Антон Краснов, Роман Злотников

Сквозь Тьму и… Тьму

Пролог

Несколько моментов из истории одного великого строительства

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ АВИ (АКАДЕМИИ ВНЕПЛАНЕТНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ), ДЕПАРТАМЕНТ КОСМОЭСХАТОЛОГИИ,

выборка из сообщений, код 16-10077 (10 год циклического века Алой звезды; код века – 27,10)

«…Приблизительный срок до вхождения нашей планетной системы в катастрофогенную область около пятнадцати лет, плюс-минус два года. При взаимодействии гравитационных полей двух сближающихся планетных систем плотность метеоритных потоков будет усиливаться и впредь, пока не достигнет критической отметки. Плотность поражения метеоритными потоками может составить <<…>> Это означает ПОЛНОЕ разрушение наземных строений, коммуникаций, дорог, а также оборонительных комплексов вплоть до третьей степени защиты НА ВСЕЙ территории планеты.

<<…>> Согласно расчетным данным под внешним воздействием ИЗ КОСМОСА изменится структура океанских приливов и отливов, а равно и активизируются тектонические процессы, протекающие в недрах нашей планеты. Приблизительно через двадцать лет после достижения плотности <<…>> на поверхности коры Леобеи, в данный момент насчитывающей на своей поверхности сорок восемь действующих вулканов, плюс сто два (по уточненным данным) на дне океанов, откроется более полутора тысяч новых жерл… Количество землетрясений возрастет в семь и три на десять во второй степени раз, из них уровня девять – одиннадцать либбов – не менее чем в шесть и пять на десять в третьей степени раз.

<<…>> давно уже следует признать ситуацию катастрофической, а перспективы спасения цивилизации на территории планеты Леобея – НУЛЕВЫМИ. Единственный выход, который еще возможно, допустимо и целесообразно усмотреть в нашем положении, – это ПОЛНАЯ ЭВАКУАЦИЯ ВСЕГО НАСЕЛЕНИЯ планеты. Возможность таковой, по оценкам академии, представляется вполне реальной, если придать данному проекту общепланетный характер и сосредоточить на его выполнении подавляющее большинство ресурсов, имеющихся в нашем распоряжении. Учитывая накопленный нашей цивилизацией значительный технологический опыт, в частности в строительстве сети подводных городов, можно констатировать, что постройка кораблей, способных взять на борт ВСЕ население Леобеи, составляющее, по данным последней идентификации личного состава, три миллиарда двести пятнадцать миллионов сто сорок тысяч пятьсот два человека (3.215.140.502), представляется вполне обоснованной…»

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ КУПОЛА. ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ ИЗ ККАНОАНА (15 год века Алой звезды; 27,15);

из выступления предстоятеля Купола, наместника Неба Зембера XV на открытом соборе высших священнослужителей

«– …Я и весь клир Храма молимся и просим Небо отвратить гнев и спасти своих неразумных детей от страшной трагедии, которую навлекли на наши головы немногие неразумные – те, что закоснели в своей гордыне… Действия этих людей, называющих себя учеными, претят всем нам, истинно верующим. Известно, что правительства ряда государств, влиятельных держав, сквозь пальцы смотрят на осуществляющееся на наших глазах возмутительное и опасное для всего человечества деяние!.. Псевдоученые объявили, что спастись от приближающейся беды, от Дня Гнева, можно только с помощью постройки каких-то несоразмерно огромных кораблей, на которых мы должны оставить нашу родину! Оставить?!! Вот до каких слов, вот до каких устремлений мы дожили! Боги и Небо вручили нам эту благословенную землю, и мы должны оставаться здесь столько, сколько это угодно богам! А для того чтобы с неба не падали камни, чтобы земля не разверзалась под нашими ногами и не плевалась огнем, как то происходит все чаще, нужно соблюдать чистоту веры. Вера, и только она, а вовсе не гигантские нагромождения Скверны, которые коптят небо где-то там, над нашими головами, кружась над нашими землями в черной безвоздушной пустоте… (нетвердо) н-на орбите п-планеты.

Мы знаем, что нужно для того, чтобы заслужить прощение! Перво-наперво – отказаться от всего, что ввели в нашу жизнь эти изобретатели (презрительно) и им подобные безумцы. Нужно вернуться к простоте предков, отринуть всю Скверну, привнесенную так называемой цивилизацией, и возвратиться к чистому образу жизни наших пращуров!.. Наши ноги отвыкли от ходьбы, наши руки отвыкли от работы и уж тем более от вознесения оберегательных знамений Куполу, наши глаза не желают смотреть на мир иначе, чем через плазменные экраны наших домашних информонакопителей или через черную полосу полантов, приборов, которые развязно именуют Голосом Неба!

При этих словах Верховный сорвал с головы свой персональный полант и швырнул себе под ноги. Затем он возвысил голос так, что его слова загремели под сводами святого Купола:

– Назад, к чистоте предков, братья, если мы только хотим спастись! Низвергнем Скверну! Назад, к простым одеждам, к кострам, на которых жарят пищу, к лошадям, ослам и собакам, которые служат нам, истинно верующим, куда лучше и преданнее, чем эти проклятые Небом техногены! (Вознося обе руки.) Неужели древние зря писали свои мудрые предостережения, что легли в основу святой религии Купола?!»

ЗАПИСЬ КАМЕР СЛЕЖЕНИЯ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ КУПОЛА. МАЛЫЙ ЗАЛ СОВЕТА (15 год века Алой звезды; 27,15)

«– …А я вам говорю, братья, что это чудовищный заговор. Вот, мне подготовили выборку… Взгляните, подобные периоды, когда небесные камни начинали сыпаться на Леобею с гораздо большей частотой, наступали не раз. Последний такой период был всего лишь триста двадцать лет назад и продолжался… Как вы думаете, сколько?..

– Сколько?

– Около пятнадцати лет! А теперь вспомните, какое время руководители этого богомерзкого проекта отвели на его воплощение?

– Так вы считаете…

– Более того, достойнейший Асмоарал, один из немногих представителей богомерзкой касты, именующей себя учеными, сохранивший веру предков и долженствующее уважение к Куполу, отчего вынужден терпеливо сносить нападки и ущемления со стороны остальных… Так вот, достойнейший Асмоарал утверждает, что все их так называемые корабли совершенно не предназначены ни для какого межзвездного перелета. Просто потому, что их так называемые двигатели не способны ничего и никуда сдвинуть.

– Но этот молодой Леннар говорил…

– Достойнейший Асмоарал утверждает, что этот молодой Леннар не кто иной, как выскочка и невежда! Кто бы мог подумать, что принц правящего дома Эррии, одного из государств – столпов божественной веры, в предпринимаемых им попытках доказать своему дядюшке, что он не пропадет без его благословения и семейного капитала, зайдет ТАК далеко!

– Но ЗАЧЕМ? Зачем все это? Ведь Алтурия, Илари, Контуррия, Свон-до-Крамм и та же Рессина несут на себе основное бремя строительства. Зачем такие расходы, лишения? Во имя чего? Что они выиграют от этого чудовищного обмана?

– Это же совершенно ясно! Они хотят окончательно избавиться от всяческих пут веры!

– Но… как?

– О-о-о, это будет проделано изуверски изощренно. Они собираются действительно переместить всех жителей Леобеи на свои богомерзкие конструкции, то есть в место, где ОНИ САМИ будут устанавливать порядки. Как вы думаете, позволят ли они нам ТАМ, НАВЕРХУ, нести свои проповеди испуганным, опустошенным и выбитым из колеи Великим переселением людям или решат сами змеей влезть в их души, отвергая и НАГЛЯДНО опровергая постулаты древней веры? Я недавно узнал, что все челноки, на которых они собираются переправлять население с поверхности Леобеи, ИМЕЮТ ОКНА!!! И как, после того что люди в них разглядят, вы будете проповедовать им догмат Контура Неба?

– Но-о… можно потребовать, чтобы эти богомерзкие окна…

– Не смешите меня, ваше преосвященство. Даже если они и согласятся убрать окна, то придумают что-нибудь еще, какие-нибудь богомерзкие экраны… да и разве дело только в этих окнах? Вы представляете, ЧТО там будет твориться? И что станет не только с нашей паствой, но и с большинством младшего клира? Среди них и так начинаются разброд и шатание…

– И… что же нам делать?

– Что?

– Да, что?

– Я собрал вас именно для того, братия, чтобы мы укрепились духом и решились противостоять этому в высшей степени богомерзкому обману! Мы должны противостоять ему везде и всюду, возвышая свой глас и отказываясь от любого сотрудничества, противостоя ему тайно и явно, духом и силой!

– И силой? Разве мы можем?.. Ведь всем нам… и вам, ваше преосвященство, в первую очередь… хорошо известно, что вооруженные силы Лирака и его столицы Кканоана, да и других государств Лиракского пояса, слишком уступают…

– Верно, но когда я говорил о силе, я говорил не только о наших военных, кои, конечно, превосходят духом и волей всех этих изнеженных солдат Алтурии и остальных, но сильно уступают им в оснащении и вооружении. К тому же наши трусливые светские власти, в ведении которых и находятся наши вооруженные силы, никогда не рискнут бросить вызов тем же алтурийцам… Я говорил о других. О людях, вооруженных верой и чистотой помыслов, силой духа и тела, о наследниках древней силы нашей веры…

– Вы собираетесь возродить Ревнителей? Но орден Ревнителей объявлен вне закона…

– Да! Но КЕМ? Это они, проклятые алтурийцы, вкупе со своими прихлебателями из Контуррии и Свон-до-Крамма заставили нас после поражения в дэгмайском конфликте распустить Ревнителей и объявить орден вне закона. Так пусть они сегодня подавятся своим высокомерием…»

ТЕЛЕВИЗИОННЫЙ КАНАЛ «ГАБОРЕЯ-454» ГОСУДАРСТВА ИЛАРИ; ГРАПП, ВЕДУЩИЙ АНАЛИТИЧЕСКОЙ ПРОГРАММЫ (18 год века Алой звезды; 27,18)

«Сложно порой представить, что овладение высочайшими скоростями и точностями, создание нанотехнологий и разработка восьми магистральных постулатов гравитации – что все это в наш век соседствует с самыми что ни на есть пещерными, дикими, мракобесными воззрениями в отношении нашего мира, стремительно меняющегося, и, увы, не в лучшую сторону, и людей, его населяющих. Леобейцы, которые всегда считали себя людьми высокоразвитыми, богатыми духовно, с иронией смотрящими на остаточные проявления ветхозаветных преданий о „Проклятии Неба“, вдруг оказались в плену топорных, психологически примитивных стереотипов. Столько людей как-то сразу и вдруг поверили в то, что учащающиеся случаи падения на планету достаточно крупных „небесных камней“, вызывавших локальные катастрофы разных масштабов, есть не что иное, как… проявление НЕБЕСНОГО ГНЕВА. Это все равно как если бы взрослый, умный человек, обладатель высшего кодификационного отличия, вдруг оставил все свои прежние занятия и принялся играть в камешки, всякий раз моля богов о выигрыше и слезно сетуя в случае проигрыша! (Ведущий нервно смеется в студии.) Ну что же, мы пригласили к нам в эфир известного человека, которого уже можно не представлять. Еще не так давно он был никому не известным молодым ученым, знакомым разве что узким специалистам либо памятливым любителям желтой прессы. Теперь его имя знают все. Господин Леннар, один из руководителей строительства грандиозных звездолетов класса «Галактик-А». Напомню, что это строительство – первый этап проекта «Врата в бездну». Вне всякого сомнения, данный проект – событие, наиболее обсуждаемое в настоящий момент во всех государствах Леобейского союза. Итак, в нашей студии – Леннар из… э-э… Второй координатор великого строительства! Раньше он работал на Алтурийских верфях проектировщиком каботажных челноков,[1] а теперь перешел к несравненно большим масштабам! Приветствую, Леннар. И сразу вопрос: как вышло, что ваши благородные начинания, развернувшиеся в работы неслыханного размаха, вдруг стали мишенью для религиозных фанатиков из государств Лиракского пояса? Известно, что они говорят: да, катастрофа грядет, и неминуемо, но не потому, что таковы законы небесной механики, а потому, что «грязные ученые» – и вы, Леннар, в том числе, – забыли заветы предков. Посмели «потревожить небеса», как они выражаются. Дескать, поэтому надо просто уничтожить «осквернителей» и их пособников и покаяться, и все вернется на круги своя. Боги простят ослушников и отвратят катастрофу. Вы, как человек непосредственно касающийся сути проблемы, расставите все акценты куда лучше стороннего наблюдателя и аналитика.

Леннар. Я думаю, что нагнетающаяся истерия в значительной степени выгодна Храму Купола. По моему мнению, обострение конфликта между светскими государствами, такими, как ваше Илари, Контуррия, Свон-до-Крамм, Рессина, наконец, Алтурия, и государствами, где господствует фундаментальная религия Купола, державами так называемого Лиракского пояса, – вот одна из причин того, что происходит. Государства, где правят бал жрецы Купола, которые почти безнадежно проиграли экономическое соревнование и потому год от года теряющие авторитет среди своих сограждан, увидели в нынешней катастрофе хорошую возможность отыграться. Это прежде всего государства Лиракского пояса, к которому, к сожалению, относится и моя родная Эррия, а также Блопп, Белтика, Труртия, наконец, сам Лирак с его столицей Кканоаном, где находится Верховный Храм Купола и заседает наместник Неба Зембер. Я не самый серьезный знаток политических вопросов. Я – ученый, проектировщик, строитель, наконец. Но то, что я сейчас сказал по поводу религиозных волнений, – их подоплека очевидна даже для меня. Не говоря уже о более компетентных людях.

Ведущий (быстро). На какой стадии находится строительство звездолетов? Информационные порталы дают разнородные данные. Порой они существенно отстоят друг от друга.

Леннар. Орбитальная сборка завершена на трех звездолетах из проектировавшихся шести… Ну да, в данный момент на орбите планеты находятся три совершенно законченных корабля. То есть законченных технически. И уже полным ходом идет переброска на них необходимых материалов для внутреннего благоустройства, завоз значительного количества технического и инженерного персонала, а также так называемых уровневых работников, которые будут заниматься подготовкой внутреннего пространства. Ведь ему, этому внутреннему миру кораблей, суждено стать новой родиной для нас и наших детей, а быть может, и внуков… правнуков. Когда я ехал к вам, мне пришло сообщение о том, что на звездолетах идет укладка почвенных слоев, биологи уже осуществили сдачу проб геномодифицированных образцов флоры, а климатологи закончили программирование основного и резервных климатосимуляторов для каждого из уровней.

Ведущий (взволнованно). Климато… симуляторов?.. Впрочем, не будем углубляться в технологические тонкости строительства, которые могут быть непонятны нашим зрителям. Лучше ответьте: известно ли вам, что сам наместник Неба Зембер во время Великого Стояния в Кканоане в честь их главного праздника, Присхха, провозгласил вас и еще три сотни руководителей и ведущих ученых, участвующих в проекте «Врата в бездну», врагами народов Леобеи и объявил Строителями Скверны? И… ваш дядя, король Эррии, издал указ о лишении вас дворянского достоинства.

Леннар (с легкой усмешкой). Ну, общеизвестно, что мой дядя, в отличие от моего отца, хоть и занимает главный государственный пост в Эррии, тем не менее не является правителем государства. Фактически он претворяет в жизнь директивы Зембера. Не хотелось бы выносить все это на общее обсуждение, но раз уж зашла речь… У нас с дядей давние разногласия… Очень давние! Я до сих пор прошу его ответить на несколько вопросов по поводу гибели моего отца. А он изо всех сил пытается лишить меня возможности их задавать… Что же касается дворянского достоинства… (тут Леннар горделиво вскидывает голову) мне остается только напомнить ему слова Инногара V, нашего общего предка: «Любого можно лишить дворянства, но лишить истинного дворянина его достоинства не может никто». А по поводу Строителя Скверны… гм. Это громкий титул. Вообще наместник Зембер склонен к громким фразам, хотя это и не единственный его недостаток… Что же касается их пророчеств, запретов и проклятий… Это же написано в каждом учебнике истории. Я имею в виду вменяемые учебники истории, а не те нелепые полумолитвенники, что выпускаются в государствах Лиракского пояса. Я тоже мог когда-то учиться по такому учебнику…

Боязнь подняться в небо вызвана тем, что на начальном этапе развития нашей цивилизации в нашу планету врезался крупный болид, вызвавший катастрофу, в которой погибло несколько працивилизаций. Кроме того, были и еще случаи падения на планету достаточно крупных «небесных камней» (но меньших размеров, чем вышеупомянутый), вызывавших локальные катастрофы разных масштабов. Это объяснимо. Наша Галактика, к большому нашему несчастью, в настоящий момент столкнулась, вернее сталкивается, с еще одной, причем как раз той своей частью, в которой располагается и наша звездная система. Так что наша звездная ветвь очень быстро, ну в астрономических масштабах, входит в катастрофогенную зону, но для человечества Леобеи это происходило на протяжении сотен поколений, поэтому интенсивность падения «небесных камней» росла хоть и неуклонно, но постепенно и, как мы теперь видим, дискретно. Периоды интенсивности сменялись периодами затишья, а затем все начиналось опять и с большей силой. Именно потому во всех религиях нашего мира, в какой бы его точке они ни оформились, изначально присутствовал запрет на изучение и попытки исследования «Неба». Ибо именно Небо обрушивалось на людей со все большей и большей силой, и потому все катастрофы были объявлены гневом богов на людей, рискнувших как-то нарушить их заветы и потревожить их покой. Естественно, с развитием науки запреты существенно ослабли, но, как видите, нынешние священнослужители ничуть этим не смущаются. В особенности это касается наиболее агрессивной религии – религии Купола, отправляемой уже упомянутым тут Зембером.

Ведущий. Ну хорошо. Оставим научные проблемы из области… э-э-э… космогонии, и вообще… Думаю, нашим зрителям хотелось бы узнать немного о вас лично… Говорят, у вас очень необычное увлечение: в свободное от основной работы время вы выделываете кожу и шьете из нее вещи – перчатки, ремни, шляпы. Показывали вы их кому-либо из профессиональных модельеров? Я слышал, что сам Ганту Таллер высоко отозвался об уровне вашего мастерства и заявил, что если вы захотите переменить профессию, то он охотно возьмет вас в свою компанию.

Леннар. Такое мнение лестно для меня. Ганту Таллер – мировой авторитет в своем деле и, конечно… (Обрывает сам себя, и – негромко.) Только мне кажется, что сейчас у меня нет возможности менять профессию. Звездолеты нужны больше, чем дамские перчатки и изящные ремешки, которые я выделываю в досужие дни… Все более редкие…»

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ ПРОЕКТА «ВРАТА В БЕЗДНУ». ИЗ ЗАКРЫТОГО ЗАЯВЛЕНИЯ РУКОВОДСТВА (21 год века Алой звезды; 27,21)

«В связи с разрушительной деятельностью организаций Кканоанского Храма и верховного жречества Купола, и особенно – преступной структуры, именуемой орденом Ревнителей, мы вынуждены пойти на чрезвычайные меры. Во-первых, мы закрываем доступ на звездолеты проекта „Врата в бездну“, где базируется руководство проекта, и устанавливаем внешний и внутренний контроль. Во-вторых, мы сворачиваем строительство новых звездолетов и сосредотачиваем усилия на достройке уже начатых кораблей.

<<…>> Главное в том, что мы вынуждены признать: сношения с государствами Лиракского пояса находятся в состоянии прямого военного противостояния. Храм Купола нагло и беспардонно вмешивается во внутренние дела государств, несущих основное бремя строительства, и, пользуясь трудностями, которые испытывают граждане этих государств, инициирует массовые беспорядки и прямые бунты, направленные на свержение лояльных проекту правительств. Планета охвачена смутами и междоусобными войнами. При высочайшем уровне нынешних военных технологий это недопустимо!.. Счастье, что у государств Лиракского пояса нет оружия массового уничтожения. Но даже при том, чем они располагают, мы рискуем потерять все лучшее, что было накоплено за века и тысячелетия нашей цивилизации, и быть отброшенными далеко в темное прошлое. Все это многократно ускоряется паникой, которую сеют все более интенсивные метеоритные дожди, извержения вулканов, землетрясения, наводнения и цунами – следствия патогенных процессов в гравитационном и магнитном полях планеты. В данных обстоятельствах, при агрессии Храма Купола и преступного ордена Ревнителей, ранее запрещенного за массовые убийства, казни и иные чудовищные преступления, которые его служители совершали на протяжении всей его истории и которые оказались предъявлены человечеству Леобеи во время дэгмайского конфликта, мы признаем эвакуацию всего населения планеты НЕВОЗМОЖНОЙ, а план реализации проекта – СОРВАННЫМ. Все это в самом скором времени приведет к плачевным последствиям, на фоне которых даже нынешние ужасающие бедствия покажутся несносными мелочами…

<<…>> Мы объявляем чрезвычайное положение и заявляем: если нельзя спасти всех, нужно спасти всех лучших. Мы заявляем, что все лучшие ученые, мыслители и культурная элита Леобеи, весь лучший наш генофонд, еще находящийся на планете, будет доставлен на борт звездолетов. Принцип отбора пусть жесток, но не жестоки ли условия, в которые нас поставили, втиснули, загнали?.. ЛУЧШИЕ НЕ ДОЛЖНЫ ПОГИБНУТЬ вместе с теми, кто ослеплен мракобесием и ложью Храма. Для этой цели и обеспечения всех указанных выше положений мы организуем ГВАРДИЮ РАЗУМА. Это наш ответ Храму, создавшему орден Ревнителей. В Гвардию Разума будут отобраны несколько сотен наиболее подходящих по психофизическим характеристикам молодых людей из числа экипажей и строителей «Врат», которые пройдут или уже прошли специальную подготовку. Главой Гвардии Разума станет Леннар из Эррии, Второй Координатор строительства.

<<…>> Жрецы Купола говорят: День Гнева близок. Мы совершенно согласны с ними. Но в отличие от них мы делаем все возможное, чтобы отдалить этот день для цивилизации Леобеи…

Подписано: ЗОНАН (Алтурия-72), Первый Координатор; АИТОР (Рессина-45), Верховный Конструктор; ТОРГОЛ (Свон-до-Крамм-434), Генеральный Инженер, глава Транспортной линии проекта; ЛЕННАР (королевство Эррия), Второй Координатор, глава Гвардии Разума».

НЕБО НАД ЛИРАКОМ. БЛИЗ ККАНОАНА (23 год века Алой звезды; 27, 23)

– Зачем тебе это нужно, милый? – спрашивала она, глядя не на него, а в круглый визатор кабины, за которым внизу проплывала чужая, опасная земля. – Ведь даже если он величайший ученый, то твоя жизнь все равно слишком ценна, и, если что, твоя потеря никогда не заменит…

– Я не собираюсь ничего терять, – перебил он, – все уже потеряно и без того, теперь, начиная с нуля, можно только обретать. Нам нечего терять, понимаешь, Ориана? И я найду этого Элькана, даже если жрецы Купола засунули его на дно Двуцветного Океана, в Стафрокас.

– В тот город, который принял тебя, когда ты еще совсем юным покинул родину? И где начал обучатся своему нынешнему искусству строителя? И многим другим… искусствам…

Леннар усмехнулся:

– Да, хотя я был не таким уж юным, юноши нашего рода поступали в военную академию в одиннадцать лет, и к девятнадцати годам я умел уже многое. Иначе мне не удалось бы уйти от убийц, посланных моим милым дядей.

Ориана вздохнула:

– И тебя никогда не назначили бы главой Гвардии Разума.

Леннар кивнул:

– Да, оказалось, что у нас не так много людей, имеющих хоть какую-то военную подготовку.

– Хоть какую-то!.. – фыркнула девушка, а потом не выдержала и звонко рассмеялась.

Леннар сделал вид, что не понимает причину ее смеха, и продолжил невозмутимым тоном:

– К счастью, разведке Гвардии Разума удалось установить местонахождение Элькана. Я направляю шаттл именно туда.

– Но почему ты взял с собой только пятерых, если вполне мог отрядить хоть половину Гвардии Разума? Если уж этот ученый, Элькан, так важен для вас?

Он улыбнулся поспешно и почти вымученно, как будто стеснялся этой улыбки.

– Понимаешь, Ориана, у нас мало людей. Мало, слишком мало, чтобы рисковать ими. К тому же если с операцией не смогут справиться пятеро, то вряд ли справится отряд численностью и в пятьдесят раз больше. Я отобрал почти всех лучших, которые оказались под рукой. У Гвардии Разума достаточно незаконченных миссий и слишком мало свободного времени, чтобы я…

Она не дослушала и рукой закрыла ему рот. Потом отняла пальцы от его губ и смотрела в его лицо, словно желая высмотреть в нем что-то такое, что доселе оставалось тайным. Глухо билось в стенах тесной, отделанной звукоизолирующим материалом рубки ее сердце. Ориана смотрела… У сидящего напротив нее человека была внешность, в которой словно смешались две породы. Одна – коренастая, грубоватая, нарочито-выпуклая, выдававшая себя в крутом подбородке, обводах крепких скул, жесткой линии характерного, четко очерченного рта, контурах плеч и всего торса под синей, тускло поблескивающей блузой. Вторая – хрупкая, нервная, прячущаяся под длинными черными ресницами, под часто прикрытыми веками, в движениях музыкальных пальцев и во взгляде темно-серых, быстрых и живых и оттого иногда кажущихся синими глаз. У него была хорошая улыбка – зажигательная, открывающая все зубы и освещающая все лицо. Он сидел перед Орианой в жестком кресле, отсутствующе глядя куда-то в стену, и барабанил пальцами по контрольной панели навигатора.

Она обошла его и приобняла за плечи, а потом вдруг вцепилась крепко, будто боялась: отстранится, скажет что-нибудь жгуче-холодное, как бывало все последние дни. Да что дни? Месяцы, многие месяцы и годы он меняется шаг за шагом, штрих за штрихом, и она чувствует, что в один прекрасный (прекрасный, о Небо!) момент Леннар, ее Леннар, вдруг окончательно шагнет куда-то туда, откуда она не сможет его вытащить, выманить к себе. Вернуть. И он будет смотреть, чужой, холодный, далекий-далекий – на расстоянии вытянутой руки от нее, но все равно недосягаемый… Глава Гвардии Разума. Один из самых ненавистных соперников фанатичного Купола.

– Я люблю тебя, – просто произнесла она. – Иногда мне кажется, что ты забываешь об этом.

– Разве можно, Ориана?.. Можно забыть о тебе?

Она качнула головой:

– Н-не знаю, милый. Иногда ты мне кажешься… на все способным. Даже на жестокость по отношению ко мне… жестокость невольную, и все равно непростительную… Я так тебя люблю! – вырвалось у нее.

– Все будет хорошо. Мы непременно будем вместе. Ты будешь моей женой. Будешь сразу же, когда…

– …когда все это закончится? Ты говорил так уже много раз. Мне кажется порой, что это никогда не закончится.

– Не нужно, Ориана. Ну не время сейчас!.. Успокойся, девочка. Все будет хорошо. Просто у меня есть работа, которую никто, кроме меня, не может делать. И она забирает все мое время и… большинство моих сил… Лучше скажи, как идет твоя работа. Ты же некоторое время консультировалась у Элькана по вопросам… Как называется твое исследование?

– Вот видишь, ты даже этого не помнишь, Леннар, – произнесла она с укоризненной усмешкой, – вот видишь, милый. Исследование мое касается флуктуативного нейролептического программирования и памятных структур мозга с точки зрения…

– Уфф! – выговорил он, вытирая лоб.

– Но ведь я по профессии… – виновато начала она, однако Леннар прервал ее:

– Да полно тебе, Ориана. Я же не извиняюсь перед тобой за употребление словечек из своей области знания: разных там торсионно-триггерных ускорителей или комплексной архитектоники навесных конструкций. Так, девочка?

– Ну да, – сказала она.

– Говорят, у тебя развились экстрасенсорные способности? Взглядом можешь загипнотизировать человека? Внушить ему заданную мысль?

– Ну… не знаю… я, в основном, подвожу под это теорию и…

Он рассмеялся:

– Во всяком случае, меня ты давно загипнотизировала.

– Что ты…

Леннар повернул голову так, что Ориана могла видеть его профиль. Свободная, мощная линия высокого лба, прямой нос. В линии подбородка угадывалось что-то… детское, что ли, – или это ей, внезапно желающей увидеть в своем любимом побольше слабостей, только кажется?.. Хохолок свешивается на лоб, и все такое знакомое и родное…

– Я хочу, чтобы мы скорее ушли, – быстро сказала она. – Ты держишь звездолеты на орбите планеты так долго, а зачем?.. Чтобы дать проклятым жрецам Купола новые возможности погубить тебя и наше дело?

– Слишком много слов. К тому же не я главный, и не я решаю, сколько нам оставаться на орбите планеты. Есть еще Зонан и Торгол, есть Совет проекта, хотя мой голос в нем и силен…

– Давай не будем об этом хотя бы сейчас, – попросила Ориана. – Позволь мне говорить не с руководителем Гвардии Разума и Вторым Координатором «Врат». Позволь мне говорить с любимым мужчиной. С моим Леннаром. Ведь это так редко нам удается в последнее время. Только, пожалуйста, ни слова о том, что нам не до любви, что наше время – другое, и что наш удел борьба, и что мужчины и женщины будущего долюбят за нас. А нам – идти в бой… Не надо этого!

Едва заметная печальная усмешка тронула губы Леннара. Он быстро взглянул на пульт управления шаттла, пробежал пальцами по сенсорной панели навигатора, корректируя курс, и повернулся к Ориане. Она молча ждала.

– Я тут тебе… – начал он. – В общем, у меня было немного свободного времени, когда мы попали в ловушку в Альярском ущелье и ждали подмоги. Время у меня было, и вот… я тебе… Я смастерил тебе небольшой подарок. У тебя постоянно очень холодные руки…

Он откинул с левого бока целый наворот ткани и вынул оттуда маленькие перчатки, по виду – из тонко выделанной светло-серой кожи. Ориана, запнувшись, выговорила:

– И ты… в Альярском ущелье…

– Это особенные перчатки, – прервал ее Леннар. – У меня был с собой отрез нанохроматической кожи… А вот тут я вшил полосы ауроуловителя… Когда тебе взгрустнется, эти перчатки станут белыми. Если тебя обуяют тревога и страх – они окажутся желтыми, как песок пустыни. Если ты засмеешься, они станут ярко-зелеными, как молодая листва. Когда ты будешь говорить, что любишь меня, они станут красными, как кровь. Но если ты начнешь раздражаться и гневаться, будут черными. Черный – цвет гнева.

Ориана побледнела, на ее лице появилась растерянность.

– Но… как же…

– Это очень просто, ты лучше меня знаешь технологию, – спокойно отозвался он.

– Я не о том. – Ее глаза широко раскрылись, стали неподвижными, тревожными. – Я… спасибо… Но ведь там, в Альярском ущелье, речь шла о жизни и смерти. Вас обложили, как зверье на охоте… И ты… нашел время… точнее, не время, я не так выразилась. – Она мотнула головой. – Ты нашел силы думать обо мне, когда?..

– А о чем мне было думать? О смерти? – досадливо и почти сердито перебил Леннар. – О смерти? О том, на сколько кусков порубят меня в случае поимки и под каким соусом станут жарить каждый из этих еще живых и чувствующих кусков, поливая его изгоняющими молитвами?.. Не говори глупостей, Ориана! Конечно же я думал о тебе. Тем более что ты меня в последнее время упрекаешь, будто я уделяю тебе мало внимания.

Он хотел сказать что-то еще и уже взял девушку за руку, но вдруг совсем близко пролился глубокий и чистый звук, чуть приглушенный… Леннар закрутил головой и, откинув с приборной панели скомканный защитный термоплащ с капюшоном, невесть зачем туда брошенный, взял полант – прибор связи с личным идентификационным кодом главы Гвардии Разума. Полант, темный полуобруч, напоминающий диадему, был такого размера, чтобы точно обхватить лобную часть головы. На передней панели прибора возникло лицо и кодировка того, кто беспокоил Леннара. Он качнул головой, привычно надвинул полант на лоб, дужки прошли над ушами и, как живые, наползли в заушные впадины. Коротко прозвучала мелодия узнавания: прибор идентифицировал своего хозяина и определил вызов – над головой Второго Координатора проекта проявилось кратковременное сияние, отдаленно напоминающее распустившийся цветок с полупрозрачными лепестками, эфемерный и недолговечный, как порыв вечернего ветерка. От основного корпуса поланта отделились несколько сенсорных датчиков на сверхгибких ножках из материала с перестроенной информоемкостью и задвигались: два прижались к вискам Леннара, два аккуратно скользнули в ушные раковины, еще два припали к основанию черепа. На глаза Леннара надвинулась черная полоса полуобруча.

– Здравствуй, дядя Игвар, – негромко сказал он.

