурья твоя башка! — напустился на него Тури. — А если в долине притаилось вражеское войско?

— Ну и что?! — воскликнул Нахалюга. — На то и война, чтоб воевать. Не в прятки же они сюда играть пришли?

Тури растерянно поглядел на нас, не зная, что ответить.

— Мне наплевать, зачем они сюда пришли, — заявил я. — Ведь мы-то и вправду пришли играть. Давайте поглядим, что дальше будет.

Но Чернявый со мной не согласился: пускай солдаты делают что хотят, а он лично хочет жрать.

— Полезли за инжиром! — предложил он. — Пока крестьян нет, наедимся до отвала. Кто со мной?

С ним пошел Золотничок. Сквозь заросли ежевики и репейника они стали подкрадываться к инжиру дона Джованни Казаччо.

— Не хотите — не надо, нам больше достанется, — сказал напоследок Чернявый и скрылся в кустах.

Но мы были так взволнованы предстоящими военными действиями на Лысой горе, что пропустили мимо ушей предупреждение Чернявого.

— Там, в деревне, поди, и не знают про солдат, — сказал Чуридду.

— Как же, не знают! — возразил Тури. — А секретарь фашистов на что?

Между тем в лагере наступило время отдыха.

— А эти, под нами, все еще сидят или тоже улеглись? — спросил я.

Нахалюга вместо ответа схватил горсть камней и швырнул их в заросли ежевики. Камни с грохотом покатились по склону.

— Ты что, спятил? — Тури дернул его за рукав. — Сейчас нас всех перестреляют!

К счастью, выходка осталась без последствий; в горах наступила тревожная тишина, даже цикады вдруг примолкли.

— Надоела мне эта игра, — сказал Чуридду.

— Так чего же ты здесь торчишь? — обозлился я. — Шел бы, как всегда, с матерью тряпье собирать.

Но мне и самому наскучило глазеть на это море палаток и летающие над ними искры. Один Тури упорно шарил взглядом по Лысой горе. Он был уверен: что-то еще должно произойти, не могло же такое удивительное происшествие кончиться ничем.

Внезапно где-то совсем близко раздался пронзительный свист.

— Это еще кто? — вздрогнул Чуридду и поспешно нырнул в кусты.

Немного спустя мы услышали тихое потрескивание веток. Не иначе, это Чернявый, подумал я. И впрямь Чернявый с Золотничком, раздутые как бочки, вылезли из зарослей, расстегнули штаны и, будто справив большую нужду, наложили на землю спелого инжира.

Мы стали прыгать вокруг этой огромной липкой кучи.

— Палермский инжир! — торжествующе объявил Нахалюга. — Во рту тает. Только руки берегите, а то распухнут от сока.

— Учи ученых! — буркнул Тури, раскладывая инжир на большом валуне.

Я принялся отгонять черных муравьев, которые откуда ни возьмись налетели на нашу добычу. Нахалюга мне помогал.

— Молодцы! — одобрил Чернявый. — Не с муравьями же их лопать. Так, прошу всех к столу.

Мы чинно уселись вокруг валуна, поджав ноги. Сперва жадно глотали приторные ягоды прямо с кожурой. Потом, утолив голод, стали ее счищать и выбрасывать в лопухи.

— Ух ты, какие сладкие! — приговаривал Нахалюга.

— А ты думал! — смеялся. Чернявый. — Стану я дрянь всякую рвать. По ягодке выбирал. А этот обжора Золотничок только знай рубаху подставлял.

В конце концов мы насытились. Тури довольно похлопывал себя по набитому брюху, а Чернявый, смачно рыгнув, воскликнул:

— Ну и обжираловка!

Нахалюга пустил ветры.

— Пали громче, — посоветовал я. — На войне как на войне. Глядишь, неприятель и разбежится.

Мы засмеялись, а Тури шире всех разевал свой перепачканный рот и даже за живот схватился.

Чуридду запустил пятерню в волосы, облизнул губы и, прищурясь, поглядел на нас.

— Теперь бы в теньке посидеть да окунуться. Может, к речке спустимся, а?

— Ты что, озверел?! — хором взвыли мы. — Час ходу по этакой жаре!

Мы разлеглись прямо на склоне. Чернявый и Тури нарвали травы — подложить под голову. Всех разморило, даже болтать не хотелось. Солнце, слава богу, клонилось к закату, из кустов ежевики выползла расплывшаяся тень. Я лег на спину, закинул руки за голову и бездумно глядел в пышущее жаром небо. Над долиной, почти неподвижно распластав крылья, парили два ястреба.

Тури уже похрапывал рядом со мной, изредка вздрагивая во сне. Заслонив лицо ладонями от солнца, ему трубно вторил Нахалюга. Чернявый пнул меня в зад и прошептал:

— Сыграем над ними шутку?

— Какую?

— Заклеим им морду кожурой от инжира.

Но мне было лень шевелиться, пришлось Чернявому оставить свою затею.

Золотничок и Чуридду, устав глядеть на ястребов, прижались друг к другу и тоже уснули.

— Теперь до вечера будут дрыхнуть, — ворчал Чернявый. — А этот Золотничок даже во сне из всех орудий палит. Ну и черт с ними, пускай остаются на съедение муравьям, а я пошел.

— Куда это?

— Поищу эту сволочь, ящерицу. Айда со мной.

Я поворочался, но встать не смог.

— Нет, ноги не держат.

— Ладно, дрыхни, свинья ленивая! — крикнул Чернявый и побежал вниз.

Сколько я проспал — не помню. Разбудили меня Тури и Нахалюга, засвистав прямо над ухом.

— Ого, ветерок подул! — обрадовался я, не понимая, где мы и который час.

Чернявый еще не вернулся. Остальные заняли наблюдательный пост в кустах ежевики. Сладко позевывая, я стал на карачки и подполз к друзьям. По склону Лысой горы с песнями маршировали солдаты, у всех винтовки за плечами.

— Э, глядите-ка! — воскликнул наш дозорный Чуридду. — Кто это там на тропе?

Мы во все глаза уставились на мула и двух ослов, которые, то и дело спотыкаясь и пыхтя, взбирались вверх по склону. Двое солдат вышли им навстречу.

— Это не солдаты, а офицеры, — пояснил Тури. — Сами небось видите, кто к ним пожаловал.

Офицеры по-фашистски отсалютовали прибывшим гостям, те спешились и, ведя за собой животных, направились к лагерю. Там мула и ослов поставили рядком и привязали к стволу фигового дерева. Мул брыкался — должно быть, солнце слепило ему глаза.

— Кто такие — не разгляжу, — сказал я. — Из наших, что ли?

— Вон тот дылда вроде в трауре, — заметил Чуридду, у которого глаза были как у орла.

— Ну, ты даешь! — фыркнул Тури. — Какой тебе траур, когда он в черной рубашке! Это же Пирипó, фашистский секретарь.

Ослы вдруг громко взревели, и солдаты принялись хлестать их по ушам.

— Сукины дети! — выругался Золотничок. — Несчастной скотине уж и голос подать нельзя!

Послышался сигнал трубы, эхом разнесшийся по горам. Солдаты построились возле палатки, откуда вышел офицер.

— А это кто?

— Как кто? Ихний командир, — сказал Тури.

Пирипо и командир обменялись приветствием; их окружили остальные офицеры. Потом вся группа стала удаляться от лагеря; впереди шагали двое солдат с винтовками.

— Куда это они?

— Сейчас увидим.

О чем-то беседуя на ходу, они двигались в нашу сторону.

— Сюда идут! — воскликнул я.

— Точно, — подтвердил Тури.

Те свернули на тропу, черневшую среди колосьев, потом скрылись в тени оливковых деревьев. Солдаты в лагере по-прежнему стояли в строю, словно ожидая приказа.

— Прямо под нами остановились. Слышите голоса? — прошептал Нахалюга.

Воздух наполнился каким-то монотонным, невнятным бормотаньем.

— Плохи наши дела, — заметил Тури.

— Почему? — не понял Золотничок.

— Еще спрашиваешь! Отсюда и не видно, и не слышно. Надо что-то придумать.

— Да наплевать нам на них! — отмахнулся Чуридду.

Тури, смерив его презрительным взглядом, пролез через живую изгородь и бесстрашно свесился с обрыва. Мы ахнули.

— Нашел! — раздался его торжествующий крик.

Он изготовился к прыжку и в мгновение ока исчез в пропасти.

— Святая Агриппина! Убился!

Мы бросились к краю обрыва и с великим изумлением обнаружили, что Тури, живой и невредимый, ловко спускается по скале, хватаясь за выступы. Оказывается, там, внизу, была крутая, поросшая репейником тропинка. Нахалюга хлопнул себя по лбу и последовал за Тури.

— Что ты там нашел? — спросил я.

— Пещеру! — донеслось в ответ.

И действительно, тропинка вела к пещере, откуда отлично просматривались окрестности. Едва мы вступили в нее, ноги увязли в мягкой пыли.

— Вон они! — Тури показал пальцем на Пирипо, командира и троих офицеров, разместившихся вокруг стола, на котором солдат расставлял бутылки и стаканы.

Здесь нам было так хорошо видно и слышно, будто мы сидели в зрительном зале. Командир уже собрался сообщить секретарю какие-то важные новости, но тут нас кто-то окликнул сверху.

— Чернявый, холера! — разозлился я. — Сейчас из-за него нас тут накроют!

Нахалюга проворно вскарабкался по тропинке и вскоре вернулся вместе с Чернявым.

— Куда вы попрятались, скоты? — ворчал тот. — Видите, я таки ее изловил.

Опутанная сплетенной из травы веревкой ящерица отчаянно извивалась. Тури, выпучив глаза, погрозил Чернявому кулаком.

— Ты что, пулю в лоб захотел? Глянь туда.

Чернявому кровь ударила в голову, он чуть не бросился на Тури, и тогда они оба непременно сорвались бы вниз, но, к счастью, вовремя увидел Пирипо и офицеров, распивавших вино.

— Ах ты черт! — воскликнул он. — Как это вы такое местечко отыскали?

Мы плюхнулись в пыль и снова стали прислушиваться к доносившимся снизу голосам.

— Мы могли бы провести операцию, — говорил командир, обмахиваясь своей фуражкой, как веером. — Но будет лучше, если население добровольно нас поддержит. Поэтому мы очень рассчитываем на вас. Нам нужны хлеб, фрукты, вино, цыплята и женщины. Иначе как мы будем вас защищать? Говорят, американцы уже два дня как высадились на Сицилии. Это может обернуться большой бедой! Сегодня одиннадцатое июля тысяча девятьсот сорок третьего года… Если мы займем оборону в горах и в Минео, то наверняка сбросим врага в море, как требует дуче.

Пирипо не проронил ни слова, только задумчиво хмурил брови. Отхлебнув из стакана, он нечаянно пролил немного, так что пальцы будто окрасились кровью. Седые космы свисали на лоб, черная рубашка на груди была расстегнута. Помощник Пирипо Коста и парикмахер Брачилитоне глядели на него исподлобья. А я почему-то вдруг вспомнил, что сегодня мне исполнилось тринадцать лет.

— У меня сегодня день рождения, — сообщил я и тут же пожалел о своих словах.

— Подумаешь! — презрительно скривился Нахалюга.

Пирипо отставил стакан и спросил:

— А что же наши немецкие союзники?

— Сейчас разговор идет об итальянцах, об их чести и достоинстве, — ответил командир, перестав обмахиваться фуражкой. — Неужто вы хотите, чтоб я пошел на крайность — занял Минео? Что ж, пойду, если мои требования не будут выполнены. Вы когда-нибудь были солдатом? Представляете, что значит не иметь обмундирования и продовольствия? Это значит, что армия превратится в орду бандитов, мародеров, дезертиров!

— Но секретарь спросил вас о союзниках, — вмешался Коста, застегивая верхнюю пуговицу черной рубашки.

— Да вы что, с луны свалились? — взорвался командир и еще яростнее замахал фуражкой. — Они же нас предали на русском фронте! Им бы свою шкуру спасти. И здесь будет то же самое, уж вы мне поверьте.

— Стало быть, хлеб, вино, оливковое масло, мясо, — вполголоса перечислял секретарь, приглаживая редкие волосы.

— И женщины.

— Женщины?

— Вот именно.

— Да откуда я все это возьму?

Командир вскочил, отбросил фуражку и заорал:

— Черт вас побери совсем! Фашист вы или не фашист?! Для чего, спрашивается, вас назначили секретарем?

— Да что я могу один? Если бы за мной стояла молодежь, я бы собрал все население, произнес бы речь… А теперь, когда американцы высадились на Сицилии, нас, чернорубашечников, единицы, от силы человек двадцать. Быть фашистом в такое время — настоящий героизм!

Мы следили за ними, стараясь не шевелиться; Чернявый даже умудрился помочиться, не вставая.

Нахалюга внезапно предложил:

— Давайте запустим камнем в командира!

Никто ему не ответил; у меня все не выходило из головы, что мне сегодня тринадцать лет.

Солдат разлил оставшееся вино по стаканам (мы даже слышали, как оно булькает), но пить никто больше не стал. Видно, всем передалось нервное напряжение командира, который молча вышагивал взад-вперед по тропинке.

Брачилитоне вскочил и подобострастно вытянулся, словно в ожидании приказаний, отчего сделался еще больше похож на обезьяну.

— Что ж, — изрек наконец командир, — положение незавидное и у вас, и у нас, я просто не знаю, что будет, если мы не сумеем между собой договориться.

Секретарь и его приспешники вымученно улыбнулись.

— К вечеру я пришлю солдат, — заключил командир. — Все, что раздобудете, погрузите на мулов — они нам понадобятся, если придется из стратегических соображений отходить через горы. Ведь почти все наши грузовики выведены из строя.

— Нынче вечером? — встревоженно переспросил секретарь. — Давайте отложим хотя бы до завтра, до полудня.

— История не стоит на месте! Вдруг нас завтра перебросят в окрестности Катании? А возможно, прикажут занять линию обороны возле Мессины или в Калабрии.

— В Калабрии? — эхом откликнулся Пирипо и как-то весь съежился.

— Это я так, для примера. Не здесь же мне торчать? Думаю, вы и сами не хотите, чтоб вас бомбили. Слыхали небось, какой ад они устроили в Катании и Палермо?

У Пирипо, похоже, пропала охота спорить: в конце концов, сегодня вечером или завтра утром — не все ли равно? Отдуваясь, он расстегнул еще одну пуговицу на рубашке и бессильно свесил на грудь свою голову-кочан.

— Ну так как же? — спросил белобрысый офицер.

— Да, как же? — подхватил командир.

Секретарь фашистов неопределенно взмахнул рукой. Рядом с ним маячила мерзкая вытянутая рожа Косты, а Брачилитоне, тот и вовсе был похож на пугало.

— Приходите вечером, — сказал Пирипо, — только попозже.

— Помните: прежде всего мулы. Их в случае чего и есть можно, — изрек командир.

— Мулов есть? — зашипел мне на ухо потрясенный Нахалюга.

Тури пояснил, что в Катании едят мулов, у них очень вкусное мясо. А мы, невежи, и слыхом не слыхали об этом.

— Я на вас надеюсь. — Командир пожал Пирипо руку, отдал честь по-фашистски. — Вы наверняка добудете все, что требуется. А войну мы выиграем. У нас достанет на это твердости и мужества, и наш дуче с нами.

Все вместе они вернулись к лагерю; возле палаток их уже ждали солдаты, застыв по стойке «смирно» с винтовками наизготове. Коста и Брачилитоне вяло отдали им честь, Пирипо оседлал мула и поехал вниз по Лысой горе, подымая столбы пыли; голова его дергалась, как у марионетки.

— Гляди, уж вон куда отъехал, а все кивает, — усмехнулся Чуридду.

После ухода фашистских начальников наше наблюдение вроде бы потеряло смысл. Надо было придумать что-нибудь новенькое. Золотничок предложил наведаться к Джованни Зануде и его шайке.

— Давай, давай, — презрительно бросил Тури. — Иди с этими дуроплясами котов хоронить. Тебе такая компания как раз подходит.

В лагере снова стало тихо, солдаты разбрелись кто куда.

— И пойду! — с вызовом сказал Золотничок.

— Я с тобой, — заявил Чуридду.

— А мы что, рыжие — здесь оставаться? — сказал я.

— И ты туда же! — возмутился Тури. — От кого, от кого, но уж от тебя-то я этого не ожидал!

Но я плевать хотел на его обиды: и так уж все руки себе ободрал об эти скалы! В конце концов Тури с понурым видом поплелся за нами. Чернявый немного погодя спросил, что делать с пойманной ящерицей.

— Можешь зажарить ее и съесть, — с издевкой сказал я, а потом вырвал ящерицу у него из рук и бросил в лопухи. — Вон, раздави ее.

Но вместо Чернявого это сделал Тури: ему надо было на ком-то сорвать свою злость. Вскоре под яростными пинками ящерица испустила дух; голова у нее превратилась в белесое месиво.

— Вот и вам бы так же башку размозжить, — сквозь зубы процедил Тури. — Надо же быть такими олухами, чтоб уйти от лагеря. Мы бы там еще и не то увидели.

Может, он был и прав, но нам всем осточертело лазать в эту жарищу по острым скалам неизвестно ради чего. Мы прибавили шагу, срывая на пути инжир, швыряясь камнями и радуясь своей свободе. Тури бежал за нами на некотором расстоянии и вовсю размахивал руками. Лысая гора уже осталась далеко позади.

Надо было одолеть еще один перевал, тоже заросший осокой, колючим кустарником, чертополохом. Пока мы карабкались вверх, все тело у меня опять покрылось липким потом.

— Ну что, повеселились? — крикнул Тури, обогнав нас на склоне. — Вот дубы!

Впереди, на краю обрыва, показались первые домики.

— И что же дальше? — спросил Тури, когда перед нами открылся новый спуск в долину.

Мы как-то растерялись: по правде говоря, никто не знал, где искать Джованни и его шайку.

— Дальше-то что? — насмешливо переспросил Тури. — Куда идти?

— Вон туда! — выпалил я и показал на рощу донны Каролины метрах в двухстах от нас.

— Эге-гей! — завопили остальные. — Все наверх!

Добравшись до утопающей в зное рощицы, мы услышали какое-то заунывное причитание. Чуридду поднес палец к губам и спросил шепотом:

— Слышите? Уж не монахи ли псалмы поют?

— Да нет, это птицы, — возразил Золотничок.

— Ты что, оглох, дурья башка? — сказал Тури. — Когда это птицы так зудели?

— Они! — воскликнул я. — Бьюсь об заклад. Это Джованни Зануда с дружками.

Тури хлопнул меня по плечу и заговорщически подмигнул.

— Ну что, может, все-таки вернемся к лагерю?

Мы снова прислушались, стараясь понять, откуда доносятся заунывные звуки.

— Точно, с той стороны! — решил я.

Нам пришлось ползком пробираться между кустами цикория. Чуридду простонал:

— Черт, я уже весь ободрался об эти колючки!

— Кто идет? — послышалось совсем рядом, и похоронный напев мгновенно стих.

Мы вздрогнули.

— Что делать-то будем? — зашептал Золотничок. — Сейчас они нас камнями забросают.

— Это мы! — собравшись с духом, крикнул я.

Раздались приглушенные голоса и шорох камней.

— Все, теперь нам головы не сносить, — заметил Тури. — С Джованни шутки плохи.

— Кто вы такие и что вам надо?! — крикнул кто-то из-за кустов.

— Эй, Джованни, пропусти нас, это мы! — крикнул я.

Мы стояли в нерешительности, а те, видно, тоже не знали, как им быть.

— Ладно, пошли, чего ждать-то? — Я потихоньку стал продвигаться вперед.

Сквозь заросли опунции мы выбрались на площадку, где вся шайка уже поджидала нас. Джованни, зажав в кулаке камень, угрожающе проговорил:

— Чего приперлись? Кто вас сюда звал?

— Слыхали, какие дела творятся? — спросил я.

— Да пошел ты… Не видишь, мы тут заняты. Кармело кота раздобыл.

Кармело, брат моего отца, приходился мне дядей; ему уже сравнялось четырнадцать.

— Да не бойтесь, — примирительно сказал я, — мы вам не помешаем. — И сел прямо на колючки. Приятели последовали моему примеру.

— Так вам, сволочам, и надо, — пробормотал Тури, весь зеленый от злости.

Джованни с приятелями вырыл яму посреди площадки. Рядом с ней на куче камней валялся дохлый кот с пушистым хвостом. Кармело и Карлик втыкали вокруг кота спички, Агриппино Лауриа повязал Зануде черный фартук, а тот с важным видом раскрыл толстенную, всю обтрепанную книгу.

— Итак, продолжим. — Он повернулся к нам спиной.

Голоса у них звучали монотонно, как у взрослых, отпевающих покойника; мы глядели на них разинув рты. Мне даже показалось, будто я в темной церкви, а вокруг одни старики и старухи. Джованни то и дело открывал и закрывал книгу, Агриппино и Филиппо посыпали землей труп кота.

— Выше кидайте, — повелел Джованни, воздев к небу молитвенник.

И тут же мы будто ослепли: все глаза засыпало черной пылью.

— О духи добрые и злые! — прозвучал голос Джованни, перекрывая монотонное бормотание остальных. — Кот сходит в землю, и вы за ним.

Карлик с Кармело зажгли спички, и сквозь пелену пыли замерцали красноватые огоньки.

Джованни жестом священника побрызгал водой на кота; одна за другой спички потухли. Тягучее пение возобновилось, и Джованни, сняв передник, расстелил его на дне могилы.

Карлик и Кармело осторожно приподняли серого пузатого кота.

— Опускайте! — приказал Зануда.

Сверху на кота посыпался град камней. Мы от гари и пыли стали надрывно кашлять.

— А крест? — спросил Тури.

— Не суйся, куда не просят! — вскинулся Джованни.

— Могил без креста не бывает, — не унимался Тури. — Ты что, на кладбище никогда не был?

— Отцепись, безбожник! — рявкнул Джованни. — Где это видано, чтоб кота по-христиански хоронить?

Тури заржал; ему вторил Нахалюга.

— Так, сейчас начнется, — шепнул мне Золотничок. — Ну кто его за язык тянул? Как будто не знает, что этот Зануда чокнутый!

И в самом деле, глаза у Джованни налились кровью, и он кинулся на Тури с кулаками, крикнув своим друзьям:

— Всем стоять на месте!

Бил он беспощадно, но, надо сказать, и Тури достойно отражал удары.

Наконец они сцепились и начали кататься по земле.

Тури разорвал Зануде рубаху, а тот мертвой хваткой сдавил ему горло. Еще немного, и они сорвались бы со скалы, к счастью, на пути попалась могила кота.

— Да уймитесь вы! — закричал я.

— Заткнись, убью! — прохрипел Джованни, продолжая душить противника, в то время как Тури со всей силы молотил его ногами.

Преодолев препятствие, они снова устремились вниз по склону.

— Они спятили, остановите их! — завопил Кармело.

Испугавшись, как бы не пришлось копать еще две могилы, мы поспешно разняли дерущихся.

— Ладно, еще встретимся! — сквозь зубы процедил Джованни, отряхивая пыль.

— Скотина! — крикнул в ответ Тури.

Мы стали спорить, нужен ли крест на могиле кота.

— А почему бы и нет, — заметил Тури. — У кота ведь тоже душа есть.

— С каких это пор коты стали христианами?! — бушевал Джованни.

Но мы все поддержали Тури, и в конце концов Золотничок поставил на могиле крест из веток.

Джованни надулся, но, стоило Нахалюге упомянуть о военном лагере на Лысой горе, тотчас же забыл про вражду.

— Какой еще лагерь?

— Только посмейте ему сказать, — пригрозил нам Тури.

— Пора домой, — сказал я. — А то брюхо подвело от голода.

Приятели на сей раз пошли за Тури, а он, уходя, обозвал меня недоумком. Со мной остались только Золотничок и Джованни. Весь склон огласился лошадиным топотом, шумом осыпающихся камней и гиканьем нашей разбойной команды.

— Адово семя! — крикнула из окна донна Каролина. — Ни днем ни ночью покоя от вас нету!

Джованни, не удостоив ее взглядом, поднялся и небрежно бросил нам:

— Привет!

— Куда это он? — удивился Золотничок.

А я сразу разгадал его планы.

— Видал сукина сына! И он туда же за ними. Дались всем эти солдаты!

— И я пойду! — Золотничок показал мне язык. — Кто остался, тот болван.

Я запустил в него камнем, промахнулся и, не выдержав, крикнул вслед:

— Погоди, я с тобой.

Я спускался осторожно, стараясь не зацепиться за колючки и не поскользнуться на глине, а под нос себе бормотал: всем морду набью, и Тури первому.

Возле изгороди дона Якопо Алоизи я поравнялся с Золотничком, который упал и рассадил колено.

— Попробуй догони этот табун! — хныкал он.

Интересно, что теперь у них на уме, думал я, глядя, как вся шайка взбирается по отлогому голому склону. Подъем все равно оказался нелегким, хорошо еще, что солнце почти закатилось.

Золотничок, прихрамывая, едва поспевал за мной. Остальные ушли так далеко, что казались нам маленькими черными точками на желтом склоне. Внезапно мы столкнулись с Джованни, который продвигался вперед короткими зигзагообразными перебежками.

— Куда тебя черт несет? — сказал я.

— А ты думал, тебе одному хочется на солдат поглядеть? Как чуть что, так вы за мной хвостом, а теперь меня побоку, да?

Мы не ответили и пошли дальше уже втроем. Золотничок все время жаловался на ушибленное колено:

— Ох, прямо огнем горит!

В довершение всего мы боялись, что Тури нас заметит и начнет швыряться камнями. Но этого, слава богу, не произошло: когда мы присоединились к остальным, они были так поглощены происходящим в лагере, что и внимания на нас не обратили. Лишь Тури, покосившись в нашу сторону, презрительно сплюнул.

— А это еще что такое? — раздался голос Нахалюги. — Будто плачет кто, верно?

Солнце уже окрасило в красный цвет верхушки палаток; солдат с такого расстояния было почти не видно. Джованни неотрывно глядел вниз, но своего удивления старался не выказывать.

Откуда-то справа действительно доносились жалобные звуки.

— Может, это ветер? — предположил Карлик.

— Да ты что! — усмехнулся Нахалюга. — Ветра и в помине нет.

Мы, стараясь бесшумно ступать по траве, двинулись на этот странный звук. Тури внезапно остановился и хлопнул себя по лбу.

— Ну и болваны! Это же коза. Небось заплутала. Бьюсь об заклад, это коза старого Яно. Пошли обратно.