Человек, которого он назвал дядей Игваром, заменил ему отца, когда Леннар, раненный и почти потерявший сознание от боли рухнул в своем гравилете в бурные воды Двуцветного Океана и проломил только установленный рабочими инженера Игвара купол нового квартала Стафрокаса. Он выходил умирающего юношу, обучил своей профессии строителя-подводника, одной из многих (вернее первой из многих), которые удалось освоить этому бешено талантливому молодому человеку. Дядя Игвар дал ему, урожденному принцу, потерявшему отца, право на престол, веру в справедливость, новый смысл жизни…

…Иллюзия контакта была полной: перед ним стоял седовласый мужчина с покатыми плечами, в неловком, мешковатом одеянии и с неподвижной левой рукой, покоящейся на белой повязке, подвешенной к шее. Он стоял на берегу реки, ивы рядом с ним окунали в текучие воды свои ветви, дробясь и колыхаясь в отражениях. Игвар, проведший большую часть своей жизни под прочными куполами подводных городов или просто тускло мерцающей толщей океанской воды, всегда радовался небу… небу, отражающемуся в спокойных водах неглубокой реки. Другой берег реки был сплошь затянут дымом; только самые сильные порывы налетавшего ветра могли на мгновение раздвинуть его пелену, чтобы стали видны горящие каркасы домов, корчащиеся в огне деревья и мельтешащие фигурки людей.

Леннар почувствовал, как ледяные пальцы сжимают его внутренности и что-то внутри проворачивается беспощадным, резким усилием.

– Здравствуй, Леннар.

– Что случилось?

– Они напали на наш городок. Их не остановило то, что ты не был в моем доме уже много лет. – В голосе старика битым бутылочным стеклом звякнула укоризна. – Они считают, что это ты навлек беды. А я ответственен за то, что ты стал тем, кем стал. Они – наши же соседи, и еще горстка чужеземных мерзавцев-фанатиков. Я хотел тебя предупредить, чтобы… Береги себя, Леннар.

– И это говоришь мне ты, стоящий рядом со своим разрушенным и сожженным домом?! – воскликнул Леннар. – Берегись, дядя Игвар, уходи оттуда! Неужели люди совсем потеряли разум?

– Сегодня утром упали два метеорита. Один разнес весь Южный поселок и энергостанцию, второй погреб под собой школу, не центральную, а ту, что на берегу. Все дети погибли. Но это еще не все. Поврежден энергоблок… исправлять его никто не собирается, и назревает страшная трагедия… А они и не думают заняться делом!!! Они – поют! Все утро из окон центральной школы слышалось пение молитв, которые возносились там под руководством жреца, явившегося откуда-то из столицы. Там после переворота совсем разучились думать, все загребли под себя фанатики-фундаменталисты Купола. О, сколь длинна рука Кканоана!..

– Я знаю, – глухо сказал Леннар. – Я же говорил тебе, дядя Игвар, чтобы ты переправлялся на борт моего звездолета, пока не поздно, и забирал всех, кто тебе дорог.

Старик помолчал. Потом сказал с горечью:

– Стар я, чтобы умирать в ваших тесных железных банках, которые крутятся вокруг планеты.

– И ничего они не тесные!..

– Хочу умереть здесь. И жена сказала то же… Хорошо, что она умерла прошлым летом.

Просто, буднично и жутко прозвучали эти слова. Леннар скрипнул зубами. Старик коснулся рукой головы и проговорил, отнимая ладонь:

– У моего поланта кончается энергия. Я кину его в реку. Ну ладно, сынок. Сгорел городок, так что с того? Тут каждый день земля из-под ног выворачивается. Когда ты в последний раз спускался вниз, к нам? Забыл? Все время в небе, дальнем небе… Ты так давно в небе, что уже почти что небожитель… Конечно, – дядя Игвар кашлянул раз и другой, – за заботами забыть несложно. Дела да дела. Ну все. Ты большой человек, не хочу тебя отвлекать.

«Не хочу тебя отвлекать!..» Леннар открыл рот, чтобы заорать протестующе и гневно, но упрямый старик сорвал с головы прибор связи и швырнул его прямо туда, где ивы купали в реке свои длинные, гибкие ветви. И тотчас же все оборвалось. Треск, белые извилистые полосы перед глазами – и Леннар оглох и ослеп, тишина замкнула слух, а перед глазами возникла медленно текущая, как волны той реки, черная пелена. Он стащил с головы полант и бросил его на приборную панель. Зачем, зачем вызывал его дядя Игвар?.. Чтобы сказать, что его, Леннара, ищут? Да об этом знает вся планета! Чтобы уведомить о том, что фанатики Купола уничтожили еще один маленький городок? Да нет. Истина лежала на поверхности, как яблоко в чистой руке младенца. Ну конечно. Он хотел проститься. Не хотел умереть, не простившись, сгинуть безвестно, глухо – кануть камнем в омуте.

– Что? – Ориана смотрела на него, не дыша. – Что он тебе сказал?

– Да так. – Леннар приподнял одно плечо. – Ничего… Сказал, что хорошая погода… дымно, правда.

– И вовсе не так. Я же слышала, что ты ему отвечал.

Леннар отвернулся, проглотив боль. Он смотрел прямо перед собой – туда, вниз, где плыла чужая земля Лирака, оплота мракобесия, вотчины Храма… Где-то неподалеку – серые здания и залитые огнями высотные башни Кканоана, в самом центре которого, среди нетронутых прекрасных садов, билось каменное сердце Храма, защищенное тройным силовым полем. А здесь… Громадное багрово-красное плато словно висело в налитом кроваво-алой гулкой мощью жарком мареве. Леннар знал, что в этом «жарком мареве» вода за несколько мгновений подергивается ломкой ледяной корочкой. Плато, плато… По его поверхности пробегали дымные струи, завивались спиралью, выгибались, как змея в боевой стойке, – а потом вдруг срывались с места и таяли, оставляя там, где они только что были, мутное облачко тревожного красноватого пепла. На самом краю плато причудливо громоздились уродливые изломанные утесы, сглаженные, съеденные временем и давно потерявшие атрибуты молодого задора – острые пики, вызывающе темные и глубокие ущелья, крутые склоны и стреловидные изломы обрывов. Там, на краю, блестела россыпь огней. Будто чья-то неловкая рука выронила горсть светляков.

Ориана взглянула через его плечо, положив на голову Леннара свою маленькую руку, затянутую в только что подаренную перчатку (та начала желтеть):

– Что это?

– Костры.

– Костры?

– Да. Наместник Неба призывал к простоте нравов, к возвращению в лоно природы. – Леннар притянул к себе окуляр оптического дальнозора, углубляя обзор. – Вот и возвратились.

…Нынешние жители районов, прилегающих к Великому Кканоану, выглядели озабоченными. Это самое мягкое слово, которое можно употребить по их адресу. Судя по их внешнему виду, озабочены они были прежде всего тем, что бы пожрать и как бы согреться в стынущем воздухе. И оттого люди жались к кострам, плотнее заворачиваясь в длинные накидки из грубой серой ткани и бросая вожделенные взгляды на жалкую дичь, жарящуюся на огне: нескольких ощипанных птиц да непонятного вида существо, нечто среднее между свиньей и собакой, насаженное на вертел над самым большим костром. В тот момент, когда Леннар принялся разглядывать обитателей плато при помощи оптического устройства, среди лиракцев возникло оживление. Было отчего. Около цепи костров у самой земли завис винтолет. Мощные струи воздуха, шедшие от него, расшевеливали костры, заставляли языки пламени взмывать на высоту человеческого роста. В корпусе винтолета откинулась панель, опускаясь и превращаясь в платформу аппарели. По ней съехала на плато большегрузная транспортная машина с откидным кузовом. Видно было, как просели колеса: машина была загружена до отказа. Водитель выглянул из кабины, осмотрелся и тотчас быстро захлопнул дверь из термостойкого металлопластика. Оно и понятно: холодно, ветер. Кузов стал запрокидываться, и из него на красноватую почву одна за другой посыпались тушки животных. Гуманитарный паек, подумал Леннар с усмешкой содрогания. Официальный Кканоан подбрасывает немного жратвы той из популяций (населением это назвать уже сложно), которая имеет своего заступника на ступенях Храма. Леннар откинулся назад, его место у окуляра заняла Ориана, а глава Гвардии Разума тем временем связался с десантным отсеком шаттла и произнес:

– Идем над Кканоанским плато. До места осталось тридцать три коссека. Готовность номер два.

– Видим. Поняли.

– Леннар, а может, подобьем винтолет? – прозвучал голос Марионна, самого молодого и увлекающегося из всех взятых на операцию по захвату Элькана. – Рррразмажем по скалам, а? А то мы с парнями тут тоже наблюдаем. Ну и сволочи же!..

– А что такое?

В этот момент Ориана резко отпрянула от окуляра и, запрокинув голову, обратила к Леннару свое бледное лицо с расширившимися темными глазами. Она воздела руки, и ее тонкие заломленные запястья промелькнули перед взглядом озадаченного Леннара.

– Они… они привезли…

– Что?

– Дичь. – Она сказала это странным глубоким голосом, с хрипотцой, словно раздирающей ей гортань. – То, на что теперь принято охотиться в окрестностях Кканоана, столицы благочестия и резиденции великого Зембера, наместника Неба. И не только в них. Разве ты не подозревал?.. А если на это принято охотиться, но почему бы этим и не закусить? Благо сегодня день скоромный.

Леннар вдруг понял ее. Он прянул к окуляру дальнозора и, подрегулировав прибор, удвоил приближение. Да!.. Сомнений быть не могло. Теперь он ясно видел, что привезли на ужин эти мерзавцы на винтолете. На красноватой, промерзшей земле один на другом лежали человеческие трупы. Именно этот груз только что высыпался из кузова транспортной машины. И, судя по той живости, с какой кинулись к ним люди, гревшиеся у костров, груз был востребованным. В ушах Леннара загремел гневный крик Орианы:

– Милый, во что же превратили планету эти чудовища из кканоанского Храма?! Лицемеры, людоеды!

– Что ж, если уж они возродили Ревнителей, теперь ничто не представляется невозможным, – негромко отозвался Леннар, и перед его глазами, словно снова притянутое силой его поланта, встало лицо человека, заменившего ему отца… ивы, купающиеся в еще не замутненной реке, полосы дыма на другом берегу, проступающие в языках пламени и мучительно выгнувшиеся ребра домов…

Леннар сделал над собой грандиозное усилие – столь велико оказалось желание протянуть руку и коснуться панели управления боевыми ресурсами шаттла. Нет, нельзя!.. Впечатление сильно, необоримо, глава Гвардии Разума хоть и слышал о том, что творится на территории стран Лиракского пояса, но никогда еще не видел воочию, чтобы вот так… Одно касание пальцем пусковых кнопок, и в бесшумной белой вспышке истают, как жуткий кошмар, и винтолет, и транспортная машина, из которой все еще сыпался ее кошмарный съедобный груз, и все эти кровожадные чудовища, в которых превратились люди, греющиеся у костров. Леннар поборол искушение. Нельзя обнаружить себя, поддавшись стихийным эмоциям, пусть и мотивированным и глубоко благородным!.. Нельзя! Цель их миссии обозначена, и, даже если эти люди будут пожирать его собственную семью, Леннар не имеет права срывать операцию. Долг, долг – как сурово это понятие, внесенное в его жизнь одним из первых!.. Долг перед династией, перед народом Эррии, перед товарищами, перед всем человечеством Леобеи. И нельзя отступать от него.

Леннар проглотил сухой колючий ком и, положив руку на рычаг управления, повел шаттл ниже, к плато. Шаттл вынырнул из красноватого пылевого вихря у самых скал, где горели костры. Единым мигом промелькнула внизу душераздирающая сцена, и тотчас же Леннар одним коротким движением пальцев, лежащих на сенсорной панели пульта-навигатора, заставил землю и небо перевернуться, горную гряду, окаймляющую плато, завалиться вниз и вбок… Из мягкой лапки наушника выстрелил голос Марионна:

– Что, командир? Решил проверить себя в фигурах высшего пилотажа?

– Да уж, – выцедил Леннар. – И хватит разговоров. Готовность номер один! Скоро место назначения.

…Место назначения вынырнуло из-за очередной живописной горной гряды, коими изобиловали окрестности Кканоана. Белые шапки снега и толщи громоздящихся горных пород смахнуло с экрана, и Леннару открылся небольшой поселок, обнесенный высокой стеной из матово поблескивающего полупрозрачного стеклобетона. Ограждения из такого материала ставились только на объектах высшего уровня секретности. Уж кто-кто, а Леннар с его строительным образованием и опытом работы на объектах планетарного масштаба это знал хорошо. Кроме того, лиракцы никогда не строили свои военные базы и иные объекты секретного профиля собственными силами – для этого у них недоставало квалифицированных рабочих рук. Потому и существовало контрактное строительство, где задействовались в подавляющем большинстве строители из светских государств, в особенности таких высокотехнологичных, как Алтурия, Эррия, Рессина и Пиккерия. Благодаря этому возмутительному вмешательству нечистых во внутренние дела Лирака доскональные схемы почти всех секретных объектов Страны Купола (как любили именовать свою родину снобы из Кканоана) имелись в спецслужбах Алтурии и иных стран, откуда были родом строители, а теперь и у руководителей проекта «Врата в бездну». Леннар располагал исключительно подробным планом военной базы, вид на наземную часть которой открылся сейчас в видоискателях системы внешнего наблюдения. Ориана же наблюдала напрямую – через прозрачный синтетик круглого визатора.

Лиракцы не могли засечь шаттл Гвардии Разума с земли. У них и раньше не было таких высоких технологий, как у стран Леобейского союза во главе с Алтурией и Пиккерией. Теперь же по известным причинам было утрачено и многое из уже имевшегося. Шансов засечь приближающийся шаттл звездолетчиков у военных Лирака и их новых (впрочем, для военных Лирака это новое – всего лишь хорошо забытое старое) кураторов из ордена Ревнителей было не больше, чем у слепого старика – обнаружить и разоружить элитного бойца из оперативной спец-группы.

Сама операция должна была занять минимум времени: куда больше его потрачено на сбор информации и тщательную ее проверку. У Леннара был выверенный, всесторонне согласованный план. К его реализации он приступил немедленно, и, прежде чем лиракцы успели как-то отреагировать, подвесил вверенный ему летательный аппарат точно над основным корпусом базы. Пятеро его людей в защитных комбинезонах, не пробиваемых практически никаким имеющимся в наличии у лиракцев ручным оружием, скользнули на крышу корпуса. Под крылом шаттла отошла панель, высунулось дуло плазменного излучателя, и короткая, беззвучная ярко-желтая вспышка прорезала холодный сухой воздух и легла отсветами по всей территории базы, на стены, на перекрытия, на сторожевые вышки, где только сейчас засуетились, забегали постовые. В крыше корпуса зияла огромная брешь, через которую и проникли внутрь базы пятеро гвардейцев Разума, а вслед за ними и сам Леннар, обязанный прикрывать тылы. В головной кабине шаттла осталась одна Ориана, которая зорко наблюдала за поднявшимся переполохом и держала обе руки на панели управления боевыми ресурсами корабля.

Леннар знал, когда прибыть. В час, на который была назначена операция, практически весь личный состав противника собирался в храмовых пристройках, имевшихся в каждом корпусе, и возносил молитвы милостивым богам Купола.

Этими руководил длинный, тощий жрец, совсем недавно присланный сюда из Кканоана. Судя по его одеянию и надменности, с которой он осуществлял надзор над исполнением ритуала, он находился в весьма высоком сане, а на военную базу был сослан за какую-то провинность или за нарушение Устава Купола. На голове жреца красовался личный полант, черная полоса корпуса прибора пересекала морщинистый лоб; в истощенной бедствиями стране личные приборы связи оставались только у руководителей среднего и высшего звена и практически никогда – у простых смертных.

В полукруглом зале молельной, простершись на полу и вытянувшись во всю длину, лежали около полусотни человек в пятнистых сине-зеленых комбинезонах, форменной одежде лиракской армии. Среди них выделялись своим одеянием и ярко-алыми поясами два жреца ордена Ревнителей. Представители специальной службы Храма, эти Ревнители, верно, были прикомандированы сюда для тщательного надзора за великим ученым, лауреатом Мировой премии Яуруса, самой престижной награды в мире леобейской науки, – Эльканом.

…Конечно же никто из них не ожидал такой наглости от подлых святотатцев, замутивших небеса. Как?! Вторгнуться вшестером на секретную военную базу, охраняемую сильным гарнизоном, и ворваться в молельню и прервать течение молитвы!.. До чего же дойдут в своем нечестии эти проклятые Строители Скверны!.. Эти слова выкрикнул, оскалив длинные желтые зубы, надменный тощий жрец. Препоясанные алыми поясами спецслужбисты Купола тотчас же встали за его спиной, угрюмо глядя на вооруженных людей, невесть откуда взявшихся в молельне. Леннар не стал отвечать на оскорбительные выкрики жреца. Он шагнул к нему и, подняв к его лицу раструб плазменного пистолета, проговорил:

– Где Элькан?

– Ты пожалеешь… – начал жрец, а один из ордена Ревнителей сделал было какое-то резкое движение, но прянувший из-за спины Леннара молодой Марионн без раздумий применил оружие.

Он выстрелил прямо в грудь храмовника. Тот упал на пол, и вокруг него мгновенно образовалась пустота: молящиеся отпрянули в ужасе. Было отчего. Почти вся верхняя половина тела кканоанского спецслужбиста превратилась в набор переломанных, обугленных костей, на которых висели обгорелые куски мяса. Из изувеченной клетки ребер вывалился какой-то почти до неузнаваемости изуродованный комок плоти, в котором едва можно было определить сердце.

Леннар повторил свой вопрос:

– Где Элькан? Мы должны его забрать. И не сверкай глазами. Один уже погорячился.

Тощий священнослужитель сощурился и прошипел:

– Кажется, все вы, начиная от такого ничтожества, как ты, и заканчивая вашим руководством, всеми этими высоко парящими, – он ткнул сухим, похожим на высохшую щепку пальцем вверх, – Зонанами, Торголами и Леннарами, кичитесь своим милосердием!.. Желанием всех спасти, всех облагодетельствовать! Отчего же вы убили его? Ведь он не сделал вам ничего плохого!..

– Я учился убивать, – медленно произнес Леннар, – с детства, жрец, а после того, что увидел по ту сторону горного хребта на Кканоанском плато, очень хочу побыстрее применить свое умение! Причем лучше всего начать с кого-то вроде тебя. Так что не испытывай мое терпение, жрец! Ну!

С неприкрытой ненавистью посмотрел служитель Купола, чувствуя, как вонзились в него угрюмые взгляды звездолетчиков, как топчутся на его спине взоры личного состава базы – тяжелые, тревожные, полные затаенного ужаса. Жрец расцепил челюсти и выговорил:

– Идем. Я отдам вам Элькана.

В этот момент под ногами вздрогнул пол. Звякнули стекла в ритуальных светильниках. Леннар переглянулся с Марионном и решил, что где-то поблизости упал метеорит. Явление частое и… гм… все более и более частое.

И – пока шли по серому тоннелю базы под скрещивающимися световыми конусами, бьющими из прожекторов, – такой же толчок, даже чуть мощнее, повторился еще раз.

Ученого-биолога с планетарным именем, лауреата Мировой премии Яуруса, знаменитого Элькана держали в весьма просторном помещении с высокими потолками, отлично вентилированном и ярко освещенном. Но атрибуты неволи были в наличии всецело: решетки, двери с тройным кодовым замком, камеры внутреннего наблюдения, а также – датчик, вшитый в руку Элькана. Этот датчик позволял определить местонахождение ученого с высочайшей точностью, и, даже если бы Элькану удалось каким-то чудом сбежать с базы, его немедленно обнаружили бы и накрыли.

Элькан, невысокий плотный человек с воспаленными веками, поднял голову от окуляра микроскопа, под которым он рассматривал образец биологического материала. То, чем занимался Элькан, не являлось для Леннара и его соратников совершеннейшим секретом, однако представление о предмете исследований имелось лишь в общих деталях. У Элькана был затравленный взгляд, скомканные, угловатые жесты, и как-то не верилось, что этот человек в свое время славился своим остроумием и умением жить широко и ни в чем себе не отказывая. Что характерно, все это нисколько не мешало Элькану заниматься глубокими и плодотворными научными исследованиями.

Леннар вошел в лабораторию к Элькану в сопровождении жреца Купола. Гвардейцы Разума взяли под свой контроль территорию основного и смежных корпусов базы, перекрыли выходы в подземную часть объекта. Элькан заморгал, вытянул шею, на его горле вспух, заходил кадык:

– В-вы… кто?

– Достаточно того, что я знаю ваше имя, а мое… – Леннар быстро окинул застывшего неподалеку жреца презрительным взглядом, – мое вы вскоре узнаете. Когда придет время. Элькан, вы отправитесь с нами.

– Вы… вы из проекта?..

– Да, со звездолета. Позвольте… – Леннар достал из-под одежды сканер и направил его на ученого.

Пока он производил осмотр, мелькнула несвоевременная мысль, что он не надел защитного комбинезона, как все остальные члены штурмовой группы. Это он обнаружил при извлечении сканера. Забыл? Забыл такую важную вещь, отвлекшись на эмоции – впечатления оттуда, со страшного Кканоанского плато? Нервы, нервы… Он стал слишком впечатлительным, с чего бы? То, что он увидел на Кканоанском плато, этот новый и страшный быт разоренной земли… Да, прав был Первый Координатор, мудрый алтуриец Зонан, когда утверждал, что должна быть установлена ротация руководящих кадров Гвардии Разума: не реже чем раз в год глава спецслужбы проекта «Врата» должен уступать свое место преемнику.

Блллинь! Короткая трель сканера. Судя по характеристике этого звука, соответствующей определенным параметрам обнаруженного устройства, у Элькана имеется пеленговый датчик системы «Контроль-М545». Леннар усмехнулся. Датчик был хоть и надежной, но устаревшей системы и, верно, поставлен армии Лирака еще в истекший век Лиловой звезды, не меньше пятидесяти лет тому назад. Делали такое оборудование в том числе и на родине Леннара, в Эррии, и этот, по всей видимости, как раз эррийской – более дешевой и простой – системы, чем у алтурийского или пиккерийского импортного образца. Леннар качнул головой и вынул нож. Блики от ламп купались в желобке кровостока и сверкали на грани острейшего клинка. Элькан отступил, его зубы стукнули раз и другой. Леннар криво улыбнулся и сказал:

– Это необходимо, уважаемый друг.

Элькан переменился в лице, на виске запульсировала толстая синяя жилка, похожая на свернувшегося червяка.

– Нет, не пугайтесь, что вы!.. Протяните сюда правую руку. Так. А теперь немного потерпите. Мы же не можем взять вас на борт шаттла с этой штукой в руке, чтобы нас засекли и сбили. Понимаете?

Элькан скрипнул зубами…

Ориана находилась на сеансе связи с Центром, когда через брешь, проделанную при посредстве главного плазменного излучателя шаттла, на крышу корпуса базы выбрались Леннар, пятерка его людей и Элькан с набрякшим красным лицом и с предплечьем, туго перехваченным медицинской повязкой. Ориана спросила:

– Все удачно?

– Да.

– Идем по графику?

– Да, – последовал второй отрывистый ответ.

– Обстановка опасная, – произнесла Ориана, поправляя длинные волосы рукой в перчатке уже ярко-желтого цвета, – пока вы были внутри, в непосредственной близости от базы упали один за другим два метеорита.

– Я так и подумал, – вспомнив глухое содрогание пола под ногами, настигнувшее его в молельной базы, а потом в тоннеле, отозвался Леннар.

Ориана взглянула на экран навигатора и вдруг, резко прянув вперед, крикнула:

– Леннар! Ленна-а-а-ар!

Элькан, который уже направлялся к шаттлу, зависшему над крышей корпуса, был с силой сброшен обратно в провал, откуда они только что выбрались. Упал он неудачно, лицом вниз, и тотчас же разбил себе лоб и нос. Резкая боль пронзила руку. Сломал?.. Элькан закрыл глаза и почувствовал, что проваливается. Столб серой пыли выстрелил перед глазами, и – все оборвалось.

…Небольшой метеорит попал в левое крыло главного корпуса базы. Легко пронизал все перекрытия вплоть до самых нижних уровней подземной части. Вздыбленный грохот раскатился далеко вокруг и разорвал в клочья предночные сумерки, и по сравнению с ним все доселе существовавшие звуки показались бы самой гробовой, самой бархатной тишиной. Полкорпуса разлетелось сразу же; повалились две из трех сторожевых башенок, третья отделалась трещинами в ажурном основании. Шаттлу, висевшему над крышей, тоже досталось. Два обломка перекрытия и кусок самого метеорита попали в летательный аппарат, и его швырнуло о землю. Никто не успел понять, как все это могло произойти. Глаза увидели, мозг запомнил, и запоздалое воспоминание прокрутилось в голове, как запись с камеры внешнего наблюдения… Леннар вспомнил: что-то громадное выросло перед глазами, и страшный удар оторвал его от поверхности и откинул в сторону. Разноцветные полосы скакнули перед мысленным взглядом, и глава Гвардии Разума еще успел увидеть, как шаттл с сидящей за пультом управления Орианой швырнуло об бетон, в который была затянута вся территория базы. Корпус выдержал, но корма шаттла ушла в землю. Задравшись, беспомощно торчал нос аппарата, и из открытого посадочного люка валил темно-серый удушливый дым.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем он очнулся. Бу-бу-бу-бу, бу-бу, надсадно, остро колотилось в висках.

– Святотатцы!.. – бормотал, бубнил кто-то над его головой. – Нечестивые, нечестивые!..

Если бы Леннар открыл глаза и хоть немного определился в пространстве, он увидел бы, как над ним, лежащим на земле, склонился человек с кинжалом и, разрезав одежду на груди шефа Гвардии Разума… Но Леннар еще не пришел в себя. О!.. Ощущение того, как под ребра медленно входит холодно пламенеющий металл, оказалось непередаваемо приятным. Словно эта боль, короткая, как воробьиное дыхание, компактно собранная в одном месте, вытеснила другую, долгую-долгую муку. Муку ожидания, ожидания чего-то куда более страшного, чем вид собственного тела и глубоко засевшего в нем острия кинжала, из-под которого судорожными толчками выбивалась кровь. Брызгала разрозненными, испуганными фонтанчиками и торопливо стекала по клинку. Леннар окончательно очнулся и смотрел на то, как в его груди ходит туда-обратно кинжал. Вырезает идентификационный чип, понял он. Хотят таким грубым, топорным способом установить мою личность.

Леннар поднял глаза и увидел лицо и фигуру своего мучителя, фигуру, завернутую в глубокие мрачные складки темного одеяния. Жрец Купола!.. Тот самый тощий жрец, который столь истово рассуждал о милосердии.

Жрец перекривил рот и снова выкрикнул:

– Святотатцы! Как вы могли помыслить о том, чтобы?.. Вы хоть понимаете, что навлекли на головы нас и наших детей?! Вам не простится!.. Как?! Нападать во время священной молитвы милосердным богам, похищать Элькана, нагло вырезать из его тела датчик, вшитый по распоряжению самого Зембера, священного наместника Неба!..

Леннар чуть пошевелился, рукоять кинжала, засаженного в его грудь, выскользнула из дрожащей руки жреца. Леннар выговорил хрипло и словно оправдываясь (в чем?):

– Мы только хотели спасти…

– Молчи! Молчи, негодяй! – Жрец Купола вдруг выпрямился во весь свой немалый рост и схватился рукой за лицо, как будто названное им имя ненавистного соперника обожгло ему губы. – Вы обрушили на нас ярость Небес, и страшен обещает быть День Гнева!!! Но есть, есть еще время, проклятый!.. Мои глаза уже боятся взглянуть на благословенное Небо, которому мы так часто молились! Это ты, ты и твои соратники продолжили дело постройки проклятых кораблей, на которых нас хотели увезти прочь из этого мира! Только что Небо доказало, сколь черно ваше дело! Небо само поразило вас в тот самый момент, когда вы уже готовились торжествовать. Взгляни, взгляни, святотатец!

– Вы пленили нас? – спросил Леннар напрямик. А чего, собственно, стесняться?..

– Только тебя и… Твои люди погибли, погибли!..

Острый клин боли вошел в затылок. Леннар облизнул спекшиеся губы.

– …Все они уже извергнуты из нашего мира, изблеваны из уст его! – кричал служитель Купола, кажется не слыша собственных слов. – Твоя женщина еще жива, но Небо не отпустит ей долгой жизни! Трое твоих измолоты в мясной фарш, а двух других мы уже опознали по их личным чипам! Ведь каждому из вашей Гвардии Разума полагается личный чип? Мы их опознали и за ненадобностью уже уничтожили. Ясно тебе? Ученый тоже у нас и девка. Ее мы доставим в Кканоан, а с тобой… с тобой поступим в зависимости от того, кто ты такой.

И он, подкинув на ладони окровавленный личный чип, поместил его на сенсорную панель портативной электронной машины, раскрывающейся на манер книги. Ее жрецу поднес один из солдат. Зеленый столбик света поднялся над сенсорной панелью, полностью поглотив чип Леннара. Жрец смотрел тяжело, с подозрением, и что-то говорил, говорил, не удостоверяясь, слушают ли его вообще.

– Слишком много слов, жрец, – перебил его Леннар, поднимаясь на ноги под горящими взглядами нескольких солдат базы, с оружием в руках стоящих чуть поодаль, – слишком много слов… Мне уже трудно говорить. Потому я буду краток. Вы можете уничтожить нас. Увезти в Кканоан, где нас подвергнут пыткам, как это у вас полагается. Этот злосчастный метеорит… Метеорит… – вздрогнув, вытолкнул он. – Но наша смерть, жрец, не спасет вас от катастрофы, которую пошлет вам то самое Небо, которое ты тут так часто упоминал!

Священнослужитель, смотревший на экран, вдруг содрогнулся всем телом и выгнулся, как если бы его ожгли ударом кнута. Его темные, глубоко посаженные в орбитах глаза полыхнули фанатичным огнем. Он вытянул шею и прошипел:

– Сам Леннар?!.. Какая высокая честь! Мне привелось поймать самого Леннара, главу этой вашей Гвардии Разума, которая как бельмо на глазу у Кканоана. Ты пожалеешь, Леннар, Строитель Скверны! Ты дашь ответ за все!.. За все!

Может, Леннар и хотел ответить на эти слова, собственно, ответа и не требующие. Но он только бледно улыбнулся, и из уголка его рта, извиваясь, пятная кожу, потянулась тонкая струйка крови. Тонкая, извилистая змейка. Ноги Леннара подкосились, и он мешком рухнул ничком наземь. Одним прыжком бросилась в глаза серая, потресканная, словно никогда не видевшая света звезд бетонная дорожка… Какие-то глухие, далекие голоса, сливаясь и тяжелея, отдалялись и исчезали. «В Кканоане… найду себя, – ясно возникло в голове. – В Кканоане».

Как нелепо. Метеорит, ударивший в базу и нанесший столько бед… Ориана… гибель друзей… Кканоан, Кканоан и суд!..

Он оказался прав. Собственно, ему легко было оказаться правым: после того как его вычислили, его могли отвезти только в Кканоан, в Храм. Пред светлые очи собора верховных жрецов и лично наместника Неба Зембера XV. Предстоятеля Купола.

…Леннар предстал перед этим судом уже через несколько дней после того, как его и Ориану с Эльканом транспортным винтолетом доставили в Кканоан. В священный город Купола, воплощение того, против чего боролись Леннар и возглавляемая им Гвардия Разума.

ККАННОАН, ХРАМ КУПОЛА. СОБОР ВЕРХОВНЫХ ЖРЕЦОВ

Собор верховных жрецов Купола собрался в Соборном зале Храма. За идущими амфитеатром скамьями белого, с голубоватыми прожилками мрамора расположились согласно сану около трех сотен священнослужителей. Наместник Неба Зембер, высокий мрачный человек, был в белом одеянии, с перекинутой через плечо желтой лентой. Желтый цвет символизировал сугубую беспристрастность и четкую приверженность законам Купола[2] – в данном случае черствому уголовному параграфу, соответствующему данным обстоятельствам дела.

Огромный, как борец-тяжеловес, жрец-обвинитель (тоже с желтой лентой) за кафедрой выцеживал:

– Леннар, ты нарушил многие из законов благословенной Леобеи, мира Купола. Ты осквернил закон, данный поколениями предков и осененный великой верой Купола. Ты – сын наш. Ты уроженец Эррии, одного из столпов веры в Купол! Более того, ты член царственной фамилии, отпрыск знатной семьи! Зачем же ты рискуешь обрушить мир, в котором ты родился и живешь, в котором родились, жили и живут миллионы твоих земляков, соотечественников? Зачем ты хочешь вырвать нас отсюда? Взгляни! Какая красота окружает тебя здесь и повсюду, сколь богоподобна она и претворена в светозарную материю…

– Я не буду играть с вами в философствование и словоблудие, – ответил Леннар, не дослушав обвинителя, но невольно подражая его высокопарным оборотам. – Я понимаю, что в них вы намного сильнее меня. И вообще… вы выиграли эту короткую схватку и вольны делать со мной все, что хотите. Но безмозглой куклой, в которую вы превратили каждого из верующих в Купол, я быть не желаю! Я не меньше вас люблю своих земляков. Я помню свои корни, свою эррийскую кровь. Но не я начал проливать эту кровь!..

Он стиснул зубы и вдруг вскинул над головой сжатые кулаки, потому что метнулись перед глазами перекошенные лица прошлого. Дядя, дядя, убийца на троне!..

Быстро совладав с собой, Леннар продолжал:

– Все отличие между нами состоит в том, что я смотрю в глаза истине. А вы обманываете и обманываетесь. Каждый миг, каждое мгновение. А ведь у нас не так уж много осталось этих мгновений! Вы не хуже меня знаете, что грозит нашей планете в очень скором будущем.

Зашевелился Зембер. Его лицо, в противоположность пылавшим гневом физиономиям окружавших его священнослужителей, не выражало абсолютно никаких чувств. Наместник Неба глубоко вздохнул и произнес:

– Хорошо. Если не хочешь признать свою вину, начнем все сначала. С самого начала.

– Пусть так.

– Ты – Леннар, Второй Конструктор и глава Гвардии Разума?

– Да.

– За тобой закреплен позорный титул Строителя Скверны?

– Я – строитель, – не моргнув глазом, ответил Леннар. – А навешивать крикливые ярлыки – это прерогатива кканоанского Храма. Да, я строитель!.. Я принимал участие в строительстве подводного города. Я проектировал и строил мосты через реки Алая, Стризбан и тоннель через знаменитый Последний пролив, за который мне присуждена Первая премия Алтурии пятнадцатого года века Алой звезды! Можно ли назвать все эти постройки, всю эту работу Скверной?

– Не лукавь, – веско выговорил Зембер и поднялся во весь рост.

«Он выглядит просто-таки величественно, честное слово», – невольно подумал в этот момент Леннар.

– Мы говорим не об этом, – продолжал Зембер. – Нам известны твои заслуги перед светскими державами и, частично, – перед всей планетой. О, Алтурия, Пиккерия и Рессина приняли на свою грудь лучшего из уроженцев Эррийской династии!.. Но сейчас не об этом. Мы говорим о еретическом проекте «Врата в бездну». Мы утверждаем, что он нарушает все заповеди, данные нам богами и поколениями предков. Ведь много десятков поколений тому назад боги уже послали запрет на нарушение Контура Неба – главную заповедь веры в Купол! Явилась страшная катастрофа, принесшая неизмеримые бедствия. Ты умный человек. Неужели ты считаешь, что нужно совершать одну и ту же ошибку, навлекая на себя гнев богов?

Огромным усилием воли Леннар подавил в себе приступ ярости. Говорить о гневе богов, о табуированных верованиях предков и о мутных оккультных догматах казалось ему жестоким, нелепым недоразумением на фоне того, что они уже знали!.. На мгновение ему показалось, что он спит. Он спит, и все происходящее видится ему в каком-то диком кошмаре. Он тряхнул головой, стараясь стряхнуть морок. Не удалось. А эти люди с плато, пожирающие себе подобных у первобытных костров, разве они – сон?.. Небо, небо, как трудно проснуться! Нет, нет!.. Леннар взял себя в руки. Нет, придется еще побиться головой об эту каменную стену догматов и бездушия! И он начал биться:

– Именно наука, которую вы отвергаете, может предотвратить бедствия, надвигающиеся на планету. Вам известно, что наша планетная система идет на сближение с другим крупным галактическим образованием, и имеются неоспоримые научные данные о том…

– Нам известны ваши бредни! Ты будешь говорить о том, что небесные камни разят нашу планету не за грехи человечества, а вследствие этого твоего… сближения планетных систем, изменения гравитационных полей?.. Почему же тогда за все время, как начался этот кошмар, приближающий День Гнева, на праведный Кканоан не упало ни одного, даже самого маленького камешка? Отчего сюда стекаются миллионы паломников, зная, что в святом городе их минует кара? Не потому ли, что мы неустанно молимся богам Купола? Тебе как ученому, верно, известно, что за последние годы население Кканоана утроилось и миллионы и десятки миллионов рвутся сюда, в чистые земли, ибо обретут здесь спасение?

Леннар начал смеяться. О лицемеры и глупцы! Неужели они в самом деле думают, что он примет во внимание этот довод? Неужели они думают, что он не знает, отчего Кканоан – на самом деле – остался невредим?!

По Соборному залу прокатился ропот недовольства. Выделились отдельные крикливые голоса: «Да он еще смеется, негодяй, отступник, предатель!»;«Казнить его, и вся недолга!».

Леннар качнул головой и ответил:

– Известно. Да, Кканоан утроил свое население, да, он – пока что – безопасный город. Но мне известно и то, почему на Кканоан не упало ни одного метеорита! А что касается паломников, стекающихся в ваш святой город… так видел я этих паломников на Кканоанском плато, у костров и… в кузове транспортной машины!

– Бредни, лживые бредни и клевета!!! – затрещали голоса.

Леннар прищурился и, окинув взглядом ряды жрецов, продолжал еще более гневно и язвительно (а что скромничать, в самом деле?):

– Ну хорошо. Бредни. Клевета. Тогда ответьте мне: если вы не верите в опасность… хотя о ней кричит каждый камень, каждая травинка, хотя отрицает очевидное лишь безумец… так вот, если вы не верите в опасность, зачем тогда за последние три года силами доставленных сюда высококвалифицированных специалистов из стран светского Леобейского союза построены три новых энергоблока под Кканоаном? А все очень просто. Над Кканоаном выткан защитный купол из мощных силовых полей. Метеориты просто сгорают в нем. На Леобее только три города могли позволить себе такую роскошь, но даже столица Алтурии Креген и богатейший город мира, финансовый центр Леобейского союза Бей-Анниат в Пиккерии уже убрали защиту. Почему? Да потому, что на поддержание такого щита тратятся громадные мощности! К тому же щит защищает только от опасности с воздуха. А та, что таится под ногами…

– Что ты имеешь в виду, Строитель Скверны?

– Перестаньте меня называть этим дурацким прозвищем. А впрочем, все равно. Наверное, это мой дядя придумал? Он вообще выдумщик! – Леннар улыбался широко и открыто, но было в выражении его лица что-то такое, отчего жрец-обвинитель вдруг задрожал и ссутулился. – Что я имею в виду? Вы лучше спросите у сейсмологов. Ось планеты уже сдвинулась, и землетрясений не избежать. Их частота и мощь только будут расти.

– Ты пророчествуешь? – загремели, вставая, сразу несколько священнослужителей.

…Конечно, они не услышали его. Да и как они могли его услышать? Бесполезно объяснять что-то этим людям, которым параграф, буква давно мертвого закона заменяла живого человека. Тем более что именно сейчас и именно здесь они были на вершине власти… Леннара потрошили несколько часов, чтобы полностью обессилить, измотать, заставить почувствовать себя букашкой. Жрец-обвинитель говорил, как вычитывал:

– Покайся, Леннар. – (В сотый раз!) – Ведь ты не только первоклассный ученый и строитель, но и мужчина. Ты любишь и любим. Твоя женщина у нас. Признай свои ошибки, свою ересь и покайся. И тогда тебе будет позволено принять самый мягкий приговор, соединиться со своей избранницей. Покайся и останься с нами. Ведь ты наш по крови, ты не какой-нибудь неверный алтуриец или рессинианин, да лопнут их жилы!.. Твоя семья с радостью примет тебя обратно и простит тебе твое отступничество, а твой дядя, правитель Эррии, даст тебе полномочия…

– И отца моего он тоже… воскресит? – чужим голосом сказал Леннар. – Жирная тварь…

– Ах вот ты о чем? – вмешался Зембер, прерывая обвинителя. – Жажда мести – благородное чувство. Храм всемогущ, и, если хочешь, ты сам будешь править Эррией. А твой дядя, подлый убийца, который давно закоснел в преступлении и грехе… ты можешь поступить с ним по своему усмотрению. Храм Купола даст тебе такое право. Ты воздашь неправым!.. Разве это не твой святой долг, Леннар, сын Эррии?

У него начинала кружиться голова. Слова, липкие, длинные, похожие на паутину, – слова, от которых не отмахнуться, из которых не высвободиться…

– Ориана может остаться с тобой, по ее усмотрению, или отправиться на звездолеты. Но в любом случае она будет жить. Однако если ты будешь упорствовать… Купол сомкнется для тебя и для нее. Ничего, ничего не будет. Ты закроешь глаза своей любимой Орианы.

Другой человек давно бы сломался. Но у главы Гвардии Разума была устойчивая психика, мощная воля. И тем не менее даже он, измученный нагромождением бессмысленных, пустых трескучих слов, едва не застонал. Скоты! Давят, давят на самое уязвимое, на самое сокровенное и дорогое, неотделимое от его существа. На мгновение закралась предательская мысль: а что, если?.. Терять все равно нечего! И… Нет! Нельзя, он не может!.. Отречься? Предать дело всей жизни, тех, кто уже отправился в изгнание, в заточение, под ножи фанатиков?.. Или бросить все, сдаться, отплатить за отца и за свое сиротство, броситься в объятия Орианы и – неминуемой смерти, катастрофы для всех, которая уже так близка!

Он закрыл глаза и медленно, раздельно выговорил:

– Пусть ее приведут.

– Ты перекладываешь ответственность принять решение на нее?.. – снова взял слово Зембер. – Ты, мужчина, боишься решать сам?..

Леннар начал выпадать из происходящего. Он еще не окончательно восстановился после травмы, полученной на военной базе, и у него уже начинало стучать и всхлипывать в висках. Все плыло. Он испугался. Да, он испугался того, что еще немного – и его сломают. Усилием воли он заставил себя успокоиться. Он сделал ошибку. Да, он сделал ошибку – в том, что принял эту экзальтированную манеру ведения диалога, присущую собору жрецов. Что он не стал изъясняться в привычном ключе: спокойно, прагматично, без эмоций и надрыва. Крепко сбитыми словами. Каждое из которых имеет конкретный смысл. Так. Вот так лучше. Он – спокоен. Спо-ко-ен. Не теряться, не плыть…

– Твое слово, Леннар! Что ты намерен ответить нам?..

Быстро, громко, хотя и чуть путаясь в словах, Леннар отказался от предложения собора.

С прежней четкостью и явственностью он услышал только:

– Леннар… Ориана… приговорить к смерти!

…Леннара отвели в подземелье храмового узилища, пинками и прикладами затолкали в темную камеру (нехватка энергии уже ощущалась и здесь) и оставили одного.

Но одному ему пришлось побыть недолго. Не прошло и получаса, как за маленьким решетчатым окном затрепетал нервный свет факела и дверь снова заскрипела, завизжала на проржавленных петлях. Леннар, не поворачивая головы, произнес:

– Что, уже пора? А вы ребята скорые. Не откладываете ничего в долгий ящик, сразу – привести в исполнение.

Ему ответил не густой, жирный и подпрыгивающий голос его тюремщика, мерзкого вида лиракца с опухшим от постоянного пьянства лицом и заплывшими жиром маленькими глазками, а низкий, бархатного тембра баритон. Такой знакомый. Такой неожиданный в этих стенах, слезящихся и трещиноватых. Леннар не сразу обернулся. Пришедшему потребовалось повторить свою фразу, чтобы смертник понял: обращаются к нему.

– Мне нужна твоя помощь, Леннар.

Глава Гвардии Разума (бывший глава?) дернул шеей.

– Мне нужна твоя помощь, Леннар, – продолжал тот же голос.

Только тогда пленник ответил:

– Неожиданные слова, ваше преосвященство. Вам, самому могущественному человеку среди всех, кто еще остался на этой планете, нужна помощь?.. Да еще от врага? От врага, которого к тому же вы – вы же! – приговорили к смерти? Интересно, ваше преосвященство.

– Потуши факел, – негромко приказал посетитель человеку, стоявшему за его спиной и державшему в руках смолистый, чуть потрескивающий яркий факел, роняющий искры, – поговорим в темноте.

– Да, владыка Зембер.

Крыло света скользнуло по стене и угасло.

…К Леннару пожаловал не кто иной, как сам предстоятель Купола, верховный жрец кканоанского Храма, Зембер XV.

Он был в том же облачении, что и в зале суда, даже перекинутая через плечо желтая лента, символизирующая беспристрастность и справедливость, была при нем. Леннар успел это разглядеть прежде, чем погасили факел. Кто был второй человек, пленник узнать не успел. Леннар пошарил рукой, нащупал в темноте свою постель, брошенную на топчане в углу, неспешно улегся и сказал неторопливо (как будто к узникам-смертникам каждый день приходили первые лица государства):

– Я вас слушаю. В любом случае это меня позабавит. По сравнению с тем, что вы мне присудили, все кажется забавным.

Глава Храма ответил тут же:

– Забудь всё, что я говорил тебе там, наверху, во время суда. Это церемония, ритуал, так положено.

– И приговор забыть? – почти весело спросил Леннар.

– Я же сказал: всё. Если я не ошибаюсь, ты – третье или четвертое лицо в руководстве проекта «Врата в бездну», не так ли?

– Вроде того.

– Твоя жизнь чрезвычайно ценна для твоих соратников?

– Надеюсь, что так, – отозвался Леннар, пытаясь понять как можно скорее, к чему же клонит неожиданный высокий гость.

– Думаю, что и они и ты сам дорого дали бы и за жизнь твоей женщины, которая содержится тут неподалеку, и за ученого Элькана, раз уж вы ради него пожертвовали пятью своими людьми и проделали долгий и опасный путь, – полуутвердительно-полувопросительно проговорил Зембер. – И у меня есть к тебе предложение. Пока… – тут, к удивлению Леннара, голос железного наместника Неба дрогнул и едва не сорвался, – пока не поздно. Леннар, я должен попасть на один из ваших звездолетов. Вот это и есть тот вопрос, который я хотел бы с тобой обговорить.

– На звездолеты? Добровольно? Не думаю, что вам там будут сильно рады, ваше преосвященство, – проглотив удивление, отозвался смертник.

– Потому-то я и пришел к тебе. Думаю, что и ты, и те, кто вместе с тобой возглавляет мятежни… экипажи звездолетов и всех тех, кого вы успели туда переправить… вы согласитесь на мое предложение. Буду краток. – Зембер понизил голос и перешел на куда более доверительную манеру общения: – Я отпущу и тебя, Леннар, и твою Ориану и выдам вам ученого, Элькана. Ведь он вам нужен, крепко нужен? Но на орбиту отправитесь не только вы. С вами поеду я и тридцать моих людей, тех, которых я назову. Зонан и ты, как глава вашей основной спецслужбы, дадите мне гарантии безопасности.

– Даже так? – Леннар усмехнулся. – А с какой целью, позвольте узнать, вы собираетесь к нам?.. Едва ли из любопытства и любознательности, а? И удальцов из числа Ревнителей прихватите, наверное. Но учтите, что, даже если Зонан примет ваше абсурдное предложение, вам едва ли дадут разводить там вашу пропаганду, вы ведь меня понимаете?.. А мерзавцев из ордена Ревнителей вообще возьмут под особый контроль и, если что, без жалости, на месте…

– Да уж конечно. А причины моего обращения к вам я поясню. Причины очевидны. Они залегли у нас под ногами, они находятся у нас над головами. Мы идем к катастрофе, вы совершенно правы. И если от метеоритного дождя Кканоан защищен силовым полем, то от землетрясения нас не защитят никакие боги!

Хорошо, что Леннар не мог видеть лица наместника Неба в этот момент. Потому что оно исказилось такой трусливой гримасой, что, вне всякого сомнения, пленник не устоял бы перед искушением и убил бы человека, повинного в мучениях стольких людей! И тогда – все.

Но факел уже был потушен. Леннар ничего не увидел. Он слышал только чуть подрагивающий голос, бархатный, хорошо поставленный голос священнослужителя, отличного актера:

– Кканоан защищен силовым полем, как и несколько других самых богатых городов планеты. Потому он невредим, равно как не пострадал никто из верховного жречества и их семей. Но энергоресурсы страны истощены. Остается совсем немного, и скоро мы будем не в состоянии поддерживать защитное силовое поле в рабочем состоянии. Оно уже работает на пятьдесят процентов мощности и не выдержит удара крупного метеорита. Но не в этом главная угроза. Мне доложили, что под Кканоаном вот-вот произойдет серьезное смещение геологических слоев. Все мало-мальски приличные лиракские сейсмологи, которые учились у вас же, в университетах Алтурии и Пиккерии… все они в ужасе. Город будет разрушен. Кканоан непременно должен быть разрушен. Да!!! Падет великий тысячелетний град Кканоан, к радости всех нечестивых! – неистово проревел предстоятель Купола, снова невольно сбиваясь на привычную высокопарную риторику, которой он щеголял на суде. – И все же, – существенно снизив тон, продолжил Зембер после паузы, – ты должен меня понять. Недопустимо погибнуть глупо, нелепо, покорно, как животные!

Леннар помолчал. Облизнул сухие губы. Конечно, он мог предположить, что суть предложения предстоятеля (коли уж пришел!) сведется именно к этому, но что оно будет столь наглым и циничным – нет, ни в коем случае!..

– Значит, на попятную? – спросил Леннар. – К чему же было мешать нашей огромной работе, клеймить нас позором, подбивать на бунт массы людей, чтобы потом же бросить этих людей… которых сами же оболванили? Если бы не эта религиозная истерия, которая берет свои корни именно здесь, в Кканоане, то мы построили бы достаточное количество звездного флота и вывезли бы все население, а не несколько миллионов, находящихся сейчас на орбите. И ведь вы, Зембер, еще час назад повторяли то, от чего сейчас отрекаетесь. А теперь вместо того, чтобы быть спасенными, эти несчастные едят себе подобных, жрут людей… там, на Кканоанском плато!

– Леннар, твоя жизнь сейчас не стоит и ломаного гроша в глазах собора, всех тех, кто там, наверху, – оборвал его наместник Неба. – Зато для меня она чрезвычайно ценна. И потому не будем упражняться в словесном фехтовании. Не надо о препонах по проекту. Если бы не было одного препятствия, непременно возникло бы другое. Не будь естественных причин бунтов, возникли бы искусственные. Люди так устроены, что механизм самоуничтожения заложен у них вот здесь! – Зембер гулко ударил себя кулаком в грудь. – Но мы не толпа, Леннар. Мы – ты и я – не толпа. Я не хочу умирать здесь, в Кканоане, под ударами метеоритов или как-то иначе, скажем, провалившись в пропасть, разверзнувшуюся под ногами!.. Я говорю это так же откровенно, как если бы ты был моим единомышленником. Ведь я тоже этнический эрриец, как и ты.

Леннар судорожно сглотнул. «Такой же, как и ты!» Лживая, лицемерная скотина! Несомненно, именно он стоит за смертью отца. Этот толстый трусливый скот, его дядя, никогда бы не рискнул пойти на убийство суверена и уж тем более не смог бы провернуть все так ловко… Смиряя смутно рокочущую в голосе ярость, Леннар выговорил:

– Я… я дорого ценю свою жизнь, жизнь Орианы. И Элькан, ученый с мировым именем… да, он нужен нам. Но если бы решение зависело только от меня…

– То?..

– То я отказал бы вам. Лучше быть казненным по приговору суда, чем идти на эту… позорную сделку, достойную торгаша с рынка! Впрочем, зачем я обижаю торговое сословие?..

– Даже так! – Зембер усмехнулся. – Я считал, что вы прагматичнее. А тут – шеф Гвардии Разума дает волю романтическим порывам, про которые пишут в глупых книгах. Тем не менее ты верно заметил, что решение по этому вопросу принимаешь не ты. Не только ты. Соедини меня со звездолетом, где находится ваше руководство! – повелительно бросил он. – Я требую этого! А если и они окажутся такими глупцами, что откажут, тогда… тогда у нас есть время, чтобы громко захлопнуть за собой дверь, уходя!

– Ой, да ну вас… И не надо громовых фраз, вы не на соборе, – невыразительным, серым голосом перебил его Леннар. – Предоставьте мне связь. Я вызову для вас звездолет, где находится наше руководство.

– Так-то лучше… Жрец, подай сюда связь!

Вспыхнувший экран аппарата спутниковой связи осветил того, кто сопровождал Зембера. И Леннар тотчас же узнал в нем того самого тощего жреца с базы, где содержался Элькан. Того самого… Впрочем, уже в следующее мгновение ему стало не до разглядывания сухих черт своего недавнего врага: по экрану пробежали два столбца цифр, Леннар ввел код, подтверждающий соединение, и появилось массивное лицо Зонана, Первого Координатора. Он некоторое время молча смотрел на Леннара, а потом произнес раздельно:

– Я не ошибся? Леннар, ты находишься в Кканоане? Определитель канала выдал… я сначала не хотел верить.

– Да, я в Кканоане. Меня, Ориану и Элькана схватили и приговорили к смерти. Меня должны казнить. Но есть варианты. Их вам изложит сам Зембер, кканоанский наместник Неба. Он спустился… практически снизошел… ко мне в тюремную камеру, чтобы сделать одно предложение. Сразу скажу, что я отказал. Теперь решение за вами. – Он повернулся к Земберу: – Говорите, ваше преосвященство.

Наместник Неба заговорил. По мере того как он излагал суть вопроса своим мерным, бархатистым голосом, лицо Зонана все больше мрачнело. Лишь только Зембер договорил, Первый Координатор ударил себя по щеке ладонью, что означало высшую степень неодобрения, и произнес:

– Не стану разбирать все стороны этого бесстыдного предложения, наместник Зембер. Наверное, Леннар вам уже все высказал. Зачем же вы боролись против нас, чтобы вот так, в последний момент, когда уже поздно … отступиться? Молчите, молчите! Я не требую ответа. Значит, вы хотите сбежать, как крыса с тонущего корабля? Что ж, это ваше право. Я считал вас более достойным соперником, Зембер. Теперь наш ответ.

Леннар поборол в себе искушение заткнуть уши и не слышать, что скажет Зонан. Ведь для него, приговоренного к смерти, любой ответ Первого Координатора был ужасен. Или – смерть, или…

– Мы принимаем ваше предложение, – отчеканил Зонан, – и гарантируем вам и названным вами людям безопасность, но оговорю особо: при первой же провокации или попытке возмутить экипажи с вами поступят соответственно. Вы меня понимаете, наместник Зембер?

– Да.

– Не будем рассуждать о моральной стороне вопроса. Вы погубили почти все население целой планеты и нашли лазейку, чтобы спастись самим. Я согласен принять вас и ваших мерзавцев, но только потому, что слишком ценны жизни Леннара, Орианы и Элькана. Прежде чем мы начнем обговаривать детали вашей доставки на борт звездолета, хочу задать один вопрос: вы, умный человек, наверняка знали, что правы мы, а вовсе не Храм? Ведь так? Зачем же вся эта бесплодная борьба, кровь, эта агрессия и фанатизм? Ваши проповедники – о, эти люди, может, и в самом деле верили, да и сейчас верят в предначертания Неба, в простоту, очищение и в тому подобный словесный мусор. Но вы?..

Предстоятель Храма покачал головой:

– Странно слышать именно от вас, Зонан, такое. Ведь кто-кто, а вы должны понимать, что такое власть. Что такое царить в душах, одним-единственным словом разрушать города и смирять народы. За это можно отдать все. А теперь…

– А теперь, – низко опустив голову, глухим голосом выговорил Леннар, стоящий рядом, – теперь власть вот-вот уплывет из ваших рук, и сам Кканоан, верно, готов взбунтоваться против Храма… потому что ваше милостивое Небо, которому вы поклоняетесь, все вернее сулит гибель, силовой щит над городом истощается и слабнет, а земля в буквальном смысле может уйти из-под ног? Вы можете потерять власть, так, предстоятель Зембер?

Его преосвященство молчал, надменно вскинув голову. Зонан, Первый Координатор, долго смотрел на своего главного и самого страшного противника, прежде чем исчез с экрана. Сеанс связи закончился.

– Там, наверху, на орбите, решили иначе, – наконец сказал наместник Неба. – Я же сказал, что ты слишком ценен для них. Наверное, жалеешь, что ты не червь, не мокрица вроде тех, что ползают тут по стенам, так, Леннар?

И тут показалось, что сами стены темницы отвечают на слова Зембера. Глухой, надсадный гул наполнил слух находящихся в камере людей. Тощий жрец уже выключил аппарат спутниковой связи, и теперь в полной темноте все трое слушали, как падают с потолка мелкие камешки, а пол подрагивает под ногами.

– Так, вы очень предусмотрительны, ваше преосвященство, – отрывисто выговорил Леннар. – Я бы даже сказал, прозорливы. Не успели договориться с Зонаном, как земля уже начинает подтверждать ваши опасения. Кстати, а как отреагирует на ваше исчезновение собор высших священнослужителей Купола? Насколько я понял, далеко не все в курсе ваших планов. Или вы хотите… к примеру, имитировать свою гибель?

– Совершенно верно.

– А вдруг… – начал Леннар, но тут пол скакнул под ногами и крякнула на петлях перекошенная входная дверь.

– Жрец, зажги факел!

– Да, ваше преосвященство, зажигаю, ваше преосвященство…

– Немедленно распорядитесь вывести из подземных капониров Ориану и Элькана, – заговорил Леннар, – нужно торопиться… Да зажги же ты факел, проклятый жрец! Или ты только и умеешь, что ковыряться кинжалом в теле потерявших сознание людей, скотина?..

Жрец скрипнул зубами от еле сдерживаемой злобы, от животного, непреодолимого страха. Кромешная тьма, кромешный ужас. Наконец факел вспыхнул. Камера осветилась неверными, прыгающими бликами. Леннар устремился к двери, за ним наместник Зембер. Пол загудел. Угол камеры вдруг провис, и стена, накренившись, стала осыпаться, обнажая пролом. Тяжело падали крошащаяся штукатурка и куски окаменевшего раствора, схватывавшего каменную кладку. Леннар вскинул глаза и увидел, как по потолку пробегает черная трещина, ширится и удлиняется, а потом громадная плита изламывается, и кусок перекрытия, выворачиваясь из толщи камня, громоздящегося над головой, падает, чтобы сделать из тюремной камеры – погребальную.

Наверное, им, оставшимся в ней, показалось, что снова потушили свет.

Так трудно проснуться…

– Кто я?

Ничего подобного не знал тот, кто проснулся и увидел перед собой серую обшарпанную поверхность, мутную, покрытую толстым слоем пыли, но все же полупрозрачную. Человек поднял глаза и попытался определить, где он нашел себя в таком незавидном виде. На белом камне рядом со странным прозрачным саркофагом, который он никак не мог опознать, оказалась диковинная блестящая табличка с каким-то коротким словом. Он сумел прочитать это слово: ЛЕННАР. Слово неожиданно понравилось ему, и он решил считать это слово своим именем. Человек не знал, ни что означает это слово, ни откуда оно оказалось на странном, неописуемо древнем саркофаге. Просто – понравилось. Лен-нар. Звонкое, благозвучное слово, будто бронзовый наконечник копья упал на мраморную плиту. Человек, присвоивший себе имя, огляделся. Место, где он проснулся, было запущено, везде лежал толстенный слой пыли, который, казалось, не убирали целую вечность. Вечность? Это слово всколыхнулось в проснувшемся человеке – так, как оперенный комок глины становится вдруг живой птицей. Он понял, что совершенно не знает, ни кто он, ни где он, ни когда он. К тому же на нем не было никакой одежды, при нем не было пищи. Поэтому человек решил идти и найти все это…

1

Да уж… ежели не везет – так не везет совсем. Никогда еще поездка на ярмарку не была для Ингера настолько неудачной. Сегодня утром он, как обычно, приехал в Ланкарнак. Нынче был Храмовый день, так что крестьяне из окрестных деревень с самого утра потянулись на центральную площадь города, а те, что из дальних, вообще приехали с вечера и заночевали прямо на оплаченных местах. Городские торговцы также занимали торговые ряды, раскладывая по прилавкам предназначенные на продажу товары. Конечно, ярмарки в Ланкарнаке устраиваются каждый десятый свет, но столь большая, как сегодня, случается только по Храмовым дням. И если окрестные крестьяне всегда могли продать свой товар на какой-нибудь малой ярмарке из тех, что бывают на десятый свет, то жители дальних, у самого Края мира, деревень, откуда до Ланкарнака надо было добираться целый свет (или даже свет и темень), как правило, появлялись только на Храмовые дни. Впрочем, Ингер, несмотря на то что до его деревни было, в общем-то, рукой подать, предпочитал также появляться только на больших ярмарках. Он всегда имел прибыль. Особых конкурентов у Ингера не было. Ну не считать же конкурентом толстяка Кабибо, который жил еще ближе к городу, практически сразу за стражной будкой. Он бы непременно поселился по эту сторону будки, да только заниматься кожевенным ремеслом в городе не дозволялось. Еще бы: когда кожи дубеют в чанах, от чанов распространяются такие запахи, что у неподготовленных прохожих желудок наизнанку выворачивает… Так что Кабибо непременно выставлял свои кожи на продажу на каждой ярмарке. Но знающие люди уже давно предпочитали не связываться с товаром Кабибо. Потому как получить от толстяка качественный товар можно было только при большой удаче. А цену он драл нещадно… Как можно было испортить добрые шкуры, Ингер не догадывался. Возможно, Кабибо во время выделки кож частенько прикладывался к бутылке или даже выливал веселящую влагу в дубильный чан (хотя сердце Ингера и восставало против такого разбазаривания пьянящего напитка), потому что никак иначе объяснить результат его усилий невозможно. Ну, как бы там ни было, знающие люди уже давно поняли, что брать кожи у Кабибо – себе в убыток, поэтому, если не было острой нужды, большинство предпочитало дождаться Храмовой ярмарки и прикупить кож у Ингера. Так что обычно к обеду тележка кожевенника была пуста. А Кабибо, благоухая дешевым кислым вином, громко вопил, призывая стражников «остановить разор» и «защитить добрых мастеров». За что частенько и получал по толстой складчатой шее.

Обычно… но только не сегодня.

Сегодня почему-то все складывалось по-другому, хотя никаких предпосылок для этого не было. Собственно, Ингер не мог даже в уме завернуть такую фразу: «предпосылок не было»; он, как и полагалось представителям его сословия ремесленников, не вполне сносно владел языком, да и вообще, кажется, был не очень умен. Так, во всяком случае, утверждает сельский староста Бокба. Но – «вне зависимости от всего вышеперечисленного», как важно говорил тот же староста, – Ингер никак не мог продать сегодня свой товар. Покупатели проходили мимо него прямо к Кабибо и на глазах озадаченного Ингера покупали тот же товар, только худшего качества и по более высокой цене. К чему бы это?..

Здоровяк ремесленник прогулялся до воза Кабибо, пытаясь понять, что за товар тот привез на ярмарку на этот раз. Но нет, все было как всегда, кожи Кабибо выглядели так, будто готовы были расползтись в руках, да и воняли как обычно. К полудню продав едва ли полдюжины кож случайным покупателям, он решил пойти к распорядителю торгов и узнать, не выдали ли ему желтую карту. Желтая карта полагалась недобросовестным торговцам, поставлявшим плохой товар или пытающимся не заплатить налог в доход города. Ингер ничего подобного за собой не числил, но мало ли накладок, а человеку вообще, как известно, свойственно ошибаться…

Однако он не успел осуществить свое намерение – к нему подошел стражник. Ингер знал этого типа уже давно и так же давно усвоил, что самое лучшее – не обращать на него внимания. Тот был нудлив, привязчив, туп, но… какое-никакое начальство. Так что – не пошлешь. Лучше делать вид, что просто не замечаешь. Но сегодня стражник просто заставил себя заметить.

Он носил идиотское имя Хербурк. Бряцая длиннющей, до земли, саблей в обшарпанных ножнах, время от времени звякавших о вымощенную грубым камнем дорогу, он приблизился к Ингеру и выцедил сквозь желтые лошадиные зубы:

– Как торговля?

– Да так, – неопределенно ответил Ингер, не понимая причины внимания стражи ярмарки к своей скромной персоне. Обычно он не заслуживал никаких знаков благоволения, помимо мимолетного «деревенщина!».

– Очень хорошо, – сказал Хербурк. Эта скотина была явно чем-то очень довольна. Стражник поправил саблю и выставил бок, на котором эта сабля болталась. Оружие было гордостью Хербурка: сабля полагалась ему как начальнику стражи, у прочих были только палки. Да еще пара копий на всю братию, причем копья большей частью использовались как те же палки. – Очень хорошо, – повторил Хербурк. – Ну-с, а налог на торговлю ты, конечно, не заплатил?

– Отчего не заплатил? Заплатил.

– Так. Значит, нарушал правила, установленные Малой хартией частной торговли?

– Отчего нарушал? Не нарушал, – покорно ответил Ингер.

Стражник почему-то обозлился, его рожа пошла красными пятнами. Он замотал лохматой башкой, на которой с ловкостью собаки, оседлавшей забор, сидела внушительная шапка из ослиной кожи. Тут же на всю ярмарку раздался дикий крик:

– Да что ты такое плетешь, паразит и выкидыш ослицы?! Почему же в таком случае ко мне сегодня в стражное помещение зашел господин Ревнитель, да-да, сам господин Ревнитель из Храма Благолепия? Он сказал, чтобы я взял тебя… мм… – Хербурк со скрежетом почесал в затылке, припоминая сложное для себя выражение, которое употребил Ревнитель. Вспомнил: – Чтобы я взял тебя на заметку. Вот так. – Гордый собственной памятью и интеллектом, стражник Хербурк внушительно прокашлялся.

Ингер вылупился изумленно:

– Господин Ревнитель?!!

Хербурк побагровел:

– Да ты что, деревенщина, мне не веришь? Мне?! Базарному стражнику! Опоре порядка и стражу достоинства! Не веришь?!

– Нет-нет, что вы, господин стражник, я никогда… то есть и в мыслях не было… – забормотал Ингер, лихорадочно раздумывая над словами стражника.