Но Кармело, забежавший чуть вперед, стал знаками подзывать нас.

— Так, — пробурчал Тури. — Еще один болван нашелся, только время с ним потеряем. Ну чего тебе?

— Вон! — Кармело указал на небольшую каменистую лощину, посреди которой росли два оливковых дерева.

— Ложись! — приказал всем Тури.

Первым повалился Джованни. Свесившись с уступа, мы увидели козу, привязанную к камню; над ней склонились двое солдат, один из них — нам видна была только белобрысая макушка, — похоже, держал козу за ноги.

— Эй, ты, пошевеливайся, — сказал ему второй солдат, весь в морщинах и со спутанным чубом.

— Ага, сам попробуй, — отозвался белобрысый. — Видишь, не идет она.

— Вот дубина! Ничего без меня сделать не может.

Коза упиралась, взбрыкивала и жалобно блеяла.

— Да подержи ты ее за рога! — взмолился первый. — А то я с ней совсем умаялся.

— Только этого мне не хватало!

Второй нехотя подошел и схватил козу за рога, но та продолжала мотать головой и лягаться.

— Да что ж такое, не могу сладить с этой проклятой козой! — причитал блондин.

— Ты сам козел! — обругал его другой.

— Вы гляньте, что они замышляют! — ахнул Джованни.

— Тихо! — прошипел Тури.

— А что?

— Э, да так у них ничего не выйдет, — сказал Золотничок со знанием дела. — Видали, как наш мясник Пино козу режет?

— Да заткнитесь вы! — рявкнул Тури. — Вон винтовки стоят, сейчас они их возьмут да как пальнут по нам.

И верно, возле груды камней поблескивали два ствола. Вокруг ничего не было слышно, кроме отчаянных воплей козы, напоминавших человеческие. Белобрысый солдат поднялся, и мы увидели, что он совсем еще молодой. Его приятель рядом с ним казался могучим как дуб.

— Привяжи ее к дереву и держи за рога, — скомандовал белобрысый.

— Давайте камнями их забросаем, — предложил Чуридду.

Нахалюга так саданул ему кулаком, что аж звон пошел, но солдаты, занятые своим делом, ничего не заметили.

— Не могу больше! — стонал верзила. — Она же мне живот пропорет.

У него вздулись жилы на шее и будто прибавилось морщин.

— Ну хватит! — не выдержал белобрысый. — Брось ее.

— И то правда, — кивнул второй. — Черт с ней совсем.

Очутившись на воле, коза стала как бешеная скакать вокруг дерева.

— Я знаю, что делать, — заявил белобрысый солдат и примкнул штык винтовки.

— Ишь ты, догадливый, — похвалил второй. — И быстро, и скотине мучений меньше.

Они громко загоготали и двинулись на козу, вылупившую на них глаза.

Через секунду раздался душераздирающий крик: так кричит, наверно, человек, когда ему всадят нож в спину. И крик этот раскатился по горам эхом, громом, скорбным материнским плачем.

Чуридду и Кармело заткнули уши; Карлик, Золотничок и Агриппино тряслись всем телом и беззвучно шевелили губами.

А животное наконец умолкло, осев на задние ноги. По камням заструился красный ручеек. Гигант стоял над козой, глядя куда-то вдаль — может, на нас? Мы поспешно присели.

— Видите? — сказал Тури. — Кровь.

— Ну слава богу! — выдохнул белобрысый. — Наконец-то!

— Отойди-ка, теперь я, — пробасил великан и тоже проткнул штыком несчастную козу.

— Ну и зверюги! — прошептал Джованни.

Красный ручей постепенно окрашивал свинцово-серые камни; коза издавала предсмертные хрипы. Белобрысый сел на землю, прислонился к стволу оливы и стал вытирать окровавленный штык. А гигант, согнувшись в три погибели, все пыхтел над козой.

— Кончено! — Он вздохнул, поднялся и вдруг запел:

Светло на небе и в душе!

Кто бы мог подумать, что у этого скота окажется такой чистый, приятный голос!

Издалека кто-то подхватил напев — то ли солдат, то ли крестьянин из ближней деревни. Белобрысый продолжал начищать штык — поплюет на него, а потом надраивает тряпкой.

Такие голоса только у настоящих певцов бывают, подумал я, слушая песню второго солдата.

Верхушки олив слегка задрожали от налетевшего свежего ветерка.

— Хорошо поет! — восхитился Золотничок. — Ну прямо как в опере, правда?

Коза снова попыталась встать, но, не удержавшись, повалилась на бок в заросли чертополоха.

— Гляньте, кровь-то так и хлещет, — заметил Пузырь, краснощекий толстяк из шайки Джованни.

Белобрысый солдат поднялся, закинул на плечо винтовку.

Мы все уже порядком притомились; Кармело и Карлик, то и дело сплевывая, улеглись на камнях, вытянув ноги.

— Э, да они сюда идут! — испуганно воскликнул Нахалюга, указывая на солдат.

Но те, к счастью, свернули на тропинку, ведущую к лагерю.

Едва они скрылись из вида. Карлик, Чуридду и я выскочили из укрытия и кинулись к лощине. Там в холодке дышалось гораздо легче.

Коза все так же лежала на боку, и живот у нее раздувался; струйка крови стала совсем тоненькой.

— Как здорово! — сказал Карлик. — Вот где раздолье-то!

Вскоре к нам со скалы спрыгнули остальные и, с любопытством озираясь вокруг, расселись в колючем чертополохе.

Тури исподлобья глядел на Джованни.

— Ну что, видал, в какие игры мы играем? А ты только и знаешь, что с дохлыми котами возиться.

Джованни прямо задохнулся от ярости. Стиснув кулаки, он двинулся на Тури и походя со всей силы пнул в живот козу. Та в последний раз приоткрыла глаза, выкатив помутневшие белки.

— А ты — с дохлыми козами! — крикнул Джованни и бросился на своего обидчика.

Мы не знали, чью сторону принять, да и неохота было подниматься, поэтому молча следили за схваткой из зарослей чертополоха.

Враги вслепую осыпали друг друга ударами, позабыв о том, что под ногами у них острые камни.

— Если упадут, расшибутся оба, — сказал Чуридду.

Мы взглядом дали ему понять, чтоб заткнулся, не то сам в морду получит: двое дерутся — третий не лезь.

Тури и Джованни вцепились друг в друга; каждый старался положить противника на обе лопатки. Пыль вокруг них стояла столбом.

У Джованни из носа текла кровь, а на Тури рубаха была порвана в клочья и все плечо расцарапано. Наконец Тури очутился на земле.

— Зануда победил! — закричали мы в один голос.

Но Тури пинком сбросил его, и он повалился навзничь.

Вдали раздался сигнал трубы; мы вскочили, как подхлестнутые.

— Солдаты! — крикнул я. — Сейчас сюда придут.

— Слыхали? — обратился Кармело к дерущимся. — Кончайте, уходить надо.

— Уймитесь! Баста! — один за другим начали кричать мы.

Но эти двое опять сцепились, как бешеные собаки.

Я первым подошел к ним. Остальные за мной. Начали их разнимать, и каждому из нас крепко досталось. Тогда и мы рассвирепели; завязалась общая свалка. Вконец обессиленные, мы с трудом растащили Тури и Джованни за ноги и бросили в чертополох, подальше от острых камней.

— Вот черти! — сплюнул я, усаживаясь рядом с ними.

Тут мы заметили, что уже совсем стемнело. Коза больше не шевелилась — видно, издохла.

— Э, смотрите-ка! — воскликнул Чуридду.

Но мы смотреть не стали: нагляделись за день всего, так что сил на новые зрелища уже не было.

— Да взгляните, балбесы, — тормошил нас Чуридду, указывая на неподвижную тушу. — У нее кровь побелела.

И впрямь, из-под козы теперь сочилась какая-то густая белая жижа.

— Молоко, — догадался Агриппино.

— Ты что, какое молоко? — не поверил Кармело.

— Говорят тебе, молоко!

Агриппино подошел к козе, обмакнул палец в белесую жидкость и сунул палец прямо в рот недоверчиво скривившемуся Кармело.

— Да пошел ты… — запротестовал было Кармело, но тут же воскликнул: — Ого, вкусное!

— Ну что, убедился, дурак?

Мы уставились на козье вымя, откуда струилась густая жидкость.

— Литра полтора можно было надоить, — заметил Агриппино.

Тури и Джованни по-прежнему неподвижно сидели на колючках друг против друга; на них никто уже не обращал внимания.

Ветер усилился, и мы вдруг вспомнили, что пора по домам.

— А что это там? — спросил Нахалюга. — Словно бы пыль летит.

Золотничок и я проследили за его взглядом, а Чуридду демонстративно повернулся на бок, как будто укладываясь спать.

— Никакая это не пыль, — сказал я.

— Как не пыль? — отозвался Нахалюга, прищурив глаза. — А что же это, по-твоему?

Тучка в вышине все сгущалась — из желтой сделалась серовато-лиловой.

— Что бы это могло быть? — всполошился Золотничок.

— Эх вы, ослиные головы, это же семена репейника! — объяснил Агриппино, который знал гораздо больше нас, потому что был сыном крестьянина. — Ветер рассеивает их по земле, оттого-то репей такой живучий.

Возразить было нечего. Нахалюга пинком разбудил Чуридду. Принесенные ветром хлопья уже накрыли куполом всю лощину вместе с нами.

— Эге, да нас тут сейчас живьем засыплет! — вскрикнул Карлик.

Он не ошибся: туча обрушилась на нас, как мы ни старались сдуть ее в сторону.

— Ой-ой-ой, да их тут тьма-тьмущая! — Чуридду побелел от страха.

Все в один миг покрылось этим пухом — и наши головы, и ветви олив.

Джованни и Тури наконец поднялись; Джованни оглушительно свистнул и приказал своей шайке:

— А ну пошли! Хватит прохлаждаться!

Кармело, Карлик, Пузырь и Агриппино покорно сгрудились вокруг него.

Джованни склонился возле молочной лужицы и хлебнул из нее.

— И впрямь вкусное.

На носу у него запеклась кровь, и, видно, в горле пересохло. Он и его дружки полезли вверх по склону и вскоре скрылись в облаке репейных хлопьев.

— Скатертью дорожка, — сказал я.

— А мы что, рыжие? — встрепенулся Тури. — Нечего тут рассиживаться.

— И правда пора, — согласился Нахалюга. — Темно уж. Пошли по домам.

— Куда скажу, туда и пойдете, — отрезал Тури.

— Мы тебе не овцы! — вспылил Чуридду.

— Поговори у меня, морду расквашу!

— Кишка тонка!

Мы разозлились и бросили Тури одного.

— Видали, король нашелся! — возмутился я.

Возле источника мы настигли шайку Джованни.

— Только подойдите! — угрожающе зарычал он.

— Так, еще один король выискался, — сказал я. — Хватит с тебя твоих дураков, мы тебе не слуги.

Мы повернулись и пошли самым коротким путем к дому, но не успели сделать и десяти шагов, как нас нагнали Агриппино, Карлик и Кармело.

— А вы чего?

— Да ну его, мы не нанимались дохлых котов искать.

— Ну что, по домам? — спросил я.

— По домам!

По пути мы встретили крестьян верхом на ослах.

— Война идет, а вам бы все спину гнуть! — насмешливо бросил им Нахалюга.

— А тебе, стервецу, хлеб, видно, даром достается! — отвечали они.

На деревенских улицах было темно: время военное и окна полагается занавешивать.

У всех нас подвело в животе. Мы сговорились забежать домой, перехватить по куску хлеба и потом встретиться на площади.

Но в условленное место явились лишь Чуридду, Золотничок, Чернявый, Кармело и я.

— А где же остальные?

— Да тебе-то что до них? — сказал мне Кармело.

Народу на темной площади было мало.

— И чего мы сюда приперлись? — вздохнул Чернявый.

Может, приятели наши умно поступили, оставшись дома? Но тут нас привлек тусклый свет в окнах дома по виа Луиджи Капуана, где размещалась фашистская партия.

— Чур я первый! — заявил Чернявый.

— Нет, я! — крикнул Золотничок.

Мы все вместе облепили приоткрытое окно, откуда доносился нестройный гул голосов.

Нас сразу заметили: видно, чья-то тень упала на стену комнаты. Дверь резко распахнулась, и в глаза нам ударил свет.

— Атас! — вскричал Чернявый.

— Заходите, ребятки, заходите, — пригласил кто-то. — В нашем доме дверь для всех открыта.

Мы остановились в замешательстве, вспомнив, как нам прежде доставалось, если фашисты застигали нас возле этого дома.

— Как же, открыта! — буркнул Чернявый. — Надо сваливать, а то затащат внутрь да так отдубасят…

Но было поздно: у итель Салеми по очереди взял каждого из нас за руку и ввел в дом, ласково приговаривая:

— Входите, детки, не стесняйтесь, будьте как дома.

В комнате сидело человек десять. Стены были увешаны портретами, на одном из которых мы узнали короля.

— Вот кто нам поможет, — услышали мы голос Пирипо.

Он стоял возле бильярда, а рядом маячил в черной рубашке Брачилитоне.

Пирипо указал на портрет дуче, висевший в рамке под стеклом против портрета короля. На стеклах играли световые блики.

— Ваша родина и дуче требуют от вас помощи, — сказал секретарь.

Взгляд у дуче был свирепый.

— Ишь ты, прямо насквозь пронзает! — шепнул Чуридду.

Пирипо вскинул руку.

— Мои юные друзья, страна нуждается в вашей поддержке!

Остальные фашисты помалкивали, уставившись в пол и лишь изредка согласно кивая.

— А чего надо-то? — спросил в упор Чернявый.

Пирипо укоризненно взглянул на него и еще выше поднял руку. Но Чернявый был не робкого десятка.

— Мы ведь знаем, что американцы уже высадились и скоро будут в Минео.

Хмурое лицо Пирипо вытянулось в неестественной улыбке, глаза гневно сверкнули, но тут же потухли.

— Ишь ты, — сказал кто-то. — Этим сорванцам палец в рот не клади!

— Довольно! — прогремел Пирипо. — Говорите, будете вы нам помогать или нет? И учтите, вам за это воздается.

— А что делать? — спросил я.

— Дело простое, — с готовностью объяснил Салеми. — Надо сбегать ко мне, к Рачинедде и к нашему секретарю и забрать продукты, которые дадут вам наши жены. Только по-тихому.

— Знаем, знаем, — выпалил Чернявый, прикидываясь дурачком.

— Что вы знаете?

— Ну, про солдат: они уходить собираются и им провиант нужен.

— Дожили! — воскликнул Пирипо, обращаясь к портрету дуче. — Сосунки нас уму-разуму учат!

— Да, дорогой Пирипо, — заметил Салеми, — видимо, слухи уже пошли по деревне.

Брачилитоне, кажется, готов был убить нас на месте, а другие так и остались сидеть разинув рот. Но Чернявому все было нипочем.

— Однако же, — невозмутимо продолжал Салеми, — помочь солдатам — наш долг. Иначе они всех нас к стенке поставят. — Он обернулся к нам. — Ну хватит дурака валять. Бегите, куда вам сказано, и возвращайтесь с провизией. Обещаю каждому хороший подарок.

Только мы вышли на улицу, как услышали прямо над ухом пронзительный свист. Это были Нахалюга и Карлик.

— Вы что, в фашисты записались?

Я подробно им все рассказал. Они чуть животы не надорвали.

— Ха-ха-ха! Их благородиям наша помощь понадобилась!

Всей ватагой мы двинулись к дому Рачинедды.

— Может, разделимся? — предложил Нахалюга.

— Нет уж, лучше держаться вместе, — решил я.

На стук долго не отворяли. Наконец хозяин, повозившись с железными замками и засовами, распахнул дверь, ослепив нас светом карманного фонарика.

— Какой черт вас сюда прислал?

— Секретарь Пирипо, — ответили мы.

Тон у хозяина мгновенно изменился:

— Заходите, заходите. Вот сюда.

Мы на цыпочках вошли в дом и очутились перед лестницей, ведшей на второй этаж.

— Кто там? — раздался сверху женский голос.

— Спускайся! — крикнул Рачинедда, освещая жене дорогу фонарем.

Послышались тяжелые шаги и сопенье.

— Уж не рехнулся ли часом наш секретарь? — сказала жена Рачинедды, смерив нас недобрым взглядом. — Где это видано, чтоб доверять добро оборванцам?

— Цыц! — прикрикнул на нее Рачинедда. — Не твоего ума дело!

Но жена не успокоилась и, спускаясь в подвал, все продолжала вполголоса проклинать нас вместе с Пирипо.

Мы гуськом прошли мимо двух спящих в стойле лошадей; в нос ударил запах навоза.

— Ого, да тут нечистая сила водится! — усмехнулся Чернявый. — Видали, какие тени?

Черные тени в подвале были не от нечистой силы, а от мешков с зерном, бутылей и колбас, свисавших с потолка.

— Вот я вам покажу нечистую силу, паршивцы! — пригрозила хозяйка, помогая мужу укладывать в корзины хлеб, яйца, бутыли с вином. — Будет с них! — завопила она, увидав, что Рачинедда тянется снять с крюка еще одну колбасу. — Весь дом хочешь опустошить? А ну кыш отсюда, голодранцы, забирайте все да несите поживей секретарю, не то головы поотрываю!

— У-у, старая ведьма! — Чернявый в темноте скорчил рожу.

— Что-что?! — вскинулась хозяйка.

— Ладно тебе, оставь мальца в покое, — примирительно сказал Рачинедда и подтянул сползшие штаны.

Выйдя на воздух, мы облегченно вздохнули, а Чернявый даже запел:

Как хорошо гулять по белу свету!

Мы свернули за угол, и тут между нами разгорелся спор, чуть до драки не дошло. Карлик, Кармело и Нахалюга утверждали, что колбаса, хлеб и вино созданы Христом по образу и подобию нашего желудка. А мы с Чернявым, Чуридду и Золотничком возражали, что всякому овощу — свое время. Нас было больше, и потому им пришлось поневоле запастись терпением.

По узким извилистым улочкам мы добрались до жилища Пирипо.

Дверь нам открыл его сын.

— А где остальные припасы? — спросил он.

— Вон они! — Мы показали на корзины.

— Ну входите.

В доме стоял аромат только что испеченного хлеба. Отблески из печи слабо освещали лестницу.

— Яно! — крикнул сын Пирипо. — Все готово! Возьми осла да проводи ребятишек.

Яно был мужик лет шестидесяти, высокий, костистый, с разбойничьим взглядом.

— Ну что? — сказал Нахалюга. — Нас вокруг пальца обвели. Как мы теперь избавимся от старика?

Хозяева уложили провизию в закрытые ящики. Яно погрузил на осла и наши корзины.

— Ну ладно, — объявил вдруг Чернявый. — Мы пошли.

— Куда это? — встрепенулся Яно, — А кто мне помогать будет? Надо же еще к Салеми зайти.

К счастью, учитель жил неподалеку; жена его, узнав голос Яно, сразу отворила нам и провела наверх, где уже стояли приготовленные корзины.

Взявшись за ручки, мы загалдели:

— О-го-го, тяжесть-то какая! Дядюшка Яно, мы без вас не управимся!

— Тихо вы! — цыкнула на нас жена Салеми.

— А чего бояться? Ведь американцы еще не нагрянули.

Дядюшка Яно поднялся наверх, а мы прошмыгнули мимо него и высыпали на улицу. Глупый старик громовым голосом слал нам вслед проклятия.

— Берите осла — и за мной! — скомандовал я.

Но осел оказался ученый: уперся — и ни с места.

— Все, нам крышка! — прошептал Нахалюга.

— Лупи его по бокам! — не растерялся Кармело.

Оглушенный пинками, осел решил не дожидаться своего хозяина и неохотно затрусил по улице. Новый град ударов заставил его прибавить шагу и свернуть за угол.

— Стой! — кричал сзади Яно. — Стой, бесовское отродье! — Потом чуть потише, плачущим голосом: — Ребятки, милые, не губите!

Мы услышали его шаги, удаляющиеся по другой улице: в темноте бедняга свернул не туда. И как тут не сбиться, когда кругом хоть глаз выколи!

— Айда к пещере Святой Агриппины! — сказал Нахалюга.

Где-то в деревне взревел осел, ему откликнулся другой, тогда и наш, не утерпев, позвал своего хозяина:

— Я тут! Я тут!

Мы вдарили ему пару раз, он сразу затих и покорно пошел за нами.

— Если опять заревет, суньте ему хлеба, — посоветовал опытный Кармело.

Мы дали ослу краюху, и он тут же успокоился, заработал челюстями.

На окраине мы разгрузили и отпустили осла: пусть идет своей дорогой.

К пещере вверх по склону вела тропинка, вьющаяся среди сухой травы и низкорослой ежевики.

Мы подхватили нашу добычу и стали втаскивать ее в черный проем пещеры, передавая из рук в руки.

— Ох, сейчас надорвусь! — стонал Чуридду.

Поставив все у входа, мы решили закусить хлебом и колбасой, но, к удивлению своему, обнаружили еще жареную козлятину и двух кур.

— Это, видать, для командира припасено, — заметил Золотничок.

— Теперь мы тут командиры, — отозвался Карлик, первым набрасываясь на еду.

Опустившись на колени, словно перед алтарем, мы последовали его примеру.

— Вот спасибо вам, защитнички вы наши! — с набитым ртом приговаривал Чернявый.

Мы вмиг расправились с козлятиной и разодрали на куски обильно сдобренную перцем, запеченную с сыром курицу.

— Прямо благодать господня! — причитал Чуридду. — Умереть можно от одного запаха!

— От еды не помирают, — оборвал его Золотничок.

Осел ждал нас у дороги, с шумом вдыхая ночной воздух.

— Ишь ты, учуял, скотина, — догадался Кармело: в кузне у отца он успел хорошо изучить повадки животных. — А ну гляди, что сейчас будет!

Он схватил два калача, швырнул их вниз, они покатились, увлекая за собой камни и множась, будто по мановению волшебной палочки.

Осел на лету поймал один калач и впился в него зубами. Видно, оголодал еще больше, чем мы. Однако пришлось отогнать его камнями: ведь случись кому-нибудь пройти мимо, и осел бы нас выдал.

На деревенской церкви зазвонили колокола.

— Полночь бьют! — спохватился Нахалюга. — Мы что, до утра будем тут обжираться?

На горизонте вдруг словно заполыхало зарево, рассыпав над верхушками деревьев оранжевые искорки. Мы остолбенели: никогда еще не видали мы такой огненно-кровавой зари.

— Не пойму, лес, что ли, горит? — сказал Чернявый.

— Это возле Виццини, — определил Кармело.

Мне тоже почудился запах гари; пока я раздумывал, что бы это могло быть, Чернявый затрещал прямо мне в ухо:

— Да нет, какой там лес! С чего бы ему вдруг загореться? Это война, как же мы забыли!.. Бьюсь об заклад, там идет сражение.

— Стреляют, провалиться мне на этом месте! — подтвердил Золотничок. — Слышите? Где-то возле Минео.

Мы прислушались: не разберешь, то ли лес шумит, охваченный пожаром, то ли просто ветер завывает.

— Ха-ха-ха!

Мы все как один повернулись к Чуридду.

— Чего ржешь-то?

— Да над вами! С жиру вы беситесь, вот что. Далась вам эта стрельба, когда у нас еще столько жратвы!

— А война? — опешил Нахалюга.

— Хрен с ней, с войной! — весело подмигнул нам Чернявый. — Брюхо набили — до остального нам дела нет.

И мы снова стали поглощать хлеб, колбасу, инжир и прочие яства. До того наелись, что еле языками ворочали. А в ящиках и корзинах оставалась еще добрая половина провизии. Порешили все это спрятать здесь, под гулкими, мрачными сводами пещеры, а назавтра вернуться и продолжить пир. Спустившись в деревню, мы разошлись кто куда. Я и Золотничок направились по длинной притихшей улице к церкви Святой Марии, все еще утопавшей в зное.

II

Проснулся я поздно. Надо мной стояла мать и читала мне проповеди, молитвенно сложив руки.

— Что ж ты делаешь, сынок? Отец пятый год воюет за вас в Абиссинии, тебя заместо кормильца оставил, а ты где-то шляешься до поздней ночи!

Я согласно кивнул и начал одеваться. Но стоило матери выйти в другую комнату, откуда доносились крики моих сестер, не поделивших кусок хлеба, как я шепотом попрощался с ней и выскользнул на улицу. На паперти ни души. Я спустился по проулку, на ходу жуя хлеб, смоченный в уксусе, и оглядываясь по сторонам. Куда же они все запропастились? У дома Яно Фунджи я наткнулся на Зануду.

— Ах ты гад! — приветствовал он меня. — Надо бы тебе всю морду разбить. Из-за тебя моя шайка разбежалась.

— Чем я виноват, если им надоели твои дурацкие игры?

— А ну подойди, сука, я из тебя котлету сделаю!

Я схватил камень и крикнул:

— Только попробуй, убью как собаку!

Старая Катерина Ла Тариола замахнулась на нас палкой.

— Угомонитесь, идолы окаянные! Мало вам, что отцов на войне убивают?

— Еще встретимся! — пригрозил Джованни и пошел прочь.

За околицей тоже никого не оказалось. Я уж было совсем приуныл, но тут услышал откуда-то сверху негромкий свист.

— Мы здесь, разуй глаза-то.

Чернявый, Агриппино и Чуридду съезжали на задницах с крутого склона, подымая пыль и обдирая штаны об эти чертовы колючки.

— Мы к фашистам, — сообщил Чернявый. — Идешь с нами?

— Вы что, психи? Про вчерашнее забыли?

— Да ты же ничего не знаешь! Нынче утром Салеми нас встретил на площади и давай обнимать. Молодцы, говорит, что сбежали с ослом. Солдаты, мол, нас предали, испугались американцев. Когда американцы придут, вы уж не забудьте, как мы вас накормили.

— Вот собака! — взорвался я. — Чует, что теперь ему крышка, и готов на брюхе ползать. Только вы как хотите, а я к фашистам ни ногой.

— Ну и оставайся.

Что ты будешь делать с этими олухами! Благодарение судьбе, зловещий дом на площади был заперт.

— Не надо! — в последний раз попытался я остановить Агриппино и Чуридду, когда они подошли к двери.

Тут подоспели запыхавшиеся Нахалюга и Карлик.

— Стойте, стойте! Слыхали, под Катанией немцы перешли в контрнаступление?

Дверь дома отворилась, и чья-то рука, высунувшись, ласково поманила нас внутрь.

— Заходите, не тушуйтесь!

Нам ничего не оставалось, как войти.

— Ага, попались! — загоготал Брачилитоне.

— Всыпьте-ка им по первое число, — приказал Пирипо, зеленый от злости. — Они думали, американцы победят. Рано обрадовались, змееныши!

Брачилитоне и Коста сняли длинные ремни и сложили их вдвое.

— А ну-ка идите сюда!

— Уж я их отделаю, — пригрозил Рачинедда и приготовился дубасить нас палкой.

Мы вжались в стену. Чернявый схватил кий с бильярда, а Нахалюга вытащил перочинный ножик. Раз так, будем драться до конца. Я тоже наставил острие ножа на медленно приближавшихся к нам фашистов.

— Сейчас мы вам покажем, как чужую колбасу жрать, — брызгал слюной Рачинедда.

Нас выручил негромкий стук в дверь.

— Откройте, это я, Маргароне.

На Маргароне жалко было смотреть.

— Есть новости, — выдавил он из себя и показал взглядом, чтоб нас убрали из комнаты.

— Докладывайте, — распорядился Пирипо. — Эти маленькие изменники родины все равно в наших руках.

— Американцы уже у Никкьяры. Тури Папó мне сказал. Он самолично с ними разговаривал, недаром же двадцать лет в Нью-Йорке прожил.

Воцарилось гробовое молчание; фашистам явно стало не по себе: кто побагровел, кто сделался белым, как полотно, у кого на лбу выступил холодный пот. Так вам и надо, паскуды!

— Вспорем им брюхо? — предложил Нахалюга.

— Ты что, обалдел? — прошептал Чернявый. — Спрячь нож и помалкивай. Поглядим, что дальше будет.

У Рачинедды палка выпала из рук, а штаны, по обыкновению, сползли ниже пупка. Пирипо весь переменился в лице — куда девалась презрительная мина, — почернел, как сарацин, от страха и втянул голову в плечи. Брачилитоне и Коста выронили свои ремни. А Салеми беспомощно переводил взгляд с портрета короля на портрет дуче, которые теперь казались грязными пятнами на стене.

— Мужайтесь! — нарушил наконец молчание учитель. — Роковой миг настал. И кто вверг нас во все эти беды? Они, вот эти двое!

Гневно тыча пальцем в портреты, он разразился потоком страшных проклятий: обзывал дуче и короля ослами, чудовищами, исчадиями ада, посланными на погибель людям.

— Вон, уберите их вон!

Рачинедда вдруг вспомнил про нас.

— Это была шутка, милые, разве я кому позволю вас хоть пальцем тронуть? Да ни за что! Таких умных деток… Запомните, вы у меня дома всегда будете желанными гостями.

— Лестницу принесите! — сказал приходский священник Скрофани, до сих пор не произнесший ни слова.

— Где ее взять-то? — возразил Брачилитоне. — Стол давайте подставим.

Учитель Салеми бросился к бильярдному столу.

— Ну помогите же мне кто-нибудь!

Вместе с Брачилитоне они подтащили стол к стене. Брачилитоне взобрался на него, но портреты висели слишком высоко.

— Как же, достанешь до них! — буркнул он.

Ему подали еще стул, но без толку! Снизу фашисты растерянно глядели на него: голова у них, видно, шла кругом.

— Что же делать-то? — со слезами в голосе твердил Рачинедда.

— А мы на что? — вылез Чернявый.

— Только попробуй, прирежу как собаку, — пригрозил Нахалюга.

Но Чернявый в ответ только прищурился, и мы поняли: он что-то замышляет.

— Говори, сынок, говори, что придумал! — обрадовался Рачинедда.

— Влезу кому-нибудь из вас на плечи — и готово дело.

— Давай, — сказал Коста, — полезай. — И, согнувшись, подставил Чернявому спину.

— Нет, — объяснил Чернявый, — так мне не достать. Они ведь под самым потолком висят. Надо бы повыше кого. Вот вы подойдете. — Он ткнул пальцем в секретаря.

Пирипо и впрямь был из них самый длинный. Все взгляды устремились на него, он переменился в лице и скрипнул зубами.

— Ну, решайте, — добавил Чернявый. — Время не ждет.

Фашисты сверлили глазами своего главаря, но заговорить никто не осмеливался.

— К оружию! — вдруг истошно завопил. Пирипо. — Готовьсь! Пли!

— Да где ж его взять, оружие-то? — отважился спросить Маргароне. — Правда, у нас есть винтовки авангардистов, но, сами знаете, они только ребятишкам для забавы годятся.

— Бум! Бум! Та-та-та-та!

От криков секретаря дребезжали окна.

— Боже правый, да он с ума сошел! — всплеснул руками Рачинедда.

Тут священник встал с дивана и подошел к Пирипо.

— Успокойтесь, успокойтесь! Вы же не Всевышний, чтоб брать на себя вину за мирское зло. Все в руце божией. Эти адские, дьявольские образы надо убрать. Идемте со мной. — Он подвел его к бильярдному столу.

Пирипо как во сне вскарабкался на стол; глаза у него сразу осоловели, а цвет лица стал сизым. Чернявый, как кошка, прыгнул с плеч Косты на плечи Пирипо и начал потихоньку подтягиваться к портрету, при этом он со всей силы сдавил ногами шею фашистского главаря.

— Эй ты, поживей там! — прохрипел Пирипо. — Я так долго не простою!

Мы с трудом сдерживались, чтобы не прыснуть. Ой умора! Вдоволь погарцевав на хребте Пирипо, Чернявый наконец снял со стены портрет короля.

— Держите. — Он протянул его Брачилитоне.

— Так, теперь дуче, — с удовлетворением сказал Рачинедда. Бильярдный стол подвинули к противоположной стене.

Но Чернявый вдруг объявил:

— Я боюсь.

— Чего? — удивился Рачинедда, подтягивая штаны.

— Уж больно глаза у него страшные.

— Да ладно тебе, он же нарисованный.

— Нет, боюсь, помогите мне слезть.

Я свистнул, потом сплюнул на пол. То же самое проделал Золотничок.

— Вы что? — спросил священник.

— Ничего. Мы так страхи отгоняем. А вы повторяйте за нами.

— Что, свистеть?

— Надо вышвырнуть их вон, — сказал Коста. — Не видите, они же над нами издеваются!

— Ну что вы, что вы! — заторопился Рачинедда. — Детки шутят. Придется потерпеть, ведь надо дело до конца довести.

Он подал всем пример, правда, свист у него не получился. Брачилитоне и Маргароне стали ему вторить — сипло, как будто свистели не ртом, а задом. Мы же заливались соловьями и внутренне ликовали: как ловко мы оболванили этих фашистов.

Чернявый, гарцуя на плечах Пирипо, хохотал во всю глотку.

— Хватит! — не выдержал Салеми. — Нечего устраивать бордель из резиденции фашистской партии!

— Какая партия, что вы такое говорите?! — ужаснулся священник.

Чернявый наконец снял с гвоздя портрет и сполз по спине Пирипо на стол.

— Ох, сразу на душе полегчало! — вздохнул Рачинедда, утирая пот.

— Так, — задумчиво протянул Чернявый.

— Так, — словно попугай повторил Рачинедда.

— И что же дальше делать с этими портретами?

Фашисты остолбенели, как будто их разразил гром.

— Надо их вынести отсюда, — сказал Маргароне.

— Ага, чтобы нас американцы к стенке поставили! — заметил Нахалюга. — Да и свои — если увидят, нам не поздоровится.

— А как же быть? — растерянно спросил Рачинедда.

— Давайте их сожжем, — предложил Салеми.

Тут официант Чиччо, молча стоявший у стены, подал голос:

— Вы что, очумели? Ведь дым с улицы увидят. Выход один: надо спрятать их на чердаке.

— Молодец, Чиччо! — воскликнул священник. — Бедняков всегда Господь направляет.

Под торжественные звуки королевского марша Чуридду, Нахалюга и Кармело понесли наверх портрет короля. За ними, печатая шаг, выступали Чернявый, Золотничок и я с портретом дуче.

Агриппино и Карлик ритмично хлопали в ладоши.

Мы прошествовали через бильярдную, а оттуда по узкой лесенке поднялись на чердак.

Дорогу нам показывал Чиччо.

Чердак был слабо освещен, и от этого сваленный здесь хлам: сломанные кресла, пустые бутылки, кипы старых газет — приобретал какие-то призрачные очертания.

— Ой, не могу больше, сейчас в штаны налью! — сказал мне Нахалюга.

Мы с ним пошли в самый темный угол чердака.

— Куда это вы? — крикнул нам Чиччо. — Там колбасы нету.

— Не подходите! — отозвались мы. — Тут крысы.

Мы с удовольствием справили нужду на тихо шуршащие газеты.

Агриппино и Чуридду, облегчившись, принялись разбивать об пол старые кресла.

— Чего вы там шумите? — снова окликнул нас Чиччо. — Портреты спрятали?

— Погодите, дайте с крысами разделаться.

— Слушай, Агриппино, а для чего вы кресла крушите? — поинтересовался я.

— Как — для чего? Дрова на зиму заготавливаем.

— Ну скоро вы там? — торопил Чиччо.

Но мы не унимались: делая вид, будто воюем с крысами, подняли адский грохот и время от времени тоненько попискивали. Чиччо ощупью пробирался к нам, чертыхаясь на чем свет стоит.

— Погодите у меня, сукины дети!

Наконец мы — кто вприпрыжку, кто по перилам — спустились вниз. Только Чернявый и Нахалюга остались на чердаке.

Из гостиной доносились крики:

— Портрет дуче! Портрет дуче! Скорей несите его сюда!

Что там у них опять стряслось? — недоумевали мы.

— Эй, Чернявый! — крикнул я. — Слышишь? Неси обратно портрет!

Выглянул Чернявый с портретом под мышкой. В руке он сжимал нож.

— Во, видал? — Он показал мне изрезанный портрет: видок у дуче был не приведи господи.

В гостиной мы застали сержанта карабинеров: он рассказывал нашим совершенно ошалевшим фашистам, что контратака немцев увенчалась успехом и они якобы уже на подступах к Минео. Священник от этих новостей малость приободрился, а Пирипо, видно, пребывал в сомнениях и выглядел как ощипанная курица.

— Портрет надо снова повесить, — заключил толстый, веснушчатый сержант.

— О боже! — простонал Рачинедда, увидев, чтó сталось с дуче.

Мы едва удержались от смеха, хотя над нами нависла гроза. Один глаз у дуче был вырезан, но второй продолжал метать в нас смертоносные стрелы.

— Кто учинил это свинство? — вскинулся сержант.

— Крысы, — ответил Чернявый.

— Крысы?!

— Должно, крысы, — подтвердил, на наше счастье, Чиччо. — Их там на чердаке тьма-тьмущая. Надо бы кошек туда пустить.

Сержант встал на колени, так что его рожа почти сливалась с окривевшим дуче, и принялся с подозрением разглядывать дырку в портрете.

За дверью раздался шорох.

— Это что, тоже крысы? — гнусно скривился Рачинедда.

— Пора смываться, — шепнул я друзьям.

— Это Тури, — заявил Нахалюга и отпер дверь.

Тури явился в сопровождении Пузыря.

— Болваны! — крикнул нам Тури. — Чего вы тут застряли? Американцы уже в Нунциате. Вот, полюбуйтесь.

В руках у него был какой-то пакет. Сержант выхватил его и прочитал надпись.

— Боже правый, американские галеты! Это конец! Меня обманули!

Он бессильно опустился на диван.

— Что же теперь делать? — робко спросил Рачинедда.

— Что делать, что делать! Вешаться! — огрызнулся Коста. — Впрочем, они и сами нас повесят.

— Повесят?

— А то как же! Или вы не фашист? Причем не рядовой, а из начальников! — злорадствовал Коста.

— Что вы, дружище, какой же я начальник!

— Да один черт! Все равно американцы и антифашисты нас не помилуют.

— Но ведь я же мирный человек, мухи никогда не обидел.

— Повесят как пить дать. Рядом будем на площади висеть, — не унимался Коста.

— О, Святая Агриппина, мне дурно!

Рачинедда согнулся в три погибели, изо рта у него текла слюна.

— Воды! — завопил учитель Салеми. — Скорее стакан воды!

Священник выступил вперед.

— Спаси нас, господи, спаси и сохрани! — бормотал он. — Мне пора вернуться в лоно церкви, лишь там я обрету покой и спасение.

Неверной походкой он пошел к двери, отодвинул засов, и в комнату заструился свет серого полудня. За священником, ссутулясь, поплелся сержант, желтый от страха.

— Воды, дайте же ему воды! — твердил Салеми. — Вы что, оглохли?

— Всех на виселицу!

— Что ж вы меня бросили? — корил нас Тури. — Из-за вас такое представление пропустил!

Призывы Салеми становились все тише, перешли в утиное кряканье, и в конце концов он тоже трусливо выскользнул за дверь.

— Мужайтесь, вы — наша надежда! — сказал Маргароне, беря под руку долговязого Пирипо и волоча его к двери.

Мы проводили их громким улюлюканьем:

— Эй, Пипирипó, кукареку, куда же вы?

— Чтоб вам пусто было, пораженцы проклятые! — прохрипел Коста и хлопнул за собой дверью, обрезав луч скупого света.

— Ну вот, теперь мы здесь хозяева, — ухмыльнулся Чернявый.

— Что с этим-то делать будем? — спросил Тури, кивнув на валявшегося без чувств Рачинедду.

— У, гад! — злобно ощерился Нахалюга. — Хотел нас палкой отлупить за свою вонючую колбасу. Сейчас мы ему соли-то на хвост насыплем.

— Да ладно вам, грех над стариком измываться, — попытался усовестить нас Пузырь.

— А ты не вякай! — оборвал его я. — Тебя вообще тут не было.

— А ну-ка подайте сюда вон тот ящик, — распорядился Нахалюга.

— Не надо, ну зачем старого человека позорить? — вступился Чуридду.

— Заткнись, дурак!

Мы подхватили ящик — он был набит мусором и окурками, от него очень противно воняло — и приблизились к дивану, где в расстегнутой рубахе лежал Рачинедда.

— Ну давай! — приказал Нахалюга.

Мы начали посыпать его мусором; он ворочался, кашлял, стонал, не открывая глаз.

— Ну будет вам! — не вытерпел Карлик. — Колодец нашли.

Тури и Пузырь во все глаза смотрели на эту сцену, но принять участие наотрез отказались:

— Мы ни при чем, нам он ничего худого не сделал.

Наконец мы угомонились, а Рачинедда стал приходить в себя.

— Откуда этот запах? Неужто стреляют? — удивился он.

— Ну, все, — заявил Тури. — Позабавились, и хватит. Теперь бежим к американцам, нахапаем у них галет, у меня опять в брюхе подвело.

Но у нас уже созрел другой план — пронести портрет дуче по деревне.

— Вот потеха-то будет, — радовался Золотничок. — Вся деревня соберется.

Мы вышли с портретом на улицу. Проглянуло солнце, и наши глаза, отвыкшие от света, стали слезиться.

— Ну и куда же мы с ним? — спросил Тури.

На площади было пустынно; перед закрытой дверью овощной лавки одиноко стояла корзина с вялой морковкой.

— Куда же все подевались? — недоумевал Нахалюга.

Никого не было видно и на улицах, поэтому они казались шире, чем обычно, и наши шаги звучали на них гулко и уныло. Агриппино, чтоб немного приободриться, затянул фашистский гимн. Хорошо все-таки поет этот крестьянский сын, словно зерно на току молотит. Мы даже стали ему подпевать: «К оружию, мы фашисты, к оружию, мы фашисты!..»

Нигде ни души, подохли они все, что ли?

По грязным деревенским проулкам мы шли к окраине и пели уныло, будто за упокой.

— Надоело! — бросил Тури. — Устроим канонаду по дверям, а?

— Что мы, дети малые? — скривился Золотничок.

Но только так можно было выкурить односельчан из их нор. Мы нагребли камней и приготовились к обстрелу.

— Огонь! — скомандовал Тури.

Кармело первым бросил камень, а за ним и мы начали бомбить ветхие двери — ни одной не пропустили.

Но, как ни странно, никто не выскочил и не стал осыпать нас проклятьями. Эхо нашей канонады стихло, и снова воцарилась гнетущая тишина. У последней двери мы разрядили все оставшиеся боеприпасы.

— О дева Мария! — послышалось оттуда. — Стреляют! Видно, не жить мне больше на этом свете. — В незастекленном оконном проеме показался старик и, увидев нас, запричитал: — Так это вы, дьяволы, покою никому не даете?! Мало нам войны, так вы еще на нашу голову!

— Вмазать ему, что ли? — размышлял вслух Карлик.

— Ты что? — остановил его Тури. — Не видишь, это старик? Эй, дед, а люди-то все где?

— Да за околицу побежали, — ответил старикан, — американцев встречать. Говорят, они будут раздавать хлеб и золотые монеты.

Мы повернули и поплелись обратно по вымершим улицам и у самой окраины наткнулись на мощную стену спин.

— Надо же, все тут, до единого! — удивился Чуридду.

Ребятишки заняли наблюдательные посты на заборах. Женщины, спасаясь от жары, повязались платками.

— Глянь-ка, ровно второго пришествия ждут, — фыркнул Пузырь.

В саду среди: смоковниц я разглядел еще троих наших приятелей — Вонючку, Рафаэле Обжору и Марио Гулициа.

— Э, кого я вижу!

Мы хотели протиснуться вперед, но не тут-то было: стена даже не шелохнулась.

— Ох, ну и давка! — отдувался Чуридду. — Хоть бы до оврага добраться!

Старики, глядя на нас из-под широких козырьков, укоризненно качали головами.

— Да куда ж вы с этим портретом, окаянные? Его уж и в живых нет, дуче-то.

Волоча за собой Муссолини, который теперь жалобно смотрел на нас одним глазом, мы нашли себе местечко под деревом, где было чуть посвободнее.

— Давайте бросим его к чертовой матери, — предложил я.

Но Кармело, Чуридду и Золотничок все держали портрет — торжественно, как распятие, с которого стекала кровь.

Мы стали смотреть туда, куда таращилась вся толпа, и увидели какое-то пронизанное огненными искрами облако.

— Ой, что-то в глазах рябит, — пробормотал Нахалюга.

Мы все тоже стали тереть глаза. Но то было не облако — огромный хвост ящера летел низко над землей прямо на нас.

— Господи Иисусе, что это? — пролепетал я.

Тури усердно тер глаза и тряс головой.

— Черт побери! — вскрикнул Кармело. — Как же я сразу-то не допер? Ведь это танки!

Чуридду и Золотничок от неожиданности даже портрет уронили. Через несколько минут мы уже отчетливо разглядели вереницу танков с открытыми люками, откуда высовывались танкисты в шлемах.

Гигантское чудовище змеилось по дороге, то вползая на холмы, то скрываясь в лощинах. Наконец этот хвост заполонил спускавшуюся уступами оливковую рощу, и мы увидели его целиком. Но долго смотреть на колонну было невозможно: солнце слепило глаза. Устав от этого зрелища, мы растянулись в пыли.

— Ух ты, звери! — восхитился Золотничок.

— Слышите? — прервал его Агриппино. — Будто гул стоит.

— Да нет, — отозвался я, — вроде тихо.

Агриппино приник ухом к земле.

— Нет, точно гул.

Прислушавшись, мы убедились, что Агриппино прав. Вся земля дрожала от мерного гула, точно огромная журавлиная стая хлопала в лад крыльями. Я послушал, послушал и сказал:

— Ну что, усекли?

— Да я вам первый сказал, — насупился Агриппино.

— Сказал — и заткнись! — отрезал я. — И без тебя шуму хватает.

Мы все приложили ухо к земле, но тут с дерева раздался свист Рафаэле Обжоры.

— Вон, вон они!

Он размахивал руками среди листвы, показывая туда, где стояла столбом рыжеватая пыль.

— Ничего не видать за дымом, — сказал Золотничок.

— Да никакой это не дым.

— Как не дым, когда дым.

— А искры откуда?

— Ну, пыль.

— Какая пыль, ветра-то нету.

— Танки, танки! — надрывались Обжора и Марио.

И мы увидели их ясно — они возникли из-за поворота, — о мадонна, какие страшные, один, два, три, и у всех пушки нацелены прямо в небо.

Американцы сидели на башнях, покуривали и махали нам.

Танков было пять; должно быть, это авангард, решили мы. Воздух вдруг взорвался жутким грохотом.

— Что это, мамочки!

— Сейчас всех перебьют, скоты!

Мы зарылись поглубже в пыль. Но грохот вскоре смолк.

— Черт, штаны испачкал! — пожаловался Пузырь, отплевываясь от пыли.

— И все-таки, что они затевают? — Агриппино изо всех сил вытягивал шею. В толпе стоял приглушенный ропот — кто всхлипывал, кто молился.

Обжора, Вонючка и Марио Гулициа стали насмехаться над односельчанами:

— Трусы вы, жуки навозные, и больше никто!

— Чего это с ними? — удивился Тури. — Черт меня возьми, если я хоть что-нибудь понимаю!

Люди, видно устыдившись своих страхов, притихли в напряженном ожидании, но трое сорванцов на дереве продолжали их дразнить.

— Эй, вы чего там раскудахтались? — окликнул их Нахалюга.

— У Спадаро во дворе почти всех кур снарядом поубивало, да и петуху голову размозжили. Будьте уверены, нам отсюда все видно как на ладони.

— Они что же, с курами воевать явились?

А на дороге уже показались новые танки, и мы поняли: через полчаса они будут у нас.

— Ах, кровопийцы! — причитали женщины. — На погибель нашу сюда пришли!

Вскоре первый танк подкатил к роще донны Каролины и остановился. У нас даже дух захватило при виде этой махины: вот так, по нашим представлениям, должен был выглядеть конь неистового Орланда.

— Хелло, хелло! — говорили американцы, попыхивая трубками.

На приветствия никто не ответил. Все исподлобья глядели на них. Мы на всякий случай забросили портрет дуче подальше в заросли ежевики.

Не ровен час, стрелять начнут, — сказал Кармело.

Дуче перевернулся в воздухе, напоследок укоризненно взглянул на нас одним глазом и со злобным клекотом провалился в преисподнюю.

Подъехавшие танки стали полукругом у крепостных стен. Американский офицер с криком «Долой Муссолини!» начал разбрасывать направо и налево пачки галет. Но толпа и не подумала их подбирать. Танкисты по примеру своего командира тоже принялись осыпать нас галетами и шоколадом.

— Гуд дей, литл итэлианз, гуд дей!

Мы во все глаза глядели на этот благословенный дождь.

— Чего рты разинули?! — крикнул Обжора. — Подбирай, ребята!

Вместе с дружками он спрыгнул с дерева прямо на дорогу. Мы опомнились и тоже стали напихивать за пазуху американские яства. Солдаты смеялись и кричали:

— Олрайт, чилдрен, олрайт!

Мы копошились в пыли под грустными взглядами односельчан, видно не ожидавших от иностранцев такой щедрости.

Внезапно опять грянул залп, и мы в испуге распластались посреди дороги. Полежав немного, мы осторожно огляделись и увидели стаю голубей, разлетавшихся во все стороны. Три птицы стремительно падали вниз, теряя сизые перья.

— Ой, мамочки! — взвизгнул Агриппино и поспешно спрятался за деревьями.

У нас также пропала охота подбирать пачки галет, ведь каждый и так набил полную пазуху, и мы стали глядеть на американцев, которые теперь занялись голубями.

Один голубь грохнулся оземь; лапки его еще судорожно дергались.

— О-ля-ля!

Солдат схватил полумертвую птицу за крыло.

— Только клюва тебе недостает, коршун проклятый! — процедил сквозь зубы Агриппино.

— Ит пиджин тунайт! — ликовал танкист.

— Пиджин, пиджин! — подхватили остальные.

Два подбитых голубя еще трепыхались в воздухе. А голубиная стая тем временем огибала горный хребет. Спустя секунду вторая птица шмякнулась о башню танка.

— Пиджин, пиджин!

Третий голубь, распластав крылья, спикировал прямо на нас. Чернявый достал его в прыжке и объявил:

— Наша добыча, этого не отдам.

Американцы что-то кричали на своем дурацком языке, но Чернявый быстро спрятал голубя в кустах ежевики.

— Нету, улетел! — И показал на небо.

Американцы засмеялись.

— Литл рог, литл рог! — напустились они на Чернявого, а тот лишь смерил их презрительным взглядом.

В этот миг прозвучала команда, и американцы рассыпались по машинам; пронзительно заскрежетали гусеницы.

— Слава богу, отчалили, — сказал кто-то из толпы.

Танки снова вытянулись по дороге и покатили, оставляя за собой глубокие рытвины.

— Пошли отсюда, — сказал Тури. — У меня голова кругом идет.

— А куда? — спросил я.

— Айда в Замок! — воскликнул Кармело. — Оттуда лучше всего видать, как войска проходят.

Чуридду выудил из кустов голубя, подбросил его на ладони.

— Сдох. Что с ним делать, в крапиву, что ль, забросить?

— Очумел? — покосился на него Чернявый. — С собой возьмем. Дохлый, ну и что с того? Уж лучше мы его съедим, чем эти скоты.

На площади мы едва не угодили под танки, грохотавшие гусеницами по булыжнику.

— За мной! — заорал Тури, проскользнув между ними.

В Замке было пустынно; мы расположились во дворике под кустом отцветающей акации.

— Ура, сейчас пир устроим! — радовался Нахалюга.

— Сперва надо костер развести, чтоб голубя изжарить, — заметил Агриппино.

Мы подошли к обрыву; внизу была купальня, а за ней расстилалась долина.

— Вон они! — гаркнул Пузырь.

Вся дорога была запружена танками, военными грузовиками, которые медленно ползли под лучами догоравшего солнца.

— Эй вы! — окликнул нас Агриппино. — Костер готов.

Мы живо ощипали голубка.

Из-под крыла у него сочилась кровь.

— Вон куда его подранили, — тихо сказал Чернявый.

— Бедняга! — посетовал я. — Но мы же не виноваты!

На огне мы опалили оставшиеся перышки, и нежное, ароматное мясо зарумянилось очень быстро.

— Нам бы сотню таких! — мечтательно протянул Карлик.

— Перебьешься. Зато у нас галет и шоколада в избытке.

— С чего начнем? — спросил я.

— С голубя, конечно.

Мы разорвали жаркое на части, кишки выбросили, а от печенки дали всем по кусочку.

— Чур мне голову, — попросил Пузырь.

— Так, теперь доставайте галеты, — распорядился Чернявый.

Мы немного разгребли камни и уселись, скрестив ноги, на пожухлой траве.