Что ж, теперь утренние убытки вполне объяснимы. Хербурк, с утра слегка приняв на грудь, не преминул поделиться фактом (и, естественно, содержанием) своей беседы с самим Ревнителем со всеми окружающими. Еще бы! Если уж с Хербурком заговорил сам господин Ревнитель… Ох! Такое нечасто случается. А новости на рынке распространяются молниеносно. Вот местный люд и поостерегся. Мало ли… Ревнители просто так никем не интересуются, так что того и гляди… Только с чего Ревнитель заинтересовался Ингером? Что он такого натворил-то? Кожевенник торопливо вытер мгновенно взмокший лоб…

Между тем стражник продолжал разоряться:

– Наверное, ты бунтовщик или того хуже… – Хербурк огляделся по сторонам и, оценив собравшуюся толпу, выдохнул, скаля зубы и старательно выговаривая слова: – Еретик!.. А знаешь, что бывает с теми, кто впускает в себя Скверну? Конечно, знаешь!

Слова «еретик» и «Скверна» вряд ли входили в лексикон милейшего стражника Хербурка до этого дня; скорее всего, ярмарочный охранник сам до смерти перепугался, увидев перед собой грозного храмового Ревнителя, и со страху выучил все слова и понятия, которыми оперировал нежданный визитер из Храма Благолепия.

– Значит, так, – Хербурк махнул рукой, – мне велено за тобой присмотреть. Забирай весь свой товар и идем в стражное помещение. Там сдашь товар на хранение, пока мы не разберемся с твоим делом.

Ингер тяжко вздохнул. Ну раз не везет, то не везет. Ох!.. И так торговлишки никакой, а тут, чего уж там, совсем с товаром расстаться придется. Каждому известно: стоит чему-то попасть в стражное помещение, можешь с этим распрощаться. Ингер вздохнул еще раз. Теперь, верно, и припасов вот не прикупишь, и с «пальцем Берла» в мирской придел Храма не сунешься, не на что… А куда деваться – против властей не попрешь. Если уж тут каким-то боком затесались храмовые Ревнители, то ноги бы унести… Это Ингеру вбили в голову с малых лет. С Храмом Благолепия не пошутишь и прощения не вымолишь. Господа Ревнители – это такая силища, у-у-у… Не говоря уж о том, что в Ревнители подбирают парней навроде самого Ингера. А Ингер, как настоящий кожевенник, обладал атлетической фигурой, мощными, налитыми силой плечами и такими же мышцами, которые прорисовывались даже под его бесформенной – не ах какой, ясное дело! – из недорогой ткани одеждой, в нескольких местах заплатанной грубо выделанной кожей. Неказистой, но очень прочной. Так вот, Ревнителей еще и обучают так, что аж жуть, припомнил из уроков детства несчастный кожевенник…

– Идем!

Они прошли между рядами лотков, на которых приехавшие на ярмарку расположили свой немудреный товар. Как и полагалось, ярмарочный торг производился громогласно, с многочисленными и увлекательными спорами, даже с переталкиваниями между продавцом и его потенциальным покупателем. Кое-где доходило до вполне осязаемых потасовок; впрочем, практически сразу же буяны били по рукам и договаривались, ибо буянить на рынке выходило себе дороже – ушлые стражники быстро наводили порядок, попутно взимая штраф за нарушение порядка на торгах, ну и… слегка облегчая прилавок торговца. Но вот что примечательно: везде, где бы ни проходили стражник Хербурк и его незадачливая жертва, споры и перебранки тотчас смолкали. Словно чья-то большая властная рука стирала улыбки и энергичные гримасы с лиц самых завзятых торгашей и буянов, закрывала рты, умеряла жесты. Большинство пугливо, подозрительно косилось на Ингера и его товар: повозку, изрядно нагруженную кожами, которую тащил откормленный осел. Ингер собирался продать и его и повозку, чтобы не гонять животное порожняком до своей деревни. Теперь, видно, не придется, и упитанный лопоухий бедняга достанется кому-то из этой ненасытной братии, ярмарочной стражи.

Хербурк провел Ингера вдоль обшарпанной каменной стены до узких ворот, одна створка которых была закреплена намертво, а вторая чуть приоткрыта, но так, что не прошмыгнул бы и не особо жирный кот. За воротами находилось стражное помещение, в котором рыночная стража ревностно и бдительно несла свою службу, а именно: играла в кости, дула вино и сквернословила. Иногда и шлюх таскали, на этот случай в дальнем углу был брошен тканевый тюфяк.

Впрочем, при приближении Хербурка и Ингера обе створки ворот тут же были распахнуты настежь. Хербурк пробормотал:

– Они что, перепились там все, что ли? Это ж любой бродяга пролезет к нам… туда. Вот бараны!

– Сюда его! – прогремел чей-то бас. – С ослом вместе, с товаром!

И по тому, как въехала голова стражника Хербурка в рыхлую линию плеч, кожевенник Ингер понял, что бас принадлежит кому-то гораздо более важному, чем сам стражник Хербурк.

Намного более значимому.

Младший Ревнитель ланкарнакского Храма ждал Ингера в единственной комнате, в которой располагался кабинет начальника базарной стражи. Хербурк, назвавший эту вонючую комнатенку стянутым откуда-то пышным словом «кабинет», остался опасливо переминаться с ноги на ногу во дворе стражного помещения. Ревнитель сидел за громоздким, в нескольких местах исцарапанным столом из темного дерева. Судя по грубому виду, этот стол был сделан уже после Исхода, ибо древние вещи отличались не в пример большим изяществом (да и прочностью тоже). Перед Ревнителем лежал какой-то свиток. В тот момент, когда, ссутулившись, в помещение вошел Ингер, служитель Храма мрачно рассматривал свиток, время от времени разворачивая его, изучая содержимое и снова сворачивая. Более искушенный наблюдатель понял бы, что Ревнитель сам толком не знает, что он выискивает в этом свитке, и к тому же чрезвычайно напряжен. Но Ингеру, простому кожевеннику, да еще чрезвычайно напуганному, понятно, было не до этих тонкостей.

Ревнителя звали Моолнар. Точнее, омм-Моолнар. Как и у всякого храмовника, у его имени была уважительная приставка «омм», означавшая «святой брат». Он был довольно-таки молод и по-своему добродушен, насколько это вообще возможно для человека его положения и рода занятий. Но сейчас его настроение и ситуация, в которой он находился, менее всего располагали к добродушию и снисходительности.

– Ага, явился, – небрежно сказал он, взглянув куда-то поверх лохматой головы Ингера. – Ты там не мнись. Подойди сюда. Встань здесь. Вот так.

– Слушаю тебя, господин, – выдавил Ингер, перед глазами которого вся незамысловатая жизнь его промелькнула, как содержание этого свитка, примятого на столе мощной рукой могущественного Ревнителя. – Вот, приехал на ярмарку. Торгую. Я ремесленник. Простой человек, грамоте не обучен. И не знаю, как… чем… из-за чего такой… такой, как вы, как-то… велел меня привести и… вот.

– Ясно, – прервал его младший Ревнитель Моолнар. – Как ты сам понимаешь, крестьянин, я не стал бы тратить на тебя время, да и на этого тупого сына осла и овцы… я имею в виду Хербурка, тоже, если бы не серьезные причины. Так что потрудись отвечать на все мои вопросы. Причем честно и откровенно. А иначе… – Тут Ревнитель сурово насупил брови и грозно посмотрел на Ингера.

Ох, лучше б он этого не делал! Кожевенник затрясся всем телом и привалился спиной к стене. Он был отнюдь не трусливым человеком, более того, в своей деревне он прославился тем, что в один прекрасный вечер убил взбесившегося быка, принадлежавшего кузнецу Бобырру, известному буяну, а потом ударом кулака усмирил и самого владельца упокоенной животины, которого боялась и уважала вся деревня. Но перед взором младшего храмового Ревнителя усмиритель бешеных быков и их хозяев перетрусил не на шутку и потерял дар речи: уж больно сурова была слава Ревнителей, карающего органа Храмов! И слишком мрачны слухи, которые распускали о том, как именно поступают с нарушителями святой веры и с теми, кто злословит богов и их служителей. А также о ужасных подвалах, где грешников и еретиков подвергали нескончаемым мукам, дабы выдавить из них эту… как ее… Скверну… и все для их блага, конечно, чтобы могли они предстать перед Святой Четой и самим пресветлым Ааааму чистыми и непорочными, аки агнцы…

– Эй, ты, поспокойнее!

Выбивая зубами крупную дробь, Ингер выдавил:

– Ну все… если вы, господин, призвали меня сюда, значит, мне конец!.. Конец, конец! Бедный, бедный я дурень! Наверное, это толстый Кабибо донес на меня, чтобы… чтобы я…

– А что толстый Кабибо? – насторожился Ревнитель. – Что это за скотина такая?

– Он… он продает кожи и завидует мне… потому что его кожи… его кожи гораздо хуже выделаны, чем мои, и потому у меня охотно покупают товар, а его товар не берут, да еще иногда ему самому хорошенько вешают по шее!.. И теперь… наверное, он наклеветал, донес на меня, хотя я ровно ни в чем, ни в чем не виноват! – продолжал причитать Ингер. Мысленно он считал себя трупом и только сожалел, что не женился на своей невесте в прошлом месяце. Хоть что-то хорошее в жизни. – Только позвольте мне самому покаяться… позвольте я… я пожертвую Святой Чете левую… нет, правую руку! И глаз, еще и глаз! Я знаю, они благоволят искренне раскаивающимся… – Ингер набрал воздуху в свои могучие легкие и взревел, как большой королевский рог: – Раскаиваюсь я! Воистину раскаиваюсь!

– Не ори! – истово рявкнул Ревнитель, прочищая пальцем ухо, которое заложило. – Не ори, я тебе сказал! Я всего лишь хотел узнать у тебя…

– Мне конец, конец!.. – зарыдал огромный кожевенник, уже не слыша своего грозного собеседника.

Моолнар понял, что если он надеется достучаться до рассудка перепуганного простолюдина, то должен предпринять нечто необычное, экстраординарное. Иначе этот кожемяка признается в чем угодно, да хоть в том, что в сговоре со своим ослом замышлял попытку нападения на чертог самого Стерегущего Скверну, главу Храма. Для того чтобы добиться от бестолковой деревенщины хотя бы просто связной речи, надо придумать что-то из ряда вон выходящее.

И он решился. Ему нужно любой ценой снять показания с этого ополоумевшего от страха здоровенного деревенского кретина, иначе и самому омм-Моолнару не поздоровится! Младший Ревнитель Моолнар торжественно выпрямился во весь свой немалый рост. Его лицо потемнело от нахлынувшего напряжения, когда он, сделав над собой явное усилие, вымолвил:

– Я клянусь Святой Четой! Если ты честно расскажешь мне все о том, что нового происходило в твоей деревне за последние шесть дней, и особенно на той ее окраине, что находится ближе всего к Проклятому лесу… то я отпущу тебя со всем твоим имуществом и дам распоряжение раскупить его как можно быстрее… а тебе не причиню никакого вреда.

Вот тут и произошло… Ингер захлебнулся собственными соплями и затих, уставившись изумленно на господина Ревнителя. Сначала он не поверил своим ушам, а увидев лицо собеседника, уже не поверил своим глазам. Потому что выражение этого лица не оставляло сомнений в том, что эти слова прозвучали. «Клянусь Святой Четой»! Никто не смел произносить такой клятвы без крайней надобности. Малейшее нарушение, даже легкое отступление от того, в чем поклялись этим священным двойным именем, каралось незамедлительно и страшно. Каралось смертью, и она была мучительной и дикой. Ревнители, высшая надзирающая и карающая сила, следили за этим, и даже глава Храма, Стерегущий Скверну, не мог позволить себе изменить этой клятве. Более того, для такого высокопоставленного храмового иерарха, как Стерегущий Скверну, в случае нарушения клятвы Святой Четой полагался особый ритуал низложения. Причем начинался этот ритуал покаянием, включавшим в себя, например, то, что его губы намазывались смесью его собственной крови с ослиным калом, а потом… страшно и помыслить, что происходило дальше. Если даже самый могущественный человек посмел произнести подобную клятву…

Боги!

А тут младший Ревнитель, лицо, облеченное огромной властью, наделенное огромными полномочиями, дает эту клятву. И кому?.. Простому ремесленнику, кожемяке, ему, работяге Ингеру! Ах, отчего не хватает ума понять что к чему?.. Что же толкнуло Ревнителя Моолнара на подобный шаг, неслыханный, немыслимый в такой простой казалось бы ситуации?.. Тяжелое сомнение закопошилось в голове Ингера, и оно было даже более угнетающим, чем страх. Значит, этот Моолнар рассчитывает узнать от него, Ингера, что-то очень важное, и применение клятвы Святой Четой закрывает Ингеру путь ко лжи, даже если бы он выгораживал родного отца или мать! Никто, никто не мог лгать при применении этой клятвы – ни тот, кто ее давал, ни тот, кому ее давали!!! По крайней мере, так думал темный крестьянин-ремесленник Ингер, и он похолодел, услышав последние слова Ревнителя, похолодел и почувствовал, как у него окончательно отнимаются руки и ноги. Впрочем, чего терять?.. Ведь Ингер уже причислил себя к сонму мертвецов. Ведь этот Ревнитель дал самую сильную клятву, и ему самому не поздоровится, если он нарушит… Святая Чета и те, кто блюдет скрепленные ее именем клятвы, никому не прощают… да и соглядатаев и наушников тут, верно, полным-полно. Полбазарной стражи толпится за тонкой дощатой дверью, обитой ослиной кожей.

Во взгляде Ингера начала проявляться некоторая осмысленность. Ревнитель же ждал, сжав губы так, что они образовали на его окаменевшем лице одну жесткую кожную складку.

Ингер отлепил язык от гортани. Прокашлялся и дрожащим голосом выговорил:

– Господин, я буду говорить так же правдиво, как только… научили отец и мать. После того что вы мне сказали… Но я не знаю, не ведаю, что вам отвечать. За все это время в моей деревне не произошло ничего такого, что бы могло вас заинтересовать. У нас… мы… У нас маленькое поселение, половина жителей – моя родня, вторая половина… ну, можно сказать, тоже. Мы все друг друга знаем. А если что… так болтливый дурачок Пепе ходит по деревне и мелет языком, и что не знают сельчане, разузнает Пепе и тотчас же раззвонит по селу. Господин, я должен рассказать все?

– Да, все.

– Даже… например, то, что ночью жрец ланкарнакского Храма, в котором вы состоите Ревнителем, вылезал от жены кузнеца Малисы?

В ином случае Ревнитель мгновенно обвинил бы Ингера в клевете и привлек бы его к суду за злоречение в адрес служителя Храма. В самом деле, какой-то кожевенник станет болтать неприличные вещи о белом жреце! Но сейчас младший Ревнитель прекрасно знал, что Ингер не может солгать. Моолнар сжал огромные кулаки и глухо произнес:

– Даже это. Все, что происходило в твоей деревне в последние дни, даже то, разродилась ли твоя овца и сколько принесла она приплода!..

Дважды перепуганный стражник Хербурк (в ужасе отскочивший от двери, едва услышав страшную клятву) переворачивал клепсидру, водяные часы, исчисляющие время, на которое Ревнитель уединился с глазу на глаз с кожевенником Ингером. Его рука собралась было сделать это в третий раз, как хлопнула дверь и появился Ревнитель. Моолнар не выглядел ни довольным, ни разочарованным, но в его облике было явно меньше напряжения, словно исчезло нечто, мучившее служителя Храма. Он быстро взглянул на стражника Хербурка и двух его коллег, выглядывающих из-за угла. Хербурк изогнулся и, сняв свой форменный головной убор из грубой ослиной кожи, угодливо спросил:

– Ну что же, господин Ревнитель, этот сын ишака и собаки вам больше не нужен?

Омм-Моолнар передернул могучими плечами и, не удостоив Хербурка ответом, направился к выходу. Стражник хмыкнул и добавил вдогонку:

– Так куда его – под арест до дальнейших распоряжений?

Немедленно Хербурк пожалел, что вообще это спросил. Никогда не суйтесь с необязательными ремарками к суровой касте Ревнителей благолепия! Даже если у вас совершенно чистая совесть и ни одного греха на личном счету (а уж о страже Хербурке этого точно нельзя сказать!). Младший Ревнитель Моолнар остановился у самого порога, повернул голову и бросил через плечо:

– Даже не смей и думать. Отпустишь его. Понял? И чтобы потом до меня не дошло никаких жалоб. А то поди уже весь товар его поделили, скоты?

Лицо рыночного стражника вытянулось. Сначала он побледнел, потом побагровел. Ревнитель благолепия не без иронии наблюдал за этими метаморфозами. Наконец, Хербурк попытался растянуть рот в растерянной заискивающей улыбке, открыв желтые неровные зубы.

– Но как же так, госпо…

Договорить ему было не суждено. Омм-Моолнар выхватил из-за своего красного, расшитого хитрыми письменами пояса богато украшенный кинжал и, взмахнув им, закричал со всей строгостью, отпущенной ему богами и полномочиями:

– Клянусь задницей одноухого осла, если ты не отдашь этому кожевеннику Ингеру его товар или если убудет хоть одна выделанная кожа или хоть один дурацкий башмак, я сделаю из тебя такую же дурацкую шапку, какая сидит на твоей пустой башке, кретин!!!

На сей раз Моолнар клялся совсем по-другому. Но незадачливому Хербурку вполне хватило и этого. Он попятился. Моолнар уже давно ушел, а Хербурк все еще стоял в остолбенении. Он не понимал, как же так получилось, что Ревнитель благолепия не благословил его на честное расхищение конфискованного товара. Как, отдать этому Ингеру его вонючие кожи и полудохлого осла, демон их раздери?! Да не в кожах и осле дело, конечно, недоумевал Хербурк, а в принципе: почему это он, страж ярмарки, не может получить свою долю? Неслыханно! Самоуправство! А этот самодовольный Ревнитель, который отругал его, как мальчонку с базарной площади?! Какая наглость! Нет, поспешно одернул себя Хербурк, конечно, на то он и Ревнитель, чтобы… гм… Ничего, сейчас он отыграется на проклятом кожевеннике Ингере за все свои несчастья!

Усвоив эту мысль, он схватился за свое брюхо и, придерживая ослабевший ремень, шатнулся было в комнатенку, где находился кожевенных дел мастер. Но тотчас же наткнулся на самого Ингера, который как ни в чем не бывало выходил из двери. Хербурк заорал:

– Эй ты, деревенщина! Кто позволил тебе выйти? Тут без моего дозволения никто чихнуть не смеет, а ты!.. Кто тебя освобождал? Смотри у меня! А ну, ты…

Но такая была судьба стражника Хербурка, что он не сумел договорить вторую фразу кряду. Ингер прервал его спокойно и с достоинством, которое напыщенный стражник и не ожидал встретить в этом чертовом мужлане, с его простецким лицом и бедняцкой одеждой:

– Вы поспокойнее, господин Хербурк. Поспокойнее. А то при вашем телосложении вас может вдруг хватить удар, и помрете, не успев пикнуть. Во дворе у моего соседа вот так, от злобы и ожирения, околел старый боров. Удивительно похож на вас. Угу. Этот боров не ваш родственник? Кстати, об этом борове я только что рассказывал господину Моолнару. Господин Моолнар вообще очень подробно расспросил меня об этом дельце, да и вообще обо всем, обо всем, что у нас в деревне творится.

Последним фразам Ингера стражник уже не внял. «Боров», «околел», «злоба и ожирение»! Никогда еще Хербурку не приходилось слышать подобной дерзости от какого-то мужика. Да он!.. Да я!.. Ах вот как! Да он, Хербурк, сейчас заставит кожемяку сожрать все его поганые кожи, а потом заставит этого мужлана… совокупиться с собственным ослом!.. И!..

Хм. Нет надобности говорить, что все эти трогательные эротические фантазии бравого стражника остались нереализованными и даже не озвученными. Ну не везло Хербурку в этот злополучный день! Ингер сказал:

– Младший Ревнитель благолепия из ланкарнакского Храма поклялся Святой Четой, что я выйду отсюда живым и невредимым и что весь товар, повозка и скот будут возвращены мне в целости. Вам понятно, что вас ожидает, если вы помешаете мне в этом?..

Стражник разинул пасть. Грубо сработанная вставная челюсть вывалилась изо рта Хербурка и упала на грязные сапоги…

Ингер вышел, никем не задержанный, а огорошенный стражник еще долго стоял, разинув рот, пока один из сердобольных собратьев по службе не влил ему в пасть добрый глоток крепчайшей наливки, купленной в Лабо, пригороде Ланкарнака, кишащем ворами, шлюхами, грабителями, скупщиками краденого и прочими милыми и законопослушными парнями и девушками…

2

Благополучно продав товар, осла и тележку, Ингер устроился на телегу земляков, приезжавших на рынок по торговым делам. Теперь ему можно было только позавидовать!.. После его возвращения из стражного помещения торговля пошла не в пример бойчее. Народ, еще утром испуганно-равнодушно шмыгавший мимо него, теперь валом валил. Каждый норовил опередить соседа, нацелившись купить именно эти кожи и это кожаное изделие. Еще пара таких бесед с Ревнителем, и можно открывать собственную кожевенную лавку с маркой и развалистой надписью на входе: «Кожа от Ингера»!

М-да… Слегка оправившись от изумления, в которое поверг всех факт возвращения кожевенника от стражников без какого-либо убытка, народ повалил валом. Причем даже торговались как-то вяловато, больше с жаром расспрашивая: «А как?», «А что?», «А кто?» – принимая, впрочем, скупые и односложные ответы Ингера вполне благосклонно. Да и нечего болтать… Ревнители публика серьезная, так что знать о том, что происходило между ними и кожевенником на самом деле, никто не жаждал. Недаром умными людьми сказано: меньше знаешь – лучше спишь. Однако просто потолкаться рядом с героем столь необычного происшествия все одно было лестно. Поэтому и толкались, и платили сколько запрашивал. Толстая Камрина даже пожелала расплатиться натурой. На счастье Ингера, покупательницу оттеснили вместе с ее сладкими прелестями.

Так или иначе, но последние два часа торговли с лихвой компенсировали Ингеру утреннее отсутствие покупателей. И за свои кожи он выручил не в пример больше обычного. Можно было подумать и о покупках: подарках домашним, новом инструменте. Да вот еще сестра просила зайти в лавку к травнику и купить какое-то хитрое снадобье… Ингер порылся по карманам, ища щепку, на которой сестренка выцарапала мудреное название лекарства. Да, еще!.. Отец просил – без особой, впрочем, надежды, – чтобы Ингер наведался в мирской придел ланкарнакского Храма, в тот, что посвящен богу огня Берлу, и добавил бы силы «пальцу Берла». Если хватит доли от выручки… Отец Ингера гордился тем, что в их деревне было только три «пальца Берла»: у старосты Бокбы, у кузнеца Бобырра да у него, старого Герлинна, отца кожевенника Ингера. Правда, сила в «пальце» давно иссякла, и требовалось добавить ее, да вот не было денег.

Теперь будет вам, ближние, и тепло и светло, торжествующе подумал Ингер и, спрыгнув с телеги, затесался в толпу. Впрочем, «затесался» – это громко сказано: все расступались перед ним. Даже опозоренный Хербурк не рискнул сунуться к Ингеру, хотя и знал, что денег у того сегодня как никогда много.

Миновав два квартала, Ингер остановился перед большим, мрачным, с лепным фасадом зданием. Вход в него был украшен двумя каменными статуями, изображавшими бога огня Берла, или, как витиевато именовали его жрецы, «тепло между пальцев у Ааааму». Служители Храма поднаторели в теологических диспутах, а вот Ингеру было совершенно все равно, какие места грел Берл великому и светоносному богу. Он пришел сюда, чтобы вдохнуть силу в семейную реликвию, потому как он может себе это сегодня позволить.

Две статуи Берла воззрились на него своими выпученными, как у жабы, глазами – кажется, неодобрительно. Ингер произнес короткую молитву и, склонившись, вошел в низенькую дверь. Вход в мирской придел Храма, посвященный Берлу, нарочно сделан таким низким, чтобы все входящие невольно склонялись. Даже невысокий человек не прошел бы, не склонив головы, что уж говорить о таком рослом парне, как Ингер.

Народу было немного. Несколько человек стояли возле громадного, в десять раз превышающего человеческий рост, глиняного изображения Берла. Все они, кажется, были горожанами. Ингер встал последним. Пока подходила его очередь, он разглядывал внутренний покой придела Храма. Тут было сумрачно, прохладно и тихо – разительное отличие от того, что творилось на шумных, дымных и душных улицах Ланкарнака. Пахло тут, впрочем, тяжело и дурно: то ли прогорклым маслом, то ли перегретым железом, на которое плеснули вонючую болотную тину… Собственно, к самому Храму придел Берла имел мало отношения: громада главного культового здания, резиденция самого Стерегущего Скверну, была где-то там, в центре города… Там Ингеру и бывать-то не приходилось. Да и тут, в приделе Берла, он лишь во второй раз.

Очередь Ингера между тем подошла. Высокий жрец, что-то жуя, невнятно потребовал плату и, кажется, даже удивился, когда Ингер с достоинством подал ему требуемые монеты. Затем кожевенник аккуратно потянул из своего кармана «палец Берла», тщательно завернутый в отрез мягкой, хорошо выделанной телячьей кожи. «Палец» напоминал несильно изогнутый бычий рог, однако же, судя по весу, был сработан из металла (тускло-серебристого, шершавого на ощупь) не только снаружи. Как устроена семейная реликвия, передававшаяся (как и во многих семьях) от отца к сыну, Ингер не знал и знать не хотел. Ему достаточно было, что эта штуковина помогает сильно экономить на дровах. На зиму хватает тепла, если до отказа влить в «палец Берла» силу. Так говорит отец, а Ингер привык верить отцу. Только вот возможности проверить, истинны ли его слова, как-то не было.

Теперь – есть.

Жрец взял у Ингера «палец» и сунул его острой оконечностью в одно из множества отверстий на «ладони» изваяния бога. Собственно, ладонью это можно назвать с большой степенью условности. Статуя бога Берла была крайне нелепой формы, частью глиняная, частью из тесаного камня, а кое-где – в особенности в средней части изваяния – проглядывал металл. От общего массива статуи отходили по самому полу две «руки», оконечности которых и именовались ладонями. Ладони представляли собой тумбообразные возвышенности, затянутые черной тканью, в которой были прорезаны дыры. Примерно по полсотни в каждой из «ладоней».

Из пары отверстий в груди божества (высоко, почти под потолком) шел теплый вонючий дым. Откуда-то доносился непрестанный гул, то почти утихающий, то разрастающийся до рева, от которого вибрировали плиты пола и стены.

В общем и целом статуя бога Берла представляла собой малосимпатичное сооружение, и потому Ингер обрадовался, когда провонявший местными миазмами жрец передал ему теплый «палец» и напутствовал:

– Иди! Теперь надолго хватит… Печку топить не надо и воду греть не надо, деревенщина!

Еще два часа ушли на покупки. Зашел Ингер и к травнику за снадобьем. Когда он вернулся к своим товарищам, те хором объявили, что и не чаяли его сегодня увидеть.

– Мы думали, что ты на радостях-то нажрался винища в кабаке и уже лежишь в постельке с теплой сдобной бабой! – огласил ему мнение общественности весельчак Лайбо. – Ну-ка дыхни… Э, мужики, да и он и не пил! Трезвый, как наш староста!

Ингер промолчал.

Едва телега миновала стражную будку на выезде из города, народ принялся было подбивать Ингера все-таки обмыть удачный торговый день. Раз он такой недогадливый!.. Но Ингер только молча покачал головой и шумно вздохнул. Товарищи подобного отступления от традиции в общем-то не одобрили, но настаивать не стали. Сидящий рядом с Ингером дед Кукинк жестом дал понять своим молодым спутникам, чтобы не лезли и утихомирились. У человека, чать, такое дело закрутилось, пусть отойдет, отмякнет, а там уж и… опять поспрошать можно. Пока же пусть себе посидит…

А Ингер крепко зажал подбородок в кулаке и наморщил лоб. Да уж… Ни один из сельчан не мог даже и близко похвастаться тем, что произошло с ним сегодня. Большая часть жителей родной деревни Ингера вообще знала о грозных Ревнителях благолепия только понаслышке. А тут… Клятва! Страшная клятва, которую нельзя нарушить, вне зависимости от того, кому она давалась, жалкому бедняку или могущественному правителю! Что, что же вынудило младшего Ревнителя благолепия пойти на такой шаг? Какое отношение имеет муравьиная суета родной деревни Ингера к интересам Ревнителей и делам церкви и государства? Ингер, с его довольно ограниченным, хотя и по-мужицки практичным умом, не мог представить этого.

От этих мыслей у кожевенника даже начала побаливать голова. Поэтому он на полдороге перестал думать о младшем Ревнителе благолепия Моолнаре и наконец принял предложение попутчиков. Телега притормозила у ближайшего Столпа Благодарения (того, что возле загородного трактира старика Клеппа), Ингер бросил в прорезь несколько мелких монет и получил большой кувшин, в котором бултыхалось не меньше пяти кляммов[3] кисловатого вина. Столп Благодарения, похожий на одноглазого железного великана с огромной дырой вместо брюха и двумя прорезями для монет вместо глаз, кажется, даже чуть пошатнулся от могучего тычка, которым наделил его при этом Ингер. Явление кувшина было встречено земляками восторженным воплем, а все тот же весельчак Лайбо возопил:

– Благодарение богам, что на свете существуют неизменные вещи – небо над головой, мир вокруг и доброе вино в кувшине! Распечатывай, друг Ингер!

Все одобрительно загомонили. После третьего глотка (видели вы бы эти глотки) Ингер уже и сам был готов посмеяться над собственными страхами. Винцо-то оказалось забористым, как и все то пойло, что извергается из Столпов Благодарения! А что? На ярмарку съездил удачно, сбыл товар по отличной цене, купил все, что надо, и теперь – героем в родное поселение. А о происшествии с незадачливым стражником Хербурком и служителем Храма Моолнаром можно и забыть. Тем более что теперь Хербурк никогда не посмеет трогать Ингера и мешать ему торговать.

Но хмельной напиток развязал людям языки, и потому забыть кожевеннику ни о чем не дали. Тем более что город, с его Храмом и страшными Ревнителями, уже скрылся за холмами и перелесками… Первым на этот счет высказался Лайбо, у которого и без того имелся язык ну совершенно без костей, а обильная выпивка развязала его и того пуще:

– А скажи вот мне, старина Ингер, правда ли, что с тобой говорил сам «красный пояс»?

«Красными поясами», по соответствующему элементу одежды, опоясывающему храмовое одеяние, называли Ревнителей Благолепия. Само же слово «Ревнитель» предпочитали лишний раз не произносить. Сельчане были суеверны: дескать, помяни, потревожь чье имя, тут оно и появится…

Ингер осоловело повел головой и ответил:

– А и не спрашивай, земляк. Думал, тут мой и конец настал.

Народ затих, навострив уши. Лайбо понимающе кивнул, подмигнул притихшим спутникам и продолжил расспросы:

– И о чем он с тобой разговаривал?

– Он почему-то стал расспрашивать про нашу деревню, про все-все, что там творится. – Ингер попытался глубокомысленно нахмурить брови, но они отчего-то упорно пытались разъехаться в разные стороны, поэтому он оставил попытки и продолжил мысль: – Я так думаю… а может, там у него родня, а он стесняется признаться?

Все захохотали.

– Кто? «Красный пояс» боится чего-то?

– Да разве он может кого-то бояться?

– А если у него в нашем селе зазноба? – ернически предположил весельчак Лайбо. – Он, дескать, сам из себя мужчина видный, и вообще… Кстати, Ингер! Ведь у тебя сестрица на выданье! Красавица, умница! Помнишь, о прошлом годе я к ней подкатывал, а ты взял да и перекинул меня через забор? Не понравился я в свойстве жениха, видать. Ну, мы мужики скромные, а мужчина с красным поясом – совсем другое, эге? С таким и породниться не грех?

Снова раздался хохот. Видно, версия Лайбо о симпатии Ревнителя к сестре кожевенника Ингера понравилась присутствующим. Насмешник между тем продолжал с видимым увлечением:

– А я-то думаю, что это Ревнитель прямо к тебе?.. А он, верно, думал разузнать! Скромный попался! Ух, скромник какой! Ему, видать, в Храме скучно живется, вот он и решил развлечься. Помнится, рассказывали мне одну похожую историю…

Тут заскрипел старик Кукинк, самый сдержанный из всех сидящих в телеге. Поговаривали, ему в молодости сильно досталось от Ревнителей, с тех пор он боялся даже упоминать их. А если упоминал, то непременно с раздавленной, рабской ноткой в голосе, даже если при этом его высказывании присутствовала, скажем, лишь домашняя свинья или злая старуха-жена, давно уже оглохшая от избытка желчи. Старик Кукинк и тогда не давал воли языку. Он щелкнул немногими оставшимися в наличии зубами, выставил вперед нижнюю челюсть и замолотил:

– Клянусь великим Ааааму, чье истинное Имя неназываемо[4]… ты глупец, юноша Лайбо. – Для Кукинка все были юношами, даже те, у кого росла полуседая борода. – Не смей так говорить о Ревнителях благолепия. – Сказав это, он вжал плешивую голову в плечи, словно ожидая удара. – Помни о том, что они наделены великой силой, которую мы, простые люди, и представить себе не можем. Известно ли вам, юноши, что, к примеру, младший Ревнитель способен без труда справиться с двумя десятками таких, как вы, даже будучи без оружия?

– Что, даже с пятью сыновьями нашего деревенского старосты Бокбы, самый слабый из которых гнет подковы и вырывает с корнем молодое дерево? – насмешливо спросил Лайбо. – Да ни в жизнь не поверю! Ну «красный пояс», ну из Храма, ну грозен. Но ведь не демон же он, чтобы иметь такую нечеловеческую силу и ловкость, как ты тут нам расписываешь, старик Кукинк. Такой же человек, как и мы. Только с детства воспитывали его в храмовых залах, научили разным хитромудрым искусствам, которые нам неведомы. Вот и все.

Старик зашипел, как вода, которую плеснули на раскаленные камни. Казалось, над его реденькими седыми волосами даже закурился пар.

– Тсс!.. – выдохнул он. – Да отсохнет твой несносный язык, Лайбо-болтун! Ты навлечешь беды на всех нас, хотя отмечен печатью скорби только один из нас.

– Это кто же?

– Это кто ж такой, а?

– Он!

И морщинистый палец старика Кукинка, трясясь мелкой дрожью, завис в воздухе в направлении Ингера.

– Да ты сам последил бы за своим языком, старик, прежде чем учить других, – произнес в наступившей тишине Ингер. – Будь ты молодым, я сломал бы тебе для ума парочку ребер за такие слова. Но коли уж ты стар и пережил свой ум, так и быть, спущу тебе обиду. Однако впредь остерегись говорить злое!

Кукинк недовольно отвернулся и пробормотал что-то себе под нос. Шутник Лайбо расслышал только слова «проклят», «глупцы, глупцы!», а Ингер обрывок фразы: «…Каждый, кто говорил с Ревнителем более одной клепсидры, уже мертв… еще не чувствует этого, но…»

Бормотание старого хрыча утонуло в громогласном предложении выпить желтого амазейского вина, сладкого и продирающего до самых печенок. Это вино оказалось в походной котомке Лайбо. Он наивно надеялся довезти его до родного села, но раз уж пошла такая пьянка… Илдыз с ним, с вином!

Ингер пил вместе со всеми, но теперь казался печальным. И чем больше он пил и старался шутить и улыбаться, тем больше эта печаль выползала наружу, обвивая его, словно невидимая змея.

Неподалеку от своей деревни Ингер сошел. Он решил прогуляться пешком. Благо все его попутчики напились и теперь наперебой испускали замысловатый храп. Даже возница клевал носом на облучке. Так что выразить возмущение тем, что Ингер прихватил кувшин, на дне которого еще плескалось немного вина, было некому.

Ингер проводил взглядом телегу и свернул с дороги. Он сбросил заплечный мешок на траву и задумался. Ему нужно было побыть наедине со своими мыслями. В голове Ингера неожиданно плотно засели слова ворчуна Кукинка, к пророчествам которого обычно никто не относился всерьез: «…Каждый, кто говорил с Ревнителем более одной клепсидры, уже мертв… еще не чувствует этого, но…» Постояв немного в раздумье, Ингер подхватил поклажу и направился в сторону родного села. Демоны знает что такое! «Да видит великий Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, Кукинк просто-напросто старый глупец, которого нечего и слушать», – нашептывал кто-то в одно ухо задумчиво бредущему по тропинке Ингеру. «Старый Кукинк не понаслышке знает, что такое власть Ревнителей и то, на что они употребляют эту власть, – стелился шепот в другое ухо. – До тебя же самого, славный кожевенник Ингер, доходили мрачные слухи, ползущие по деревне… слухи, распространяемые древними стариками, которые хоть и пережили свой ум, но не пережили память и еще помнили Кукинка молодым… когда он, как говорят, попал в зловещие подземелья Ревнителей и вышел оттуда… каким, лучше и не знать!!!»

Негромкий стон вдруг долетел до слуха Ингера. Как ни был он погружен в себя, он встрепенулся и стал озираться. С правой стороны тропинки, по которой он шел к своей деревне, тянулся небольшой, но глубокий овраг; за оврагом виднелись первые, еще редкие, пучками кустарника и низких разлапистых деревец, поросли Проклятого леса – жалкое преддверие огромной, таинственной, мрачной чащи, куда не рисковал заходить ни смелый, ни дерзкий, ни пьяный. Разве лишь тот, кто объединял в себе все это…

Стон шел из оврага.

Ингер прошелся по самому его краю туда и обратно и, придерживаясь за вылезший из земли обрывок древесного корня, перегнулся и заглянул вниз. Стон повторился.

– Кто там? – спросил Ингер быстро. – Отзовись или я уйду!

Ответом ему были несколько то ли слов, то ли бессмысленных нагромождений звуков, отделенных друг от друга короткими паузами. Ингер мысленно призвал хранителя всех чистых, великого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, осенил себя священным знаком, и полез вниз.

Полчаса спустя он вытащил на тропинку тело человека. Ингер не сразу и понял, что это человек. Существо обросло бородой и волосами неопределенного цвета, было измождено до крайности, кроме того, не имело на себе и клочка материи, хотя бы отдаленно напоминающего одежду. Из его крепко сжатых губ вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. Грудь тяжело вздымалась и опадала, кожа натягивалась, четко обрисовывая ребра. Такого страшного и худого бродяги Ингер не видел никогда, даже в жутких трущобах самых бедных окраин великого Ланкарнака. Кожевенник привык к скверным запахам, потому что от свежевыделанных кож обычно разило так, что смрад напрочь сбивал с ног. Но тут… даже самая мерзкая и гнилая кожа, даже не ингеровского изготовления, а от халтурщика и лентяя толстяка Кабибо, показалась бы благоуханным платочком изысканной придворной дамы – по сравнению с тем зловонием, которым несло от жуткого полускелета, извлеченного Ингером из оврага близ Проклятого леса. Да и мало ли кто может топтать потаенные тропы этого чудовищного места?.. Мало ли кто?

Слова старика Кукинка, глухие и зловещие, вдруг прожгли мозг.

Это существо!..

Первым желанием Ингера было вскочить, брезгливым пинком ноги столкнуть чудовище обратно в темный заросший овраг, преграждающий пути и подходы к Проклятому лесу. Проваливай, откуда выполз, нечистая тварь!.. Быть может, кожевенник так и сделал бы, но тут страшный найденыш пошевелился, и на его изможденном, покрытом даже не грязью, а лежалой коростой лице вдруг проклюнулся глаз. Налитый кровью, сначала он показался Ингеру еще более страшным, чем самый облик этого существа. Ингер уже поднял ногу в тяжелом, железом подкованном сапоге, чтобы отправить этот кошмар обратно в овраг… но тут открылся второй глаз. Почти против воли Ингер встретился взглядом с найденным им человеком и медленно стал пятиться, что-то бормоча.

Потому что чистое, непередаваемое человеческое страдание светилось в этом взоре.

– Лян… калль миур… – вытолкнули растресканные губы, и из угла глаза вдруг сорвалась и покатилась слеза, пробороздив размытую дорожку на заросшем лице.

– Что? – спросил Ингер. – Как… как ты сказал? Н-не понимаю.

Существо, не шевелясь, смотрело на Ингера. Потом раздвинуло губы, и за ними блеснул ряд белых, ровных зубов, выглядевших странно и неуместно на этом страшном, мало сохранившем в себе человеческого лице. Зубы скрипнули, что-то неуловимо стронулось во взгляде этих глаз напротив, и Ингер вдруг понял, что хочет донести до него монстр: дескать, давай, сбрось меня обратно в овраг, если ты струсил… лучше лежать там, внизу, на дне, во тьме оврага, нанизавшись на острые сучья, заплетшись в корни и чувствуя, как сквозь твою плоть прорастает трава!.. Лучше так, чем принять помощь от малодушного труса.

И Ингер решился. Он замотал головой и, решительно подступив к существу, вскинул того на плечо. Человек был легким, очень легким, просто скелет, и мощному кожевеннику не составило особенного труда дотащить его до заброшенного сарая на самой окраине деревни. Тащить его до своего дома он не решился. Уж больно это необычное напоминало о разговоре с господином Ревнителем Моолнаром. Но не мог же он спрашивать о том, чего еще не было?

В сарае Ингер свалил «полускелет» на кучу сырых кож и, окинув его критическим взглядом, бултыхнул кувшином. Еды ему сейчас точно не нужно, вывернет, а вот пива… то есть вина… И он решительным жестом наклонил горлышко кувшина к его растрескавшимся губам. Найденный в овраге сумел сделать только пару глотков, а затем подавился и закашлялся. Ингер тихонько, опасаясь неосторожным движением просто убить бедолагу, стукнул его ладонью по спине, помогая справиться с кашлем (еще не хватало, услышит кто-нибудь), поставил кувшин на землю рядом с ним и вышел из сарая.

Наутро он пришел к найденному с сестрой. Балагур и шутник Лайбо нисколько не шутил, когда называл ее красавицей и умницей. Она в самом деле была такой. На свой, деревенский манер, конечно. Звали ее Инара. Надо отдать должное ее самообладанию, она не лишилась чувств и даже не вскрикнула при виде страшного, заросшего бородой и волосами голого существа, скорчившегося на куче сырых смердящих кож и прикрывшегося овчинкой. Только страдальчески дрогнули ее брови, а в глазах вспыхнули искры испуга, но уже в следующую секунду она справилась с собой. Приступила к несчастному и бодрым голосом – как если бы ей каждый день приходилось выхаживать таких вот заросших страшилищ – произнесла:

– Ну, братец, помоги мне. Тут, кажется, серьезно… Очень хорошо, что ты купил в городе то снадобье, о котором я тебя просила. Сейчас оно придется как нельзя кстати.

Ингер окинул взглядом свою находку и покосился на то место, где оставил кувшин. Вместо него на земляном полу виднелась небольшая горка праха. Значит, парень допил вино. Кувшины, купленные у Столпов Благодарения, имели свойство рассыпаться, как только в них кончалась жидкость, в мелкую пыль. Хотя на вид и на ощупь были совсем как обычные, глиняные. Ингер не задумывался, отчего это происходит. С детства привык. Как не задумывался о том, отчего идет дождь и отчего ночью холоднее, чем днем.

Человек пошевелился и открыл глаза. Ингер даже удивился, как спокойная ночь и несколько глотков вина подействовали на незнакомца. На этот раз взгляд его глаз был ясным и чистым, что не вязалось со смрадными лохмотьями волос. Хотя чувствовалось, что незнакомец еще очень слаб. Ингер неожиданно для себя подмигнул найденышу и сказал:

– А ты не стесняйся, да. Она тут всех врачует, у нее легкая рука. Так что можешь считать ее не за женщину, а просто за целителя.

Инара даже не обратила внимания на слова брата. Она склонилась над незнакомцем и стала производить осмотр. Конечно, это оказалось совсем не просто. Они провозились с ним несколько часов. Смыли грязь, обработали раны, подстригли бороду так, как это было принято у мужчин деревни, постригли волосы. Поначалу он пытался шевелиться, что-то говорить, как-то помочь, но, видно, был еще слишком слаб, потому что спустя несколько минут его глаза закатились и человек вновь впал в забытье. Когда Инара перехватила ножницами одну из грязных, спутавшихся прядей, в которой застряли веточки, высохшие корешки и даже камешки, на пол вдруг упала какая-то табличка. Она тускло звякнула, почти не произведя никакого шума. Инара, кажется, ничего не заметила, а вот ее брат тотчас же захватил выпавший из волос незнакомца предмет. Да, это была металлическая табличка, но такой таблички Ингеру никогда еще видеть не приходилось. Он любил, после того как продаст кожи, потолкаться в рыночных рядах, особенно в кузнечном, и поломать глаза, дивясь на искусные вещи, но эта находка вызвала его неприкрытое изумление. Он крутил табличку в пальцах, рассматривая со всех сторон, и наконец пробормотал:

– Да это как же сделано? Ведь так не прокуешь! Сестренка, ты только взгляни на это! Посмотри, посмотри! Пойду покажу нашему кузнецу! Может, он знает, в каких краях можно такие вещицы отковывать, чтоб гладкая была, как тихое лесное озерцо. Нет, ты глянь, ты только глянь, сестрица, я в ней отражаюсь, как в воде! Верно, вещь до Исхода сделанная.

– Иди, иди, – отмахнулась Инара. Вечно брат обращал внимание на всякую ерунду, тут человеку помочь надо, а он… – Ступай отсюда. Мешаешь только своей болтовней. Все равно от тебя проку уже не будет, раз завелся. Иди покажи дружку своему кузнецу, только допрежь смотри, пьяный он или трезвый. А то снова как в прошлый раз получится.

– А что в прошлый раз?! – возвысил голос Ингер, машинально щупая, впрочем, ребра на левом боку – там, где они недавно срослись после переломов.

– Иди!

Ингер, подпрыгивая (что смотрелось со стороны странно и комично, учитывая немалые размеры кожевенника), выскочил из сарая. От резкого, торопливого движения дверь сарая громко бухнула о косяк, и незнакомец снова пришел в себя. Он тихонько застонал на высокой ноте, а потом из горла один за другим пролились несколько незнакомых певучих слов. Инара, склонив голову, пыталась понять хоть что-то, но тщетно. Она подумала, что, заговорив с ним сама, сможет хоть как-то выяснить, кто он и откуда. Быть может, он просто не понимает, куда попал, и пытается говорить на чужом языке?.. От кого-то она слышала, что на других уровнях люди говорят по-чудному. Инара произнесла:

– Добрый человек, тебя подобрал мой брат. Ты выползал из оврага, того, что отделяет нас от Проклятого леса? Верно, ты вынужден был скрываться там и чудом остался жив, так?

Он склонил голову, внимательно вслушиваясь в речь девушки, а затем медленно, будто пробуя на вкус слова незнакомого языка, произнес:

– Жив, так…

Инара обрадовалась, подумав, что он дает ей утвердительный ответ. В то время как он просто повторил ее последние слова. Инара продолжала уже с воодушевлением:

– У нас в деревне тоже был человек, который вынужден был бежать в Проклятый лес. За ним охотились… – она привычно покосилась по сторонам, посмотрела себе за спину, – грозные люди. – Мало ли что за человек лежит перед ней? – Так сложилось, что идти ему было некуда, Проклятый лес – единственное место, где можно укрыться. Но… – Тут Инара вздохнула, сельский мельник Мирмор, которому и пришлось искать спасения в Проклятом лесу, ей очень нравился. Да и она ему. Недаром он привез ей с ярмарки красивое бронзовое колечко. – Похоже, и там он не нашел спасения. Если ты вернулся оттуда, то ты первый, кому удалось уйти живым.

– Первый, – выговорил незнакомец с легким акцентом. Почувствовал, что Инара делает смысловое ударение именно на этом слове, и повторил его.

Большего он сказать не успел, если и вообще был в состоянии. Потому что в сарай ворвался возбужденный Ингер и закричал с порога:

– Инара, Инара! Я был у кузнеца, он сказал, что такой работы еще никогда не видывал, и даже на кузнечном состязании, которое проходит раз в триста светов в стольном Ланкарнаке, ему не доводилось видеть ничего подобного! А ведь в Ланкарнак на состязание съезжаются знатоки кузнечного ремесла, мастера из мастеров, и цена на некоторые их изделия доходит до ста, даже до ста пятидесяти пирров!

– И что же?

– А то, что Бобырр мгновенно протрезвел и предлагал мне за эту вещь сначала своего лучшего быка, потом трех ослов, потом кузницу, потом кузницу и дом в придачу и все, все, что у него есть!.. Я отказался, что проку, ведь все барахло Бобырра не потянет и на полсотни пирров. Тогда Бобырр разозлился, полез в подвал и, наконец, показал мне монету из пиллаанита, алого золота, ценой не меньше чем в восемьдесят пирров. Я видел такую монету во второй раз в жизни, откуда кузнец ее взял, ума не приложу!

– А тебе и не надо прикладывать ум, – рассудительно сказала Инара, ничуть не впечатлившись громадностью суммы, которую назвал ее брат, – эта вещь, которую хотел купить кузнец Бобырр, принадлежит не тебе, а вот этому спасенному тобой человеку. У него и спроси, где он ее взял.

Ингер почесал в затылке. Эта мысль ему и самому приходила в голову. Но он с крестьянской хитрецой поспешил от нее отмахнуться, рассудив: если бы не он, Ингер, этот волосатый некормленый тип погиб бы. И никакие диковины, за которые предлагают кучу деньжищ, ему не помогли бы.

– Но, Инара… можно сказать, я его спас, и это как бы…

– Плата за спасение? Ты забываешь, Ингер, что боги и сам Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, велят нам помогать ближнему бескорыстно и не брать никакой платы! Кроме того…

– Бобырр сказал мне еще кое-что.

– И?..

– Он сказал, что вещицу с такой же ровной поверхностью, с такой же «озерной» проковкой, ему как-то раз все же доводилось видеть. Лет двадцать назад. Да. Ее принес в наше село Бобырров родной дядя. А уж он… – Тут Ингер даже присел и, прикрыв рот ладонью, оглянулся. Впрочем, в его поведении было больше позерства, чем реальной опаски: он хотел произвести на сестру впечатление значимостью сказанного.

– И что? – Инара выпрямилась и обеими руками закинула свои длинные волосы за спину.

– Да то, что он вытащил ее то ли из одной из Язв Илдыза, то ли из Поющей расщелины! Вот так! После этого он прожил только два дня и умер! Вот что сказал мне Бобырр! И если я не хочу, чтоб со мной сталось то же, что с его дядей…

– А что ж в таком случае, – с гневной досадой перебила его Инара, и ее свежее личико вспыхнуло ярким румянцем, – кузнец так хочет заполучить диковину, раз она несет несчастье?..

Ингер запнулся на полуслове. Такая мысль отчего-то не приходила ему в голову.

– Но так или иначе, диковина принадлежит нашему гостю, – примирительно добавила Инара, снова склоняясь к незнакомцу, – а боги, и сам Ааааму, и сама пресветлая дева Аллианн, велят нам помогать ближнему бескорыстно и не брать никакой мзды!

– Почему-то никто этим заветам не следует, один я должен, что ли? – попытался сопротивляться Ингер.

Впрочем, он был честный мужик и понимал, что, скорее всего, сестра права. Исход спора решил незнакомец. Он чуть приподнялся на локте, отчего волосы схлынули назад, открыв исхудалые, но сохранившие остаток привлекательности черты острого, характерного лица. Он протянул руку, и Ингер, повинуясь какому-то непреодолимому чувству, вложил бесценную находку в ладонь спасенного им человека. И отступил к стене.

Незнакомец взглянул сначала на табличку, потом на Инару и вдруг бросил вещицу ей на колени. Она отпрянула. Думала, будет больно. Но вещь, хоть и была довольно массивная на вид и имела острые грани, способные поранить, только слегка погладила кожу девушки под тонкой тканью юбки. Инара осторожно взяла ее в руки. В ее пальцах покоилась длинная, суженная к краям полоса металла, отливающего серебром с легкой голубизной. Металл был так изумительно отполирован и так ровен, что на его поверхности, как живое, появилось отражение лица Инары. Отразилось все – даже любопытный блеск в синих глазах. Инара перевернула диковину и увидела на другой стороне странные, непонятные, продолговатые значки, похожие на танцующих человечков. Один подломил ногу, второй изогнулся, третий распластался в длинном грациозном прыжке… Значки были выдавлены на поверхности металла так, что казались отделенными от кончиков пальцев Инары тонким слоем прозрачной ключевой воды, то играющей струйками, то замедляющей свой бег.

– О Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!.. – в восхищении прошептала она. – Какой же мастер сработал это чудо? Может, я всего лишь глупая девушка, но мне кажется, что нет в пределах нашего мира того, кто мог бы положить свою работу рядом вот с этим. Разве что в преславной Ганахиде, Первом Храме, под крылом самого Сына Неба… Может, это сделал ты?.. – Взгляд Инары обратился на полулежащего на кожах незнакомца.

Наверное, он уже начал понимать ее речь, потому что отрицательно покачал головой.

– Тут что-то написано, – сказала она.

– Да. Какие-то значки. Я как-то грамоте не очень… – признался Ингер.

– Я знаю. Мне кажется, он подарил ее мне, – нерешительно произнесла Инара.

– Да, еще бы!

Она перевела взгляд с подарка на безмолвного и неподвижного незнакомца, потом ее глаза вернулась к танцующим фигуркам.

– Интересно, что же тут написано?

– Лен-нар, – вдруг четко выговорил незнакомец. И показал сначала на табличку, потом на себя.

– А что это значит: «лен-нар»? Мне незнаком этот язык, хотя я знаю все три ланкарнакских наречия и даже несколько слов на языке далеких аэргов, что живут в Верхних землях, в холодной Беллоне.

Ингер снова почесал в затылке и пробормотал:

– Мне кажется… мне так кажется, что это его имя: Леннар.

3

Он вышел на крыльцо и, окинув взглядом уходящую вдаль дорогу, вздохнул. От стены отделилась несколько полноватая, но изящная женская фигурка и направилась к нему. Ветер расплескал его длинные темные волосы, на бледном лице проступила задумчивость, и он вглядывался в дорогу, словно хотел прочитать на ее пыльной ухабистой поверхности ответ на какой-то вопрос, глубоко, безвылазно засевший в нем. Девушка подошла сзади и тронула его за плечо. Позвала негромко:

– Леннар.

– Да, сестра.

Она вздрогнула. Уже много времени прошло с того момента, когда Ингер принес его, измученного и почти мертвого, в их дом, – и незнакомец, назвавшийся Леннаром (или они назвали его так, кто знает?), стал обращаться к ней: сестра. Она никак не могла привыкнуть. Может, не о таких словах, обращенных к ней, мечталось Инаре?.. Она не знала, может, просто боялась разобраться в себе…

– Ты хочешь уйти от нас? – спросила она. – Ведь тебя тяготит… тяготит все то, что происходит? Но ведь Ингер, он добрый. А эти происшествия… два или три… это – недоразумения. Ты хочешь уйти?.. Ингер, он…

– Я не знаю.

– Но ты не останешься?

– Я не знаю, – повторил он.

…Никто, никто в семействе Ингера и Инары не представлял всех последствий того, что в их доме поселился этот странный, поначалу даже не способный изъясняться на их языке неизвестный человек. Впрочем, плюсы были очевиднее минусов. Отец Ингера и Инары, почтенный Герлинн, со свойственной ему расчетливостью и прижимистостью успел подсчитать, что Леннар принес им примерно в тринадцать раз больше дохода, чем было потрачено на его одежду, еду и личные надобности. Он был скромен и неприхотлив. Ко всему этому он оказался – вопреки ожиданиям – весьма сообразителен и довольно силен, так что от него был большой толк в хозяйстве. Лишние рабочие руки, к тому же мужские – разве плохо? Вот так рассудил и почтенный Герлинн, который, надо еще раз признаться, был несколько скуповат.

Но были и недоразумения, сначала попросту огорчившие этих добрых людей, а потом и заронившие в их души глубокую, смутную, суеверную тревогу.

Первая странность имела место быть через несколько дней после того, как славный кожевенник подобрал Леннара на склоне оврага у Проклятого леса. Вышло так, что найденыш внезапно явился в мастерскую Ингера и встал у дверей, рассматривая обстановку.

– Ты что тут делаешь? – довольно невежливо обратился к нему Ингер. – Иди на свою лежанку, не мешай работать.

– Да я смотрю. Дивлюсь, – последовал ответ.

Младший брат Ингера, толстый и глупый Бинго по прозвищу Бревно, принял это за комплимент и, выставив вперед свой живот, являвшийся предметом жестоких продовольственных страхов всей семьи, сказал:

– Да. Оно… это… да. Работа у нас – сам пойми. Не абы как. Вот.

Леннар помолчал. Его пальцы ощупывали кусок кожи. Давно забытое, смутное ощущение вдруг проникло в пальцы, схватило искорками в самых кончиках, и Леннару показалось, что кусок грубой кожи ожил в его руках. Леннар вздрогнул. Потом сказал:

– Да я не о том. Дивлюсь я совсем другому. Вы ведь уже много лет этим ремеслом промышляете? А я смотрю, грубоватая у вас выделка идет.

Вот тут Ингера, собственно, довольно добродушного по натуре, задело за живое. Он зарычал сквозь зубы, от усердия даже ударив себя могучим кулаком по груди, отчего по всей кожевенной мастерской пошел вполне отчетливый гул:

– Ты что тут такое несешь? Ты что, учить нас собрался? Да ты кто такой? Ты вообще помнишь, откуда ты взялся?

– Не помню, – честно ответил Леннар.

Это было сказано очень просто, но у Ингера почему-то по коже пробежал морозец. Ему вдруг вспомнилось, какую цену давал кузнец Бобырр за табличку, найденную при этом типе. Вот при нем, этом Леннаре. Хотя такое ли у него имя вообще? Кто его знает… быть может, этот найденыш в самом деле знает что-то полезное. Ведь сумел же он с невероятной скоростью изучить их язык. Хотя с самого начала, кажется, и слова не знал. Значит, в голове что-то есть. Ну-ну. Поглядим.

Нельзя отрицать, что в этом рассуждении Ингер проявил определенную сообразительность и благоразумие.

– Ну? – сказал он сквозь зубы, позволив себе, впрочем, достаточно насмешливый тон. – Может, ты научишь нас чему-то лучшему?

Братец Бинго по прозвищу Бревно принял слова брата за удачную шутку. Он захохотал, скаля зубы:

– А-га-га! Научит нас?! Да ты посмотри, он же тощий, толщиной с мой мизинец! Научит! И-го-го!

Лошадиный гогот братца Бинго Леннар встретил доброжелательной улыбкой. Он сказал:

– Знаешь, не все меряется толщиной. Я хотел спросить: как вы работаете? В смысле – процесс обработки кожи. Поэтапно.

Половину слов братья не поняли (равно как и сам Леннар не мог осознать, откуда всплывают эти слова, как не мог пока что понять, отчего его пальцы становятся такими гибкими и умелыми). Ингер, как наиболее сообразительный, принялся пояснять любознательному чужестранцу:

– Ну как тебе сказать. Берешь скотину. Обдираешь шкуру. Сначала ее тщательно промываешь… гм… очищаешь от остатков, значит, мяса и сухожилий, затем золишь, для чего, значит… предварительно размачиваешь в воде, окунаешь в ящик с известью и золой. Потом, как шкуру вынимаешь из зольника, ее снова промываешь и сбиваешь тупым ножом шерсть и мездру. А дальше…

– Так, понятно. Грубая работа. А технология пластичного дубления вам неизвестна? – сам не очень понимая, откуда он все это берет, спросил Леннар.

Тут на него нахлынуло. Он быстро, давясь словами, принялся рассказывать все, что знал (откуда?) о кожевенном деле. Потом обошел кожевенную мастерскую, коснулся нескольких предметов… и заговорил более спокойно, плавно, и уже нарочито солидно излагал все, что ему обильно возвращала память. Судя по лицам Бинго и Ингера, они не подозревали и о четверти того, что только что поведал им этот откуда-то взявшийся тип.

Закончив познавательную лекцию, Леннар окинул взглядом мастерскую, Здесь был стандартный набор инструментов: большая и малые колоды для замачивания кож, два медных котла, четыре дубовых кади, два ушата, небольшое корыто, а также скобели и скребницы – все сработано довольно грубо и неказисто.

– Так, понятно, – сказал Леннар. – Значит, так. Для работы потребуется несколько приспособлений, как их делать… я еще не помню, но мне кажется, что скоро вспомню. И еще… нужно пойти в лес.

– В лес? – содрогнулся Ингер. – В Проклятый лес?

– А тут что, кроме Проклятого леса, других лесных насаждений нету, что ли, почтенный Ингер? – уже почти весело спросил Леннар, видя, как все больше и больше вытягиваются лица этих кожевенников, еще недавно преисполненных профессиональной гордости.

– Есть, – растерянно ответил Ингер.

Им пришлось пройти через всю деревню (в направлении, противоположном Проклятому лесу), они миновали самый большой в селении дом кузнеца Бобырра, добротный, просторный, и удалились на довольно приличное расстояние, прежде чем увидели неровную щетину лесополосы. Лес тут был прерывистый, со множеством полян и валежника, но Леннар нашел тут все природные материалы, которые хотел. Все, что нужно для грамотного дубления и последующей тонкой выделки кожи.

Пройдя сквозь рощу, Леннар вдруг обратил внимание на то, что за деревьями, вплотную подступая к лесу, громоздятся крупные утесы белого камня. Некоторые были ненамного ниже макушек самых высоких деревьев. Подойдя ближе, он обнаружил, что камень несколько желтоватого оттенка и трещиноватый, однако вполне годен для строительства (а все дома в деревне, включая маленькую храмовую башенку, были сработаны из дерева). Подошли Ингер и Бинго. Леннар обратился к ним с закономерным вопросом:

– Да тут же можно организовать прекрасную каменоломню! Камень, конечно, своеобразный, однако лучше строить каменные дома, чем рубить избы из дерева. Или я не прав?

Реакция братьев показалась ему по меньшей мере странной. Те переглянулись, причем лица у них были какие-то застывшие, а потом одновременно повернулись к Леннару и сказали в голос же:

– Нельзя!

– Почему? – недоуменно спросил Леннар.

– Жрецы Благолепия наложили запрет на это место, – сказал Бинго. – Говорят, это развалины какой-то старой постройки. Можно гулять, можно трогать, но никто не смеет строить из этого дома или… как это…

– Изучать, – подсказал более смекалистый Ингер.

– Вот-вот. Изучать.

– Говорят, давно, еще в пору молодости старика Кукинка, и даже раньше, запретили раз и навсегда строить дома как из этого камня, так и из камня вообще. Каменные дома можно иметь только в городах. Для того и существуют печи Дариала, бога строительства. Древние печи, из них выходят готовые строительные блоки. Печи Дариала остались от прежних времен, и ими пользуются только с позволения Храма.

– Значит, вы строительный камень не добываете?

– Н-нет. Я же говорю…

– А железную руду – тоже не добываете? Тоже запрещено?

Братья переглянулись.

– Руду? Это как?

– Ну как же. Вот откуда кузнец Бобырр берет железо для ковки?

– Так это ж ясно. Угу. Это ж умыкатели железа ему приносят.

– Кто-кто?

– Да работники заезжие. Старатели. Они по добыче железа горазды. Ну, умыкатели железа, – повторил Ингер, видимо недоумевая, как Леннар не понимает таких простых вещей.

– А это еще что за профессия – умыкатели железа? Что за ремесло?

– Есть такое ремесло! – буркнул Ингер. – Железо-то надо добывать? А откуда его добудешь? Не из земли же? Ха-ха!.. И не сыщешь, кроме как не отпилишь от древних построек… они все ближе к Стене мира и в перевалах между Верхними и Нижними землями встречаются. Умыкатели железа – это наследственная профессия. У каждого из них есть иаджикк – это такая штука, которая берет любой сплав. Иаджикк переходит по наследству от отцов и дедов, сейчас их делать уже не умеют. Есть свободные умыкатели, а есть прикрепленные, то есть те, у кого разрешение от Храма. А уж у тех, у кого есть разрешение от Храма на добычу железа, у тех иаджикки огромные, их только на повозке с парой лошадей перевозить.

– А откуда же железо брали древние? – озадачил его вопросом Леннар. – Да и другие металлы?

Вопрос явно поставил его собеседника в тупик.

– Гм… откуда? Ну так, верно, Илдыз открыл им какой-то нечистый способ добычи! За что боги и разгневались.

– Гм… значит, теперь нашелся чистый способ, – задумчиво протянул Леннар, качнув головой. – Берешь этот ваш иаджикк и давай себе отпиливать от старой конструкции, еще до эры Благолепия созданной. А потом переплавляешь и по-новой вещицу выковываешь? Так? Да-а. Ну и дела тут у вас… – Он слабо пожал плечами. – Ну ладно… в чужой монастырь со своим уставом – никак… Я понимаю… Пошли, братцы.

Толстый Бинго топнул ногой и сказал:

– Ах, ну я же вспомнил! Железо падает с неба! А что? Это правда, лопни мое брюхо! Истинная правда, клянусь чревом Берла! Не так давно с неба упала огромная железная штуковина размером с добрую половину нашей деревни, и было это у города Кастелла, у нас, в Арламдоре! Мужики рассказывали… Эту штуку назвали «лепестком Ааааму» и говорили, что вправду она издали похожа на лепесток. Только какой!.. Он глубоко ушел в землю, а то, что осталось снаружи, все равно в двадцать или тридцать ростов Ингера будет!.. Вся земля загудела, когда «лепесток Ааааму» рухнул с неба, а озеро подле деревни Хмари расплеснулось и смыло около десяти дворов!

– Это правда, – подтвердил и Ингер, – я слышал перетолки об этом на давешней ярмарке. Мужики из умыкателей железа сказывали… Да, это правда! Они трепали, что шапку с головы ломит, когда голову запрокидываешь, чтобы углядеть, на сколько вверх уходит тот «лепесток»!

Леннар скептически покачал головой. Ингер наблюдал за ним. Внешне простодушный, крестьянин был не так уж прост и понял, почувствовал, что его гость и не подумал верить в сказанное… Обида качнулась в сердце Ингера. «Вот ты каков, братец, – подумал он, – ни во что не веришь… Уж не из Ревнителей ли ты?.. Сказывают, что они не верят в богов и коверкают молитвы, возносимые даже Ааааму. И недаром они запрещают поминать имя Аллианн, пресветлой девы!»

«Безбожник, – подумал и Бинго. – Безбожник, а то и сам черт, а то откуда ж он столько знает»? Впрочем, глупые его подозрения улетучились с первым же глотком мясной похлебки, которую предложил ему на привале Леннар.