— Не то что наш хлеб, — облизывался Чуридду.

— Точно, — подтвердил Тури. — А ведь они, гады, каждый день такое жрут.

Мы поглощали хрустящие, обсыпанные мукой галеты, закусывали шоколадом и причмокивали от удовольствия.

— Ах черт, вот черт! — твердил Чернявый: видно, слов у него не хватало.

— Век бы здесь сидел! — с набитым ртом пробурчал Золотничок, облизывая перемазанные пальцы.

Но скоро нас стала мучить жажда.

— Ой, не могу больше, в горле пересохло! — пожаловался Пузырь.

Мы какое-то время крепились — через силу жевали приторный шоколад, но надолго нас не хватило.

— Он у меня в глотке застрял, — объявил Кармело.

— Водички бы сюда!

Тури поднялся.

— Внизу можно напиться, у дядюшки Анджело. Либо мы спускаемся по скале, либо возвращаемся назад.

Легко сказать — по скале, она же отвесная. Но у Тури уже созрел план. Он отобрал у нас ремни, сцепил их друг с другом и привязал этот канат к выступу.

— Вот так и будем спускаться.

— А если оборвется? — взвизгнул Пузырь, который вечно был готов в штаны наложить.

Но Тури, не слушая его, соскользнул по канату и в мгновение ока очутился на нижней площадке.

— Ну, чего сдрейфили?

За ним полезли Агриппино, Нахалюга и Золотничок. Пузырь все канючил:

— Домой хочу, к бабушке!

Но я дал ему хорошего пинка, и он как ни трусил, а все-таки спустился.

— Да это ж пара пустяков! — радостно закричал он.

Нам не повезло: хибара дядюшки Анджело была заперта. Мы отбили себе кулаки об дверь — и куда запропастился этот старый дурак? Не тащиться же обратно, тем более что дорогу перекрыли американцы?

— Айда со мной! — вдруг крикнул Агриппино.

Он залез в огород дядюшки Анджело, мы за ним.

— Вон, видите старую лохань? Там чистая вода для кур.

Агриппино нагнулся и стал лакать из корыта. И правда, вода была свежая, вкусная.

— Ну и нюх у тебя! — восхитился Тури.

— Небось в хозяйстве всему научишься.

Мы напились, не обращая внимания на враждебное квохтанье кур, и решили вернуться в Замок.

Однако же подниматься — не спускаться. Кто тяжело пыхтел, кто отплевывался, кто бурчал:

— И куда нас понесла нелегкая?!

Вдобавок по всему склону росли какие-то колючки с тошнотворным запахом.

— Ну и вонь! — скривился Карлик.

— Камни и то лучше, — подхватил Золотничок. — Тьфу! Апчхи!

— Лезь давай, — сказал я. — Уже близко.

Первым взобрался Кармело, самый опытный скалолаз. Он хорошо знал, где подниматься, за какой выступ ухватиться, чтобы потом подтянуться на руках. Чернявый, гибкий, как пружина, и выносливый, ненамного от него отстал.

— Эй вы, недоноски! — закричали они нам с вершины, уже окутанной сумраком. — Шевелитесь! Ползут как черепахи!

Меня зло разобрало: ведь я бы тоже был давно наверху, если б не этот недотепа Пузырь, который цеплялся за меня и хныкал:

— Ну обожди, дай руку!

Из-за него меня обогнали даже Тури и Агриппино. Вскоре я услышал их торжествующее «ура».

Ладно, плевать на них, решил я и протянул руку Пузырю.

— Не торопись. Теперь мы все одно последние.

Но последним вскарабкался Золотничок, изо всех сил делавший вид, что ему это безразлично.

Стемнело. Мы по очереди зевали, Тури — больше всех. Лежать на земле было жестко; то и дело кто-нибудь вытаскивал из-под себя и швырял вниз колкий камешек.

— Ух ты, глядите, ночь-то какая звездная! — воскликнул Золотничок.

— Да пошел ты со своими звездами, дай отдохнуть.

— Ох, и правда спать до смерти хочется, — зевнул Кармело.

Пузырь уже пришел в себя после пережитого страха и теперь рассуждал о звездах. Самый младший среди нас, он до сих пор ходил в школу и был первым учеником в классе.

— Ну давай, бабушкин внучек, прочти нам лекцию! — с издевкой сказал Тури, поудобнее устраиваясь на боку.

— При чем тут лекция, это же интересно, — отозвался Пузырь. — Так вот, небо — это огромная долина, где живут разные звери.

Его тихий, мечтательный голос будто убаюкивал нас.

— Вон, к примеру, Большая Медведица, семь звезд наподобие ковша. А там перевернутый ковшик — Малая Медведица, и над ней висит Полярная звезда…

— Полярную звезду я знаю, — прервал Агриппино. — Мы по ней время определяем.

— Точно! — воскликнул Золотничок. — Звезда посветит петуху на гребень, он и давай кукарекать.

— Выдумаешь тоже, ослиная башка! — обрушился на него Тури.

Но мы все уже заинтересовались рассказом Пузыря.

— Вон там, повыше, Кассиопея. Правда, здорово на небо глядеть: кажется, будто в колодец летишь?

— Ой, мамочки! — всполошился Чуридду.

— Вот мы уже на Млечном Пути, — не унимался Пузырь. — По нему молоко ведрами разлито.

— Вот это да, кто бы мог подумать! Звездный лес, а посреди течет тихая теплая река… и ведь так было испокон веку.

Даже Чернявый и Тури теперь глядели на Млечный Путь, правда, корчили рожи, отпускали ехидные замечания, но было заметно, что и они не в силах оторвать глаз от этой сверкающей шпаги. Вот тебе и Пузырь, а мы-то считали его слюнтяем.

— Так, а чуть пониже — Лебедь. Раскинул над водой крылья и весь светится. Пойдем дальше? У этой дороги нет конца: Орел, Стрелец… Скорпион — видите ту огненную сороконожку у самой линии горизонта? А теперь снова вверх и влево. Не устали?

С дороги доносился приглушенный рокот военных грузовиков. А может, это шепчут таинственные звезды в безбрежном океане?

— Змея, Геркулес, Волопас.

— Волопас… — зачарованно повторил Карлик. — Надо же, будто уступы, один над другим, а вокруг темень.

— Чего замолчал? — спросил я Пузыря, хотя глаза у меня слипались.

— Есть такой прибор, который измеряет звездные расстояния, — продолжил Пузырь. — Называется астролябия.

Нам понравилось слово, и мы принялись повторять его на разные лады.

— Астролябия — звучит будто заклинание, — сказал Чернявый.

Вдали едва заметно мерцали два пенных кружочка — Волопас и Лира.

«Астролябия, астролябия, астролябия!» — навязчиво отдавалось в ушах, и я уже не понимал, где нахожусь и что со мной творится. Сон одолел меня; под головой шуршит сухая трава, а вокруг астролябят звезды. Тепло и сладко, словно в овечьем хлеву.

Пузырь и Чуридду уже крепко спали. У меня урчало в животе, и сквозь сон мне чудилось, что это грохочут барабаны и трубит рог.

— Что это? Что такое?! — вскрикнул я, просыпаясь.

— Бой идет в долине, — отозвался Агриппино.

Я хотел подняться, но дремота опутала меня тяжелыми цепями.

— Там, видать, жарко, — заметил Тури. — Глядите, весь склон в огне!

— Деревня горит. Кажись, Мистербьянко, — сказал Кармело.

— Нет, это Мотта!

— А по-моему, Патерно!

Близлежащие деревни то вспыхивали факелом, то снова скрывались в ночной мгле.

Я стал тереть себе виски; в горле был комок. Вся земля вокруг сотрясалась от взрывов.

— Здорово, а? — твердил Чернявый. — Вот это, я понимаю, война!

Мы прижались поплотнее друг к дружке. Грохот понемногу стихал, зато все отчетливее становился отдаленный гул.

— А это еще что? — спросил Кармело.

Над горами пролетала стая птиц, но мы тут же поняли по огненно-красной полосе, что это не птицы.

Полоса все удлинялась, точно падающая под гром и свист комета.

— Так ведь это самолеты! — догадался Агриппино.

— Точно, самолеты! — подтвердил Тури.

Они пролетели прямо над нами — яркая цепочка огней, — оглушив нас ревом моторов. Потом все внезапно смолкло.

— Неужели конец? — спросил Чуридду.

Мы хотели было снова завалиться спать, но вдруг над вершиной Этны взметнулись языки пламени, и долина опять огласилась залпами.

— Зенитная артиллерия бьет, — пояснил Тури. — Вон одного подбили.

Мы увидели в небе вспыхнувший факелом самолет. А Чернявый почему-то начал вопить:

— Пиджин, пиджин! — и при этом вытряхивал из карманов оставшиеся шоколадки.

Между тем самолет стремительно терял высоту, словно погружаясь в смертельный водоворот. На мгновение ярко озарилась река, а потом самолет рухнул в воду.

— Все, крышка! — воскликнул Тури и выплюнул на землю кусок шоколада.

Ночь снова окутала долину, лишь в одном месте еще светился багровый отблеск.

Мы помолчали.

— Все на свете кончается, — заметил Золотничок. — Пора и нам на боковую.

И мы улеглись на землю, дожевывая шоколадки.

III

Несколько дней нам никак не удавалось собраться всей компанией из-за этих американцев: они устроили у нас настоящую ярмарку, обменивая хлеб, яйца, вино, мясо на галеты, форменные куртки, ремни, шоколад, курево. Ну и мы, конечно, промышляли кто чем мог. До друзей ли тут?

Правда, однажды я встретил Чернявого и Обжору с двумя американцами, которые, дымя сигаретами, пытались что-то объяснить ребятам.

— Эй, Пеппи! — окликнул меня Чернявый. — Погоди-ка. Вот познакомься: Уильям, Гарри. Они все твердят: «Уайн, уайн», ты случаем не знаешь, что это такое, у тебя же мать в Америке была?

— Не, не знаю, — ответил я и собрался бежать дальше.

— Ну куда ты несешься? Давай с нами.

И я тут же забыл, что меня послали за яйцами. Мы гурьбой отправились на церковную площадь.

— Уайн, уайн, — втолковывал нам загорелый здоровяк Уильям.

— Уайн, — вторил Гарри, едва поспевая за ним на своих кривых ногах.

Мы тоже подхватили: «Уайн, уайн, уайн», решив, что это американская песня. Солдаты недоуменно взглянули на нас и пожали плечами.

— Уайн, — простонал Уильям. — Уайн, джин, виски, марсала.

— Марсала? — удивился я. — Может, это кусок сала?

— Кусок сала, кусок сала! — заорали мы этим болванам в коротких штанах.

Они вытаращились на нас, разинув рты, как рыбы, выброшенные на берег.

И тут Уильяма осенило.

— Вино! — воскликнул он и закашлялся.

Вдруг мы услышали свист. Наверняка кто-нибудь из наших, подумал я и стал озираться кругом.

В дверях какого-то сарая стояли Нахалюга, Чуридду, Агриппино и Пузырь.

— Да плюньте вы на этих американцев, пошли к нам.

— Заходите скорей, — уговаривал Агриппино. — Здесь мой дед живет. В доме-то прохладней.

Но я стал рассказывать им про вино, и Нахалюга тотчас ухватился за эту новую забаву.

— Айда к Рачинедде, у него полные бочки в подвале.

Чернявый злорадно усмехнулся и чуть не бегом потащил за собой американцев по нашим ухабистым улочкам.

— Эй, бойз, тихо! — умоляли нас эти нехристи.

— Не гони! — поддержал их Агриппино и пошел, кривляясь, на цыпочках. — Королевский пир от нас не уйдет.

Чуридду и Обжора тоже стали двигаться нелепой танцующей походкой.

Подойдя к запертой двери, над которой нависал пузатый балкончик, Чернявый обратился к Гарри:

— Вот тут есть ваше уайн.

— Ноу, бойз, — растерялся Уильям. — Я просить вино, марсала, джин.

— Не торопись, будет тебе вино, — ответил Чернявый и забарабанил кулаками в дверь.

Никто не отзывался.

— Здесь живет фашист, — объяснил Чернявый. — А ну-ка стрельните, чтоб замок выбить.

— Фашист? Стрелять? — с сомнением переспросил Уильям.

Мы принялись бомбить дверь камнями и в конце концов услыхали испуганный женский голос:

— Кто там? Вам чего?

— Открывайте — именем закона!

Дверь чуть приотворилась, в щель просунулся седой клок волос.

— Что вам надо-то?

— Вот что, донна Пеппинела, — решительно сказал Нахалюга. — Американцы пришли арестовать вашего мужа, но, если вы дадите им вина, может, все и обойдется.

— Господи! — запричитала старуха. — Где ж его взять-то, сыночки?

Мы всей оравой навалились на дверь и после нескольких дружных толчков распахнули ее.

— Ах, пресвятая дева Мария! — заголосила хозяйка. — Ну входите уж, раз так Богу угодно, налью вам вина.

Американцы осторожно спускались за нами в подвал, вытащив на всякий случай пистолеты. Но, когда увидели огромные просмоленные бочки с вином, сразу успокоились.

— Колбасы, хлеба, яиц! — отрывисто приказал Чернявый, только и думавший, как бы брюхо набить.

— Да откуда же им быть? Вы ведь уж в прошлый раз весь дом очистили.

— Как бы не так, тут еще много чего осталось. А не то — подавайте сюда вашего мужа.

Старуха поспешно прикусила язык и побежала за съестными припасами.

— Вот, кушайте на здоровье, — сказала она, возвратившись.

Уильям откупорил бочку, подвал наполнился терпким ароматом вина. Первым припал к отверстию Уильям, за ним — Гарри, а там и мы угостились.

— Напиток богов! — восторгались Обжора и Агриппино, изображая из себя заядлых выпивох.

А мы тем временем уминали сушеный инжир, хлеб и колбасу с горчицей. Вино струилось по полу и с бульканьем выплескивалось за дверь.

— Что там у вас? — послышался голос с улицы.

Американцы все прикладывались по очереди к бочке.

— Уайн, уайн!

Они даже не обернулись, когда в погреб вошли трое наших крестьян, среди них старый Пеппи Пачи. Остановившись на пороге, они вылупили глаза на благодатную винную реку.

— А Рачинедда-то помер, что ли? — спросил дядюшка Микеле Салерно.

— Ага, — кивнул Чернявый. — Налетайте.

— Да здравствует фашизм! — выкрикнул Пеппи Пачи и прильнул к бочке, словно к коровьему вымени.

— Фашизм? — встрепенулся Уильям; глаза у него налились кровью. — Где фашизм? Где он?! — И в мгновение ока выхватил пистолет.

— Стой, стой! — закричали мы с Нахалюгой.

Но он уже открыл стрельбу: продырявил потолок и бочку. А потом, видно, сам испугался и спрятал пистолет в кобуру.

Винная струя ударила в стену и расползлась по ней огромным кровавым пятном. Вино залило весь пол, грозя затопить нас.

— Господи Иисусе, что там творится? — донеслось снаружи.

Теперь все, кто были в погребе, захлебываясь, поглощали содержимое бочки.

— О искристая влага в бокалах! — распевал старый Пеппи.

В конце концов мне стало невмоготу, и я пробрался к выходу. За мной выбежали Чуридду и Нахалюга. Из переулков стекались к дому люди — кто с бутылкой, кто с банкой, кто с ведром.

— Рачинедда преставился! — слышались радостные крики.

Один крестьянин вставил в продырявленную бочку резиновый шланг и разливал вино всем желающим. Вдруг нас с улицы окликнули:

— Эй, Чуридду! Пеппи! Нахалюга!

— Сюда, сюда! — отозвался я.

К нам протиснулись Тури, Золотничок, мой брат и Марио Гулициа.

Из переулка вышел взвод американских солдат: лица у всех мрачные и автоматы на изготовку. Американцы что-то кричали Уильяму и Гарри на своем диком гортанном наречии, а те в ответ:

— Фашист хаус, фашист хаус!

Солдаты загоготали, спустились в погреб и тоже присосались к бочке.

— Кам ин, кам ин! — приглашали они толпившихся у двери.

Чернявый, Агриппино и Обжора вывалились на улицу и прислонились к забору, обхватив голову руками: их рвало.

— Нализались, свиньи! — обругал их Тури.

Винные запасы Рачинедды, должно быть, подошли к концу: из бочек доносилось жалобное хлюпанье. А хозяин так и не появился — бог его знает, где он прятался.

Наконец вышли на улицу и Уильям с Гарри. От выпитого вина у них была отрыжка. Уильям спросил Чернявого, уже немного пришедшего в себя:

— Еще фашист есть?

Чернявый злорадно засмеялся: видать, эти шутки ему еще не надоели.

— Есть, есть!

— Очумел, что ли? — накинулся на него Чуридду. — Может, хватит валандаться с этими хмырями?

— Есть, — не обращая на него внимания, подтвердил Чернявый. — Фашист хаус — фашистский дом.

— Фашист хаус? — заинтересовались другие американцы; от них теперь тоже вовсю разило вином.

— Гоу, гоу, за мной! — позвал их Чернявый, эта хитрая бестия.

— Куда это они? — удивлялись односельчане, глядя, как мы вместе с американцами зашагали по переулку навстречу заходящему солнцу. — Может, еще где хлеб и вино задаром дают. — И все потянулись за нами, как стадо баранов.

Американцы, едва волоча ноги, все твердили заплетающимся языком:

— Даун тиран Муссолини!

— Даун тиран Муссолини, о-ля-ля! — весело подхватил Нахалюга, держа под руки приятелей.

— Тиран Муссолини, о-ля-ля! — во все горло заголосила толпа подвыпивших односельчан.

На площади было пусто, лишь в центре возвышался серый глиняный Луиджи Капуана. Мы приближались к дому, и мой брат показал Уильяму высеченные над входом слова: «Верить, повиноваться, бороться!» Американец недоуменно пожал плечами, но тут вперед выступил дон Паолино ди Грациа, много лет проживший в Америке, и перевел ему надпись.

— Ай шут! — завопил Уильям и навел оружие на дверь, но, поскольку он с трудом держался на ногах, пули, просвистев, застряли в крыше.

Американцы, следуя его примеру, тоже открыли огонь. На фронтон обрушился град пуль, вниз полетели обломки штукатурки, и от лозунга дуче вскоре осталось лишь черное пятно.

— Ломайте дверь! — выкрикнул мой брат.

Несколько автоматных очередей ударили по двери, разнеся ее в щепки; в проем с криками «Ура!» хлынула толпа. Тури толкнул меня в бок.

— Ну чего стал, пошли, а то не пробьешься!

В гостиной ярко горела люстра: в суматохе забыли потушить. Мы тут же расселись на мягких диванах. Гарри облокотился на валик, его вырвало, а за ним и Агриппино.

— Фу-ты, черт, — прохрипел он, — горечь какая!

Весь народ в гостиной, конечно, не поместился: многие так и остались стоять на площади, оглашая ее в сумерках многоголосым гулом. А внутри было душно, тесно и омерзительно пахло рвотой.

— Пошли отсюда, — заявил Кармело. — Мы же тут задохнемся.

— Да? А как, интересно, ты отсюда выберешься? — отозвался Чернявый.

Американцы вперемешку с нашими уже валялись на полу, некоторые, пошатываясь, прислонились друг к другу, чтобы не упасть, у кого-то еще хватало сил выкрикивать:

— Ур-ра, да з-здравствует дуче, смерть тирану Муссолини!..

— Во надрызгались! — усмехнулся мой брат. — Ну чего тут рассиживаться? Прыгай прямо через них.

Но пробираться по заваленному телами и залитому вином полу оказалось не таким уж легким делом.

— По головам, по головам! — орали Тури и Золотничок, прокладывая себе дорогу в этом муравейнике.

— Ой, ой, ура, о-ля-ля, Муссолини! — отзывались лежащие, когда мы наступали им на головы. Подошвы скользили в зловонной жиже; в гостиной стоял оглушительный храп мертвецки пьяных людей.

— Вперед! — весело командовал Чернявый, и все мы, хохоча и отплевываясь, устремлялись за ним.

Наконец мы пробились к выходу, но там была еще большая давка.

— Давай, давай! — понукал Чернявый, расталкивая во главе нашего отряда очумелую толпу.

— Ну что там? — спрашивали нас снаружи те, кому не удалось полюбоваться на всеобщую оргию.

— Дорогу, дорогу! — надрывались мы, боясь, что нас затопчут.

— А ну расступись, стрелять буду! — вопил Чернявый таким голосом, что люди шарахались от него в разные стороны.

— Ребятки, вы что, спятили?

Еле-еле мы выбрались на площадь и облегченно вздохнули. Я обернулся: возле дома яблоку, негде было упасть.

— Ну, и куда теперь?

— Бежим за околицу, — отозвался кто-то. — Там хоть отдышимся немного.

IV

Через несколько дней Уильям уехал.

— Гуд бай, гуд бай! — крикнул он нам, когда зафырчала машина, увозившая его и других солдат.

Мы помахали ему.

— Прощай, прощай! — повторял Пузырь.

— Ты еще поплачь! — сказал Обжора и повернулся к нам. — Пошли поищем Гарри и Чарльза.

И мы поспешили на площадь.

— Эй! — издалека окликнул нас Чарльз, немного знавший по-итальянски.

В тот день он был свободен и пригласил всю нашу компанию прокатиться на джипе.

— Знаете, где рвать яблоки, мандарины, инжир?

Тури вызвался показать дорогу. Мы быстро залезли в джип. Гарри, смеясь, сел за руль, и машина покатила по дороге, обсаженной тенистыми оливами. Раннее, свежее утро, кругом просторы золотой пшеницы — никто ее не убирает из-за проклятой войны. От избытка чувств мы даже запели, но голосов было почти не слышно из-за урчания мотора; за нами столбом стояла пыль, скрывая деревню. Дорога неровная, извилистая, машина то и дело подскакивала на ухабах, отчего Гарри матерился сквозь зубы.

— Стой! — сказал Тури, когда мы подъехали к невысокой каменной ограде, за которой начиналась апельсиновая роща. — Вылезайте! Здесь апельсинов наберем. А то, может, вы до самого Кальтаджироне ехать собрались?

Мы двинулись по тропинке между деревьями, но апельсинов оказалось мало, да и те незрелые.

— Ну, и где же твои фрукты? — недовольно спросил Обжора.

Тут Агриппино подбежал к лимонному дереву.

— Давайте хоть лимонами побалуемся. Видите, их сколько.

Мы мигом вскарабкались на дерево, но лимоны тоже были невкусные, горькие. Зато сверху увидели неподалеку абрикосовую рощу.

— Айда! — гаркнул Обжора, спрыгивая с дерева.

Но в роще на нас с громким лаем налетел разъяренный пес.

— Ну чего разоряешься, скотина? — ничуть не испугавшись, прикрикнул на него Чернявый.

Подошла женщина, худющая — кожа да кости, — и, откинув со лба копну волос, спросила:

— Вам чего?

— Абрикосов, — ответил Обжора.

— Собирайте на здоровье, кому теперь их есть-то, когда все на войне?

Мы начали сшибать абрикосы камнями; некоторые, падая, разбивались всмятку; американцы ели их и одобрительно приговаривали:

— Гуд, гуд!

Быстро насытившись, мы стали надкусывать абрикосы и кидаться ими. Тури, самый из нас старший, разумно предложил:

— Хватит дурачиться, наберем лучше, а потом обменяем на яйца и хлеб.

Мы набили полные карманы абрикосами и инжиром, который даже не надо было сшибать с деревьев — прямо на земле валялся. Тем временем женщина принесла корзинку яиц и белого хлеба.

— Ешьте, ребята, не пропадать же добру.

Американцы прямо рты разинули.

— Итали — такой богатый энд бьютифул, — пробормотал Чарльз. — Зачем вам этот война?

Никто ему не ответил.

— А я знаю, как мы приготовим эти яйца, — сказал Агриппино. — Пальчики оближете.

Под его командованием мы набрали соломы и обложили костер галькой.

— Спичку давай! — распорядился Агриппино, и вскоре костер запылал.

— Файа, файа! — смеялись американцы.

Солома быстро прогорела, рассыпалась снопом искр, и на месте костра осталась кучка горячей золы.

— Давай! — приказал Агриппино.

Мы выложили яйца в золу.

— Олрайт, бойз, олрайт! — одобрительно кивали солдаты.

Хлеб поделили по-братски: кому корку, кому мякиш.

— Ух ты, какое гнездо! — восхитился Чернявый, указывая на закопченные яйца с уже потрескавшейся скорлупой.

До чего же вкусно было есть эти печеные яйца с хлебом; Гарри и Чарльзу они явно тоже понравились. Каждый прутиком подкатывал к себе яйцо, обжигая пальцы, разбивал о камень скорлупу и причмокивал от удовольствия.

Больше всех съел, конечно, Обжора, уплетая за обе щеки. В самый разгар пира я заметил, что из-за угла ветхой лачуги наблюдает за нами девушка лет двадцати.

Чернявый помахал ей, чтоб шла к нам, и, видя, что она робеет, крикнул:

— Иди сюда, тебе тоже дадим!

Все обернулись к девчонке; Агриппино, оказывается, знал, как ее зовут.

— Эй, Куколка Пеппа, ты что, меня не узнала?

Она подошла поближе, и Чарльз бросил ей лимон. Она поймала его и положила себе на макушку. А яйца есть не захотела.

— Это я вам их послала, — объяснила она этим сарацинам, которые глядели на нее из-под тяжелых полуопущенных век. — И откуда ж вы будете?

Чарльз понял, сделал рукой широкий жест, словно вся земля принадлежала ему.

— Америка, — ответил он.

Пеппа посмотрела вдаль, на горизонт, где догорала солнечная колесница, и проговорила:

— Вот оно что. А мой край зовется Сицилия.

Махнув рукой, она пошла к реке. Американец с минуту глядел ей вслед помутневшими глазами, потом поднялся и на кривых ногах потопал за ней.

— Чарльз? — окликнул его Гарри.

— Эй, влюбленный Орланд, смотри не заблудись! — загоготали мы.

Пеппа подошла к обрывистому берегу и словно растворилась в воздухе. Чарльз какое-то мгновение пребывал в нерешительности, затем, раскинув руки, спрыгнул вниз. Мы же продолжали нашу трапезу, пока Чернявый не спросил:

— А на что нам глаза-то дадены?

Мы вскочили как подброшенные и с гиканьем понеслись к реке. Только Гарри, Обжора и Карлик остались сидеть.

Осторожно, цепляясь за кустарник, мы спустились по крутизне на песчаный берег. Чернявый огляделся: ни Пеппы, ни Чарльза не было видно. Куда они могли подеваться?