Второе странное происшествие произошло через несколько дней после этой прогулки. Ингер передоверил Леннару часть своей работы. Леннар уже забыл о разговоре про старателей и «лепесток Ааааму» – он увлекся разработкой новой технологии выделки кож. Поскольку те пещерные методы, какие применяли в производстве сначала кожаного сырья, а потом кожевенных изделий братья Ингер, Бинго и еще третий, самый младший, иначе чем варварством назвать было нельзя. Впрочем, время от времени Леннар спрашивал себя: собственно, а почему он так категоричен и отчего он думает, что откуда-то вытащенные им на свет божий новые правила выделки кож будут лучше?

В тот день заболел старый Герлинн, глава семейства, и Инара стала греть на огне огромный чан воды. Ингер хлопнул ладонью по лбу, во всеуслышание назвался идиотом и, испарившись, очень скоро вернулся с «пальцем Берла» в руке. Увесистый металлический рог, тускло поблескивающий тремя круглыми светлыми выступами, вызвал бурю восторга у захворавшего старика Герлинна – особенно после того, как Ингер рассказал о своем визите в мирской придел ланкарнакского Храма и о том, что он влил силу в семейную реликвию. Герлинн поднялся с постели, несмотря на протесты дочери, и, выхватив у сына «палец Берла», сунул его в котел с водой, стоявший на огне. При этом старый Герлинн беспрестанно бормотал какую-то немудреную молитву, похожую на заклинание. Инара внимательно наблюдала за манипуляциями отца, глупый Бинго и вовсе открыл рот… Было на что посмотреть. Вода, едва нагревшаяся, хотя чан стоял на огне уже приличное время, вдруг подернулась белым дымком, тронулась, замутилась, у стенок котла пробежали первые пузырьки. На поверхность выскочил первый пузырь, наполненный горячим паром, за ним – второй, и тут же вода закипела так, что несколько струек обварили руку Герлинна. Старик едва успел отдернуть руку с крепко зажатым в ней «пальцем Берла».

– Недостаточно усердно произнес молитву, – заявил он детям и стоявшему чуть поодаль Леннару, – вот и ошпарился. Ну, спасибо, сынок! Скоро похолодает, а мы в тепле будем, даже дров не надо! Главное – правильно произнести молитву Берлу! Даже не касайтесь «пальца» без особой на то молитвы! А впрочем, вообще не трогайте. Лучше я сам буду распоряжаться реликвией, которую мне отец передал, а ему – его отец и дед! Вот так, – добавил старик, отличавшийся довольно вздорным нравом (особенно при простуде и болях в пояснице и суставах). – Давай, дочка, омой меня и врачуй!..

Вечером того дня Леннар добрался до «пальца Берла», невзирая на запрет, положенный отцом Ингера и Инары. Странное, упруго прыгающее в груди чувство вызвал этот предмет у человека, найденного в овраге у Проклятого леса. Он даже закрыл глаза, чтобы не отвлекаться на внешний вид диковины и почувствовать ее подушечками пальцем, а потом и всей кистью. Значит, молитва?.. Леннар открыл глаза и увидел, что у самого основания рогообразного «пальца», на небольшом утолщении идут одна за другой несколько выступов. Кнопки… кажется, так это следует называть, всплыло в мозгу Леннара. Он отступил к стене, огляделся и, убедившись, что его никто не видит, продолжил осмотр. Кончик «пальца» содержал в себе черное углубление, из которого торчал штырь. Леннар замычал и тряхнул головой, потому что все это показалось ему болезненно знакомым и очень-очень простым, понятным… Обманчивое, мучительно ускользающее ощущение это тотчас отступило, отхлынуло, и Леннар оказался все тем же, кем он и являлся в данный момент – безродным чужеземцем, нагло взявшим реликвию облагодетельствовавшей его семьи. Нахалом, прикоснувшимся к ценной вещи, которую нельзя брать без особой молитвы богу Берлу и без разрешения старика Герлинна.

И тут кто-то сказал ему изменившимся, хриплым голосом:

– Что ты делаешь?

Леннар вскинул голову. В дверях, угрожающе наклонив голову и сжав мощные кулаки, стоял Ингер. У добряка кожевенника сейчас был грозный вид. Он недобро сощурил глаза, а на высоких массивных скулах перекатывались желваки.

Леннар пробормотал что-то в оправдание. Кажется, не слишком удачное. Ингер шагнул вперед, и его огромная фигура выросла напротив Леннара, почти притиснув того к стене.

– Ты же слышал, что сказал отец. Или ты по-нашему еще хреново понимаешь? Что-то не похоже… – тихо сказал Ингер, комкая в руке обрывок грубой бычьей кожи.

От него вдруг повеяло темной животной угрозой, не менее явственной и ощутимой, чем запах пота и все перебивающего зловония свежедубленной кожи. Леннар отодвинулся к стене, чувствуя, как лопатки вжимаются в выпуклость тесаного бревна, и проговорил:

– Я только посмотрел… Я. Только. Посмотрел. Даже не использовал.

– А что хотел?..

– Мне показалось, что… что я уже видел такие штуки.

– Такие штуки есть в каждом селе, а уж в городах их много. Но дело все в том, что это наш «палец Берла»! Наш, батин и наш!.. А ты… ты…

– Мне кажется, что я еще ничего дурного не сделал! – негромко проговорил Леннар и попытался выскользнуть из-под обширной тени Ингера, но тот выставил руку, преграждая ему путь. – Мне кажется, что я стараюсь помочь вам по хозяйству и вообще… А вот эта штука… Ну да! Ах… ах ты!..

Леннар проскользнул под рукой Ингера так ловко, что здоровяк кожевенник не успел ему помешать. В углу стояла бочка с водой, и Леннар без раздумий сунул в нее «палец Берла», надавив сразу на все выступы на утолщении диковины. При этом он говорил:

– Мне кажется, я припоминаю… Наверное, это деталь… переделанная под… ну… Смотрите, да! Нагревание воды… энергия… заряд…

Леннар вдруг задрожал всем телом и упустил «палец» в кадушку. Ингер взревел и бросился на Леннара. Он не успел углядеть, что в дверях, заломив тонкие руки, стоит окаменевшая Инара.

– Ингер, брат!..

Ее тонкий голос не дошел до сознания Ингера. Он настиг Леннара и ударил.

В этот удар вылилось все то, что накопилось в Ингере за дни пребывания Леннара в его доме: постоянное напряжение, смутные страхи и тревоги, память о странном разговоре с омм-Моолнаром, явно имевшем какое-то отношение к найденышу (как это настойчиво мерещилось бедняге Ингеру); а еще – досада и, наконец, суеверные подозрения, круто обросшие плотью неприязни. Все назревшее прорвалось и вылилось в мощном ударе, способном свалить даже здоровенного быка, а не то что недавнего найденыша, едва очухавшегося после болезни.

– Инге-е-е-ер!!! – закричала Инара, срываясь с места. Она знала силу брата, она помнила недавнюю немощь Леннара, пригвоздившую его к ложу.

Но она не успела.

Удар у Ингера в самом деле получился очень сильным. Вспыльчивый кожевенник вложил в него всю свою мощь, и, бесспорно, Леннару пришлось бы плохо, если бы он не принял этот удар. Очень просто. Леннар качнулся всем корпусом в сторону, выводя голову из-под убойной позиции, чуть присел…

…а его левая рука, выбросившись вверх и в сторону, перехватила мощную десницу Ингера в запястье. Запрокидываясь назад, Леннар потянул руку Ингера к стене, придавая кулаку еще более стремительное ускорение. Хрясь! Стена вздрогнула от могучего удара, сверху посыпалась труха, несколько деревянных образков сорвались на пол и на стол. Жалобно и глухо брякнула посуда. Ингер потерял равновесие, а Леннар, не выпуская его запястья, ударил с правой руки точно под ребра соперника, начисто сбив тому дыхание. Изо рта Ингера вырвался раздавленный гортанный вопль, перешедший в хрип… Леннар одним стремительным, хищно-плавным движением выскользнул из-под накренившегося и закачавшегося Ингера и, оказавшись спиной к его мощной спине, резко вонзил свой левый локоть в основание черепа Ингера. Тот повалился как подкошенный, ударившись лицом о стену, и медленно сполз по ней на пол. Леннар, вдруг устыдившись этой невесть откуда вспыхнувшей в нем агрессии, отскочил в сторону, едва не сбив с ног Инару.

Та во все глаза смотрела на брата, на какое-то время лишившегося чувств, а теперь потерянно ворочающегося на полу.

– Я… не хотел, – сказал Леннар тихо, – я защищался. Ты же видела… Ты видела?

– Я испугалась, – просто ответила она.

– За… кого?

– За тебя, конечно. Только вот не за того боялась… Это как же? Ведь мой брат самый сильный человек в нашей деревне, да и в Ланкарнаке как-то на состязаниях он проиграл только одному мельнику из Секве, который таскает по четыре мешка муки зараз. – Она перевела взгляд с брата на Леннара, в ее темных глазах появилась тревога. Инара оглядела его так, словно видела в первый раз.

– Кто ты такой?

– Я и сам бы хотел это узнать, – без промедления ответил он и шагнул к Ингеру. Нужно ведь приводить в чувство бедолагу, пострадавшего так неожиданно и так серьезно… Да и «палец Берла» из уже вскипевшей воды выловить тоже не мешало бы.

Первым желанием очухавшегося Ингера было немедленно выдворить обидчика из дому. Когда вмешавшаяся Инара робко заметила, что Леннар еще не до конца выздоровел, братья Ингера предательски заржали, а сам пострадавший взревел:

– Если он еще не вывел из себя хворобу, тогда я – сам бог Берл во плоти! Или нет, сам Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!!!

– Не богохульствуй, сын, – строго заметил старик Герлинн, почесывая в редкой бороде всей пятерней.

– Да чего там, папаша! Он мне кровь пущает, а я его корми, пои и бредни его слушай, да? Больной! А ты видал, как он меня заломал? Меня!!!

– Не видал, – важно сказал старик, – а заломал, так и правильно. Дерзкий ты стал, Ингер, после той перемолви с господином Ревнителем совсем забурел. А поучить тебя некому. Вот тебя он и поучил. Хотя я и не видал.

– Я тоже! – рыкнул Ингер. – Так быстро… я и понять ничего не успел!

– Да я сам не понял, как это у меня так получилось, – оправдывался Леннар, – наверное, очень сильно жить захотелось.

Тут снова вмешалась Инара:

– Да, в самом деле. Не забывай, что он недавно и на ногах стоять не мог, а ты, братец, всей своей тушей на него попер. Зашиб бы, не увернись он!..

– Больной!!! – снова взревел Ингер и так хватил здоровенным кулачищем по грубо сработанному табурету, что тот разлетелся в щепки.

Взглянув на это деяние рук Ингеровых, Леннар лишний раз возблагодарил богов – или к кому там следует обращаться в таком случае, – что ему удалось так удачно вывернуться…

– Сожри меня тварь из Язвы Илдыза, если он больной!!!

В таком ключе разговор продолжался весь вечер, а наутро было решено Леннара на улицу не выставлять, тем паче что подступали холода. Однако же Ингер и семейство его уверились, что Леннар очень, очень не прост. «Переодетый Ревнитель, которому невесть что от нас надо… Провинился и прячется от своих, наверное», – думал Ингер. «Хорош парень, ловок и увертлив, с головой, вот бы такого дочери в пару», – размышлял старик Герлинн. «Перевертыш-оборотень али демон Илдыза какой, лучше его не трогать», – думал толстяк Бинго, обходя Леннара далеко стороной. Инара же… Что думала Инара, она скрывала, кажется, даже от самой себя.

Вспыльчив Ингер, но отходчив. Кроме того, последующие события отодвинули эту стычку на задний план, и Ингер забыл о ней. Начались работы по выделке кож согласно методикам Леннара. Ингеру пришлось дважды съездить в Ланкарнак, чтобы приобрести множество инструмента и материалов, отсутствующих в его мастерской. На это ушли все деньги, которые оставались у Ингера после последней, удачной для него, ярмарки в столице. Сколько было сомнений, сколько страхов и колебаний!.. Скупой старик Герлинн, как ни был уверен в сметке и сноровке Леннара, все равно то и дело ворчал, кряхтел: ох, сколько монет плочено, сколько всего трачено, а толк-от – неизвестно, будет он али нет?..

Впрочем, первые же опыты опрокинули все сомнения. Выделанные по методу Леннара и с помощью налаженного им оборудования кожи оказались такого изумительного качества, что семейство кожевенников немедленно поспешило закрыть рты. А ведь были голоса (в частности, тупоумного Бинго): дескать, что вы его слушаете, безродного пса, который только впустую переведет кожи и растратит драгоценное время? Это ж сколько убытку, а?!

За выделкой кож следовали кройка и пошив кожаной одежды, обуви, утвари, пошив и отделка поясов, ремней; теперь все предпочитали помалкивать. Ингер и его братья работали преимущественно на подхвате, основную работу выполнял Леннар. Время от времени на его лице появлялось какое-то почти детское выражение: откуда, откуда я все это знаю? Откуда в руках эти умения, эта пластика?.. И он бросался на работу с новой силой и новым вдохновением, потому что уже твердо знал: да, он на том пути, который выведет его к правильному пониманию самого себя и – чужого и странного, но все смутно узнаваемого мира, что вокруг него.

И вот в один прекрасный день Ингер, гордый тем, что он везет на ярмарку товар неслыханного качества, отправился в Ланкарнак на новой телеге, запряженной ослом в новой же, свежевыделанной кожаной упряжи. Конечно же в этот день он начисто забыл обо всех обидах и подозрениях, связанных с именем Леннара. Хотя как раз накануне добавился еще один, третий, повод.

4

– Что такое Язва Илдыза? – спросил Леннар.

Вопрос был тем более внезапен, что задавший его, казалось бы, всецело поглощен едой. В семье Ингера не было принято говорить за столом.

Ингер поднял голову. Его нижняя челюсть работала вовсю, на скулах ходили широкие, упругие желваки.

– Что? – с набитым ртом промямлил он.

Кроме Леннара и Ингера за столом оставалась еще Инара, которая мелкими глотками допивала теплый фруктовый взвар. Именно она ответила на вопрос Леннара:

– Язва Илдыза… неужели ты ни разу не видел? Значит, все-таки есть земли, в которых нет этих… этих проклятых мест. Ну, Язв Илдыза много. Прежде всего – Проклятый лес, из оврага возле которого ты, Леннар, выполз. В окрестностях Ланкарнака, нашей столицы, есть еще две таких Язвы, а вообще, как говорят ученые люди, в землях Арламдора таких Язв семь или восемь. Язва Илдыза – запретное место, отмеченное красными вешками Храма. Строго-настрого воспрещается кому-либо ходить в те места. Я видела собственными глазами одно… не считая Проклятого леса, конечно. Это – огромный серый чертог, из которого сочится странный зеленоватый дым. Дым без запаха, но, видать, тлетворный, потому что близ Язвы не растут трава и деревья, а торчат лишь обугленные черные раскоряки, которые называют побегами тьмы.

– Не больно-то изобретательное название, – пробормотал Леннар, уставившись в грубо отшлифованную поверхность столешницы прямо перед собой. – Чудны дела ваши, боги…

– А ты ему еще про Поющие расщелины расскажи, раз он такой любопытный, – прожевав, наконец-то проклюнулся Ингер. – Раз уж ему потребно знать… Ой не к добру такое говорить! – посерьезнев, добавил он и осенил себя знаком Ааааму. – Ты бы попридержала язык, сестренка! А тебе, братец, уж коли надо знать, так пойди к весельчаку Лайбо! Он парень отчаянный, сказывают, вокруг Язвы Илдыза хаживал да в Проклятый лес налаживался сходить, еще когда малый был. Хорошо, отец его, Борм, разложил сынка на конюшне да выпорол хорошенько, чтоб впрок вложить для ума!.. Только не пошло на пользу: Лайбо, говорят, недавно таскался к Поющей расщелине и туда заглядывал, факелом тыкал да любопытствовал…

– И что?..

– А вот ты у него и спроси, раз так надо! – буркнул Ингер. – Ты куда, к Лайбо, что ли? Так надолго не пропадай, нам к завтрашнему, чтоб в город, готовиться надобно!

Весельчак Лайбо, которого Леннар нашел на окраине деревни, у ручья, сверкнул белыми зубами и хмыкнул:

– А тебе-то зачем? Ты, сказывают, сам из тех мест? Поди, нечистый, э? Ну шучу, шучу! Что мне тебя злить, ты, говорят, Ингера так оглоушил, что он до сих пор не очухался! Скажу, раз уж тебе интересно. А что, в твоих землях нет ни Язв, не Поющих расщелин?

– Не припомню что-то, – честно ответил Леннар. – Ну что, Лайбо, может, покажешь, что это за диковины такие? А то меня давно уже удивительными историями потчуют, вон на днях Бинго Бревно рассказал про какой-то «лепесток Ааааму», рухнувший с неба где-то у города Кастелла.

Лайбо, поблескивая своими небольшими, враз посерьезневшими глазами, смотрел на Леннара. Потом поправил на груди рубаху и ответил неспешно, важно:

– И это правда. Чудной ты, непонятный, чтоб меня!.. Зачем оно тебе?

– Нужно, раз спрашиваю.

Лайбо почесал в затылке, ероша без того всклокоченные светлые волосы, и наконец вымолвил:

– Ну вот что. До серого чертога, что в Язве Илдыза, не поеду, до него пару светов и целую темень ехать. Если тебе так уж хочется тварей Илдыза приманить, так лезь в Проклятый лес, он тут недалече. Да ты сам лучше меня про то знаешь!.. – прибавил он, понизив голос и чуть отстраняясь от этого чудаковатого, на взгляд Лайбо, типа. – Про «лепесток Ааааму» я и сам толком не знаю, где он находится, только доподлинно про него мужики на ярмарке в Ланкарнаке травили, а те, кто рассказывал, сильно привирать не будут. А вот Поющую расщелину, а по-нашему, стало быть… – тут Лайбо прибавил совсем уж неприличное прозвище, бытовавшее среди таких вот злоречивых деревенских мужиков, как он сам. – Вот Поющую расщелину посмотреть можно. Только пешком и задаром не пойду. Охота была пятки отбивать. Давай повозку и подавай вина кувшин, тогда поеду. Тут цельный переход ехать, хорошо, если к ночи туда-сюда обернемся.

– Идет, – сказал Леннар.

– Тогда жду тебя у кривого дерева, что возле дороги в столицу. Да вино не забудь! – добавил весельчак Лайбо и умчался.

Ингер и его братья были в мастерской, старик Герлинн со своей старухой дремал после сытного обеда, так что Леннар беспрепятственно взял повозку и осла. Он уже выехал за ворота, когда его остановил голос Инары:

– Ты куда?

Леннар не ответил; впрочем, она и не стала вдаваться в дальнейшие расспросы, а просто села на край повозки и сказала:

– Я сама знаю. Я с тобой, можно?

– Ингер будет гневаться.

– А он так и так будет. Ну, после того что уже было, он не станет вымещать свою злобу на тебе. Да и добрый он, отходчивый. Поехали. Ведь ты – к Поющей расщелине?

Леннар окинул взглядом девушку, которую он сам назвал сестрой, и отметил, что она зачем-то надела лучшее свое платье, в котором по праздникам ходит в деревенскую храмовую башенку. На ее побледневшем лице особенно темными казалась большие бархатные глаза. Инара отлично чувствовала, что он смотрит, но не поднимала взгляда. Промолвила:

– Наверное, Лайбо тебя ждет, так?

– Ты догадливая.

– А ты… – Она вскинула глаза и, сведя брови, договорила: – А ты закрытый. Как дверь за пятью замками и дюжиной засовов. Не скажу – темный, но… Я не могу понять тебя.

– Да я сам не могу понять себя! – с хорошо сыгранной веселостью отозвался Леннар и хлестнул осла по налитому боку.

К Поющей расщелине они приехали, когда уже начало смеркаться. Небо посерело, подтаивающие желтые круги пролегли в его неизмеримой высоте. Лайбо непрестанно крутил головой, острил, суетился, пил вино и норовил ухватить Инару то за бок, то за бедро, а то и за грудь. Кончилось тем, что она врезала ему под дых, да так, что шутник сверзился с повозки и едва не свернул себе шею. Рука у Инары была тяжелая, как у ее отца и братьев. Леннар, правивший повозкой, не обернулся, а только хмыкнул.

– Видишь, во-о-он там, в небе, неподвижное серое облачко, низкое, унылое такое, – наконец, сказал Лайбо. – Видишь? Оно стоит точно над Поющей расщелиной. Дождь ли, ветер или ясно, оно всегда тут. Так что Поющую определяют издалека и – объезжают стороной. Так заповедано Храмом. Хотя сами храмовники и даже Ревнители, орденские братья, не очень-то сюда суются. Так что ежели ты хочешь поближе – поехали. Только Инару тут оставим. Узнай Ингер, что мы ее к самой расщелине таскали, не сносить нам тогда головы. Лично моя мне еще пригодится: я на ярмарке а-атличный картуз прикупил! Перед девками красоваться горазд, – сообщил Лайбо и прыгнул с повозки. – Дальше пешком, – закончил он. – На возу не проедешь. Сиди тут, девка.

– Девкой ту овцу будешь называть, на которой жениться собирался, – отповедала Инара. – С вами пойду.

– А кто ж повозку и осла будет караулить? Нет, мне-то все едино, добро не мое, а кожевенниково. Ему и убыток, если что.

– Да где ж ты видел, чтоб рядом с Поющими расщелинами или Язвами Илдыза воровали скот и добро? – ответила девушка. – Ой, говори, да не заговаривайся, Лайбо-плут!

Леннар уже не слышал перепалки. Перепрыгивая с камня на камень, взбираясь по склонам холмов и преодолевая овражки, он продвигался к Поющей расщелине. Верно было название, данное крестьянами: странные, тоскливые звуки наполняли воздух в этом месте, они стелились над неровной почвой, над громоздившимися там и сям валунами, над грядами неровных острых холмов, поросших мясистыми хвощами и сероватым мхом. Можно было бы сказать, что это выл ветер, – когда б воздух не был совершенно неподвижен, глух, словно все движение в нем остановилось, ветер устал и припал к земле…

Леннар преодолел крутое взгорье, поросшее редкой желтоватой травой, похожей на вереск. Тут из земли торчали зазубренные каменные осколки, похожие на зубы вымершего хищного гиганта. Леннар взглянул вниз, под ноги – туда, где в трех анниях[5] под ним в земле проходил прямой черный пролом. В нем и вдоль него танцевала серая пыль, и именно из глубин пролома рвались эти странные завывающие звуки. Пролом был необычайно правильной формы, и создавалось впечатление, что не природа, а чьи-то умелые руки выбили в здешней скальной породе эту расщелину. Пролом в земле был не шире шага, длиной около тридцати шагов и с каждой стороны заканчивался волнообразным изгибом. Сверху, особенно в сумерках, могло показаться, что на землю бросили огромную черную полосу металла ли, выкрашенного или обугленного дерева ли…

– Уф…

Леннар присел на корточки и, взяв с земли камешек, бросил в Поющую расщелину. Прислушался. Поначалу ничего не изменилось, но вдруг среди унылого завывания выделился резкий, все крепнущий звук, рванул – и Леннару показалось, что окружающие его сумерки с треском подались, разорвались, раздернулись, как крепкая, но уступающаяся напору ткань. Леннар машинально отпрянул и, обернувшись, увидел, что к нему подходят Инара и Лайбо. Оба мрачны и напряжены.

– Я однажды на спор туда помочился, – вдруг сообщил Лайбо, – давно, еще в детстве… Ух, влетело! Пять седмиц меня отмаливали, откачивали!

– А что случилось?..

– Огонь. Оттуда вырвался сноп огня. Хохочущего огня. Конечно, мне могло показаться, но только я потом на год дар речи потерял. А все равно с тех пор манит меня к таким вот проклятым местам. Это как больной зуб, знаешь – больно, а руки так и тянутся в нем лучиной поковырять, боль промерить до дна…

Леннар промолчал. И даже Инара, узнавшая его лучше остальных, не могла понять по лицу Леннара, что думает обо всем этом странный найденыш из Проклятого леса.

А может – просто не хотела, боялась понять.

Когда домашние узнали, куда ездили Леннар и Инара, Ингер хотел придушить Леннара шлеей, но вовремя образумился и только прошипел:

– Ладно, сам, видать, подпорченный… но Инару… Инару-то, сестру, зачем туда потащил?!

– Видно, судьба моя такая – хотеть того, что тебе не мило, брат, – резко ответила Инара, и было в ее голосе что-то такое, что никто не рискнул возражать ей. Даже вздорный папаша, старик Герлинн, упрямец и самодур.

А Леннар этой ночью никак не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок, а перед глазами стоял провал Поющей расщелины – геометрически правильной формы, в виде вытянутого прямоугольника со сторонами в один и тридцать шагов… И выл, выл в ушах разрываемый серый воздух…

…Так вот, как раз на следующий день Ингер отправился в Ланкарнак на новой телеге, запряженной ослом в новой же, свежевыделанной кожаной упряжи. Он взял вровень своего обычного товару и – нового, по советам Леннара сработанного. Его напутствовали добрыми словами и призвали к осторожности. Особенно упорно повторял старик Герлинн: «Будь осторожен, будь осторожен, сынок!» Отец знал, что говорил.

Как раз в этот день, проводив Ингера, Леннар вышел на дорогу; в этот день застала его в задумчивости Инара и состоялся этот короткий, чуть сбивчивый разговор:

– Ты хочешь уйти от нас?

– Я не знаю.

– Но ты не останешься?

– Я не знаю.

Молчание. Пыль, танцующая фонтанчиками по сельской дороге. Чарующий запах горькой полыни…

– Зачем тебе это? Поющая расщелина, вопросы о Язвах Илдыза? О «лепестке Ааааму», чье истинное Имя неназываемо?

– Нет, не я – кто-то внутри меня спрашивает.

– Что это? – вдруг спросила Инара, вглядываясь в даль.

Леннар прищурился и произнес:

– Я ничего не вижу.

– Наверное, ты еще не совсем выздоровел, – сказала Инара и, как ни грустно ей было, едва удержалась от смеха: вспомнила, что говорил по этому поводу Ингер, пострадавший от руки болезного Леннара.

– Да нет, мои глаза хорошо видят, – отозвался он.

– Тогда гляди: вон там!!!

Вдали показалось облако пыли, которое поднималось на дороге всякий раз, когда ехал обоз с ярмарки или скакали верховые из пошлинного обложения Ланкарнака. Но у Инары была тонкая интуиция, несравненно более тонкая, чем у Леннара, который, кажется, еще не отошел, не оттаял до конца от своего недуга. Она широко раскрыла глаза и произнесла:

– Это едет Ингер. Он возвращается с ярмарки.

– Еще рано. Я не думаю, что он уже успел распродать свой товар. На этот раз он забрал очень большую партию и едва ли вернется до завтрашнего вечера, заночует в Ланкарнаке. Ну, я почти в этом уверен, – добавил Леннар чуть тише.

– Нет, это Ингер, – упрямо твердила Инара. – Это он, он! Посмотри! Возвращается вместе со своей повозкой и поклажей. Видишь? А кто… кто это скачет за ним в столбе пыли?

Леннар вытянул руку и едва успел поддержать девушку, потому что у нее подогнулись ноги и она едва не упала.

– Ревнители!.. Конные!.. – выдохнула она. – Отпусти… отпусти меня! Ревнители Благолепия из ланкарнакского Храма!

Она оказалась права. По совершенно пустынной улице (еще минуту назад она такой не была) проехала повозка, груженная кожами. На ней поверх груза сидел Ингер, глядя прямо перед собой мутным, застывшим взглядом. Да!.. Инара оказалась совершенно права. Вслед за Ингером, в некотором отдалении, сомкнутым строем скакали шестеро на белых конях, в светлых одеяниях с наплечниками, молодцевато перетянутых красными поясами.

Все были вооружены.

Замыкала процессию небольшая карета, влекомая парой белых лошадей. Передок кареты был приоткрыт, и тот, кто сидел в ней, правил лошадьми. Но так как его не было видно, создавалось впечатление, что лошади сами, никем не понукаемые, везут карету к нужному месту.

– Стоять! – закричал один из Ревнителей, не кто иной, как старый знакомый кожевенника Ингера омм-Моолнар. Если их предыдущую встречу вообще можно назвать знакомством.

Карета поравнялась с повозкой бедняги Ингера, и из нее выпрыгнул средних лет человек в очень красивом голубом одеянии с серебристо-серыми рукавами, зашнурованными на локтях и запястьях. На его груди красовался светский знак бога Ааааму, чье истинное Имя неназываемо: раскрытая алая ладонь с пальцами, расходящимися подобно лучам. Ладонь была изображена с большим искусством, вплоть до всех линий и бугорков.

Это был жрец Благолепия. И, судя по некоторым деталям облачения, в весьма высоком сане.

Инара окаменела. Никогда, никогда за все время существования их деревни ни один ланкарнакский жрец из Храма не удостаивал своим визитом жалкое поселение, застрявшее близ зловещих окраин Проклятого леса!.. А тут вдруг – один из носителей Чистоты веры, да еще в сопровождении шестерых младших Ревнителей, братьев из страшного ордена! Инара тотчас же вспомнила рассказ Ингера о разговоре с Моолнаром, о странной, страшной клятве, которую тот дал в том, что не причинит Ингеру никакого вреда, если он расскажет всю правду… Какую правду? Что нужно тут этим людям, носителям высшей власти, о которой не мог даже мечтать правитель Ланкарнака, обвешанная драгоценностями марионетка, засевшая в роскошном дворце на площади Неба?

Жрец направился к Инаре и Леннару. На его бледном лице с широко поставленными темными глазами лежала печать кротости и нарочитой благожелательности. Ревнители продолжали гарцевать посреди улицы вокруг повозки Ингера, не приближаясь. Жрец поднял левую ладонь с растопыренными пальцами, и Инара тотчас же склонила голову. Леннар стоял, кажется, не понимая, что он должен делать. Жрец быстро взглянул на него, и в его темных глазах тускло сверкнуло что-то похожее на торжество. Впрочем, если жрецы Храма и умели радоваться, то они скрывали это с тщательностью и умением, недоступными простым смертным. Жрец взглянул на Инару и произнес мягким, почти нежным голосом:

– Да пребудут с тобой свет и чистота, дочь мира.

– И с тобой, отец мой, – еле слышно ответила она.

– Зовут меня Алсамаар. Печален я, – продолжал он ровным голосом. – Пришел ко мне младший Ревнитель Моолнар и сообщил, что в Ланкарнаке появился кожевенник Ингер с редкими по тонкости и выделке изделиями из кожи. И принес он одну из вещиц, выделанных твоим братом. Прав был Ревнитель. Это прекрасная работа. Даже кожевенники Храма не всегда способны сработать такие вещи. Взять хотя бы вот этот пояс. – Жрец обернулся, и тотчас же из-за его спины вынырнул Ревнитель; непонятно, как тот с такой молниеносной быстротой успел угадать желание жреца Благолепия, но только стоило упомянуть злополучный пояс, как Ревнитель уже подавал его Алсамаару. – Взять хотя бы этот кожаный пояс, дочь моя, – продолжал он, совершенно не обращая внимания ни на Леннара, ни на вышедших за ворота и склонившихся перед жрецом старика Герлинна, его жену и двух сыновей, братьев Ингера и Инары. – Этот пояс прекрасен. Такой тонкой работы я не держал в руках, такой прекрасной окраски кожи не видел. Говорят, что в стране Гембит, что двумя уровнями выше нас, делают не хуже, но в Гембите я не был и шедевров тамошних мастеров не зрил. А это!.. – Жрец Алсамаар возвысил голос, и в голосе его прозвенели металлические нотки. – Этот пояс гораздо лучше тех, что опоясывают станы младших Ревнителей Благолепия, прибывших со мной. Да о чем я, лживый?! Даже старшие Ревнители, даже жрецы и сам Стерегущий Скверну не носят таких прекрасных поясов! Знал ли твой брат, чем он торговал? Неслыханно, невероятно… Выходит, что любой купец, у которого хватит мошны купить это, опоясался бы вещью, много превосходящей по красоте и крепости красные пояса Ревнителей – символы власти, чистоты и веры!!! Но это еще не все. Среди товаров его были и перчатки. Несколько пар, и сработаны те перчатки, самое малое, не хуже тех, каковые вручают нам, жрецам, при возведении в очередной сан!!! Или этот ремесленник не знал, что перчатки из животной кожи – знак, знак принадлежности к Храму?!

Его голос загремел гневом. Но тотчас же жрец Благолепия с силой ударил себя растопыренной ладонью по лицу, давая понять, что порицает себя за вспышку гнева и ярости, не приличествующую особе его сана. Царила мертвая тишина. Казалось, замолчали даже скот и птица; это не говоря уж о людях. Жрец Алсамаар продолжал тихим, кротким голосом:

– Ведомо ли вам, что это значит? Привезя в Ланкарнак вещи, изготовить которые не под силу простому человеку, твой брат оскорбил тем самым не только нас, кротких служителей Храма, блюстителей чистых душ и сердец. Он оскорбил богов и самого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо! Ведь ясно, что не он сумел сделать эти вещи. Значит, кто? Кому он продался? Твой брат Ингер… Ты посмотри на него. Нет, ты только посмотри на него!

Ингер сидел на повозке, бессильно свесив руки и ноги. Его нижняя губа бессмысленно отвисла, он чуть покачивался взад и вперед, уже, кажется, слабо осознавая, что происходит вокруг него.