— В камышах, наверно! — догадался мой хитрый братец.

Направо от нас стеной возвышались заросли камыша, и такие густые, что там целое войско могло спрятаться.

— Да разве в такой чаще чего углядишь? — усомнился я.

— А что, если тихонько обойти эти заросли? — предложил Тури.

Овраг переходил в низкий речной берег, сплошь покрытый волосатыми спутанными водорослями. А сразу за камышом начинался пологий подъем, усеянный мелкой галькой.

— Туда! — шепнул Агриппино.

— Вон они!

Мы замерли, глядя на них. Куколка шла впереди, виляя бедрами, за ней, переваливаясь и увязая в камушках, плелся Чарльз.

— Эй, гёрл, — то и дело окликал он ее гнусавым голосом.

— Тихо, не шевелиться, — приказал Тури и сам уселся на песок.

Пеппа и Чарльз, видно, только что вышли из камыша: верхушки еще слегка покачивались. Пеппа замедлила шаг.

— Так, останавливается, — догадался Агриппино.

Она села, оправила платье.

— Ну, что вам? — спросила Пеппа и бросила в воду лимон.

— Икскьюз ми, можно сесть? — пробормотал, подходя, Чарльз и тяжело плюхнулся рядом с ней.

Куколка взглянула на него и затараторила как сорока.

— Сукина дочь! — выругался Тури.

— Я, право, не знаю, что вам от меня нужно. Вы приехали издалека, а здесь все не так, как у вас, даже фонарей нет на улицах.

— Люди везде одинаковы, — отвечал американец.

— Мы ведь нищие, поглядите, в каком я платье хожу.

Но плутовка показывала ему не заштопанное свое платье, а гладкое, округлое плечо. А Чарльз только и твердил: «Гёрл, гёрл», придвигаясь к ней все ближе. И Куколка, похоже, совсем не возражала.

— Ваша Америка — далекая, чужая страна, куда нам до нее! К тому же ты небось католик, а я сарацинка.

Чарльз, не находя слов, вздыхал, пыхтел, простирал руки к небу, и в конце концов ему удалось выразить свои мысли почти толково:

— Ноу, гёрл, все люди одинаковы, я их много повидать. И зачем вам фонари, когда ты есть.

Пеппа визгливо засмеялась, обнажая белоснежные зубы, — ведьма, да и только!

— Вы, мужчины, хитрые. Наговорите сперва, а потом уходите на войну — и поминай как звали.

А сама как бы ненароком выставила грудь и потерлась ею о плечо Чарльза.

— Ну что, вспугнем голубков, а? — сказал Нахалюга.

— Не вздумай! — в один голос воскликнули мы с Тури. — Поглядим, что будет дальше с безумным Орландом и шлюхой Анжеликой.

Пеппа так и не закрывала рта — соловьем заливалась над водой, словно окаменевшей под палящим солнцем.

— Возвращайся домой, солдатик. А то вы летаете по миру, как птицы, и нигде не свиваете гнезда.

— Я солдат, йес, но я хочет быть с тобой. Ты мне нравиться, понимай?

Они хорошо понимали друг друга. Она замотала головой и склонилась к нему, так что длинные распущенные волосы коснулись его лица. Потом вдруг скинула башмаки, и они упали в воду.

— Оставь меня, солдатик! Я простая деревенская девушка, а не какая-нибудь там принцесса… Скоро апельсины созреют, да есть их некому — хоть в землю зарывай. Вот приезжай попозже, в феврале, тогда угощу тебя апельсинами.

— Ноу, я оставайсь с тобой, голубка.

Чернявый уткнулся мордой мне в спину и раздувал щеки, будто пастух, играющий на рожке.

— Ты чего? — удивился я.

— Ой, умру, вот смеху-то! Голубка! Пиджин — помнишь, как мы изжарили того пиджина? Может, и этих голубков пощиплем?

— Заткнись, дурак! — сказал ему Нахалюга, которому очень нравился этот кукольный театр.

Пеппа опустила босую ногу в воду и стала болтать ею, поднимая волны; Чарльз тут же подполз поближе к этой сучке.

— Нет, солдатик, ничего у нас с тобой быть не может. Мы с тобой на разных берегах, а между нами река. Возвращайся-ка лучше к себе в Америку.

Ее нежный голосок, сливавшийся с журчанием воды, завораживал нас; Чернявый и тот перестал смеяться. Тури хотел было что-то сказать, но лишь разевал рот, как рыба.

— Тсс! — Нахалюга поднес палец к губам.

Мы услыхали (а может, это нам только почудилось?) тихий, жалобный напев, заставивший все вокруг: и пшеничные поля, разбросанные по склонам, и нещадное солнце над ними, и сухие травы, и звонкие воды реки — замереть в неподвижности. Вслушиваясь, мы затаили дыхание и вдруг поняли, что это поет Пеппа. Но вскоре песня оборвалась, вернее, растворилась в речном журчанье. Раздался веселый смех; Куколка вытянулась навзничь на берегу, разметав волосы и по-прежнему болтая ногами в воде.

— Ничего не поделаешь, солдатик. Вот я ненадолго задержала речку — и смотри, она опять бежит куда-то, бежит еще быстрее. Так и мы с тобой: встретились на минутку и пойдем каждый своей дорогой.

Вот чертовка, говорит о речке, а сама не забывает выставлять напоказ свои крутые бедра и груди и черные как смоль волосы.

Чернявый захохотал и, прежде чем мы успели ему помешать, метнул в воду камень. Но Пеппа этого не заметила. Я хотел было сказать: «Стой, болван, ведь самое интересное начинается!» Меня, однако, опередил второй камень, пущенный моим братом и плюхнувшийся в реку с таким шумом, будто громадная рыбина махнула хвостом.

Пеппа вздрогнула.

— Что это? Или мне показалось?

Но теперь уж мы все равно выдали себя, и на реку обрушился град камней.

— Эй вы, паршивцы! — закричала Пеппа, вскакивая. — Не прячьтесь, я вас вижу.

На краю оврага показались головы Карлика и Обжоры; оба они сразу присоединились к нашему беспощадному обстрелу.

Пеппа кинулась бежать, как быстроногая лань.

— Анжелика убегает! В погоню! — крикнул Нахалюга.

Но куда там! На нашем пути преградой встали заросли камыша, и мы только всю кожу себе ободрали.

Обжора и Карлик тоже спустились с обрыва и подбежали к нам. Но Пеппа как сквозь землю провалилась.

— Чилдрен, чилдрен, стой! — умолял Чарльз, едва поспевая за нами.

Сверху едва различимо доносились крики Гарри, который звал приятеля.

— Да, теперь нам ее не догнать, — с сожалением сказал Тури.

— Догоним, — уверенно отозвался Чернявый.

Но мы чувствовали, что время упущено: бабочка улетела — видимо, скрылась в роще, темневшей неподалеку. Мы вбежали в нее, и нам показалось, будто нас поглотила мрачная пещера.

— Тут ничего не разглядишь! — сокрушался Пузырь.

Но глаза быстро привыкли к темноте; к тому же от деревьев веяло приятной прохладой. Впереди забрезжил свет; должно быть, роща совсем небольшая, решили мы, оглядевшись.

Тури внезапно замер.

— Тихо! Наверняка она где-то здесь.

Чарльз семенил за нами, причитая:

— Май гёрл, май гёрл!

— Уймись, идиот! — цыкнул на него Чернявый.

Воцарилась мертвая тишина. Мы с Агриппино приникли к земле и прислушались: ни одного звука, кроме шороха сухих листьев.

— Ей легко прятаться, она тут каждое деревце знает, — заметил Агриппино.

Но тут до нас донесся легкий треск раздвигаемых веток.

— Туда! — воскликнул Обжора, и мы ринулись в погоню.

Наши поиски опять оказались тщетными: на дерево она, что ли, взобралась?

— Паладины, вперед, в Арденнский лес! — провозгласил мой брат. — Вы и не ведаете, что Анжелика в птицу обратилась!

Мы не совсем поняли его намек и продолжали носиться по роще, цепляясь за ветки и наступая на ящериц.

— Фу, мерзкие твари! — ругался Пузырь.

Нахалюга и Обжора яростно топтали ящерок ногами.

— Чтоб вы сдохли, проклятые!

— Кончайте дурака валять! — прикрикнул на них Чернявый. — Пошли отсюда. Нету ее здесь.

Но мой брат только загадочно посмеивался и облизывал губы.

— Вот что, — сказал Тури. — Далеко уйти она не могла. Сделаем так: пятеро забираются на деревья и высматривают ее, а остальные становитесь в засаду.

Мы обшарили всю рощу, обнюхали чуть не каждый листик. И так приятно было идти под густыми кронами, сквозь которые едва-едва пробивались лучи солнца. Одно дерево показалось мне совсем уж темным — ни единого просвета. Но я сперва как-то не придал этому значения: всяко бывает, может, оно слишком старое, — и уже собрался было двинуться дальше, к выходу, но в последний момент что-то меня остановило. Я пригляделся и понял, что мне застило свет. Широкая юбка и ноги, свесившиеся с веток. Да это же Пеппа забилась там, среди густо-зеленой листвы.

У меня аж челюсть отвисла. Что делать: поднять тревогу или промолчать? Анжелика, серебристая рыбка, меня, конечно, не заметила: она же не могла бесшумно наклониться и глянуть вниз, потому ее глазам открывались лишь верхушки орешин.

Я знаками подозвал дружков; они тихонько подползли и расположились вокруг дерева. Все было как в таинственной сказке: казалось, откуда-то издалека доносится конский топот, звуки рога и голос, выкликающий наши имена.

Мы затаили дыхание, навострили уши, словно лесные звери, но Пеппа каким-то чутьем догадалась о нашем присутствии и громко крикнула с дерева:

— Ну чего уставились? — и мгновенно перепорхнула на ветку соседнего дерева.

— Лезьте за ней, быстро! — скомандовал Тури и первым вскарабкался по стволу.

Нахалюга, мой брат, Агриппино, Чернявый и я взобрались на деревья и стали преследовать девчонку. Ловкости нам было не занимать: с гиканьем мы прыгали по деревьям, сучьям, обрывая листья, распугивая птиц и ящерок.

Пеппа зацепилась за ветку и порвала платье, но и не подумала остановиться. До чего ж изворотлива была эта сучка! В какой-то момент Тури даже удалось схватить ее за руку; она вскрикнула совсем по-звериному, рванулась и унеслась как на крыльях.

Да, такую ведьму изловить непросто. Подобрав изорванную в клочья юбку — то ли чтобы удобнее было прыгать, то ли желая подразнить нас, — она выставила нам на обозрение молочно-белый зад и на лету превращалась

то в корзину с листьями,

то в черную волчью пасть,

то в лилию,

то в соловья,

то в дробный барабан,

то в павлиний хвост (или в юлу),

то в исцарапанную задницу,

а мы за ней, за ней,

то в белый живот с фиалкою пупка,

то в тень неуловимую,

то в змеиный клубок,

то в грязную миску,

то в черно-розовый цветок

(ох, бедные наши головы!).

Все закружилось и смешалось. Прыжки, крики, проклятия — ничего не разберешь. Пеппа тоже явно выбилась из сил и, как утверждал Чернявый, с которого семь потов сошло, должна, была неминуемо попасться нам в лапы. Но, на ее счастье, деревья стали реже, в глаза нам ударило яркое солнце, и зад Пеппы оказался вовсе не лилией и не миской, а самым настоящим зеркалом, которое напоследок сверкнуло перед нами и растаяло в шорохе сухих пепельно-серых листьев. Анжелики и след простыл.

— Эй, куда теперь? — кричали нам снизу. — Вы чего притихли? Нам из-за этого треска и листопада ничего не слышно, не видно!

Что им ответить? Мы только беспомощно озирались кругом, даже Тури и Агриппино, хотя они ориентировались лучше всех.

Мы добрались до края рощи, а дальше расстилалась только выжженная равнина и даже реки не было видно. Может быть, Пеппа повернула назад и скрылась в гуще ветвей? А мы сиди тут как дураки и хлопай глазами?

— Ну что, поймали? — допытывались снизу.

Мне показалось, что слева дрогнула ветка, но нет, это был обман зрения.

Наверняка эта подлая голозадая Анжелика спрыгнула где-нибудь на землю и пошла своей дорогой, смеясь над нами. Тихо, все вокруг замерло в лиловом мареве до самых гор на горизонте.

— Эй, говнюки, вы там богу, что ль, молитесь? — крикнул Обжора.

— Все, птичка улетела, — отозвался мой брат.

Едва мы спустились, как на нас набросились Карлик, Пузырь, Кармело и Обжора:

— Тьфу, недоноски поганые!

— Тьфу на вас!

Чарльз ошалело глядел на нас и тяжело дышал.

— А ну, хватит плеваться, а то морды всем расквашу! — прорычал Тури. — Сами небось видели, что это не девка, а сатана в юбке.

Мы поплелись обратно, и никому в голову не пришло набить карманы хоть и незрелыми, но все равно сладкими орехами.

— Пошли на дорогу. Небось Гарри-то нас еще ждет, — сказал Золотничок. — Пешком нам и к ночи до дому не добраться.

Слева зеленела совсем крохотная апельсиновая рощица, где мы впервые увидели Пеппу.

— Завтра вернусь и как пить дать ее поймаю, — пообещал Агриппино.

V

Всего за несколько дней поток американских машин с солдатами почти иссяк.

Теперь уже нечего было ходить к Замку и глядеть на дорогу, не появится ли джип со стороны Виццини. А раз не прибывали американцы, то и к Пеппе мы потеряли всякий интерес, хотя Обжора и Агриппино время от времени напоминали нам, что хорошо бы с нею поквитаться. Чарльз тоже уехал. Американцы оставили в деревне лишь небольшой гарнизон, которому было поручено добывать провизию для фронта, проходившего теперь уже под Мессиной.

И все же однажды Золотничок вывел нас на американского сержанта, которому понадобилась наша помощь. С большим трудом тот объяснил, в чем дело:

— Ваш бой сказаль, что в ближней кантри йест кавз — теленки. Так?

— Конечно, есть, — заверил Чернявый.

Никто из нас, ясное дело, и слыхом не слыхал ни про каких телят, но у Чернявого был нюх на приключения, и уж он ни за что бы не упустил новый случай позабавиться. Агриппино делал нам предостерегающие знаки, но никто не обращал на них внимания.

— Да идите вы со своими телятами! — взорвался он наконец. — Я осла у деда выпросил. Доедем до той речки и наверняка чертовку Пеппу изловим.

Однако и его союзник Обжора на сей раз присоединился к нам.

— Хрен с ней, с Пеппой! Тут, может, будет чем поживиться.

Сержант, выпятив губу, недоверчиво разглядывал нас с головы до ног: наши лохмотья, видно, вызывали у этого сарацина подозрения. Потом все-таки спросил, куда ехать.

— Туда. — Золотничок показал в сторону Альберо Бьянко.

Мы уже приготовились забраться в два грузовика.

— Ноу, чилдрен, ноу, — забеспокоился сержант. — Все нет. Поедет ты и ты. — И ткнул пальцем в Золотничка и Пузыря.

Золотничок ухмыльнулся.

— Тогда гуд бай, — бросил он и, весело насвистывая, пошел прочь.

Солдаты — всего их было шесть — поглядели на нас с любопытством, а сержант нахмурился и запыхтел своей трубкой, обдав нас облаком ядовитого дыма. Было видно, как ему не хочется тащить с собой десять голодных ртов.

— Карашо, — наконец процедил он сквозь зубы. — Летс гоу, маленки итальянски сволочь.

Золотничок тут же вернулся обратно и полез в крытый брезентом кузов. За ним я, потом Чуридду и остальные. Последним мы втащили за руки Пузыря.

— Доунт фогет, мне нужен теленки, — предупредил сержант. — Или я вам задам.

— Задам, задам по задам! — насмешливо пропел Карлик.

Водитель включил мотор, и машина понеслась по дороге, подпрыгивая на ухабах, брезент раздувался от ветра и больно хлестал нас по головам.

— Вот это скорость! — радостно воскликнул Марио Гулициа.

Чтоб не упасть, мы уселись на пол. Тури все прикидывал, сколько может весить теленок. Нахалюга и Чернявый затянули песню:

Черное личико, черная попка…

— Вы что, — напомнил я, — это же фашистская песня!

— А, плевать! — отозвался Чернявый. — Мне нравится. Подпевай и ты.

Мы невольно подхватили задорный мотив.

— Стойте, не все сразу, — вмешался Тури. — Один заводит, остальные подтягивают.

До чего ж ты хороша, красотка эфиопка! —

надрывались, не слушая его, Чернявый, Нахалюга, Обжора и Пузырь.

Золотничок, Агриппино и Марио Гулициа молотили в такт по борту машины: бам-бу-бу-бам-бу-бу-бам-бу-бу-бам.

Грузовики мчались по усыпанной гравием дороге, вздымая пыль.

— Шат ап, шат ап! — кричал нам из кабины сержант, но, видя, что мы не унимаемся, заставил водителя остановиться и просунул голову под брезент. — Я не терпеть этот бордель!

— Ах так, — проговорил Золотничок, поднимаясь. — Тогда счастливо оставаться. — И полез через борт.

Сержант стиснул волосатые кулаки, но тут же овладел собой, хитрец, и вместо проклятий, которыми он был готов нас осыпать, у него вырвался сдавленный смешок.

Мы снова тронулись в путь и на этот раз заголосили так, что даже рева мотора не было слышно:

Юность, высота, жизни красота, тра-та-та!

Из кабины донеслись ругательства. Теперь уж он нам не спустит, подумал я.

Но паузы в нашем пении заполнила тягучая печальная музыка, и мы стали горланить еще громче, чтоб разогнать тоску, навеянную этими звуками и унылым видом старых скрюченных олив, проносившихся вдоль дороги.

— Тсс, — сказал я. — Слышите?

Эти болваны, оказывается, подпевали нам. Но, надо признать, выходило у них куда лучше, чем у нас.

Завидев на склоне деревушку, мы начали стучать в стенку кабины.

— Вы что? — откликнулись американцы.

— Ничего. Слезай, приехали!

В рот нам набилась пыль, и мы пошли к чистому ручейку, что струился невдалеке. Напились, сполоснули лица, а потом из суеверия сплюнули в воду.

Солдаты последовали нашему примеру.

— Ну, пошли, — сказал Золотничок, взявший на себя командование.

По тропинке, вьющейся меж смоковниц, мы добрались до дома, где жило семейство Маммана.

— Эй вы, идите сюда, дело есть! — завопили мы в один голос.

Но хозяева почему-то не отзывались на наши крики.

Сержант уже приготовился опять наброситься на нас с кулаками, но тут Чернявый придумал одну из своих бесчисленных хитростей.

— Выходите, мы вас видели! — крикнул он. — Не то всех перестреляем.

Братья Минико, Саридду и Винченцо с поднятыми руками появились из-за кактусов. Все расхохотались, даже сержант.

— Гляди, совсем очумели! — воскликнул Золотничок. — Им богатство в руки плывет, а они в штаны наложили. Вот эти хотят у вас теленка купить. Не хотите — пойдем к Буккерезе.

Но эти темные мужики — известное дело — никому не верят. Братья замялись, заныли: мол, откуда у них телята.

— Ой-ой, сейчас американцы зададут нам перцу! — всполошился Карлик.

Да только Чернявого не так-то легко было смутить.

— Врете, мошенники, — сказал он и вместе с Агриппино направился к дому, утопавшему в зелени.

А хозяева даже не сдвинулись с места, верно, подумали: пропадать — так с музыкой. Залаяла собака, и женский голос позвал:

— Саридду, Минико!

Мы хотели было пойти за Чернявым, но по знаку сержанта солдаты окружили нас.

— Гляди-ка ты, ровно на войне, — заметил мой брат.

И мы начали поносить американцев на чем свет стоит. Они угрюмо глядели на нас, ничего не понимая.

— Козлы вонючие!

— Фашисты американские!

— Дерьмо!

— Падлы краснокожие!

— Сучьи олрайты!

— Да, олрайты! Воюйте у себя дома!

Олрайтыолрайтыолрайты! Мы были в восторге от нового ругательства, а солдаты выпучили на нас глаза и обливались потом.

Из хлева раздалось протяжное мычание.

— Идите сюда! — крикнул нам Чернявый.

— Что? Что? В чем дело? — перепугались братья Маммана.

— А в том, что вы еще почище этих болванов! — презрительно бросил им Обжора.

Братья кинулись к сержанту, забормотали, что сперва не поняли, о чем речь, а теперь готовы все для него сделать.

Хозяйка, мать троих братьев, увидев американцев, принялась истошно голосить:

— Господи Иисусе, они хотят отнять наших быков!

— Да будет вам, донна Рири, — уговаривал ее Агриппино. — Они заплатят, у них же денег полные мешки.

В общем, сторговались. Теленок обошелся американским олухам втридорога.

— У, злыдни, вот заложу вас, — пригрозил Обжора братьям Маммана.

— Ты что, дурак? — оборвал его Тури. — Тебе-то какая печаль, кто кого облапошил? Главное — тут и нам будет чем поживиться.

Мы вместе с сержантом вошли в хлев. Надо сказать, свое дело он знал туго: заглянул телятам в рот, погладил по бокам и наконец объявил:

— Беру этот!

— Ах, святители, самого лучшего выбрал! — всплеснула руками донна Рири. А узнав, что теленка будут разделывать прямо у нее на гумне, снова запричитала: — Нет, нет, я не вынесу!

Минико Маммана не спеша пересчитывал доллары, разглядывал их на свет, только что на зуб не попробовал.

Винченцо отвязал теленка и повел его на гумно, тщательно выметенное и прокаленное солнцем. Из хлева опять донеслось мычанье.

— Это корова, слышите? — сказал Агриппино. — Сыночка зовет.

На минуту воцарилась тишина, а потом корова вновь замычала призывно и ласково, словно где-то вдали играла труба.

Солдат по имени Гарри привязал теленка к валуну. Мы с братьями Маммана стояли в сторонке и смотрели.

— Первый раз вижу, как бычка забивают, — сказал Золотничок.

— А я видел, — отозвался Тури. — Дон Папé Бонавири одним ударом их приканчивает.

Гарри провел пальцами по лбу теленка, определяя, куда стрелять.

— А сержант-то где? — спросил Пузырь.

Сержант удалился в заросли опунций и намеренно не глядел в нашу сторону.

— Ага, сдрейфил, вонючка! — бросил Обжора.

Теленок вскинул голову и замычал. Гарри протянул ему охапку сена, и тот, ничего не подозревая, черным языком облизывал пальцы своему палачу.

— И как у него рука поднимется! — воскликнул Чуридду, но его слова заглушил короткий, сухой щелчок.

Теленок обратил к нам большие влажные и мутные глаза; со лба полилась струйка крови, и скоро на шерстке запеклись красные сгустки. Он зашатался и подогнул сперва одно колено, потом другое.

Сержант начал орать на Гарри, и хотя слов мы не понимали, но нетрудно было догадаться: день на исходе, вон уже солнце садится за домом, а этот болван не может расправиться с одним жалким теленком. Гарри, ничуть не смутившись, приставил пистолет ко лбу бедного животного и выстрелил еще два раза.

Теленок боком повалился на камень и напоследок дрыгнул задними ногами, словно еще искал опоры на земле.

Тут донна Рири, эта ведьма, успевшая спрятать доллары в передник, снова заголосила:

— Ах, бычок, мой бычок, за что тебе такая доля? Неужто зря я тебя кормила-поила? Отдали, горемычного, на погибель, злым сарацинам на поживу! И все я, я виновата: зачем не укрыла тебя от этих иродов?!

— Да замолчите, мама, — повернулся к ней Минико. — Ведь они долларами заплатили за него.

— Что в них толку, в этих долларах, сынок? А теленочка-то ненаглядного нет у нас теперь!

До старухиных причитаний никому не было дела, только Гарри несколько раз злобно на нее покосился.

— Как же я теперь корову-то выведу из хлева? — не унималась донна Рири. — Она ведь, бедная, тоже издохнет, как увидит, что ее сыночка сгубили!

— Будет вам, мамаша, — урезонивал ее Минико. — Хотите, чтоб и нас пристрелили, как теленка?

В конце концов Обжору эти вопли задели за живое, тем более что старуха в своих проклятьях никого не забывала, то и дело грозила нам своим узловатым пальцем.

— У-у, ведьма! Сейчас вот подожгу ей подол — будет знать.

— А ну давай! — обрадовался Золотничок.

— Бросьте, — сказал Тури. — Пусть разоряется, коли охота. А у нас другие дела есть.

Мы стали помогать солдатам разделывать тушу. Сперва надо было ее продуть со всех сторон, чтобы шкура легко отделялась. Пузырь дул так, что аж побагровел от натуги, я же только делал вид, что дую, а на самом деле просто вдыхал сладковатый запах парного мяса. Чернявый и мой брат тоже особо не напрягались и втихаря мне подмигивали; каждый зажал в зубах телячью ногу, будто трубу.

Шкуру сняли и повесили на оливковое дерево. Мясо у телка и впрямь оказалось душистое, нежно-розовое.

— О святители-угодники! — Мой брат воздел руки к небу, точь-в-точь как донна Рири.

— Аминь! — торжественно провозгласил Чернявый.

Солдаты ловко и уверенно разделывали телка, а у нас вместо скрежета пилы и хруста костей в ушах стоял поминальный звон по нашему зверскому голоду. Но едва мы поняли, что сержант собирается вернуться в Минео, так и не изжарив ни куска телятины, как тут же вскочили и каждый сжал горсть земли.

— А ну-ка, посолим чуток это мясцо! — грозно произнес Тури.

Сержант что-то прокудахтал и все-таки выдавил из себя улыбку.

— О’кей, — кивнул он: видать, и у него брюхо подвело не меньше нашего.

Солдаты вспороли ножом влажно поблескивающие телячьи кишки.

— Ой, матерь божья! — воскликнул Агриппино, увидев зловонную пузырящуюся жижу с остатками непереваренного сена и бобов. — Вот откуда дерьмо-то выходит, а вам и невдомек!

Кишки сержант распорядился отдать братьям Маммана, а эти скряги хоть и со скрипом, но все же выдали нам немного оливкового масла и сковородку.

Мы тем временем набрали хвороста для костра, и вскоре на гумне уже весело потрескивал огонь, рассыпаясь тысячами искр.

Усевшись вокруг костра, мы жадно вдыхали бесподобный аромат жареного мяса, которое нам в жизни не так уж часто доводилось отведать. К примеру, у меня в доме мясо готовили только на Святую Агриппину и на Пасху, да и то одних кур.

Обжора усердно тер руками виски.

— Не могу, башка болит… Все из-за старой карги…

Пузырь сидел и пускал слюнки: казалось, он сам поджаривается на огне, как это бело-розовое мясо.

— Ну долго нам еще ждать? — простонал Тури: он один еще способен был говорить связными фразами.

Золотничок, мой брат и Чернявый поплотнее прижались друг к другу — похоже, у них кружилась голова — и неотрывно смотрели куда-то в пространство.

Сержант вдруг повернулся к братьям Маммана.

— Уайн, — произнес он.

— Что? — не поняли те.

— Уайн, уайн, — хором повторили все американцы.

— Вина просят, — перевел Марио Гулициа. — Бросьте дурачками-то прикидываться!

— Какое вино? — Минико прищурил свои хитрющие глазки. — Откуда у нас вино?

— Нет вино? — спросил сержант.

Братья божились, что от прошлого года ничего не осталось, а новый виноград еще не поспел.

— Видите, и виноградник-то у нас совсем махонький. — Они показали на клочок земли у подножия холма.

Но тут вмешался Кармело:

— Несите вино, не то расскажу этим олухам, как вы их обдурили.

Саридду сдался.

— Учти, — сказал он, тыча в меня пальцем. — Только из уважения к твоему отцу… — И притащил бутылку какой-то паршивой кислятины. Да кто ж такое станет пить?

Сержант роздал нам поджаренные куски, а оставшиеся, части туши солдаты развесили на деревьях — пускай провянут.

— Кушайте на здоровье, — сказал Винченцо Маммана, которому тоже дали кусок.

Донна Рири ушла в дом и больше не показывалась.

Долгожданный миг настал. Мы вгрызались в горячую мякоть и вовсю работали челюстями. Каждый объявлял для смеху:

— У меня грудинка!

— А у меня бок!

— Кострец!

— Филей!

— Олрайт! — подытожил сержант.

Костер догорал, лишь под сковородкой поблескивали кровавые язычки пламени.

— Маммана, эй, Маммана! — донесся вдруг голос из-за миндальных деревьев.

— Кто там? — спросил Минико.

— Да я, не признал, что ли? — отозвался седой круглолицый крестьянин лет этак шестидесяти.

Это был мой дядя, дон Микеле Риццо: его земля была там внизу, возле дороги.

— Приятного вам аппетита, — сказал он, подходя к нам.

— Садитесь с нами, — пригласил Саридду.

— А я-то работаю себе на поле и думаю: откуда благоухание такое, будто розы расцвели… — Тут дядя увидел меня. — Эге, и ты здесь! Да не один, а с братцем. Ну и ну! Мать ради них надрывается, на ней еще трое малолеток, а эти паршивцы вон где шныряют!

Я промолчал; брат поспешно юркнул за спины американцев. Но дядя, присоединившись к общему пиршеству, сразу позабыл о нас.

— А мне бы жирку, — попросил он. — Люблю жирок.

Он достал нож с костяной ручкой и миску, насыпал туда, соли и, неторопливо отрезая ломтик за ломтиком, макал их в соль, прежде чем отправить в рот.

— Отведай-ка и ты сальца, — предложил мне дядя.

— Ну уж нет, — отказался я.

Но он не отстал, пока я не взял у него кусочек. Хорошо просоленный жир слегка пощипывал язык и таял во рту.

— Вкусно, — сказал я.

Лунатик тоже решил попробовать и остался очень доволен.

Мы до того наелись, что стали изнывать от жажды. Братья Маммана принесли две бутыли с водой.

— Вот, — объявил Винченцо, — это все наши запасы.

— А как же вы обходитесь? — удивился Карлик.

— Из реки берем, — объяснил Минико. — Можешь и сам туда сходить.

— Неужто, кроме воды, у вас нечем утолить жажду? — поинтересовался мой хитрый братец.

— А тебе чего, может, вина? — огрызнулся Минико.

Мой брат что-то пошептал на ухо Чернявому и Кармело; оба захохотали.

Американцы потягивали кислое вино и морщились.

— Ну так как же насчет вина? — осведомился Кармело.

— Вино только для хозяев, — отрезал Минико. — Говорю же: сходите к реке за водой, если не напились еще.

— А мне чего-то молочка захотелось, — протянул Кармело.

— Какого еще молочка?

— Обыкновенного. А то у вас коров нет?

— О Святой Антоний! Коров уже подоили, а молоко выпили, понятно?

Мой брат, Чернявый и Кармело дожевали мясо и поднялись.

— А вот мы сейчас проверим. — И направились к хлеву.

— Стойте! — заорал им вслед Минико.

Но мы всей толпой уже бежали к коровам, а дядя, который до войны жил в Нью-Йорке, смеясь, объяснял американцам, в чем дело.

Солдаты тоже загоготали и пошли за нами.

Из распахнутой двери хлева в нос нам ударил запах навоза, Карлик даже закашлялся.

Хозяева все еще пытались нам помешать, но сержант потребовал:

— Милк, дать милк!

— Поздно уже, вы всех коров перепугаете.

Но коровы ничуть не испугались: они стояли спокойно в своих стойлах и в темноте все казались черными.

— А вдруг какая лягнет? — забеспокоился Обжора.

— Дринк, дринк, милк, — подбадривали нас американцы.

Агриппино и Кармело, хорошо знавшие повадки животных, ловко пристроились под выменем. Коровы даже не шелохнулись, когда эти два наглеца принялись сосать у них молоко.

— Ух ты, сладкое!

— Ура, милк, ура! — горланили солдаты.

Коров было всего четыре, и нам пришлось ждать, пока другие напьются. Наконец пришла очередь моя, Тури и Нахалюги; они сосали жадно, захлебываясь, а я чувствовал теплую струйку в горле и наслаждался терпким запахом меда и сена.

Дядя с нами не пошел — остался на гумне доедать телячий жир.

Братья Маммана стояли в дверях хлева и сокрушенно глядели на нас.

— Ну будет, довольно, — то и дело повторяли они.

Коровам тоже, видно, надоела такая дойка, и они сердито замычали. Одна вдруг отчаянно взревела: это Чернявый с досады укусил ее за сосок.

— Ах вы изверги! — возмущались братья Маммана.

Наконец мы вдосталь напились молока и выползли из хлева чуть ли не на карачках.

— Ой, ноженьки не держат! — жаловался Тури.

Сержант, остававшийся на гумне, разглядывал окрестные холмы и что-то показывал своим солдатам.

— Глянь-ка, — толкнул меня в бок Чернявый. — Ровно кто сигнал подает.

Среди костров, разложенных на холмах, один, самый большой, горел как-то странно: то совсем угасал, а то вспыхивал с новой силой. А другие костры будто откликались ему.

— Уотс ап? — спросил сержант. — Что такой?

Но мы и сами впервые видели такую штуку, поэтому Тури решил разузнать все у братьев Маммана. Однако эти хитрозадые делали вид, будто ничего не понимают и к тому же очень заняты: они поспешно собирали требуху в кастрюлю, чтобы припрятать ее в хлеву. А над горой уже всходила серебристая луна.

— Дядь, а дядь, чего это? — спросил я у дядюшки Микеле, который еще не закончил свою трапезу.

Дядя присмотрелся: вокруг зажигались все новые костры.

— Да-а, голод не тетка! — изрек он, подбирая на гумне остатки требухи. И, наклонившись, прошептал мне на ухо: — Это сестричкам твоим отнесу. А то скоро все соседи нагрянут за мясом. Видал — друг дружке знак подают. — Он распрямился и кивнул американцам. — Гуд найт, господа хорошие!

Не успел он скрыться в темноте, как где-то совсем рядом послышался птичий свист:

— Фьюить! Фьюить!

Сержант растерянно вертел башкой, не понимая, что это за звуки. Меня вдруг осенило; я пересчитал свою шайку и двоих недосчитался.

Лили Марлен, Лили Марлен! —

раздалось сверху из густой листвы, в которой были развешены куски мяса.

Молодая двурогая луна осветила головы Золотничка и Карлика в посеребренных ветвях деревьев. Голоса их то звенели в ночи, то сливались с тихим шелестом листьев.

— Ха-ха-ха, маленки итальянски бойз! — смеялся сержант.

— Мир честной компании!

Мы обернулись: на склоне возникло шесть теней. Братья Маммана тут же попрятались, оставив нас одних.

К нам подошли шестеро мужиков, живших по соседству. Несмотря на то что ночь была теплая, все они были в шапках, и разом их сняли, непонятно перед кем — перед американцами или перед оливами, на которых висело мясо.

— Бог помочь, — сказал один из крестьян.

Золотничок с Карликом оборвали песню.

Сержант, видно, решил, что на него хотят напасть, и выхватил пистолет. Но ему объяснили, что мужики просто пришли на подмогу.

— Карашо! — Он знаком велел им снять мясо и положить на заранее приготовленный брезент.

Крестьяне, забравшись на деревья, стали отвязывать мясо и бросать на землю.

— Мы сами все понесем, к чему вам надрываться! — твердили они.

Сержант почуял неладное: так, чего доброго, он ни куска в штаб не доставит.

И верно, мужики проворно подхватили брезент и двинулись вперед со своей ношей, американцы — за ними.

— Эй, куда это вы? — спросил у крестьян Тури.

— С голодухи, сынок, куда хошь тронешься. В доме-то даже хлеба нет.

Чернявый засмеялся, поняв, что происходит.

— Ты что, заодно с этими ворюгами? — накинулся на него Золотничок.

— А разве сам ты не крестьянский сын? — сказал ему косолапый крестьянин. — Разве твоя семья не голодает?

— Что он сказаль? — спросил сержант; лицо его в лунном свете совсем побелело.

Мы не ответили.

— Я с вам говорийт, итальянски собака! — рявкнул он.

— Да ничего, ничего, — отмахнулся я.

— Скоро увидишь, — нахмурившись, пробормотал Тури.

Не сговариваясь, мы решили помочь своим и еще раз одурачить этих заморских сарацин.

Выйдя на дорогу, мы юркнули в овражек и залаяли по-собачьи. Пока сержант соображал, в чем дело, шестерка вместе с брезентом растворилась в темноте и ползком по кустам зашла американцам в тыл.

Американцы вконец растерялись.

— Чилдрен, чилдрен, мы стреляйт! — вопил сержант.

Но в ответ ему лишь месяц корчился на небе от смеха да ухали филины. Над нами нависал шатер из айвовых деревьев, надежно укрывавший нас от врагов. Американцы, опомнившись, и впрямь открыли стрельбу. Несколько солдат спустились в овражек и начали обшаривать кустик за кустиком, чиркая зажигалками.

— Следы ищут, — шепнул мне Тури.

С проклятьями продравшись меж колючих кустов ежевики и шиповника, американцы доползли наконец до айвовых деревьев.

— Все, нам крышка! — шепнул Золотничок.

Мы съежились и затаили дыхание. Американцы подошли уже совсем близко, остановились и прислушались, но потом, на наше счастье, свернули по тропинке в противоположную сторону, к саду дона Соррентино. Двигались гуськом, как индейцы. А нам уже надоело сидеть в этой духоте.

— Я выйду, — прохрипел Пузырь.

— Я тебе выйду! — пригрозил старый крестьянин, зажимая ему рот.

Мы еще долго не вылезали из убежища, опасаясь засады. Но наконец послышался шум моторов, и свет фар, озарив ближний холм, стал удаляться.

Мы бесшумно выбрались на дорогу и вздохнули полной грудью.

— Ну, бывайте здоровы, — сказали нам мужики.

— То есть как? — возмутился Тури. — А наша доля?

— Вы о чем, сыночки? — изумился косолапый.

— О том, что у меня дома тоже четыре голодных рта, — процедил сквозь зубы Нахалюга.

— Ах, бесстыдники! Ведь вы уже наелись. А нашим детям траву жевать прикажете?

— Отдавайте нашу долю, а то рожи начистим! — прорычал Обжора.

Тут вмешался старик:

— Ладно, не будем спорить. Они нам помогли и, выходит, заслужили награду.

Косолапый стоял на своем, но, когда мы взялись за камни, сразу струхнул.

— Будь по-вашему, ведь и то сказать, без вас мы бы не управились.

Мы принялись делить мясо. Труда это не составляло, поскольку американцы его уже разрубили.

Напоследок крестьяне раздобрились и даже сплели нам из лозы что-то вроде корзин, чтоб удобней было мясо нести. Распрощавшись с нами, они пошли по тропинке через рощу.

А нам было боязно возвращаться в Минео.

— Американцы же из нас котлету сделают, — сказал Чуридду.

До деревни мы добрались уже перед рассветом. Все двери были заперты. Солдат, по счастью, не было видно — завалились спать, должно быть.

— Ну пока, с богом!

Чернявый, Золотничок, Обжора и я расстались с остальными и двинулись в наш квартал неподалеку от церкви Святой Марии.

VI

В сентябре пронесся слух, что американцы покинули Сицилию и переправились в Калабрию. Поэтому в Минео больше не показывались джипы с солдатами и в небе что-то не было видно самолетов. Нахалюга и Марио Гулициа тоже собрались уезжать.

— В Катанию едем, — объявили они.

В день их отъезда жара стояла невыносимая; они взгромоздились на последний американский грузовик, в кузове которого отдувались и обмахивались фуражками солдаты.

— И чего надумали, олухи! — крикнул Чернявый.

Нахалюга и ухом не повел.

— Козлы! — подхватил Золотничок. — Да американцам на вас насрать, уж вы мне поверьте!

— Сдохнете где-нибудь в канаве, — прибавил Карлик, закрываясь ладонью от солнца.

— Видали, неймется им! — кипятился Чернявый, но слова его тонули в рокоте мотора и бензиновой гари.

— Чтоб вам ни дна ни покрышки! — надрывался Пузырь.

— Заткнитесь, сукины дети! — не удержавшись, крикнул в ответ Марио Гулициа. — Мы-то знаем, куда едем, а вот вы где остаетесь? Мы будем объедаться мясом, пирожными, галетами, шоколадом, а вы как сидели, так и будете сидеть в дерьме!

— Ни дна ни покрышки! — заладил свое Пузырь.

Грузовик быстро набирал скорость. Нахалюга повернулся к нам спиной, такой маленький, сутулый среди этих краснокожих гигантов.

— Не забывайте нас, — тихо сказал я, когда пыль уже скрыла от нас машину.

Мы решили в тот же день предпринять одну из наших вылазок. Пускай эти дезертиры завидуют.

— Виноград уже почти созрел, — доложил Агриппино. — Я такие места знаю — вам и не снилось! Только идти надо под вечер, чтоб хозяева не засекли, а то ведь они только в войну были тише воды, ниже травы.

Я повеселел и перестал думать о Нахалюге. Мы выбрали кратчайшую дорогу — через поле моего дяди дона Джованни Казаччо.

— А дальше куда? — спросил я у Агриппино, который был нынче нашим главарем.

Он повел нас направо, где тянулись пожелтевшие поля и виноградники. В этот вечер вся наша компания была в сборе. Тури, правда, ворчал, что хватит, пора, дескать, взяться за ум, как Нахалюга и Марио Гулициа. Но его никто не слушал; я уж два дня ел только хлеб с мякиной, а последнюю маленькую шоколадку, оставшуюся от американцев, мне пришлось отдать сестрам — Марии, Иде и Винченце. Брат мой тоже был рад вырваться на волю — бежал впереди всех, даже Чернявый не мог за ним угнаться.

— Стоп! — сказал Агриппино. — Вон видите виноградник? Лезьте живо на дерево.

— Это еще зачем? — удивился Лунатик. — Я не коза, чтоб листья обгладывать.

Но на дерево все-таки полез. Агриппино из-под ладони долго высматривал виноградник и наконец объявил:

— Дорога свободна. Вперед!

Через полчаса мы уже были на винограднике; тяжелые гроздья свисали до земли, а ягоды были сочные и сладкие.

— Во весь рост не становиться, — предупредил Агриппино. — А то хозяин заметит и пальнет по нам из дробовика.

Мы поползли по-пластунски между лозами и гроздья не обрывали, а откусывали теплые виноградины зубами, словно изголодавшиеся звери.

Из-под листьев испуганно вспархивали птички. Мы рассыпались по всему винограднику. Иногда попадался и неспелый виноград, который мы тут же выплевывали. Вскоре я уже по запаху мог определить сладкие ягоды: если чувствовал легкое пощипывание в ноздрях, то пропускал гроздь.

Чтоб не потеряться, мы то и дело перекликались на манер дроздов. Широкие листья щекотали шею и нос. Пузырь, больше всех боящийся щекотки, громко взвизгивал.

— Тише, дубина, ты ж нас всех заложишь! — зашипел на него Тури.

В винограднике стало темнеть. Я уже насытился, и глаза слипались. Мы остановились там, где лозы разрослись особенно густо: должно быть, земля тут была получше.

— Поспать бы, а? — сказал я.

— Ты что, застукают! — возразил Агриппино.

— На ночь-то глядя? — недоверчиво проговорил Обжора.

— Так они с фонарями ходят, не знаешь, что ль?

Земля под нами была такая мягкая, теплая, словно постель.

— А может, все-таки пойдем по домам? — сказал Пузырь.

— По домам? — удивился мой брат. — Разве уже утро?

Мало-помалу я заснул, и снились мне, к счастью, красивые цветы — розы, лилии. Как всегда, разбудил меня этот паразит Чернявый.

— Эй, Пеппи, слышишь, жужжит что-то! — сказал он.

— Нет, ничего не слышу.

Обжора с Золотничком громко посапывали под соседней лозой. Мы их растолкали.

— Давайте-ка выбираться на дорогу, — послышался голос Тури.

— Что ж это такое, никак не пойму. — Агриппино приник ухом к земле.

Я, зевая, поднялся, но Карлик, с силой дернув за ногу, повалил меня на землю.

— Совсем сбрендил? Попадемся ведь!

Мы ползком, пробирались к тропе, все время прислушиваясь. Странное жужжание не смолкало.

— Может, пчелы или птицы? — предположил Чуридду.

— Ты что, дурак? — бросил Кармело.

— Самолеты! — воскликнул я. — Видно, опять война началась.

— Час от часу не легче!

— Это мухи, — хохотнул мой брат.

Непонятный звук приближался и теперь уже напоминал не жужжание, а скрежет или шорох камней.

— Сами вы мухи! — сказал Кармело и сплюнул. — Неужто до сих пор не догадались? Это телеги.

Сын кузнеца не мог ошибиться, ведь он, можно сказать, родился под телегой. Агриппино смерил его недобрым взглядом и сжал кулаки.

— Значит, ты самый умный?

— Не заводись, — осадил его Тури. — У Зануды, что ли, набрался? Тот тоже вечно в бутылку лезет.

Теперь мы уже явственно различали скрип колес.

— Куда это они в такой час? — недоумевал Пузырь.

— А я знаю. Спорим! — с вызовом воскликнул Тури.

— Ну, говори, — сказал я.

— В Катанию. Время-то военное, в городе нынче продукты на вес золота.

Мы задумались. И правда, времена меняются. Наконец я нарушил молчание:

— Ну а мы куда?

Все загомонили разом. Пузырь и Карлик стояли за то, чтоб вернуться домой, а Тури с Обжорой решили ехать в Катанию следом за Нахалюгой и Марио. Я же мучился сомнениями: в Катанию хорошо бы, конечно, но что я буду делать в чужом городе, где никого не знаю?

Как только на дороге показались темные силуэты телег, Тури, Обжора и Золотничок в три прыжка очутились возле них.

— Счастливо оставаться, — объявили они.

— Эй вы, остановитесь! — крикнули мы возчикам.

Те схватились за ружья.

— Они нас за бандитов приняли! — воскликнул Чернявый.

— Да вы что, очумели, козлы! — завопил Обжора. — Земляков уже не признают!

— Меня зовут Агриппино Лаурия.

— А меня — Лоренцо Куддé, по прозвищу Пузырь.

— А меня Назарено Дифорти, в народе Карлик.

— А я — Кармело Бонавири.

Двое мужиков подошли к нам, выставив ружья.

— Ха-ха-ха! Вы что тут делаете, баламуты? Еще чуток, и мы б вас ухлопали. Разбойников-то нынче на дорогах — слыхали, поди?

Золотничок подскочил к одному из крестьян.

— Эй, дядюшка Яно, узнаешь меня?

— А-а, и ты здесь, мошенник?

Мы подошли к мулам: они злобно пыхтели, один даже взревел. Возчик огрел его кнутом по морде.

— Вот что, ребятки, — сказал нам Чиччо Каваллуччо, — ступайте-ка домой.

— Домой? Ну уж нет, — запротестовал Тури. — Мы с вами, в Катанию.

— Куда? — вылупил глаза Пеппино Чирмени.

Мулы сердито били копытами. От повозок, накрытых брезентом, пахло только что испеченным хлебом. Вокруг стояла тишина.

— Вы, видно, рехнулись, — проговорил дядюшка Яно. — До Катании целый день пути, да и на дорогах опасно. Случится что — потом отвечай за вас.

Мы встали посреди дороги, а Тури, Кармело и мой брат улеглись прямо на камни.

— Ну проезжайте, давите нас колесами, раз не берете с собой.

— Этого еще не хватало! — воскликнул Чиччо. — И впрямь лучше уж с бандитами воевать.

— А ну-ка всыплем им по первое число, — сказал Пеппино.

У нас над головой просвистел кнут.

— Возвращайтесь домой, хуже будет, — предупредил Яно.

— Дядюшка Яно, ну возьми нас, Христом богом прошу! — канючил Золотничок.

Мужики озадаченно чесали в затылке. Бланчифорте так вытянул Кармело по заду вожжами, что тот аж скорчился весь. А Чернявый, Карлик, Золотничок и я не долго думая прыгнули в повозку и уселись на мешки с хлебом.

— Черт с вами! — засмеялся Бланчифорте. — Поехали. Но учтите, мы в Катанию по делу едем.

Мы в ответ тоже заржали. Тури, мой брат и Кармело вскочили с земли и бросились к телегам. Крестьяне, нахлобучив поглубже шапки, укоризненно качали головами.

Мой брат сел рядом с Каваллуччо на переднее сиденье и взял вожжи.

— Но-о!

Мул потрусил по дороге. Карлик и Обжора попытались развязать мешок, но Чирмени грозно зыркнул на них:

— А ну не лезь! Хлеб на продажу.

Звезды стали меркнуть. Цокот копыт сливался со скрипом колес в мерном, убаюкивающем ритме. На небе неярко поблескивали звезды. Чернявый по своему обыкновению затянул было песню.

— Цыц! — прикрикнул дядюшка Яно.

— Жрать нельзя, петь нельзя, — буркнул Чернявый. — Так и со скуки помрешь.

— Взгляни-ка сюда! — Тури показал на обшивку повозки, испещренную какими-то неясными фигурами.

— А что там нарисовано? — спросил я.

— Видишь, это Ринальд, — объяснил Тури. — Он бросил воевать и живет отшельником в лесу.

— Не высовывайся — шею свернешь, — предупредил дядюшка Яно, видя, как я свесился с телеги, чтобы разглядеть Ринальда на закопченных досках.

Точно — Ринальд. Я узнал его по длинному остроконечному мечу, с которым он даже в лесу не расстался.

— А вон река и долина, видите? — заметил Золотничок.

Ринальд спускался к реке — то ли утолить жажду, то ли в поисках уединения.

— Поглядим, что с другой стороны, — сказал Тури.

Мы проползли по мешкам с недоступным для нас хлебом и перегнулись через другой край повозки. Весь рисунок был покрыт серебристыми штрихами, будто лунным сиянием.

— А это что такое? И не разберешь, — сказал я.

Яно все понукал мула, и тот пошел живее.

— Ну что, разглядели? — спросил Золотничок. — Это не луна, это тысячи мечей блестят на поле битвы. А черные пятна — лица и шлемы сарацин. Вон Родомонт у стен Парижа. А Орланд самый высокий из всех, он уже снес голову одному из неверных.

Мы и вправду различили осажденный Париж с множеством сарацинских шатров вокруг, над ними веяло поганое вражеское знамя с полумесяцем.

— И кто же победил? — спросил Чернявый. — Антифор, что ли?

— Нет, — сказал Тури. — Командовал паладинами Родомонт, его потом предательски убили. Видите, вон паладины выходят из ворот?

На рисунке вместо ворот зияли черные пятна, но ряды паладинов были видны отчетливо. Похоже, в лагере царило большое волнение, даже женщины вышли на крепостные стены.

— И не надоело вам? — Дядюшка Яно, усталый, прилег на мешок с хлебом.

Впереди замаячили во тьме крыши Палагонии. Каваллуччо, сидевший на козлах, подергивал вожжи, чтобы мул не спал на ходу. Сзади о чем-то шептались Обжора, Пузырь, и Кармело.

— О чем вы там толкуете? — спросил я.

— Да о чем может толковать этот чудик Пузырь? О звездах, конечно, — со смехом ответил Чернявый.

— Всю башку нам просверлил. Посмотрите сюда, посмотрите туда. А я жрать хочу.

— Вы бы поспали, ребятки, — сказал Яно. — Так ночь быстрее пролетит.

Мы улеглись на дно повозки между мешками. Тури продолжил рассказ об осаде Парижа.

— С утра туман будет! — крикнул нам с ближней повозки Агриппино.

Ночная тьма еще больше сгустилась; звезды мерцали слабым, дымным светом.

— Уснешь тут, как же! — пробурчал Золотничок. — В брюхе урчит, в горле пересохло, а этот старый жмот, мой дядюшка, хоть бы корку хлеба дал.

Мул опять тащился еле-еле, то и дело останавливаясь.

— …и наконец Орланд пронзил врага мечом… — Тури так увлекся своей сказкой, что вздрогнул от неожиданности, когда повозка резко дернулась и стала.

— Ой-ой! — Я, встрепенувшись, озирался кругом.

Бланчифорте схватил ружье и навел его прямо мне в затылок. Я вскрикнул:

— Вы что, ополоумели?

— Тсс… — Яно тоже шарил по дну повозки в поисках ружья.

— Ну и дела! — прошептал Тури.

Путь нам преградило срубленное дерево, неизвестно кем оставленное, посреди дороги. Впрочем, это мы быстро поняли, поскольку из близлежащей рощи вдруг выскочила целая орава людей в масках и с двустволками.

— Вылезайте, живо! Не то всех перебьем!

Бланчифорте уже готов был выстрелить, но Чирмени схватил его за руку.

— Опомнись, ты что?!

Мужики один за другим покорно слезали с телег. А мы не знали, что нам и делать.

— Что везете? — спросил один из бандитов.