– Ясно, что этот человек не может дойти своим умом до… – Жрец прервал сам себя и, вперив в Инару взгляд своих темных глаз, прошелестел: – Тогда кто? Кто и при помощи чего сподобил твоего брата привезти в Ланкарнак изделия столь обольстительной, чудной работы? Говори, дочь мира. Здесь только ты одна чиста и не солжешь мне. Я вижу это столь же ясно, как эти бархатные темно-синие глаза на твоем лице. Говори.

Инара мертвенно побледнела. Леннар скосил глаза и увидел, как на ее виске пульсирует нежно-голубоватая полупрозрачная жилка.

– Не надо, – сказал он отрывисто и сделал шаг вперед, – не надо, жрец. Это я научил ее брата. Я, и никто другой. И готов доказать тебе, что говорю истинную правду.

Казалось, Алсамаар только и ждал этого ответа. Его глаза полыхнули торжеством, как ни старался он скрыть свои эмоции. Он взглянул на Леннара и произнес:

– Наверное, ты появился в этой деревне не так давно, не правда ли?

– Да, о великий жрец!.. – завопил старик Герлинн, которого вообще-то никто и не спрашивал. Он вылетел из своего двора, как пробка из винного кувшина, и повалился к ногам жреца Алсамаара. Все лучшие качества были начисто вытеснены из души старого скупердяя одним-единственным устремлением: отвести подозрение от своего сына и от всей своей семьи, ну и, конечно, тем самым спасти собственную старую шкуру. – Это он, он! Его подобрал Ингер неподалеку от Проклятого леса пятнадцать или двадцать светов тому назад! Каюсь, он жил в моем доме, но лишь потому, что я чту заветы великих богов и не могу выгнать больного, умирающего человека! Верь мне, о отец!

Кривая печальная усмешка появилась на губах Леннара.

– А вчера, каюсь, взял он моего осла… то есть лошака… Нет, осла, осла… и поехал, значит, на нем к Поющей расщелине, к проклятому Храмом месту!.. Даю обет принести того осла в жертву великому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, и еще пять несушек с птичьего двора!

– Светозарный не примет твоей жертвы, – презрительно сказал служитель ланкарнакского Храма. – Прирежь свой скот лучше на потребу Блькалла, бога нечистот!

Инара брезгливо отодвинулась от собственного отца, валяющегося в ногах у неподвижного, как статуя, жреца. Алсамаар поднял руку, и тотчас Ревнители, один за другим соскочив с коней, устремились в дом и в мастерскую. Остался лишь омм-Моолнар. Он вынул кинжал и, сдернув с воза беспомощного Ингера, приставил к его горлу сверкающее лезвие. Произнес, обращаясь к Леннару:

– Он подобрал тебя в тот день, когда возвращался с ярмарки в Ланкарнаке? Так? Или раньше?

– В тот день, – не задумываясь, ответил Леннар.

– Значит, он не солгал мне тогда, – ровно выговорил младший Ревнитель и, убрав кинжал от горла Ингера, вдруг коротким взмахом вогнал лезвие по самую рукоять в правую его руку, чуть пониже плеча.

Ингер закричал от боли, но тотчас захлебнулся. Зажал рану рукой, сквозь пальцы упруго пробивались струйки крови. Инара и Леннар молча смотрели, не находя слов, да и не ища их.

Жрец Алсамаар, казалось, ничуть не удивился такому поступку младшего Ревнителя Моолнара. Он поднял руку с отставленным мизинцем и, покачивая им в воздухе, взвешивая каждое слово, сказал Инаре:

– Твой брат сказал тогда правду, потому и не умер. Мы оказали ему милость. Пусть, пока заживает его рука и пока он не может ею работать, боги вложат ему в голову разум, а в сердце – чистоту помыслов, которые он чуть было не утратил.

Жрецы Храма всегда умели облекать даже самые гнусные свои поступки в прекрасные, возвышенные словесные формы.

Через короткое время Ревнители и жрец Алсамаар оставили деревню, забрав с собой все то, при помощи чего Ингер сумел, на свою беду, выделать такие прекрасные изделия: инструменты, сосуды со смесями и реактивами… В отдельном ларце они везли таинственную табличку с надписью, благодаря которой незнакомец, найденный в овраге у Проклятого леса, обрел имя: Леннар. Но они увозили не только имя. Главное, они увезли с собой и самого Леннара. Из дома слышались сдавленные стенания Ингера, оханья и аханья, причитания огорошенной и перепуганной родни – а Инара стояла на дороге и, глядя вслед уезжающим, шептала:

– Ну вот и разлучили. Леннар, ты…

Но она знала, что это не последняя разлука, потому что разлуки для того и существуют, чтобы были встречи. Она знала. Она была права.

5

– Храм Благолепия. Взгляни, чужестранец. Едва ли ты припомнишь что-либо прекраснее этого на своем не таком уж длинном веку.

Леннар мысленно согласился с жрецом Алсамааром, пафосно изрекшим эти слова. Конечно, он не припомнит ничего прекраснее. Пока не припомнит. Потому что в памяти Леннара четко отпечаталось только одно строение: неуклюжий, хоть и добротно сработанный дом Ингера и его семьи, с мастерской, с хозяйственными и складскими пристройками, лепящимися к жилому помещению…

Ланкарнакский Храм Благолепия в самом деле был красив и величествен. Недаром он носил высокое наименование Второго Святилища Мира. Первое, как известно, высится в Верхней земле Ганахиде, и в нем простирает свои длани сам Сын Неба, Верховный предстоятель веры. Ланкарнакский Храм высился в центре города, на холме, и считался самым высоким зданием столицы. Да еще бы было иначе, если законодательно (читай: волей верховного жреца, или Стерегущего Скверну) было воспрещено строить здания выше Храма. Выше хоть на локоть. Когда-то, быть может, не так уж и давно, как теперь принято считать, купец Авдизий попытался войти в конфликт с Храмом и на свои несметные богатства построил башню, на три локтя превышавшую по высоте Храм Благолепия. И что же?.. Смутные, странные, давно выродившиеся в сплетню слухи твердили: Стерегущий Скверну вышел из главного портала Храма, простер к башне Авдизия две ладони с растопыренными пальцами и произнес заклятие, обращенное то ли к богу строительства Дариалу и богу плодородия Гиигу, то ли к самому их отцу, великому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Строители Авдизиевой башни один за другим сошли с ума, разрушили построенное ими великолепное сооружение до основания и даже вырыли на его месте глубокую яму. А потом принялись убивать друг друга. Так что пришедшим на место этого побоища Ревнителям осталось только побросать трупы в вырытую яму, забросать их камнями из числа тех, коими слагалась башня. И зарыть. Остатки стройматериалов, еще недавно бывших лучшим чертогом Ланкарнака, вывезли за город и скинули в один из бесчисленных оврагов.

Вот таков был закон, охранявший Храм Благолепия. Если бы Леннар знал о нем, он наверняка вспомнил бы и странный запрет жрецов на постройку домов из камня в родной деревне Ингера. Впрочем, всему свое время…

Леннар, высоко задрав голову, смотрел на грандиозное сооружение. Издали Храм был похож на громадного голубовато-серого осьминога, раскинувшего свои гигантские щупальца в диаметре полутора тысяч анниев, или около четырех белломов. Средний рост человека составлял как раз один анний, так что легко высчитать, сколь огромен был главный Храм Ланкарнака. Сердце Храма билось под высоким чашевидным куполом; купол на самой своей вершине имел небольшую впадину, где собиралась дождевая вода. Впадина казалась небольшой только соотносительно с общими размерами Храма, а так это было целое озерцо, где жрецы, согласно заветам, каждое утро совершали омовение и возносили молитвы. Наверное, на такой высоте до богов ближе, так что до них, небожителей, лучше доходило.

Впрочем, с Небом и поговорками относительно тех, кто мог и может его населять, в этом месте лучше было не шутить. И это Леннару суждено было усвоить в скором времени.

Его ввели в один из восемнадцати пилонов Храма; каждый из пилонов как бы предварял одно из гигантских каменных лучей-«щупалец» грандиозного сооружения. Внутри «щупальца» помещалась огромная, с несколькими параллельными холлами галерея, обведенная балюстрадой и расписанная неведомыми Леннару письменами, испещренная причудливыми фресками и символами поверх них. Среди символов доминировала уже известная ему ладонь с растопыренными пальцами, а также перевернутая чаша, из которой текло то ли красное вино, то ли… легко догадаться что. Кроме того, время от времени встречались изображения сферы, наполненной голубоватым светом; посреди сферы словно плавало нечто черное, похожее на обугленное зерно. Леннара неожиданно заинтересовало это изображение, хотя в тоннеле Храма и без того было на что посмотреть. Он обернулся к идущему вслед за ним жрецу Алсамаару и спросил:

– А что, уважаемый жрец, вот это изображение очень красивое. Здорово. Ваши живописцы весьма искусны. Вот, вот это. Что оно означает?

…Леннар не ожидал такой реакции. Жрец остановился. Его спокойное, кроткое лицо вдруг исказила судорога – и, чтобы никто не видел, что происходит со степенным служителем Храма Благолепия в великом Ланкарнаке, он закрыл лицо руками. Когда он отнял ладони от лица, непроницаемая маска равнодушия сковывала его, и только самый проницательный мог смутно догадаться о том, каких жертв стоило жрецу его самообладание.

– Я вижу, ты невежествен, чужеземец, – глухо произнес он.

– Почему? – едва не обиделся Леннар. Видно, он еще не до конца отошел от своего недуга, иначе понял бы, что обида – самое нелепое чувство, какое только может возникнуть в пределах этих величественных жутких стен.

Алсамаар поднял руки.

– Почему? Ты еще спрашиваешь почему? Потому что только твое невежество может избавить тебя от страшной кары за такой вопрос. Но ты получишь ответ. Тебе рано или поздно предстоит узнать многое – я чувствую. Так это лучше узнай рано. Это – знак Святой Четы.

При этих словах шедшие за ними храмовники (все, кроме Ревнителей) рухнули наземь и начали извиваться на полу, как черви. Властным жестом жрец Алсамаар велел им подниматься.

– И хватит пока об этом. Никто не проник до конца в тайну Святой Четы, кроме Верховного предстоятеля, Стерегущих Скверну и узкого круга посвященных. А тебе я не сказал бы ни слова, более того, приказал бы вырвать язык за твой дерзновенный вопрос, если бы…

– Если бы что? – не удержался Леннар.

– Достаточно, – уклонился от прямого ответа жрец. – Иди. Все, что захочешь, спросишь у старшего храмового Ревнителя Гаара и у самого Стерегущего Скверну, главы нашего Храма. Мы направляемся как раз к ним.

Но Леннар почувствовал, как в нем, несмотря на эти вроде бы вполне вежливые и достойные слова, вдруг колыхнулось какое-то странное, тяжелое чувство. И оно нарастало и нарастало, пока не заставило его вздрогнуть. Это была ненависть. До сих пор – ни в деревне, ни за все время дороги до Храма – он не ощущал ничего, кроме испуга. А сейчас… сейчас он почувствовал, что готов буквально вцепиться в глотки этим людям. Леннар стиснул зубы. Ненависть плохой помощник, она слишком часто заставляет бросаться вперед очертя голову. И вообще, похоже, это пришло к нему откуда-то из той, прошлой жизни, которую он не помнил. И до того, как он вспомнит, отчего так ненавидит этих людей, лучше не давать этому воли…

В храмовом зале Молчания, гигантском полусферическом помещении с куполом, воздетым на огромную, вызывающую головокружение высоту, процессию встретил Ревнитель в более богатой, чем у остальных братьев ордена, одежде. Он жестом показал всем встать к дальней стене. Леннар хотел было задрать голову, чтобы осмотреть место, где он оказался, но к нему тут же подскочил младший Ревнитель и рванул его за шею так, что взгляд чужеземца уперся в пол, выложенный белым с голубоватыми прожилками камнем, похожим на мрамор (если здесь вообще знают мрамор, неожиданно пришло в голову Леннару).

– Стой не шевелясь! – рявкнул он.

Леннар тупо уставился на кончики своих сапог, которые он сам стачал по неизвестно откуда всплывшему в его памяти способу.

– Не поднимай глаз!

И не думал. Только та подспудная, застарелая ненависть вновь колыхнулась внутри. Но Леннар постарался подавить ее. Ненависть слишком часто провоцирует ошибки. А он сейчас, похоже, не имел права ни на одну. К тому же – что он мог поделать? Оставалось только ждать…

– Привет тебе, сын мира! – раздался спустя некоторое время чей-то негромкий хрипловатый голос. – Милость великого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, да пребудет на тебе. Взгляни на меня!

Леннар, который уже понял, что при здешних порядках лучше не прекословить, повиновался. В пяти шагах от себя он увидел невысокого толстого человечка в бледно-голубом облачении, примерно таком же, как и у жреца Алсамаара, только на тон или два светлее. Впрочем, приглядевшись к человечку, Леннар увидел, что тот состоит как бы из двух половин, одна из которых противоречит другой. Более всего он вызывал ассоциации с мраморной глыбой, над которой начал работу гениальный, но нерадивый и склонный к выпивке и веселому времяпрепровождению скульптор. Он начал высекать строгое, характерное лицо с прямым носом, упрямым, отчетливо очерченным ртом и тяжелым властным подбородком. Из-под надбровий смотрели острые, проницательные глаза, полуприкрытые веками, и это усиливало выражение надменности, доминирующее на этом лице. Высокий лоб был изборожден морщинами, глубокая складка залегла на переносице… Но дальше! Гордая шея с мощными жилами вдруг переходила в рыхлые плечи, которые более пристали бы трактирщику, полуразвалившемуся от употребления собственного фирменного сивушного пойла. Корпус Стерегущего походил на бесформенный кусок мрамора, только вытащенный из каменоломни – если продолжать прозрачные аналогии со скульптурой. Довершали образ волосатые кисти рук с коротенькими, жирными пальцами. Слава богам и лично Ааааму, все остальное было скрыто облачением. Да и руки он тотчас спрятал, надев белые перчатки…

Рядом с этим невысоким толстячком стоял человек, который встретил их в зале. Он был подпоясан ярко-красным поясом с золотой инкрустацией. Высокий, тучный, с двумя полновесными подбородками и намечающимся третьим. Осоловелые глазки ворочались в глубоких глазницах. Храмовый иерарх был не иначе как с глубокого похмелья. Но это ничуть не убавляло его грозной мрачности и, если так можно выразиться, – почти демонической одиозности.

Это был омм-Гаар, старший из братьев ордена Ревнителей при ланкарнакском Храме. Громадной скалой живого мяса он нависал над «жертвой скульптора» в бледно-голубом.

Живые, острые глаза жреца в бледно-голубом буравили Леннара. Потом он произнес:

– Ну что ж… вот, собственно, мы и встретились. Наверное, эта встреча была предопределена, раз уж мы к ней так готовились.

– Несомненно! – низким басом подтвердила громада омм-Гаара.

– Насколько я знаю, ты тот, кто назвался Леннаром, из деревни Куттака близ Проклятого леса и Поющей расщелины, одной из семи в землях Арламдора, – сказал он. – Я – верховный жрец Храма Благолепия, и мой сан – Стерегущий Скверну. Можешь так и называть меня. Близ меня мой собрат по вере, брат ордена, старший Ревнитель Гаар.

– Очень приятно, – вежливо ответил Леннар. – Что касается меня, то я не хочу вам врать, и я на самом деле точно не помню, ни кто я, ни как меня зовут на самом деле. К тому же я не совсем понял, зачем меня привели сюда и почему хотят, кажется, содеять со мной что-то нехорошее.

– В Храме Благолепия, источнике чистоты и изобилии веры, не может быть ничего нехорошего! – провозгласил Ревнитель Гаар.

Впрочем, его бравурно-торжественный тон ни в чем Леннара не убедил. Скорее наоборот. Этот жирный тип с низким обезьяньим лбом, мутными глазками и слюнявым ртом просто не мог вызывать доверие. Леннар старался даже не смотреть в его сторону, потому что омм-Гаар вызывал у него просто-таки физическое отвращение.

Глава Храма, Стерегущий Скверну, заговорил тихим, чуть хрипловатым голосом (Леннар тотчас понял, кому подражал в своей кротости жрец Алсамаар):

– Мы ждали тебя. Наверное, ты не так замысловат, как тебя представили эти заблудившиеся глупцы. – Судя по всему, он имел в виду младшего Ревнителя Моолнара и всю его теплую компанию. – Но все равно интересно было бы с тобой поговорить.

– Мне это… тоже, – не слишком утруждая себя любезным тоном, буркнул Леннар.

Тут на первый план выдвинулся старший Ревнитель Гаар. Он содрогнулся всем своим могучим корпусом так, что игра жировых складок на его брюхе стала заметна даже под одеянием, и выговорил монументальным басом:

– В уме ли ты, ничтожный? Ты хоть понимаешь, пред чьи очи ты предстал? Перед тобой владыка Храма Благолепия великого Ланкарнака, величайшего города во всем Арламдоре! Мало кто из смертных может похвастаться тем, что имел честь видеть Стерегущего Скверну! Даже послушники нашего Храма, вплоть до третьей степени посвящения, недостойны слышать его голос, не то что видеть! А ты до сих пор не осознал, какому таинству сопричастен!

– Довольно, омм-Гаар, – прервал его Стерегущий Скверну. – Ты не прав. Твои слова продиктованы недоверием и сомнением, а ты должен нести чистоту и успокоение.

Толстый омм-Гаар отвернулся и, кажется, проворчал что-то не особенно вежливое. Стерегущий Скверну не мог его видеть, и Леннар подумал, что, верно, толстяк Гаар не очень-то любит своего непосредственного духовного руководителя. Стерегущий Скверну продолжал:

– Хотелось бы знать твое имя.

– В твоих интересах говорить правду, и ничего, кроме правды, – не замедлил вставить омм-Гаар, облизывая слюнявые губы.

– Честно говоря, я и сам толком не помню, но все-таки мне кажется, что меня зовут Леннар. Однако же я не могу утверждать, что это мое имя. Может, я присвоил себе чужое. Вы просили говорить только правду, – добавил он, поймав гневно-недоумевающий взгляд старшего Ревнителя Гаара и печальный, осуждающий – главы Храма. – Вот я ее и говорю. Кстати, я не совсем понимаю, почему меня сюда привезли. Разве я сделал что-то такое, что противоречит вашим законам или… – он кинул быстрый взгляд на побагровевшего старшего Ревнителя, – оскорбляет ваших богов?

Омм-Гаар скривил губы и отвернулся. Стерегущий Скверну помолчал, как бы давая прочувствовать, что на такой вопрос быстро не отвечают. Потом медленно, выдерживая каждое слово, произнес:

– Ты слишком ничтожен, чтобы оскорблять богов. Наши боги могут не заметить такую мелочь, как ты. Но если боги молчат, медля с карой, то наказание должны привести в исполнение служители богов – мы, обитатели Храма!

Леннар едва заметно вздрогнул. Как объяснить этим надменным людям, что он ни о чем подобном и не помышлял?.. Просто хотел помочь Ингеру по хозяйству. Помог, называется… Он медленно стал поднимать глаза на старшего Ревнителя Гаара, стараясь угадать по выражению его лица, что еще готовят они ему, Леннару. Чуть далее, в голубоватом храмовом полумраке, плавало скульптурное лицо Стерегущего Скверну. И Леннар вдруг со всей отчетливостью осознал: все, что бы он ни сказал и ни сделал, будет обращено против него. За этим его сюда и привели. За этим и расспрашивают. «Нет никакого смысла оправдываться, – подумал он, – потому что я в любом случае окажусь виновным, причем без вины… Я для них – никто, безвестный простолюдин, которого подобрал презренный крестьянин, да еще где – на краю пресловутого Проклятого леса. Потом меня понесло к Поющей расщелине… Задавал вопросы о Язвах Илдыза, знать бы, что это такое… Странно только, что меня привели аж к самому главному жрецу. Значит, зачем-то я им понадобился. Впрочем, хуже уже не будет. Буду отвечать как есть…»

Верховный жрец произнес:

– Ты не должен бояться. Наш удел – справедливость. Справедливость, не различающая чинов и званий. Для нас все равны – и знатный дворянин, и малый простолюдин. Поэтому ты должен открыться нам, чтобы мы смогли помочь тебе.

«Нужен, нужен!.. – мелькнуло в голове у Леннара. – Иначе стали бы они проводить со мной душеспасительные беседы!»

– Я готов, – сказал он. – Спрашивайте.

Старший Ревнитель Гаар поспешил вмешаться с очередной свирепой инструкцией:

– Когда обращаешься к жрецу Храма, ты должен прибавлять «отец мой», ибо если родитель дал тебе жизнь в теле, то мы поддерживаем твою жизнь в духе и чистоте сего духа! А уж обращаясь к самому Стерегущему Скверну!..

– Довольно, омм-Гаар, – неспешно прервал его Стерегущий. – Не расточай понапрасну слов. И не вынуждай меня напоминать, что служитель Храма должен вкладывать в меньшее количество слов большее количество смысла, а не наоборот, как это делают иные словоблуды, обрядившиеся в одежды Храма.

Омм-Гаар обнажил зубы и отвернулся; его лицо искривилось короткой гримасой, более чем далекой от почтения и смирения.

– Итак, мм… Леннар, – Стерегущий повернулся к невольному гостю ланкарнакского Храма, – ты помог простолюдину… мм…

– Ингеру, – подсказал старший Ревнитель.

– Вот именно. Ты научил его сакральному знанию, которое вручили тебе посвященные люди с благословения богов…

– Да я… выделать кожу и кроить из нее изделия – чего ж тут… сарка… сакрального…

– Не перебивай Стерегущего!!! – рыкнул старший Ревнитель, неистово брызнув слюной.

– Крестьянин Ингер научился искусству выделывать кожу и изделия из нее так, как не умеют даже в Храме, разве что в верхнем ганахидском, Первом, – неторопливо продолжал Стерегущий. – Разве это мыслимо? Разве свинью кормят изысканными яствами? Каждый достоин того, чего достоин. Ты разгласил малый секрет, ты создал угрозу Благолепию. Ни больше ни меньше. Где малое, там может последовать и большое. Повторяю, каждый должен заниматься своим делом, занимать свою нишу, и если пахарь будет строить дома, жрец пасти овец, а солдат нянчить детей, то рухнет порядок, за которым мы, служители Храма, поставлены следить благоволением Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Я помогу тебе. Я вижу, ты совершенно невежествен в том, что касается устройства нашей земли. Ты – чужеземец.

– Что совершенно не спасает его от ритуального умерщвления во славу всех богов, – вставил неисправимый старший Ревнитель Гаар.

– Об этом мы подумаем позже, – проронил Стерегущий Скверну, и в его кротком тоне и тихом голосе Леннар усмотрел куда больше угрозы для себя, чем в басовых рыках старшего Ревнителя, которому по занимаемому посту полагалось быть грозным. – Прежде я хотел бы поговорить с ним. Неужели тебе в самом деле ничего неизвестно о том, что ты нарушил? Ничего неизвестно о так называемом грязном знании и о запретах, налагаемых на все его проявления? Что ты молчишь?

– Ничего не известно, – буркнул Леннар. Поймал на себе мрачный взгляд Гаара и добавил с отчаянно-веселой ноткой человека, которому и терять-то нечего: – Я не хотел оскорблять вашу веру. Просто я не понимаю, чем могут оскорбить богов новые навыки Ингера в выделывании кож.

– Малый камень, выкатившийся из-под ноги неосторожного путника, вызывает горный обвал, способный похоронить под собой целый город! – вставил старший Ревнитель, сценичным жестом воздев обе руки.

На спокойном же лице Стерегущего Скверну лишь изломилась правая бровь. Он проговорил:

– Хорошо. Я расскажу тебе. Когда-то, давным-давно, в ту пору, когда мир был совершеннее, чем сейчас, наши далекие предки жили в сытости и благоденствии. Неисчислимы милости, которые даровали боги нашим пращурам. Прекрасны были их дома и храмы, тучны пастбища, необозримы леса, а жены и сестры прекрасны, как небо, и неувядаемы матери. Но в один день – и он был совсем не прекрасный! – люди захотели жить еще лучше, еще безмятежнее и безопаснее. Они добыли новые знания, знания, положенные только богам и небожителям. Жрецы и священнослужители не сумели сразу оценить опасность. «Грязные» знания, угрожавшие Благолепию и вере, стали достоянием всех! Каждый, кто овладел этими знаниями, возгордился. Дошло до того, что люди решили бросить вызов самим богам!.. Они стали строить летучие корабли, чтобы подняться в небо и выше неба и узнать священный уклад жизни самих богов! Неизвестно, сколь глубоко погрязли бы они в своей Скверне, но только боги не стали терпеть. И настал День Гнева! На цветущий мир возгордившихся наших предков обрушился огненный дождь, и небо плевалось камнями… страшен был гнев небожителей! Поздно, поздно поняли немногие уцелевшие, на что обрекли себя, овладев священным, тайным знанием!!! Взмолились они, однако боги были глухи. Но все же нашелся один из них, милостивый и светлый, и указал тем, кто успел очиститься от Скверны, путь в Арламдор, наш нынешний благословенный мир, защищенный милостью того самого бога, которого мы называем Ааааму, а истинное его Имя неназываемо! Много поколений и десятков поколений сменилось под сенью Ааааму, и мы ежечасно возносим молитвы о том, чтобы никогда, никогда не повторился страшный День Гнева! Ибо если мы навлечем на себя гнев богов, нам некуда идти, негде укрыться, потому что сказано: вокруг Арламдора простирается Великая пустота, оставшаяся от старого мира, разрушенного богами. Никто не смеет соприкоснуться с ней.

«Довольно-таки пещерные у них представления об устройстве мира, – мелькнуло в голове у Леннара. – Кажется, понятно, что эти мракобесы имеют в виду, когда говорят об угрозе Благолепию, когда бедный Ингер учится лучше выделывать кожи и изделия… Да! Видно, тут наложен запрет на улучшение, совершенствование, исследование чего бы то ни было вообще! Нельзя, и все тут!.. Пусть все будет как есть, а любая попытка улучшить – это угроза Благолепию, как они это называют… святотатство, ересь!»

Что-то смутное, тяжелое, сминающее волю и вызвавшее почти физическое ощущение стылой пустоты в подгибающихся коленях, вдруг прошло через Леннара. Напролом, навылет… Откуда у него такие мысли? Откуда что взялось? Кто он такой, еще недавно не знавший, как его зовут, а теперь берущий на себя ответственность судить о сильных мира сего?

Наверное, все эти противоречивые мысли отразились на его лице, потому что, когда поднял взгляд, он увидел, что верховный жрец смотрит на него будто бы со скрытым сочувствием, а Ревнитель Гаар – со свирепым злорадством, причем вполне явным.

– Вот что, – сказал Стерегущий Скверну, – сейчас я сам отведу тебя к старшему Толкователю и двум Цензорам, которые вынесут суждение о тебе. А потом, смотря по тому, что они скажут, мы увидимся с тобой снова. Брат Гаар, вы свободны.

Наверное, слова Стерегущего удовлетворили старшего Ревнителя, потому что на этот раз он не произнес ни слова, только воздел обе руки с растопыренными пальцами, а потом удалился.

– Идем, – сказал Стерегущий.

Леннар вдруг почувствовал, как его подхватывают под локти. Он мотнул головой туда-сюда и увидел, что его крепко держат двое младших Ревнителей, один из которых – уже известный ему Моолнар. Оставалось только удивляться, как они смогли приблизиться к нему бесшумно. Впрочем, в Храме умели обучать…

Это и многое другое еще предстояло понять человеку, найденному на окраине Проклятого леса.

6

– Клянусь Пятым Параграфом, не припомню, чтобы сам Стерегущий приводил к нам кого-либо! Даже когда принц Кууль, член правящего дома, смастерил увеличительную трубу и попытался через нее смотреть на небо! Даже его привел всего лишь старший Ревнитель! Высокую честь тебе оказали, счастливец! Верно, ритуал твоего умерщвления состоится на площади Гнева, чего давно не припомню. Клянусь Уложением о гаданиях на кишках осла, я тебе завидую!

– Вы слишком многословны, брат Караал.

– Вы верно отметили это, брат Валиир. Он еще молод для своего сана.

– Молодость – порок, который исцеляется временем и молитвами.

– Вы истинно чисты, брат Валиир. Да услышит вас тот, чье истинное Имя неназываемо.

Четыре последних фразы были произнесены тусклыми, скрипучими, совершенно одинаковыми голосами; сочный же монолог, предшествовавший им, был выдан молодым, хорошо поставленным жирным баском, даже неприличным в этих мрачных стенах. Именно сюда привели Леннара. Ревнители, конвоирующие его, тотчас же исчезли; Стерегущий Скверну только указал на Леннара величественным жестом и тоже растворился в складках голубоватого полумрака, из которого, казалось, было соткано все внутреннее пространство гигантского Храма в Ланкарнаке.

Наедине с Леннаром остались трое. Один, в просторном синем облачении, с широким лицом и окладистой бородой, производил вполне приятное впечатление. Он расположился за огромным каменным столом, заваленным свитками, стеклянными и металлическими сосудами, а также массой других предметов, о назначении которых Леннар если и догадывался, то очень смутно и неопределенно. Бородач помахивал в воздухе свитком и с интересом рассматривал приведенного к нему человека.

Двое других стояли у дальней стены, почти сливаясь с колоннами. Эти двое были похожи, словно братья: желтые пергаментные лица, птичьи носы, мелкие черты лица; тощие фигуры напоминали два малокалиберных щуплых бревна, вокруг которых обернули материю. Ни рук, ни ног не было видно в длинных складках одеяний. При появлении Леннара оба как по команде накинули на головы капюшоны. Теперь из-под надвинутых до бровей капюшонов подозрительно поблескивали крысиные глазки и торчали острые безволосые подбородки.

Бородатый толстяк сказал:

– Очень хорошо, дружок. Ну-ка встань вон туда. Ближе к свету. Все-таки интересно видеть счастливчика, которого привел ко мне сам Стерегущий Скверну. Ну-ка… да-а-а! Интересный ты тип, парень! Выпиваешь поди, а? Ну-ну, не скромничай! Я к тому, что перед ритуалом умерщвления обычно исполняют последнее желание… э-э-э. Так я тебе советую попросить мантуальского вина, только не того, что у Цензоров, у них кислое… а которое в погребах старшего Ревнителя Гаара! Тот вообще любитель хорошо провести время, хе-хе…

– Мы полагаем, что нет нужды напоминать вам, брат Караал, что мы, Цензоры, вообще не пьем вина, – сказала одна из мрачных капюшонных личностей и дернула подбородком.

– Мы полагаем, – эхом откликнулась вторая.

– Кроме того, вы недопустимо свободно говорите с этим человеком, брат Караал.

– Недопустимо… человеком, – кисло промямлил второй.

– Да ну вас! – Толстяк махнул мясистой, похожей на окорок рукой. – Ты не обращай на них внимания, дружок. Клянусь прямой кишкой жертвенного крокодила, не стоит!.. Они – Цензоры, им и вменяется в обязанность гнусить, налагать запреты и вообще портить настроение. А вино у них в самом деле кислое. Достаточно взглянуть на них самих. Ладно. К делу. Я – старший Толкователь Караал, один из Трех. Несколько десятков восходов тому назад, уж и не упомню точнее, я провел большой гадательный ритуал, извлек из него свод предсказаний и, истолковав его, как предписывает Книга Святейшего Параграфа, обнаружил, что вскоре состоится событие, способное обрушить привычное течение нашей жизни и угрожать Благолепию.

Услышав последнюю фразу, оба Цензора вознесли тощие как щепки руки и пробормотали короткие дежурные молитвы. Не обращая на них никакого внимания, старший Толкователь Караал продолжал:

– Я долго сопоставлял полученные мною сведения и наконец сумел установить следующее: неподалеку от деревни Куттака или в самой деревне произойдет то самое, могущее перевернуть судьбы всего Арламдора событие, и будет оно связано с крестьянином Ингером, кожевенником, который ездит на рынок Ланкарнака торговать своими изделиями. Удалось установить примерные сроки. Младшему Ревнителю Моолнару было указано найти Ингера и вызнать то событие, которое грозит такими последствиями. При этом нельзя было действовать насильственно – так гласило полученное мною толкование.

– Воистину! – синхронно пробормотали тощие личности в капюшонах.

– Спустя некоторое время я провел еще один большой гадательный ритуал и уже более точно установил, что событие это – появление в деревне Куттака человека, которого найдут близ оврага, преграждающего дорогу к Проклятому лесу. Им и оказался ты, дружок. Хе-хе!.. Как же это тебя угораздило забраться в Проклятый лес? Я даже своему пятому ослу, у которого вчера от хвороб отвалился хвост и отнялись задние ноги, не пожелал бы забрести в это милое местечко. Ну? Как ты туда попал? Осла, правда, все равно пришлось забить…

Оба Цензора осеняли себя оберегающими знаками: наверное, даже упоминание Проклятого леса в пределах Храма считалось не бог весть каким благоприятным событием. Леннар же пробормотал:

– Н-не помню.

– Не помнишь? Выпил, что ли? У нас вот один старший послушник тоже выпил и…

– Брат Караал, вы разглашаете непосвященному мирянину тайны Храма, ибо говорите о его служителе! – возгласил первый Цензор, а второй усиленно закивал.

– Ну, если то, как послушник Габер блевал с крыши свинарника, священная тайна… хм… так уж и быть, помолчу, – пробурчал Толкователь Караал, незаметно ухмыляясь в бороду. – Значит, не помнишь?

– Нет.