— Глядите сами, — отозвался Бланчифорте.

Бандиты порылись в телегах.

— Ух ты, добра-то, добра-то!

— А это кто такие? — спросил один, показывая на нас.

— Наши сыновья, — не растерялся дядюшка Яно.

— Ага, помощнички, значит. Пусть тоже вылезают. Считайте, что вы уже в Америке, спекулянты чертовы!

Чернявый первым спрыгнул на землю, мы за ним.

— Чего расселись! — басом прикрикнул на нас бандит. — Помогай мешки сгружать.

— Откуда силы-то взять? — буркнул Чернявый.

— Давай-давай! Пошевеливайся!

Но с нами не так-то легко было сладить.

— Слышите, — сказал я, — как у меня в животе урчит от голода? Урр-урр!

— Урр-урр! — подхватил Чернявый.

— Быр-быр-быр! — присоединился к нам мой брат.

И все стали вопить как оглашенные:

— Ква-ква-ква.

— Хрум-хрум-хрум!

— Хлеба-хлеба-хлеба!

— А ну заткнитесь, черти, не то пулями вас накормим!

В общем, стали мы смотреть, как бандиты и крестьяне перегружают мешки на ослов, которых бандиты, подгоняя пинками, вывели из рощицы.

— И откуда только такие ослы берутся? — насмешливо произнес мой брат.

— Вот пойдешь с нами, покажем тебе то место, гаденыш!

По резкому, властному голосу и автомату за плечами бандита было ясно, что он главарь, хотя росточку был небольшого и под маской бегали глазки-буравчики. Очистив телеги, он приказал моим односельчанам возвращаться в Минео.

— Садитесь, поехали, — сказал нам дядюшка Яно.

— Мальчишки останутся с нами.

— С вами?

— Да, они нам понадобятся.

— А что мы скажем их матерям?

— Что их на время приютили добрые люди, а потом они вернутся домой целыми и невредимыми. Мы же не звери какие.

— Да на что они вам? Совсем ведь малолетки.

— Сказано, они останутся здесь.

— Пожалели бы матерей-то. День и ночь, бедные, слезами будут обливаться.

— Слезы очищают душу. Кто из нас не плакал? А теперь катитесь ко всем чертям, пока пулю не схлопотали.

Бланчифорте скрипнул зубами и покосился на ружье, которое ему пришлось бросить на землю.

— Что же теперь? — растерянно спросил Яно.

— Давай-давай, отчаливай! — подал голос здоровенный бандюга в маске.

Яно уселся в повозку и развернул вспять мула.

Мы всё сидели на земле и смотрели. Пузырь в страхе жался ко мне, в глазах у Тури была тоска. Мул Чирмени заартачился было — никак не хотел поворачивать, — и хозяин со всей силы огрел его вожжой. Повозки снова тронулись, их колеса скрипели как-то уныло, из-под копыт у мулов летели искры. Постепенно телеги скрылись из вида и шум затих.

— Что ж теперь? — повторил Тури вопрос дядюшки Яно.

— А ничего, с нами пойдете, — ответил главарь. — Первым делом наедимся вволю. У нас два дня маковой росинки во рту не было, да и вы оголодали, по глазам видно.

Мы немного приободрились и пошли за ними вверх по узенькой, извилистой тропке, мелькавшей среди смоковниц.

Бандиты сняли маски, но в этой темноте, лиц все равно было не разглядеть. Подъем тянулся долго, мы совсем из сил выбились.

— Это что, дорога в ад? — поинтересовался Чернявый.

— А ты как думал? — сказал главарь. — Нам с нашим ремеслом только туда и дорога.

Наконец мы очутились в небольшой лощине, поросшей опунциями. Там нас поджидали еще пятеро из банды.

— Все в порядке? — спросили они. — А это что ж, военнопленные?

Они дружно загоготали.

Грабители, как и обещали, выставили нам богатое угощение: шоколад и много вина.

— Ничего себе! — присвистнул мой брат. — Я думал, вы и вправду с голоду пухнете.

— Вино да шоколад — разве это еда? — откликнулся главарь.

Хлеб был свежий, мягкий, с хрустящей корочкой — давно я не ел такого.

— Райская пища! — восхитился Обжора.

— Да здравствует мой дядюшка Яно! — объявил Золотничок. — Чтоб ему пусто было, старому скряге!

— Чтоб фашистам было пусто! — хриплым, пропитым голосом подхватил один из грабителей.

— Да здравствуют христианские демократы! — возопил другой.

— Да здравствует Америка! — рявкнул Чернявый.

Этим здравицам не было конца; бандюги перепились, стали бить бутылки и завывать песни, а деревья отвечали им тихим угрюмым шелестом.

— И что у вас за песни, прямо заупокойные какие-то, — удивился Карлик, не переставая уплетать за обе щеки.

У главаря слезились глаза: то ли вино разбередило ему душу, то ли хлеба объелся.

— Эй вы, — обратился он к нам, оборвав пение, — дело есть. У меня семья в Палагонии с голоду помирает. Я дам вам осла и два мешка хлеба. Поедете в деревню и разыщете семью Мандра. Скажете, что хлеб от старшего сына, поняли? Для надежности с вами поедет Фебронио, а то знаю я вас. И обо всем, что увидели, молчок, иначе не сносить вам головы. — Он снова присосался к бутылке.

Остальные разлеглись на земле и захрапели. Только трое еще пытались петь — не в лад, фальшивыми голосами.

— Фебронио! — окликнул главарь и сверкнул своими острыми глазками. — Поезжай с ними и держи их на мушке, сдается мне, это прохиндеи изрядные.

В лощину с гор струился слабый свет. Фебронио тяжело поднялся на ноги; волосы у него прилипли ко лбу. Был он, может, чуток постарше нас и совсем хилый.

— Э-э, помогите-ка, — пробормотал он.

Пузырь поддержал его под локоть, а то бедняга Фебронио наверняка бы не устоял на ногах.

— Все дрыхнут, — сказал Чернявый. — Давайте отвяжем ослов, свезем хлеб в деревню и там продадим.

Я и Тури согласно кивнули. Подойдя к ослам, мы увидели, что они тоже спят. Пришлось тянуть их за хвост и будить пинками.

— Хозяин одного велел взять, а вы четверых ведете, — запинаясь, лепетал Фебронио.

Золотничок дернул его за руку.

— Идем, это тебе спьяну померещилось.

Тропинка была хоть и не каменистая, но крутая; роща постепенно редела.

— В какую сторону? — спросили мы у Фебронио.

— Наверх, через перевал. Деревня там, под горой.

Пузырь отпустил его локоть, и Фебронио мешком плюхнулся на землю.

— Я же вижу, их четверо, — бубнил он. — Всем башки проломлю.

Вскоре послышался его храп.

— Ага! — обрадовался Обжора. — Сейчас мы с ним разделаемся.

Мы сняли уздечку с одного из ослов и связали ноги Фебронио; тот лишь промычал что-то во сне.

— Ну-ка вспрыснем его! — скомандовал Чернявый и первым помочился на бандита.

— Ах, дождик! — вздохнул Фебронио.

Мы обступили спящего, и каждый справил на него нужду.

— Ох, мокро! Сейчас поплыву! — стонал он.

— Пора сматываться, — сказал Тури. — Сейчас он протрезвеет и позовет других на помощь.

Мы стали карабкаться на гору, таща за собой ослов.

— Давайте их оседлаем, — предложил Чуридду.

Животные, видно, привыкли ходить по горам и ничуть не испугались, когда мы вчетвером — Обжора, Чуридду, Тури и я — сели им на спину.

— Потом поменяемся, — сказал Тури остальным.

Но подъем становился все труднее. Ослы начали упираться.

— Вперед, бандитское отродье! — кричали мы, нахлестывая их по крупу.

Конечно, сидеть и ехать на мягких мешках было не то, что тащиться на своих двоих, и наши пешие друзья взбунтовались:

— Хватит! Дайте и другим прокатиться. А то расселись как короли!

Слезать не хотелось, тем более что гора уходила вверх все круче и приходилось цепляться за выступы.

Теперь верхом ехали Чернявый, Карлик, мой брат и Агриппино.

— Эх, как здорово промчаться с ветерком! — нарочно поддразнивали они нас.

Я взглянул наверх: казалось, до вершины было уже рукой подать. Но каждый шаг давался нам с великим трудом: на камнях скользили ноги. Животные окончательно выбились из сил, и как ни нахлестывали их наездники — они ни в какую.

— Делать нечего, — заключил Агриппино, — придется дальше идти пешком.

Чернявый, Карлик и мой брат, чертыхаясь, спрыгнули на землю. Ослы, помахивая хвостами, стали снова одолевать подъем. Мы понуро тащились за ними.

— Все ты! — напустился на Агриппино Золотничок. — Куда нас завел? Уж не в Вифлеем ли младенцу Христу помолиться?

Агриппино промолчал; сдвинув брови, он упорно лез по скале, цепляясь за кусты. Мы часто останавливались перевести дух. Ослы тоже то и дело спотыкались и натужно пыхтели.

Первым на вершине очутился Тури.

— Эй, вы чего там копаетесь? — насмешливо бросил он.

Я взобрался сразу после Агриппино и Карлика. На вершине нас обдувал свежий ветерок, ероша волосы.

— Ой, как хорошо-то! — вздохнул я.

Наконец вскарабкался на вершину и последний из нас — Обжора.

— Проклятая гора, кто тебя выдумал! — пробурчал он и сплюнул вниз.

Ослы разлеглись в зарослях репейника, блаженно вытянув передние ноги. Они то и дело взбрыкивали, видно пытаясь сбросить тяжелый груз.

— Ну, что делать будем? — спросил я.

— Передохнем немного, — сказал Кармело. — Здесь-то уж разбойники наверняка нас не достанут.

Все согласились. К тому же никто из нас не знал дороги. На всякий случай мы легли поближе к ослам, чтоб не упустить их, если вдруг заснем. Мы так измучились, что нас уже не раздражали ни колючий репейник, ни назойливый стрекот цикад.

— Будто мама колыбельную поет, — прошептал брат, погружаясь в сладкую дрему.

Я еще какое-то время думал о матери, о сестрах, об отце, воевавшем в далекой Абиссинии, но мысли путались, разбегались в разные стороны, и наконец я тоже уснул.

Проснулись мы от трубного ослиного рева.

— Чертовы твари! — ругался Чуридду. — Такой сон не дали досмотреть!

Обжора, Тури и Пузырь, потягиваясь, продирали глаза. День, как и предсказывал Агриппино, выдался туманный.

— Ну что? — спросил Золотничок, словно продолжая прерванный разговор.

Тури заглянул в мешок.

— Ого, идите-ка сюда! — воскликнул он.

Мне страшно не хотелось вставать, и я только перевернулся на другой бок в густом репейнике. А Чернявый, мой брат и Пузырь подошли к Тури и присвистнули от изумления.

— Чего вы там нашли? — окликнул их Золотничок, и не думавший покидать свое удобное ложе.

Тури вытащил из мешка рог, потом второй. Порывшись, нашел рог и Чернявый.

— Ну и ну, — сказал он. — Что ли, у бандюг свой оркестр?

Втроем они затрубили в эти рога; сперва звук был прямо-таки непристойный, но они быстро наловчились, и у них начало выходить что-то похожее на кукареканье.

Мы, разинув рот, смотрели на безумных музыкантов; один только Обжора, не обращая внимания, принялся рыться в других мешках. Ослы уже били копытами: видно, им не терпелось снова пуститься в путь. Обжора после тщетных поисков попросил Чернявого на время уступить ему свой рог и заиграл так громко, что гора, казалось, ходуном ходила.

Карлик, известный проныра, умудрился откопать четвертый рог, немного надтреснутый, и затрубил громче всех, торжествующе глядя на нас.

Но мы и не думали завидовать: что может быть приятнее, чем всласть поваляться на траве, да еще когда тебя музыкой развлекают?

Кармело пошел на разведку.

— Все спокойно, — объявил он, возвращаясь. — Той рощи, откуда мы пришли, и на горизонте не видно, так что бандитам теперь нас никак не достать.

Теперь Чуридду выпросил рог у моего брата и стал дуть изо всей мочи, но куда ему было тягаться с Карликом! Чернявый низко склонился над репейником, и от этого звуки рога казались осиным жужжанием. У моего брата на губах пенилась слюна, и он издавал какое-то жалобное хрюканье.

А мы от души веселились, глядя, как из гнезд испуганно выпархивают ласточки и рябчики.

Долина все светлела, тени исчезали в дымке зари. Внизу за обрывом стали видны дома Палагонии.

— Играйте громче!

— Поднажмите!

— Гопля, гопля!

— Давай, наяривай!

— Смотри, пупок развяжется!

Очень смешно было глядеть на этот квартет: коротышка Карлик, верзила Тури, толстяк Пузырь и согнувшийся в три погибели Чернявый выводили на разные лады один и тот же мотив и приплясывали себе в такт.

— О, что это за зеленый табун скачет там по полю?! — воскликнул вдруг Пузырь.

— Какой табун? — отозвался Кармело. — Это море блестит.

— Да нет, дураки, это двери распахнулись, — возразил Золотничок.

— Вот и конец ночи, — сказал я.

Пузырь печально провожал глазами утренние звезды.

Я поднялся и стал изучать спуск к Палагонии.

— Да, дело дрянь, цыгане. Сами мы еще как-нибудь прошмыгнем, а с этим караваном нас сразу засекут.

Подошел Кармело и тоже принялся рассматривать дорогу.

Я толкнул Чернявого в бок:

— Уймись наконец, ишь, разыгрался! Надо что-то решать.

Мелодия мгновенно оборвалась.

Карлик, весь взмокший, бросил свой рог в заросли репейника.

— Ну, чего надумали? — спросил он.

— Поди сюда.

Он поглядел вниз с обрыва.

— Ого, сколько народу-то на улицах! Надо удирать скорей. И ослов придется бросить — с ними нам крышка.

Чернявый окинул взглядом деревню и уселся на камень, о чем-то размышляя.

— Чего тут думать! — торопил его Золотничок. — Выход один: оставляем скотину — и по домам, а то эти игры дорого нам станут.

Чернявый наморщил лоб и еще несколько секунд молчал. Потом вдруг лицо его просветлело, и он засмеялся, лукаво подмигнув нам.

— Ну нет, веселье только начинается!

— Какое еще веселье? Сейчас сюда нагрянут бандиты — помните, что они нам обещали башку проломить?

— Да, хлеб, конечно, не спасти, — согласился Чернявый. — Отсюда спуститься можно только к Палагонии — а там добычу у нас все одно отберут, — либо обратно в бандитское логово. Поэтому сделаем так: вон та тропинка ведет прямо в деревню. Спустим по ней хлеб и поглядим, что будет.

Кармело засмеялся: затея ему понравилась. Мы отвязали мешки и начали вынимать оттуда ароматные караваи.

— А ну, катись, хлебушек! — сказал Чернявый и, прицелившись, кинул каравай вниз по тропинке; он подкатился аккурат к первому дому на окраине.

Сперва никто не обратил внимания: кому могло прийти в голову, что с горы хлеб будет падать?

Первыми это чудо заметили ребятишки. Они проворно подбирали хлеб и принимались жевать.

— Ты глянь на этих паршивцев! — возмутился Золотничок.

Агриппино, самый меткий из нас, спрятался за выступом скалы, чтоб его не заметили.

Но вот ребятишек с пронзительным кудахтаньем окружили старухи; слов на таком расстоянии было не слышно.

Немного погодя сбежались люди и в изумлении воззрились на гору. Женщины стали на колени и принялись молиться.

— Ха-ха-ха! Болваны возносят хвалу Святому Февронию, а благодарить-то надо бы дядьку Золотничка.

Снизу донеслись гулкие удары колокола.

— В нашу честь звонят! — с гордостью заявил Пузырь.

Мешки быстро опустели.

— Ну, в какую сторону тронемся? — спросил Кармело.

Нам еще хотелось полюбоваться на царящее внизу столпотворение.

— Ладно, хватит вам, повеселились, — увещевал нас Кармело. — Надо же чуток и себе оставить.

— А ну, хрен с ним, с этим хлебом! — Тури так разошелся, что его уж было не остановить.

— Да разуй глаза-то, дубина!

Грязный палец Кармело указывал на группку людей, которые тихонько подбирались к нам.

— Бандиты! — всполошился Пузырь.

— Какие тебе бандиты! — отозвался Кармело. — Скорее всего, местные решили проверить, откуда вся эта благодать Господня.

Мы поспешно запихнули под рубаху по караваю и сбросили с обрыва мешки. А ослов погнали по уже проторенной нами ночью тропке.

Потом Кармело отыскал вымытый ливнями желоб на самом крутом, восточном склоне. И мы стали поодиночке спускаться, напряженно глядя под ноги и хватаясь за выступы.

Наконец каменная круча сменилась довольно пологим зеленым склоном. Тут мы разжились миндалем: странно, как это он еще не сгнил? Одна беда — нас зверски мучила жажда.

— Весь рот огнем горит! — хныкал Карлик.

— Да, не надо было в эти рога трубить, — добавил мой брат.

— Фу-ты, дьявол! — плевался Чернявый.

— А вон апельсиновая роща, — сказал Тури (рог висел у него на ремне). — Там и утолим жажду.

— Ура! — закричал я.

— Ать-два, ать-два! — со смехом командовал Агриппино.

— Где ж мы тут напьемся? — допытывался Пузырь.

— Воды я вам добуду, — с ухмылкой объявил Агриппино. — Только, если нас накроют, я не виноват.

Мы послушно двинулись за ним.

— Может, лучше в деревню спуститься? — предложил Тури. — Кто нас там знает?

— Погоди, — не сдавался Агриппино.

И все-таки он нашел колодец. Правда, на нем висел замок, и рядом — никого.

— Как же воды-то достать? — спросил я.

Агриппино подергал замок — безрезультатно.

— Ну вот, напились! — огорчился Пузырь.

— А ты думал, крестьяне дураки? — с издевкой произнес Тури.

— Кто днем колодцы запирает? — возразил Агриппино и взялся за рычаг.

Раздался скрип и звонкое бульканье.

— Ой, вода!

Тури и Обжора показали на заполнившиеся водой желобки в роще.

— Вот она, водичка!

— Запела, милая!

— Вырвалась на свободу!

Первые струйки были серыми, с комьями земли, но затем по желобкам, выложенным плитками, потекла чистая, прозрачная водица.

— Ну наконец-то, родимая! — облизываясь, приговаривал Карлик. — А мы уж заждались! Кто же тебя там, внизу, за задницу-то держал?

Мы улеглись рядком вдоль желоба и стали жадно пить. У меня вода аж из носа полилась, но оторваться я все равно не мог, как и мои приятели.

Напившись, мы стали плеваться, брызгаться и устроили настоящий морской бой.

Внезапно в глубине рощи яростно залаяли собаки, учуяв присутствие чужаков.

— Атас! — крикнул Агриппино.

Мы помчались за ним. Он каким-то чутьем угадывал, куда бежать, и быстро вывел нас на изрытую колесами пустынную дорогу. И тут нас наконец настигла жара.

Путь предстоял долгий и опасный, ведь надо было еще как-то миновать рощу, где прятались бандиты.

Пузырь, как всегда, начал канючить:

— Как бы опять на бандюг не напороться!

— Ничего, — ухмыльнулся Чернявый. — Ведь на разбой они ночью выходят, а днем где-то хоронятся, черти.

За поворотом дороги мы услышали грохот и увидели столб красноватой пыли над мостом через ближнюю речку.

— Должно, машина едет, — предположил мой брат.

И верно, это был последний джип, который мы увидели на нашей земле. Мы встали посреди дороги, шофер притормозил и хотя с явной неохотой, но все же посадил нас в машину.

— Энна, Энна, — твердил он. — Я еду в Энна.

Там сидели еще два солдата, а когда мы загрузились, в машине стало плюнуть негде. Чернявый щелкал миндаль, и его примеру тут же последовали Тури и Карлик. Американцев мы тоже угостили орехами; они смеялись и повторяли: «Гуд, гуд». Встречный ветер обдувал нам лица; вдали показалось наше Минео.

Американцы высадили нас на развилке дорог и потом долго махали нам на прощанье.

VII

С тех пор мы больше не встречали военных машин. Через наши места американцы теперь не проезжали, а с ними отступила и дьявольская жара. Лунатику, Тури и Карлику тоже приспичило ехать в Катанию, они только, ждали вестей от Нахалюги и Марио. Но те словно в воду канули, даже торговцы, часто наезжавшие в город и знавшие там все закоулки, ни разу их не видели.

Шайка наша собиралась чуть не каждый день, а домой, в деревню, мы заглядывали редко — большей частью проводили время возле замка, где трава уже пожухла, а деревья гнулись к земле под первыми осенними порывами ветра. Мы садились на краю обрыва и всё ждали, не появится ли на дороге какая-нибудь машина. Но вокруг стояла тишина, лишь изредка с грохотом срывался вниз камень. Нам было скучно, говорить не хотелось, и мы угрюмо долбили пятками глинистую землю.

Однажды вдали послышался неясный гул, но тем дело и кончилось. Должно быть, где-то за горами пролетал самолет или журавлиная стая покидала остров.

— Может, расстегнем штаны да померим, у кого больше? — предложил Чернявый.

— А поумней ничего не придумал? — огрызнулся мой брат.

— Да, здесь мы подохнем со скуки, — завел Тури свою вечную пластинку. — Пора и нам двигать в Катанию, днем раньше, днем позже — какая разница!

— А правда, что Джованни Зануда все еще выискивает дохлых кошек на берегу Фьюмекальдо? — поинтересовался Золотничок.

И кто его только за язык тянул!

— Ура! — взвизгнул Карлик и со всех ног понесся к реке. Мы потянулись за ним.

Плутовка Роза,

Побойся бога!

Муж у порога… —

фальшиво заквохтал Кармело.

Обжора и мой брат подхватили песенку, но как-то уж очень заунывно:

бога…

порога…

Чернявый, как всегда, нас опередил. Как быстроногий конь, он прыгал через кусты, валуны и лужайки увядших ромашек, а уж под гору этого оглашенного и подавно было не остановить.

— Эй, куда мчишься, черт с рогами? — кричал я ему.

Правда, и мы пятки смазали, даже Пузырь не отставал.

По дороге добежали до крепостных ворот, откуда когда-то вошли в Минео американцы, засыпавшие нас шоколадом. Затем свернули направо, в рощу дона Якопо Алоизи. Смоковницы сгибались под тяжестью спелых плодов.

— В атаку, на врага! — надрывался Обжора.

Но тут нас самих атаковали: к нам подскочил мужик, размахивая дубинкой.

— Ты чего кипятишься, деревенщина! — осадил его Обжора, — Иль не слыхал, что война идет?

— Отвоевались! — рявкнул мужик. — Теперь кто в мою рощу, залезет — башку расшибу. Вот только суньтесь, рвань подзаборная!

Но плевать мы хотели на какого-то паршивого мужичонку и на его угрозы — прошли мимо как ни в чем не бывало.

— Эй, ты, дерьмо собачье! — крикнул Чернявый, даже не оборачиваясь. — Все одно твою рощу обчистим, так и знай!

— У-у, башку расшибу-у! — вопил уже издали бедняга, видимо отчаявшись нас догнать.

Наконец добрались до полей дона Мальвичино, которые террасами поднимались к Лысой горе; глаза нам застилала мелкая пыль.

Тури остановился и громко окликнул остальных:

— Вы что, в самом деле собираетесь искать Зануду по такому пеклу?

Кармело тоже стал как вкопанный.

— И правда, вон ежевика, давайте в кустах отдохнем.

— Пожевать бы чего! — мечтательно произнес Обжора, у которого урчало в животе.

— А пошли в поле колосьев наберем, — предложил Агриппино. — Кто со мной?

Карлик, мой брат и Чуридду стали продираться за ним сквозь колючки, выбирая, где кусты пореже.

Пузырь порыскал своими свинячьими глазками по ежевике и в одно мгновение нарвал целую горсть ягод.

— Спелые? — спросил Обжора. — Дай попробовать.

— На! — Пузырь разом проглотил всю горсть и показал Обжоре фигу.

— У-у, сволочь толстозадая! — обругал его Обжора.

Ягоды оказались очень сладкими. Мы с удовольствием ели эти синие пуговки с куста, закрывавшего нас от все еще знойного солнца. Многие ягоды были поклеваны дроздами.

— Вот паразиты! — негодовал Обжора. — И откуда только они берутся?

Ежевичник тянулся до самой оливковой рощи, хотя ягод было мало — какие уже обобрали, какие сами сгнили, — дело-то к поздней осени шло. Все собранные ягоды мы высыпали на предварительно очищенный от грязи камень.

— Навались! — крикнул Обжора, потирая руки.

— А других, значит, ждать незачем?! — напустился на него Тури. — Ну и собака, же ты!

— Эй, Агриппино, Карлик, Тутý! — позвал я.

Издалека донесся приглушенный голос.

— Где вас черти носят?!

Наконец мы их дождались: они шли от речки с целым ворохом колосьев.

— Между прочим, Зануда там, в пещере, — сообщил Карлик. — Всё псалмы поет.

— Ну да? — вскинулся Чернявый.

— Черт побери, может, сначала все-таки поедим! — разъярился Обжора.

Мы стали лущить колосья: зерна были твердые как камень.

— Да что я, осел, чтоб эту дрянь жевать? — возмутился Пузырь.

— Надо их испечь на костре, — подал совет Тури.

— А как? Спичек-то у нас нету.

Агриппино, крестьянский сын, и тут нашел выход: насобирал веток, сухой травы, взял два гладких камня и с силой потер их друг о друга. Мой брат стал смеяться. Обжора тоже было заулыбался, но зверское урчание в желудке заставило его скривить морду и ударить себя по животу кулаком.

— Надо же, я такого отродясь не видал! — удивлялся Тури.

— Ну еще бы! — поддел его Пузырь. — Ты же ни одной книги отродясь не прочел и потому не знаешь, что в каменном веке у людей спичек не было.

От напряжения на шее у Агриппино вздулись вены. Старался он не зря: из камней наконец посыпались искры, сперва сверкнули и погасли, но потом ветки занялись, по ним будто прошли оранжевые иголочки, и сухие листья вспыхнули.

— Горит, горит! — завопили мы.

— Наш огонь, наш, мы сами его добыли! — захлебывались от радости Пузырь и мой брат.

Мы ссыпали зерна в крохотный костерок, и они сначала светились, словно кораллы, а затем с треском лопались.

— Хлебушком пахнет! — расчувствовался Обжора.

И правда, когда Агриппино подал нам испеченные и очищенные от золы зерна, на нас дохнуло свежим хлебом. Наслаждаясь этим запахом, мы дули на горячие зернышки.

Чернявый приосанился и, по своему обыкновению, понес околесицу:

— Горе тому, кто прикоснется к моему жареному барашку! — Он царственным жестом взял горсть зерен и отправил в рот. — Ох, простите, я ошибся, это был жареный фазан. А вам я оставляю цыплят, куропаток и перепелок.

Обжора, не слушая его, греб себе в рот горстями — и так бы все один и сожрал, если бы Тури и я не вдарили ему по рукам. До чего же вкусное было это зерно, будто медом помазано.

— А я ем мясо жар-птицы! — объявил Пузырь.

— А я — свиную печенку, обжаренную на угольях, — сказал Кармело: кто-кто, а уж он-то, как сын мясника, в мясных блюдах знал толк.

— А я выбираю жир, как дон Микеле Риццо, — возразил Карлик.

— А я говорю — фазаны! — настаивал Чернявый. — Вы что, по запаху не чувствуете?

— Нет-нет, куриные жопки, обжаренные на оливковом масле! — выдал свою версию Золотничок.

После мясных блюд мы перешли к десерту. Скоро и руки, и рожи у нас были в лиловых пятнах от спелой ежевики. Жаль только, что досталось нам маловато. Я медленно, чтобы продлить удовольствие, клал в рот ягодку за ягодкой.

— Ах, такого инжира нет даже в роще дона Якопо Алоизи! — снова стал дурачиться Чернявый.

На это мы ответили шквалом восклицаний.

— Не инжир, а ананасы! — заявил чересчур грамотный Пузырь.

— Это что еще за звери такие?

— Послушайте меня, это персики!

— Нет, это сладкие трубочки!

— А по мне, так виноград из королевского сада!

— Да ты что, это мед, который пчелы собрали специально для нас.

— Нет, золотистый рис прямо из Китая!

— Врете вы всё, это семена лотоса!

— Да, семена лотоса!

— Свежие дыни! Свежие дыни! Покупайте!

— Мандарины из Скордии!

— Мед, мандарины, виноград, малина!

Мой брат, коверкавший все слова на свете, даже свое имя, выкрикнул:

— Малиновиноградомандариномеды!

Пир наш закончился. Конечно, досыта мы не наелись, зато повеселились на славу.

— Так, а теперь пошли к Зануде в гости, — сказал неугомонный Золотничок.

Тури воспротивился:

— Заладил: Зануда, Зануда! Большая радость — глазеть на этого душегуба!

Но мы его не послушали и отправились навстречу нашей судьбе. По обеим сторонам дороги белели известняковые холмы; мы знали, что за ними течет ручей. Карлик по дороге рассказал, что у пещеры видел еще троих — Громилу, Щегла и Хитрюгу.

— С тех пор как американцы их вытурили из сарая на окраине, они все время шьются с Занудой в той пещере.

Тури снова попытался нас отговорить. Но Чернявый в мгновение ока очутился на скале и взмахом руки позвал нас за собой.

Мы так ловко лазать по горам не умели и потому ползли на карачках, поминутно рискуя сорваться в пропасть.

Наконец мы все же добрались до Чернявого, и он велел нам спрятаться в кустах. Оттуда был хорошо виден вход в пещеру; мы даже различили какое-то глухое бормотание.

— Это он, Зануда, — уверенно заявил Карлик.

Бормотание перешло в жалобные стоны, конечно, слов разобрать было нельзя, ведь звуки доносились, можно сказать, из-под земли.

Сверху просматривалась вся долина, изрезанная скалами.

Немного спустя из пещеры вышел Джованни: он нес на доске мертвого кота, освещенного целой сотней спичек.

— Ох уж мне этот Зануда, могила его исправит! — проворчал Пузырь, который раньше входил в его банду.

А Обжора изо всех сил удерживался от смеха, чтобы не выдать нас.

Эти полоумные могильщики — иначе их и не назовешь, — совершив обряд погребения, вернулись в пещеру. И вновь зазвучал заунывный хор голосов. Даже когда все смолкло, он эхом отдавался у нас в ушах.

На берегу Фьюмекальдо в этот час не было ни души.

— Ну что? — спросил мой брат, повернувшись к Тури.

— Давайте его разыграем, — предложил Золотничок. — Чтоб он со страху в штаны наделал.

— Бросьте, — удерживал нас Тури. — Опять до драки дойдет, как в прошлый раз.

Но мы уже завелись. Сперва мой брат засвистал, словно соловей-разбойник. А мы вторили ему оглушительным щелканьем дроздов.

Нашего свиста в пещере наверняка бы никто не услышал, если б не гулкое эхо, которое подхватило его и рассыпало по всей округе, так что горы задрожали.

Джованни выглянул из пещеры и прислушался.

Щегол, Хитрюга и Громила появились следом за ним, также испуганно озираясь. Внезапно сукин сын Джованни взглянул вверх и увидел нас.

— Вы чего тут забыли, паскуды?! — взревел он. — Я когда-нибудь мешал вашим военным играм?

В ответ ему опять понесся свист, хохот и поток брани.

— Пошли к чертовой матери! — плаксивым голосом отозвался Джованни.

Его дружки в страхе вылупили на нас глаза.

Мне почему-то стало жаль их.

— Прекрати, — сказал я Чернявому. — Не видишь — он чуть не плачет?

Чернявый (он вообще-то был добрый малый) мгновенно перестал свистеть. Остальные тоже один за другим умолкли. Джованни смерил нас взглядом и нырнул обратно в пещеру.

— Ну, все, — сказал Тури. — Пошли домой. Неужто вам не надоело?

— А что, если поискать раков? — предложил Агриппино. — Они прячутся у воды, под камнями. Наловим и поотрываем клешни. Знаете, как весело!

— Неплохо придумано, — одобрил Обжора. — Их ведь и зажарить можно.

Мы стали ползком спускаться по скале, но тут Карлик объявил:

— Мне в кусты надо.

— Думаешь, мы станем тебя ждать? — сказал Кармело.

— Ну почему, подождем, — возразил Чернявый. — А пока Тури нам чего-нибудь соврет.

Тури обрадовался — он еще до войны считался лучшим среди нас рассказчиком — и тут же забыл о своем желании вернуться домой.

Усевшись на холмик, поросший желтой травой, он приготовился рассказывать. Карлик отошел от нас метров на двадцать, но слышно его было даже очень хорошо.

— А ну, кто сможет палить громче?! — радостно и торжествующе кричал он.

— И что же ты нам расскажешь? — спросил Пузырь, глядя на Тури своими грустными, задумчивыми глазами.

— Эту историю я слышал от бабушки, — начал Тури, перекатывая во рту слова, точно тяжелые камни.

Чернявый оживился, просиял и стал кувыркаться на склоне.

— От бабушки, от бабушки! — со смехом повторял он.

Мой брат последовал его примеру и тоже стал кувыркаться, приминая колючую траву.

— Чтоб вы знали, та целебная вода, в которую Махаон окунал своих раненых воинов, называлась «вода Сени». И вела к той реке долина под названием Илион. Летом ее покрывала пыль, и если покопаться в ней, можно было найти мечи, куски золотых шлемов и человечьи кости.

Тури рассказывал медленно, то и дело прерываясь — видно, вспоминая подробности.

— И жил в тех местах на лесистой горе король, он тяжело заболел, при смерти был и вот однажды призвал к себе двух своих сыновей. Повелел он им отправиться на поиски воды Сени, если хотят, чтоб он жив остался. Кто из них эту воду отыщет, тому отдаст он свое королевство, в котором есть целых сто сказочных городов: Фтиа, Аргос и так далее, и так далее.

Чернявый с моим братом, все в пыли, кувыркались по склону и время от времени, встав на колени, передразнивали Тури:

— «И так далее, и так далее»! Так чем же дело-то кончилось?

— Твоя бабка тоже так приговаривает?

— Да, она так же приговаривает, как наш Карлик под кустом?

— Покороче давай! Не тяни резину.

— Ну, певец бродячий, чего замолчал? Валяй, досказывай свою историю.

Как ни странно, Тури на них не рассердился, а неторопливо, с увлечением продолжал рассказ. Он даже не заметил, что саранча тучей пронеслась над нашими головами.

— И вот оба брата отправились в путь-дорогу. Старший пошел на восток, а младший — на запад. Путь их лежал через долины, леса и горы, но судьба улыбнулась младшему. Бабушка говорит, что звали его Пирр.

— Вот это имечко! Посмешнее она выбрать не могла?

Чернявый строил рожи Тури, ехидно хохотал, а после, схватив на лету саранчу, оторвал ей крылья и запустил в него.

— Пирр? — переспросил он. — Хм, пирр-пирр!

А мой брат тут же подхватил:

— Пирр-пирр! Я же говорю, она рассказывает в точности как Карлик.

Тури помрачнел.

— Может, хватит, Чернявый? Не нравится сказка — и не надо, пошли домой.

— Но все-таки чем кончилось? — спросил Пузырь.

— Да, кончилось-то чем? — дурашливо ухмылялся Золотничок.

Все примолкли. Чернявый, сидя на земле, вытаскивал занозы из правой руки.

— Так вот, Пирр… — продолжал Тури, нарочно делая длинные паузы. — Так вот, Пирр в чаще леса, где росла густая и сочная трава, нашел источник… с горькой, как желчь, водой… Бабушка так ее и называла — желчная вода.

Мы все как оглашенные завопили:

— Желчная вода!

— Желчная вода!

— Он хотел напоить ею коня, но конь заржал и выплюнул ее. А в том лесу свила себе гнездо синяя птица. А как раз перо синей птицы и надо было раздобыть и окунуть в воду, чтобы исцелить старого короля, владыку ста сказочных городов: Фтии, Аргоса и так далее, и так далее… Пирр выпустил стрелу из лука и ранил синюю птицу. Вырвал у нее перо и смочил его в воде источника. В этот самый миг подоспел старший брат. В сердце у него проснулся червь черной зависти, он, будто на радостях, обнял счастливого соперника. Обнял — да и заколол кинжалом. Упал на землю Пирр, и травы склонились над ним. А желчная вода все текла и текла…

— Что же, выходит, там все смертью кончается? — спросил мой брат.

Чернявый снова ехидно засмеялся, попытался издать неприличный звук, но вместо этого у него из горла вырвался протяжный, хватающий за сердце стон.

И снова, будто обезумев, он стал кувыркаться, прыгать с разгона, потом сбежал по тропке к воде, а над ним бешено кружилась саранча.

Мне не терпелось услышать, что было дальше, и потому я молчал, боясь рассердить рассказчика. Пузырь весь обратился в слух и словно сам выпил желчной воды. Только Золотничок отвлекся и следил за стаей саранчи.

— В лесу никто больше не бывал много-много лет, а тем временем старший брат стал королем. Но однажды в лес случайно забрел пастух — искать пропавшую овцу. Вдруг он споткнулся, упал в густую черную траву, и под ним что-то хрустнуло. Пригляделся пастух и увидел маленькую косточку.

— Это была кость убитого брата, — пояснил Чуридду.

— Чего лезешь? — оборвал его Агриппино. — Твоя, что ли, сказка?

— Весь день бродил пастух по лесу среди дубов и кленов, а на душе у него было грустно-грустно. Овцы шли впереди и тоже головы повесили. Взял пастух да и смастерил из косточки свистульку. Может, думает, хоть развеселюсь немного. Поднес он свистульку к губам, но из нее полились не звуки, а слова:

Пастух, не бойся тени,

Страшнее речка Сени.

Там синее перо я раздобыл,

И старший брат за то меня убил.

Тури умолк. Почесал голову, взъерошив и без того лохматые вихры.

— Ну и что? — спросил Пузырь.

— Давайте-ка и мы споем, — предложил Тури. — Что было дальше — все знают. Старик король узнал от пастуха про подлый обман и сослал на остров Лемнос сына-убийцу. А теперь споем…

Пастух, не бойся тени…

Золотничок поднялся, вырвал кустик дикой лакрицы и стал сосать корень.

— Знаете, какой сладкий?

Тури попытался снова затянуть песню:

Пастух, не бойся тени…

Вторя ему, жалобно замяукал Пузырь:

Страшнее речка Сени…

Там синее перо я раздобыл… —

подхватил Чернявый, который все ходил перед нами ходуном — то на руках пройдется, то встанет на ноги, изготовясь к прыжку. Лицо его светилось, он с ухмылкой показывал нам язык и не знал, бедняга, что чумной, воняющий серой дьявол будоражит его в последний раз. Облако саранчи все еще вилось над ним, закрывая его от нас. А над хребтами Камути нависло настоящее облако, белое и дымное.

— Погода меняется, — заметил Агриппино. — Скоро зима, черт бы ее побрал!

Мы хором горланили песню пастуха.

Чернявый вдруг застыл, будто какой винтик в нем сломался. Пристально поглядел в одну точку, потом схватил камень и стал колотить им об землю.

— Эй, ты что там делаешь? — крикнул Туту. — Обожди меня, я с тобой. А то они мне все осточертели со своим пастушком и свистулькой.

Чернявый спокойно продолжал стучать камнем: бес, похоже, его покинул. Все вокруг было озарено странным сиянием, как будто солнце всходило прямо из речных вод.

— Ты новую игру придумал? — заинтересовался Золотничок.

Тури посмотрел на Чернявого, на маленькую лужайку и сказал мне:

— Пеппи, ты ничего не слышишь? — А потом закричал: — Стой, Чернявый, стой! Что это так звенит?

Нет, это был не колокол. Чернявый на миг обернулся к нам и вдруг исчез. Страшный взрыв звоном рассыпался по долине, и Чернявого поглотило пламя.

— Мамочки! — прошептал Пузырь.

Я зажмурился, в ушах стоял шум речного прибоя. Открыв глаза, я увидел, что друзья стоят над обрывом и глядят на реку, вдруг окрасившуюся в желтый цвет.

— Это бомба! — заикаясь пробормотал Тури.

— У-у-у! — выл Обжора.

Я пытался встать, но ноги не слушались. Эхо взрыва пронеслось по всем ущельям, будто кто-то затрубил в рог.

— Ой, Чернявый! — всхлипнул Чуридду.

Вся лужайка вздыбилась, и кусты по краям ее горели зловещим алым огнем.

— Ну что стали как истуканы, — надрывно крикнул Тури и бросился со всех ног к тропинке.

Я тоже побежал, хотя сил не было. Следом мчались мой брат, Обжора и Пузырь.

— Чернявый, эй, Чернявый! — звали они.

— Вот он! Быстро, к реке его! — приказал Тури. — Может, еще очнется.

— Ох, не могу, сердце разрывается! — причитал Чуридду.

Взрывная волна отбросила Чернявого далеко по склону; лицо у него было все обсыпано землей и превратилось в черную маску.

Последние языки пламени с шипеньем гасли в водах Фьюмекальдо. Мы — Тури, Кармело и я — осторожно, чтобы не причинить боль, обмыли Чернявому лицо.

— Слышите шепот? — спросил Чуридду. — Кто это?

— Он, — ответил Тури.

— Да нет, это вода шипит, — возразил Агриппино.

Я обмыл Чернявому и руки.

— Ты слышишь меня, Чернявый? — повторял я. — Слышишь, это я, Пеппи. Ничего, мы с тобой еще поиграем.

На водной глади медленно расплывалось красное пятно.

— Он же ранен! — воскликнул Агриппино. — Не видите — кровь?

Мы сняли с Чернявого заляпанные кровью лохмотья — все, что осталось от его рубахи.

— Вот здесь, — сказал Агриппино.

На боку зияла рваная рана, из нее лилась кровь. Мы промыли это место, потом Тури стащил с себя рубаху, разорвал ее на тряпки и стал прикладывать к ране, чтобы остановить кровь.

— Этого мало!

Я тоже сорвал короткую, до пупа, рубашонку, смочил ее и положил на рану.

Но кровь по-прежнему текла ручьем, окрашивая воду и землю.

— Ох, да у него и голова проломлена! — заголосил Агриппино.

И в самом деле, на затылке огромным черным сгустком запеклась кровь и волосы словно поредели. Мы потрогали голову — раздался хруст.

— Да, череп перебило, — подтвердил Тури.

Губы Чернявого слегка шевельнулись, из них вырвался слабый стон.

— О Святая Агриппина, помоги ему! — взмолился Пузырь.

Мы низко-низко наклонились к Чернявому; над нашими головами все кружила и кружила саранча.

— Пить хочу, — скорее догадались, чем услышали, мы.

Я сложил ладони ковшиком, набрал воды и начал лить Чернявому на губы, он шевелил ими, но сделать глоток так и не сумел.

— Мне холодно, — прохрипел он.

До ночи еще было далеко, облако над горами Камути рассеялось, и опять выглянуло солнце. Мы накрыли Чернявого нашей одежонкой.

— Надо бы его перенести в другое место, — сказал мой брат. — Сам-то он идти небось не сможет.

Вода опять стала прозрачной. Справа от нас росли агавы — высокие, с твердыми, колючими листьями. Мы положили Чернявого под ними, чтоб солнце не слепило ему глаза. Когда мы опускали его на землю, он опять застонал, тихо и жалобно, как цыпленок.

— Чернявый, Чернявый! — повторял Тури. — Отзовись, ну что молчишь?

— Кто же тот дьявол, что ранил тебя своей острой стрелой? — плакал Агриппино.

— И за что он к тебе привязался? — откликнулся я.

— Как же мы без тебя, Чернявый?!

— Неужто ты уже не дышишь?

— Скажи хоть словечко, Чернявый!

— Видишь, над тобой склонились агавы? Ты не забыл, как мы забивали их колючки вместо гвоздей? — взывал к нему Пузырь. — А теперь гвозди забили в тебя.

— Отравленные!

— Острые-преострые!

— Кровь твою выпили!

За спиной у нас послышался топот.

— И кто вас только научил этим чертовым играм?

Джованни Зануда с дружками поднялся к нам, видимо привлеченный громом взрыва.

— Ну что вы такое удумали? — укоризненно спросил он.

В ответ полное молчание. Чернявый уже не стонал, голова его откинулась на камни, и лицо стало совсем белое.

— О-ох! — вскрикнул Джованни. — Откуда бомба-то взялась?

— Чернявый, Чернявый! — звал я друга и водил мокрыми пальцами по его губам. — Вот вода. Ну попей же.

Но Чернявый уже испил свою чашу: ему суждено было найти смерть на берегу Фьюмекальдо. Джованни первый это понял.

— Тсс, — прошептал он. — Молчите. — И приник ухом к груди Чернявого. — Все, сердце остановилось. Он умер.

— Заткнись, сука, типун тебе на язык! — истошно закричал Тури.

— Против правды не попрешь. Кто-кто, а я-то знаю. Скольких я котов похоронил!

И впрямь Чернявый больше не шевелился, только кровь текла отовсюду, даже из уха. Тури ласково погладил его по лбу.

— Чернявый! — шептал он. — Что же ты наделал?

Громила, Щегол и Хитрюга с искаженными от ужаса лицами глядели на мертвеца.

— Ну с кем ты разговариваешь, Тури? — покачал головой Зануда. — Сказано тебе, он умер.

— Типун тебе на язык, — мрачно повторил Тури.

— Пошли, — повернулся Джованни к дружкам. — Мы в их сатанинские игры не играем.

У Тури подкосились ноги, он рухнул на колени и стал дубасить кулаками по земле, словно пытаясь вызвать подземных духов.

Джовании уже направился к своей пещере, но тут его окликнул Обжора:

— Эй, Зануда, погоди!

— Ну что тебе?

— Останься, — попросил Обжора, глядя на него воспаленными, но совершенно сухими глазами.

— Что вам от меня нужно? — обиженно насупился Зануда. — Говорят им, что он умер, а они не верят!

У всех вырвался всхлип. Тури по-прежнему бил кулаками об землю. Над агавами пролетела последняя стайка саранчи.

— Ладно, обождите, — бросил Зануда.

Он скоро вернулся с большущей доской. Дружки помогли ему положить на нее Чернявого (кровь наконец-то остановилась, и сам он словно скрючился).

— Ну что, понесли? — сказал Зануда. — Это самая большая доска, которая у меня была. Я спер ее у Кармелы, жены пекаря.

Я никак не мог оторвать взгляд от Чернявого: он казался маленьким подстреленным зверьком, и гвозди, гвозди, гвозди вошли в его тело, накрепко прибив к доске.

— Зачем, Джованни, зачем? — в отчаянии выкрикнул я.

Он даже не взглянул на меня, а напустился на Карлика и Пузыря, своих бывших приятелей:

— Чего расселись, остолопы?! Ну конечно! Все уже позабыли! У вас ведь теперь другие игры! Кому говорю, помогите!

Он дико сверкнул глазами и вытянул руку, точно втаскивая их в заколдованный круг. Карлик и Пузырь поднялись, все еще всхлипывая, но первая острая боль прошла. Вместе с Джованни они взвалили доску себе на плечи. Мой брат, Кармело, Агриппино и Обжора двинулись за этой похоронной процессией; спины их сгибались и вздрагивали, словно от нестерпимой тяжести. А мне так хотелось крикнуть им, что они жалкие трусы и сукины дети.

Тури все кружил вокруг того места, где только что лежало тело Чернявого. Земля была еще влажная от крови, и длинная кургузая тень нашего друга отпечаталась на ней.

Я стоял и думал, станут ли когда-нибудь воды Фьюмекальдо, как прежде, чистыми и спокойными.

— Пошли! — Тури тронул меня за рукав.

Быстрым шагом, словно боясь опоздать, он, к моему удивлению, направился к пещере. А я не мог же один оставаться на этом обрыве.

Скрепя сердце я тоже пошел туда, где в замшелой скале была выдолблена глубокая нора. Прямо у входа на меня дохнуло прохладой. Внутри меня придавила темнота, и я хотел было броситься назад, но тут кто-то взял меня за руку.

— Иди сюда. Чего испугался?

По голосу, правда какому-то странно визгливому, я тотчас узнал Золотничка.

Глаза, постепенно привыкая, различали высоченные, все в трещинах своды пещеры.

— А где же Джованни? — вырвалось у меня.

Золотничок повел меня куда-то вправо, и там, на небольшом естественном возвышении я увидел всех своих друзей. Щегол, Громила и Хитрюга напялили какие-то дурацкие балахоны и выглядели в них не мальчишками, а злобными, мерзкими гномами.

— Для чего все это? — спросил я.

— Помолчи, — сказал Золотничок. — Они психи, самые настоящие психи. Но раз уж мы пришли — делать нечего.

Пещера была, в общем-то, небольшая, стены ее покрывал лишайник. Карлик и Пузырь склонились над длинной доской-гробом. А у противоположной стены стоял Тури, спокойный и сосредоточенный.

Из темного чрева пещеры донесся глубокий голос Джованни:

— Так, начинаем.

Эхо здесь было необычное — голос звучал глухо, точно птичий клекот, а возвращался нежно и певуче.

— О господи! — воскликнул я. — Что теперь будет?

Что-то чиркнуло, и тоненькие язычки пламени озарили тело Чернявого. Тем временем Джованни, закутанный в какую-то мантию, подошел к доске и запел своим замогильным голосом.

Три гнома простирали руки к югу, северу и востоку и медленно-медленно поводили плечами в такт этому траурному песнопению. Тури сел на землю и вдруг показался мне рыцарем со сверкающими волосами. А меня поглотили звуки, и, больше я не думал о Чернявом.

Джованни очень долго тянул свою заупокойную молитву. Пузырь и Карлик тихо и монотонно вторили ему. Наконец могильщики подняли на плечи доску и понесли к выходу. Спички быстро гасли, и Джованни заменял их новыми.

— Они психи! — твердил Золотничок каким-то не своим голосом, напоминающим хриплый лай.

Три раза гроб обнесли вокруг пещеры. Он был сгустком света, и на нем я в последний раз увидел маленькое, уже окаменевшее лицо верного друга.

Могильщики снова вступили во тьму. Джованни раскрыл грязную книгу с пожелтевшими страницами — один бог знает, где он ее откопал! — и, оборвав пение, провозгласил:

— О Духи Смерти! Придите, мы ждем вас! Придите к нам из реки плача! Духи Смерти!

— Что он несет? — шепнул Золотничок, не отходивший от меня ни на шаг.

Джованни словно читал по книге, во всяком случае, он время от времени перелистывал страницы и, видно, казался себе великим мудрецом, чуть ли не богом.

— Беги же, река боли! Явитесь, Духи Смерти, и возьмите с собой Чернявого! Они видят… Все видят!

Карлик поднес ему корзину с землей, и Джованни стал горстями рассыпать ее вокруг себя.

— Все проходит! — вещал этот безумный жрец. — Игры кончаются, остаются лишь плач и боль.

— Это все, конец, — шепотом сообщил мне Золотничок.

Тури куда-то исчез — должно быть, отодвинулся в тень или лег на землю. Карлик протянул Зануде вторую корзину, наполненную еще горячей золой. Она запорошила мне глаза, и я на миг потерял всех из виду.

— О Духи Смерти! — повторил Джованни. — Мы выроем могилу, большую и прекрасную, какой никто еще не видывал.

Спички извивались, чадили, а от Чернявого осталась лишь бесформенная тень.

Щегол, Хитрюга и Обжора небольшими заступами стали рыть у входа могилу.

— Поторопитесь, — приказал им Джованни и возобновил свое песнопение.

Снаружи послышались крики, резкие и встревоженные. Джованни напряженно прислушался. Мы застыли на месте. Меня жег гнев, оттого что нас прервали. Кто посмел?

— Сюда, сюда!

Джованни еще немного послушал, а потом сказал:

— Чуридду. Это его голос. Подлый трус, он нас предал, рассказал обо всем в деревне.

Я оглядел всех: Чуридду среди нас не было. А Джованни приказал:

— Потушите спички и прячьтесь в глубине пещеры. Может, нас еще и не найдут. Тогда продолжим. А предатель нам заплатит. Смерть проклятому Чуридду Симили!

И с разных сторон вновь утонувшей во тьме пещеры, словно каскад черной воды, зашелестели возгласы:

— Смерть проклятому Чуридду Симили!

— Смерть проклятому Чуридду Симили!

— Смерть!

— Смерть!

— Смерть!

Затем воцарилась полная тишина. К входу в пещеру подошли люди.

август 1961 — июнь 1963

Примечания

1

Перевод Е. Солоновича.

Content

Бонавири Джузеппе Каменная река

СИЦИЛИЯ РЕАЛЬНОСТИ И ПОЭЗИИ

Джузеппе Бонавири КАМЕННАЯ РЕКА

I

II

III

IV

V

VI

VII

Примечания