– Об этом тоже говорилось в толковании. «Придет человек, и будет его память затемнена, но страшные тайны, скрытые и от самого их носителя, будут вызревать под черепом, аки гроздья; и черен тот виноград», – нараспев процитировал Караал, явно довольный бойким слогом своего толкования. – Ничего, для того тебя сюда и доставили, любезный. Садись на скамью. Так. Сейчас тобой займемся. Интересная, видно, ты штучка! Смотри не попадись на глаза старшему Ревнителю Гаару, парень-то ты, как погляжу, сим-па-тич…

– Брат Караал!!! – измученно проскрипели оба Цензора, отшатываясь в разные стороны.

– Молчу, молчу, больше не буду… клянусь Третьим уложением Плешивых змей! – отозвался разбитной Толкователь. – Значит, так. Э-э-э… Как тебя бишь?..

– Леннар.

Что-то дрогнуло в массивном лице Толкователя. Кажется, впервые за все время разговора оно стало серьезным, почти мрачным. Леннару вдруг почудилось в этом лице что-то смутно знакомое, словно когда-то он уже видел этого человека. Хотя, вне всякого сомнения, такого быть не могло ни при каких обстоятельствах.

Впрочем, уже в следующую секунду Караал распустил вольготную ухмылку по всему лицу и воскликнул:

– Леннар?! Хорошее имечко! А то представляешь, моего любимого гадательного орла с перьями семи разных цветов нарекли Кууркаголисапатамом! Говорят, так рекли боги. Ну? Не издевательство ли это? Про богов-то я верю: только богу под силу выговорить такую ахинею. – (Оба Цензора, биясь головами о колонны, тихо, невнятно застонали.) – Правда, я его зову сокращенно: Курка. Ну ладно, приступим. Мм… Клуппер?

– Леннар.

– Ну да. Леннар.

– У него почти святотатственное имя, – вдруг произнес, отделяясь от стены, один из Цензоров. – Вторая Книга Чистоты прямо указывает: ни одного сдвоенного поющего звука[6] в имени человека из черни. А у него так и напрашивается – Леннаар. Известно, что двойные поющие могут быть только в именах священнослужителей, тройные поющие – в именах царей и верховных жрецов Храма Благолепия, и четверная поющая есть только в Имени великого Ааааму!

При этом имени обе щепкообразные личности широко раскинули руки, потом подняли их к потолку, растопырив пальцы что было возможности. Старший Толкователь Караал досадливо постучал пальцем по каменному столу и проговорил с осторожной ноткой недовольства:

– Ладно, не будем о Книге Чистоты, тем более Второй. Сел? Хорошо. Ну что ж, – пробормотал он себе под нос. – Раз сам Стерегущий… попробуем сразу взять быка за рога… нечего размениваться на ерунду. А если… если… Ладно! Рискнем!!! – Он посмотрел на Леннара и потеребил свою окладистую бороду. – Ты как? Не дрожишь? Ну и добро! Теперь надень на голову вот эту штуку… – Он подал Леннару нечто отдаленно напоминающее королевскую корону с загнутыми внутрь зубцами.

Когда Леннар натянул штуковину на голову, зубцы довольно чувствительно уперлась в макушку. Кроме того, он тотчас почувствовал, что «корона» вовсе не мертва – она глухо содрогается, пульсирует, словно внутри содержится какой-то скрытый механизм. Толкователь встал из-за стола – он оказался довольно коротеньким человечком с обширной талией и покатыми плечами – и, подойдя к Леннару, принялся осматривать его, в то время как оба Цензора простерли к бедняге свои тощие лапки, похожие на копченые птичьи конечности…

Процедура продолжалась довольно долго. Наконец Леннар был отпущен. Брат Караал проводил его, кажется, несколько озадаченным взглядом. Леннар не знал, да и никак не мог знать, что сразу же после его ухода Толкователь брат Караал выгнал обоих Цензоров, невзирая на их протестующие скрипучие попискивания. Он тщательно запер дверь и, осмотревшись, вынул из пыльной ниши большую кожаную флягу с вином. Плеснул себе прямо в кувшин, отпил, чуть поморщился. В следующие несколько мгновений он вылакал весь кувшин и, утершись широкой ладонью, подошел к книжным полкам. Полки были огромные, во всю стену и от пола до потолка, в два человеческих роста. Книжными они назывались с известной долей условности, потому что вмещали много разной всячины, к книгам отношения совершенно не имеющей. Караал засопел, запуская руки в содержимое полок. Он долго рылся в томах, свитках, кипах бумаг, раздвигая какие-то коробки, костяные и металлические ларцы, погребцы, обтянутые темной тканью, металлические же трубки, стеклянные колбы и пробирки, две или три из которых упали на пол и разбились. Наперебой пошли какие-то резкие, перешибающиеся один другим запахи: сначала – сильный травяной, едкий, тянущий прелым сеном, затем – аромат тонких духов, в который чуть добавили жар разогретого металла; напоследок все было перебито жуткой вонью, омерзительным, тухлым миазмом, с которым можно было бы сравнить разве что вонь городской канализации, до отказа загаженной трупиками мирно разлагающихся крыс, собак и разного рода несчастливых бродяг (о многом другом из содержимого подземных городских стоков все-таки умолчим).

Старший Толкователь Караал, впрочем, не обращал внимания ни на вонь, ни на осколки разбитых стеклянных сосудов. Он подставил мощный приземистый табурет, потом пододвинул лавку и взгромоздил табурет уже на нее. Взобрался наверх. Балансируя на этом ненадежном основании, он приподнялся на цыпочках и, напрягшись, вытянул руки промеж книг, отодвигая их так, что несколько томов сорвались с полки и, распахнувшись, полетели на пол. Он шарил до тех пор, пока по лицу не заструился пот, а в ноздри не забилась обильно пыль, серая, назойливая и утомительная, как скучная книга. Наконец он одобрительно промычал и, нагнувшись, тяжело спрыгнул на пол.

Обе руки его были не пусты.

В правой он держал массивный том в переплете из грубой бычьей кожи. На коже стоял черный оттиск, изрядно стершийся от времени. В левой у него был предмет, странный как по внешнему виду, так и по самому своему наличию в этом помещении, совершенно чуждом ему. Предмет представлял собой нечто вроде черной диадемы с отходящими от нее «веточками» с черными лапками утолщений на концах. Старший Толкователь Караал посмотрел сначала на книгу, потом на диадему, потом положил и то и другое на стол и, подумав, налил себе еще вина.

– Проклятая память!.. – буркнул он. – Да нет, это я себе напридумывал… К тому же пристрастие к хорошему вину… Напиточки покрепче… Пьянство не способствует ясности рассудка. Примерно так сказал бы этот засушенный чернослив – дурацкие жрецы Цензоры… Ладно! – Заметно опьяневший брат Караал врезал кулаком по столешнице. – Завтра… завтра проверим! А хорррошее вино в подвалах у здешних ханжей, а?..

Вскоре веселый Толкователь спал, испуская богатырский храп и положив голову на книгу, на поиски которой он затратил столько времени и усилий. И даже не открыл ее.

Тем временем Леннар…

Против ожидания, его отвели в довольно приличную комнату. Вскоре молодой послушник по имени Бреник принес ему еды. На красивом лице послушника застыло чопорное, нарочито непроницаемое выражение, губы были поджаты, словно Бреник боялся выпустить из них что-то непередаваемо важное – попросту проболтаться. Леннар, заморгав, устало спросил:

– У вас все такие серьезные? Кроме старшего Толкователя Караала, разумеется, – тот веселый мужик, хотя и занимается разной ерундой.

Послушник отпрянул испуганно. Он что-то пробормотал насчет нарушения Чистоты и того, дескать, не дай боги, чтобы слова гостя Храма дошли до всеслышащих ушей Цензоров. Он так и сказал: «гостя Храма». После этого он мотнул головой, словно стараясь таким лошадиным способом стряхнуть с лица испуг, и исчез.

На следующий день Леннара снова вызвали к Толкователю Караалу, при котором все так же присутствовали два щепкообразных Цензора. Улучшению настроения они не способствовали, да и не могли по определению. Мало-помалу Леннар начал готовиться к худшему…

Собственно, сначала все шло по вчерашнему распорядку. Цензоры скучно стояли за спиной старшего Толкователя, потом один ушел, второй остался. Брат Караал, кажется, уже подвыпивший, привычно шутил, пересыпая свою речь бойкими словечками, не приличествующими церемонному служителю ланкарнакского Храма. Он спросил у Леннара:

– Ты как, выпить любишь?

– Я? – переспросил Леннар. – Это… пока не знаю.

– Так. Понятно. Значит, пьешь. Рот есть – значит, пьешь. С этим выяснили, клянусь яйцами священного осла Йиракарама… разрази меня Ааааму!

Упомянув имя бога в таком своеобразном соседстве с пикантными фрагментами ослиной анатомии (и ничуть этим не смутившись), старший Толкователь Караал немедленно налил Леннару вина в довольно вместительную чашу. Леннар подумал, что едва ли его собираются отравить. Скорее всего, этот веселый жрец в самом деле желает, чтобы он, невольный гость Храма, немного расслабился, стряхнул напряжение. Конечно же он преследует какие-то свои цели. Ну и ладно!.. Леннар выпил. А что!.. Вино оказалось отличным на вкус, терпким, сладковатым, приятное опьянение тотчас обволокло голову, в теле поселилась ласковая, бархатная истома. Отличное винцо у храмовых сидельцев, ничего не скажешь!

– Еще! – неожиданно для себя попросил Леннар.

Жрец Толкователь посмотрел на него, кажется, с явным одобрением. Тотчас налил еще, да и себя не забыл. Цензор отвернулся к стене. Кажется, он понял бесплодность своих попыток как-то регламентировать бурную деятельность брата Караала. Толкователь посмотрел на Леннара чуть исподлобья, испытующе, а потом, опрокинув свою чашу в широкий рот, махнул рукой и выговорил:

– Кем бы ты ни оказался… ладно! Приступим. Пей, пей!

И, не дожидаясь, пока Леннар допьет, он надвинул ему на лоб какую-то черную «диадему», гладкую и прохладную на ощупь. Леннар пил вино – и вдруг почувствовал, как его висков и ушей касается что-то мягкое, и… Пролилась приятная музыкальная трель. Леннар поставил чашу и вскинул глаза на старшего Толкователя. Тот смотрел на испытуемого застывшим взглядом, чуть полуоткрыв рот. Из пальцев брата Караала вывернулась и упала на пол чаша, лопнула с легким всхлипом.

– Боги мои! – вырвалось у Толкователя. – Да разве… о боги!

Какое-то смутное, не оформившееся, но готовое вот-вот выпорхнуть наружу чувство узнавания, осознания того, что с ним такое уже бывало, наполнило Леннара. Он повернул голову и, поймав в темном стекле витража собственное отражение, замер от изумления. Над его головой, рисующейся в стекле всего-то навсего неясным темным силуэтом, появилось какое-то сияние, похожее на открывающий лепестки цветок. Оно оказалось мгновенным, почти неуловимым для глаза и тотчас же погасло, и Леннар принял бы его за последствие распития вина… если бы не остановившиеся мутные глаза и перекошенное лицо брата Караала. Толкователь поспешно оглянулся, быстро сорвал с Леннара «диадему» и положил на стол.

– Так, – повторял он, – вот так!.. Ага… хорошее вино, а?

Вероятно, это было первым, что пришло явно растерявшемуся Толкователю в голову. Леннар машинально отозвался:

– Да, хорошее.

Брат Караал прикрыл правой рукой глаза, некоторое время сидел неподвижно. Когда отнял руку от лица, он выглядел несравненно более умиротворенным. Только в глазах блестели какие-то беспокойные, шальные искорки. Впрочем, Леннар был не в том состоянии, чтобы пристально вглядываться в черты лица высокопоставленного служителя Храма.

– Что такое, брат Караал? – осведомился Цензор.

– Мм… да так. А куда подевался ваш… этот… собрат?

– У него появились чаяния, сопряженные… – уныло завел Цензор, но Караал махнул рукой, давая понять, что дальше слушать не намерен.

Он долго смотрел на Леннара, а потом произнес:

– Вот что… придется тебе пройти серьезное испытание. Последнее. Как вчера, только… страшнее. Я и вчера-то сомневался. К другому я не стал бы его применять, потому что… потому что очень тяжело выдержать его. Но ты… ты или выдержишь, или…

– Или? – переспросил чуть хмельной Леннар.

– Или сойдешь с ума и умрешь во тьме, – выговорил брат Караал, и сумрачным, отвердевшим и даже жестоким стало его широкое бородатое лицо, почти все время лучившееся озорной улыбкой.

Леннар судорожно вытянул вперед обе руки.

В то же самое время, когда Караал во второй раз испытывал Леннара с его «затемненной» памятью, уже известный нам старший Ревнитель Гаар вошел в свои покои. Он огляделся по сторонам и произнес вслух:

– Так! А где же этот негодник Бреник? Я же распорядился, чтобы он пришел убирать мои апартаменты! Задница трехглазого и двуязыкого Киллла, покровителя всех лжецов и болтунов, а не послушник!!!

Омм-Гаар энергично прошелся по своим покоям, выставив вперед массивное брюхо и тряся складками просторного храмового облачения. Прицепленный к алому поясу Ревнителя кинжал угрожающе покачивался в ножнах. Не обнаружив в своих апартаментах ничего похожего на какое-либо живое существо, не говоря уж о таком приметном, как человек, он уселся на краешек просторного ложа и, подперев рукой подбородок, пробурчал:

– Ну ничего… от меня еще никто легко не отделывался. Он же не Толкователь, у него нет права неприкосновенности. Так что я могу прикасаться к нему сколько душе угодно!

И, довольный своим гнусным каламбуром, старший Ревнитель захохотал, показывая крупные хищные зубы. Если бы эти его слова мог слышать Леннар, он тотчас припомнил бы двусмысленную фразу Толкователя Караала: «Смотри не попадись на глаза старшему Ревнителю Гаару, парень-то ты, как погляжу, симпатичный». Дальше Цензоры просто не дали договорить, да и Караал не очень-то стремился пополоскать грязное белье такой внушительной и, главное, нечистоплотной особы, как сам старший Ревнитель Гаар.

Ревнитель медленно, с усилием приподнялся, и тут же в дверь робко постучали. Гаар ухмыльнулся. Стук повторился, и омм-Гаар крикнул:

– Не заперто!

Дверь приоткрылась, и вошел среднего роста молодой человек, стройный, в одеянии, не столько скрывающем, сколько подчеркивающем его гармоничное сложение. Он был подпоясан синим кушаком, как предписывалось лицам его степени посвящения, весьма невысокой: младший послушник Храма. Это был тот самый Бреник, который приносил еду Леннару. На этот раз никакой еды в его руках не было, да и не был омм-Гаар голоден. Он окинул вошедшего пристальным липким взглядом и медленно проговорил:

– Явился? Я тебе когда велел?

– Я не успел, – виновато произнес Бреник и облизнул пересохшие губы.

– Не успел? Чем это ты был так занят, что нарушил распоряжение старшего Ревнителя?

– Я относил еду вчерашнему… который… он сейчас у Толкователя Караала. Тот самый…

– Ты же ему вчера уже носил!

– Так сегодня он тоже есть должен, – сказал Бреник таким тоном, как будто на нем лежала личная ответственность за то, что у Леннара на редкость вредная привычка есть каждый день.

Наверное, Ревнитель подумал как раз о чем-то подобном, потому что протянул своим убийственным басом:

– Ладно-о… Я подумаю, какое взыскание на тебя наложить. А сейчас принимайся за работу. Убери мои покои, да так, чтобы и пылинки не было. Вычисти бассейн, смени в нем воду. Проверь оружие и доспехи. А я пока что пойду по делам, как приду – проверю, и смотри у меня, если что не так!!!

За тучным старшим Ревнителем с натруженным грохотом захлопнулась дверь. Послушник Бреник с тоской окинул взглядом огромные апартаменты, которые ему предстояло убрать, и подумал, что в любом случае не успеет: проклятый Гаар придет хоть на несколько мгновений, но раньше, чем послушник нанесет последний, заключительный штрих в уборке. Бреник давно ловил себя на том, что старший Ревнитель выделяет его среди других младших послушников, коих в Храме было около трех сотен. Нельзя сказать, что Бреник был худшим, более того, он мог с полной уверенностью считать себя одним из лучших. Так, однажды сам Стерегущий Скверну сказал ему теплые напутственные слова и подарил серебряный браслет, посвященный Мжиририталу (этим трудным именем звался бог труда и усердия, и приходилось тратить немало усилий уже на то, чтобы хотя бы произнести его имя, – и произнести по всем правилам благочестия и чистоты веры). Такого браслета удостаивались только те из послушников, кто проявил похвальное усердие в изучении священных ритуалов, богословия и дисциплин, воспитывающих крепость тела: ибо служитель Благолепия обязан быть сильным и чистым не только духом, но и телесно.

Все это нисколько не интересовало старшего Ревнителя Гаара, и его придирки к послушнику Бренику становились все более частыми и нетерпимыми. Это было тем более прискорбно, что Бреник мечтал стать именно Ревнителем Благолепия; у него в отношении этих людей еще были некоторые иллюзии – по молодости ли, по некоторой ли присущей ему наивности. А такое отношение старшего Ревнителя Гаара могло закрыть перед ним двери храмовых залов, где по особым, тайным от всех методикам, готовились Ревнители, без сомнения, лучшие воины во всем Ланкарнаке. Да что там – во всем Арламдоре! Бреник знал, что один Ревнитель в схватке стоит пятерых обычных людей, даже таких молодых и сильных, как он, послушник Бреник.

И это были не пустые слухи…

Не то чтобы он совсем не догадывался о причине придирок Гаара. Нет, глухая, упорно пробивающаяся сквозь покровы молчания и запретов молва уже давно определила мотивы, по которым Гаар не давал жизни молодому послушнику… Нет! Даже думать об этом грех, оборвал себя Бреник. Это все сплетни, нелепое, завистливое перешептывание за спиной славного и заслуженного сановника Гаара! Разве может такой человек, как старший Ревнитель, на самом деле являться носителем тех пороков, которые приписывались ему трусливыми шепотками в кельях? Нет, не может!

Бреник начал уборку. Его руки действовали в четком, слаженном ритме. Мало-помалу он отвлекся от работы, выполняя ее чисто механически. Мысли же его были о другом. Ему вдруг вспомнилось детство, такое недавнее и такое далекое. Вспомнил рассказы бабушки о великом боге Ааааму, благословившем Арламдор и все Верхние и Нижние земли на сохранение рода человеческого, на соблюдение чистоты и Благолепия. Тогда, мальчиком, он представлял себе того, чье истинное Имя неназываемо, прекрасным воителем на крылатом белом коне. Бог величественно поднимался в небо, чей простор священен для каждого верующего, и простирал руку, благословляя спасенный им народ… Ааааму казался совсем молодым, наверное, ненамного старше, чем вот сейчас Бреник, с реющими на теплом ветру длинными волосами и в белом одеянии с голубой каймой, символом Неба. А за спиной летящего бога сидела… Нет, нельзя, нельзя! В свое время бабушка прочитала Бренику ошеломляюще красивую балладу о Святой Чете – боге Ааааму и его спутнице с парящим, поющим и светлым, как купол небес, именем Аллианн. Было у нее и другое имя: Та, для Которой светит солнце. Наверное, именно эта баллада привела совсем тогда юного Бреника в Храм. Ему казалось, что именно здесь, в этих величественных стенах, он будет ближе к своей мечте – светлому богу-спасителю на летящем белом коне и невыразимо прекрасной женщине за его спиной, обнявшей обеими руками стройный стан того, чье истинное Имя неназываемо. Но тут его постигло страшное разочарование… Оказывается, для непосвященного не могло быть никакой Аллианн, это ересь, попрание Благолепия, и согласно канонам – Ааааму одинок. К тому же его настоящее имя нельзя было произносить, да и не знали его простые смертные.

Бреник не сразу вник в непроходимые дебри богословия и едва за это не поплатился. Обошлось, впрочем. Но отныне Бреник предпочитал не вспоминать о прекрасной мечте своего детства, чете небожителей на парящем в небе скакуне…

Распахнулась дверь, и вошел омм-Гаар. Вошел как всегда – шумно, громоздко, с сопением. Он взглянул сначала на Бреника, потом на результаты его кропотливой работы, потянул носом воздух… Работа была закончена и сделана так тщательно, что даже старший Ревнитель Гаар, способный уличить новорожденного ягненка в убийстве льва, не сразу нашелся что сказать. Впрочем, на то он и старший Ревнитель, чтобы…

– Так, – сказал он с откровенно недоброй интонацией, – я вижу, ты делаешь успехи в ублажении старших по сану. Молодец, Бреник. И бассейн вычистил, и мраморные плитки протер, и воду сменил? Воистину ты примерно исполнил мое повеление. Умница!

Эта похвала отчего-то испугала младшего послушника Бреника куда больше, чем самая витиеватая и далекоидущая угроза в его адрес, на которые был щедр старший Ревнитель Гаар. Он заморгал и уставился на огромного, тучного сановника, который неспешной походкой приближался к нему. На толстом лице омм-Гаара, как масляное пятно на поверхности воды, медленно расплывалась липкая улыбка. Характер этой улыбки мог определить даже такой неопытный и слегка наивный человек, как младший послушник Бреник. Да!.. Все те слухи, которые распускали о старшем Ревнителе, о его якобы любви к молоденьким мальчикам, о том, что ключник Храма ставит на уборку покоев Гаара только самых смазливых пареньков из числа послушников, – все это оказалось правдой! Бреник содрогнулся от отвращения, и в ту же секунду огромная лапа омм-Гаара легла на его плечо. Снизив голос до какого-то сладкого мурлыканья (казалось, такой тембр ну никак невозможно выдоить из могучего баса старшего Ревнителя!), омм-Гаар произнес чуть нараспев, налегая на гласные, или поющие, по выражению Цензора (ох, сюда бы его!):

– А теперь я хотел бы попросить…

Не приказать! Попросить!

– …попросить тебя еще об одном одолжении.

«Одолжении»! Не беспрекословном исполнении приказа, а – одолжении! И голос, голос – какое-то мармеладно-шоколадное варенье, а не привычный рык старшего Ревнителя, к которому так привык Бреник, да и все другие служители или невольные гости Храма! Бреник попытался высвободиться, но Гаар, утратив свой бас, ничуть не утратил силищи, а она у него была богатырская. Бреник знал, что в любом случае у него, младшего послушника, не будет ни единого шанса – омм-Гаар гораздо сильнее, а равно, несмотря на внешнюю неуклюжесть и громоздкость, быстрее и скоординированнее. Все-таки – не поваренок с заднего двора, а старший Ревнитель!

– Я хотел бы проверить, как тщательно ты сменил в бассейне воду, – продолжал омм-Гаар. – Искупайся там, милый. А если все в порядке, то я присоединюсь к тебе, и мы выкупаемся вместе. Ну же!.. Ты что, меня стесняешься? Ты же, как я помню, мечтал о том, чтобы обучаться на Ревнителя. Так это первый шаг: доверять своему будущему наставнику. Ну же!..

Бреник побледнел. Сквозь сжатые зубы вырвалось прерывистое, сдавленное дыхание. По спине прокатилась ледяная волна… Уже в следующий миг Гаар, потеряв терпение, рванул Бреника за плечо, и клок послушнического одеяния остался у него в руке. Бреник слабо вскрикнул и хотел отскочить к стене, но с непостижимой быстротой Гаар настиг его, накатился, вцепился обеими руками и стал попросту срывать с него одежду.

– О Ааааму!.. – вырвалось у сопротивляющегося Бреника.

Тошнота подкатила к горлу, когда он увидел у самого своего лица полуоткрытый слюнявый рот старшего Ревнителя, почувствовал его несвежее дыхание. Неизвестно, что было бы дальше… Впрочем, припасем эти стыдливые отговорки для какого-нибудь другого, более достойного и более неопределенного случая. Известно, что было бы дальше, когда бы в роковой для Бреника и его мужественности миг в двери не постучали. Стук повторился, потом снова и снова, уже с большей силой и настойчивостью, а потом стучавший удостоверился, что двери не заперты, и попросту ворвался в покои старшего Ревнителя. Распаленный омм-Гаар повернул голову, чтобы встретить нарушителя спокойствия (если к вышеописанной сценке вообще применимо подобное определение) рыком, которым он пугал в Храме всех от мала до велика… Но увидел, что к нему явился единственный человек, который ничуть не боялся его басовых раскатов.

Это был не кто иной, как Стерегущий Скверну.

И ворвался он к омм-Гаару с совершенно не приличествующей его возрасту и сану поспешностью.

Счастье старшего Ревнителя, что глава Храма был подслеповат. Иначе он успел бы разглядеть то стремительное движение, жест, скорее тычок, которым омм-Гаар загнал почти голого Бреника под ложе. Понятно, что Стерегущий Скверну едва ли одобрил бы наклонности брата Гаара. Для Ревнителей в отличие от Цензоров и Чистого духовенства, куда входили сам Стерегущий Скверну и трое его приближенных, целибат и целомудрие вообще не были обязательны. Однако это не извиняло противоестественных наклонностей Гаара и особенно того, как он эти наклонности распространял на послушников Храма. Разумеется, сам старший Ревнитель превосходно понимал это, и теперь он переводил дух, искренне надеясь, что Стерегущий Скверну ничего не успел заметить.

Ему повезло (Бренику, понятно, тоже). Стерегущий Скверну в самом деле ничего не заметил. Его обуревали куда более серьезные тревоги, и в апартаменты омм-Гаара он ворвался явно не с целью застать тут голого послушника, растлеваемого коварным старшим Ревнителем. Нет, конечно же нет! Омм-Гаар вообще не мог припомнить, чтобы Стерегущий вот так врывался к нему и при этом развивал непозволительную скорость. Значит, случилось что-то серьезное. Очень серьезное.

Гаар вглядывался в скульптурное лицо владыки Храма, и чем больше он смотрел, тем основательнее забывал о послушнике Бренике, дрожащем под ложем. Смертельная тревога искажала черты Стерегущего. Под глазами пролегли тени, взгляд лихорадочно заострился; жесткая складка рта сломалась, уголки губ опустились книзу, и сейчас величественный настоятель ланкарнакского Храма походил на простого смертного, которого застигли врасплох за каким-то предосудительным занятием. Гаар, который сам едва не был пойман на месте преступления, прекрасно почувствовал смятенное состояние Стерегущего. Но что, что повергло главу Храма в шок? В такое непозволительное для его сана ошеломление?

Стерегущий Скверну преодолел пространство комнаты до того места, где стояло ложе с прятавшимся под ним Бреником. Он рухнул на ложе и, стараясь отдышаться, выдавил:

– Страшная!.. Угроза!.. Благолепию!..

– Что такое?

Стерегущий помолчал, пока почти полностью не восстановил дыхание, и, подняв на Гаара глаза, вымолвил уже спокойнее:

– Я только что говорил с братом Караалом. Жуткие истины приходится мне выслушивать на склоне лет, и, наверное, не заслуживал я того, чтобы на мою голову и на головы служителей вверенного мне Храма легло такое проклятие! Горе, горе! Думаю, что придется сообщить самому Сыну Неба – туда, в Первый Храм! В Ганахиду…

– Что же сказал Караал? – медленно проговорил Гаар, невольно подаваясь вперед, ближе к Стерегущему.

Глава ланкарнакского Храма ответил, выцеживая каждое слово через силу и морщась, будто от острой, накатывающей приступами боли:

– Он допытывал того человека, которого вчера твои люди привели в Храм. У него «затемненная» память, как утверждал брат Караал. Вчера он применял к нему заклинания из Второго Параграфа, главу о Белом Катарсисе, а потом надел ему на голову Убор Правды. А сегодня решил применить сильнодействующее средство и снова с Убором Правды допытывал Леннара по Большому ритуалу Милверра.[7]

– Как? – Омм-Гаар вздрогнул. – Толкователь решился?..

– Как ты знаешь, этот ритуал в дознании можно применять редко и с большой оглядкой, потому что уж слишком велики силы, которые высвобождаются по мере его проведения. Толкователь рисковал рассудком допытываемого…

– Да, я помню, как в последний раз, когда применяли этот ритуал дознания, несчастный поседел, скрючился и тихо сошел с ума. Кажется, это был отступник из андольского Храма.

– Да, правая рука тамошнего Стерегущего Скверну, – после паузы отозвался настоятель Храма. – Даже особа такого сана и уровня посвящения не вынесла. А этот… этот Леннар…

– Что?

– Выдержал! Страшные бездны открылись Толкователю! Он говорит, что наше счастье только в том, что этот Леннар из Проклятого леса и сам не знает, на что способен. Его память, его силы еще дремлют под гнетом, природа которого еще не до конца выяснена Толкователем.

Омм-Гаар помедлил, словно не решаясь высказать какую-то пришедшую ему на ум мысль. Потом все-таки сказал:

– А может, брат Караал… Он ведь известен как неподобающий весельчак и шутник. Мне докладывали Цензоры о его выходках… и…

– Нет, нет, что ты!!! – Стерегущий Скверну замахал на него руками. – Я знаю, что брат Караал склонен к поступкам, не приличествующим особе его положения, и что только неприкосновенность, даруемая каждому из Трех Толкователей, позволяла ему порой избежать заслуженного взыскания или даже строгой кары. Но, шутя в малом, он не мог ввести нас в заблуждение в таком!.. Видел бы ты его лицо! Мне даже показалось, что в его бороде, всегда черной как смоль, мелькнула седина. Все!.. – Стерегущий Скверну поднялся с ложа. – Большего я пока сказать не могу. Все остальное будет сказано на площади Гнева, где надлежит провести аутодафе. Надлежит умертвить этого Леннара с соблюдением всех необходимых ритуалов и применить при этом Меру Высшей предосторожности!

Старший Ревнитель Гаар облизнул пересохшие губы.

– Даже так? – тихо спросил он.

– Да! Сейчас этот Леннар из Проклятого леса еще слаб, как червь в трещине пересохшей почвы, но когда взойдет Большая звезда, он может стать сильнее, и только боги и сам светлый Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, могут знать, что произойдет после!

– Что должен делать я?

– Немедленно собирать Ревнителей! Необходимо схватить всех людей, с которыми этот Леннар мог общаться: крестьян, стражников… всех!!! Они должны умереть. Мы не можем рисковать.

– Я тоже говорил с ним. Что, меня тоже?..

– Мы – посвященные высшего ранга, а это другое дело. Брата Караала защищает священная неприкосновенность Толкователей, тебя и меня – наш сан, а все остальные…

– Но еще были Цензоры, а также младший Ревнитель Моолнар и с ним еще…

– Всех! – негромко, но решительно перебил его Стерегущий Скверну. – Все! Я сказал свое слово. Выполняй!

И глава Храма ретировался, теперь уже степенным и неспешным шагом. Гаар проводил его взглядом, потом тщательно запер двери и, подойдя к ложу, одним рывком извлек оттуда бледного как смерть, трясущегося младшего послушника Бреника. Он окинул его мутноватыми глазами и наконец произнес:

– Значит, так. Сейчас иди в свою келью и сиди там как мышь, никуда не смей и носа казать. Я сам тебя вызову. А если ослушаешься, – кинжал Гаара с неуловимой быстротой выскользнул из ножен и уперся в грудь Бреника; из-под острия показались несколько капель крови, – убью собственными руками и освежую, как быка, чтобы никто и не вспомнил, как выглядит твоя поганая харя и прочее дерьмо! Ты меня понял, отродье ящерицы?.. Пошел!

На ходу накидывая одежду, Бреник покинул покои старшего Ревнителя. Однако, пройдя часть галереи, он укрылся в одной из настенных ниш и тут, постаравшись успокоиться, смирить крупную дрожь во всем теле, задумался. А подумать было над чем. Надругательство, которому он подвергся бы, не приди неожиданно Стерегущий Скверну, сменилось другой угрозой, и куда более серьезной. Контуры этой угрозы еще смутно вырисовывались во всполошенном мозгу Бреника, но он уже твердо решил: в свою келью идти пока что не стоит.

«Вот дела, – думал он, – такого не то что я, а и старожилы Храма, наверное, не вспомнят. И Стерегущий! Никогда не слышал у него такого голоса! Кто же такой этот Леннар, если уже сейчас, когда он сидит в клети, из-за него учинился такой переполох? Ну и ну!»

Зловещие слова Стерегущего вдруг припомнились охваченному смятением послушнику: «Необходимо схватить всех людей, с которыми этот Леннар мог общаться… Они должны умереть…»

Всех! Но ведь он, Бреник…

Послушник со слабым стоном сполз по стене на пол. Холодный камень плит оледенил тело. Всех! Но ведь он носил ему еду! И даже перекинулся с ним парой фраз! А это значит… это значит, что его тоже умертвят. Нет никакого сомнения, что так оно и будет. Если Стерегущий допускает умерщвление даже Цензоров, которые присутствовали при дознании, то уж его, какого-то младшего послушника… Его прирежут как кролика.

Бреник поднялся с пола. Что толку лежать тут, как рыхлая баба на сносях? Он в любом случае обречен, если будет сидеть сложа руки, поддаваясь панике. Нет, нужно действовать, решил Бреник, и действовать тем более решительно, что терять ему нечего. Это уж точно. Куда ни кинь – всюду клин. Если он пойдет в келью, рано или поздно его вызовет к себе старший Ревнитель Гаар, а может, и не посчитает нужным беспокоить себя, а подошлет кого-то из своих людей – все равно боевой сноровки любого из Ревнителей, даже младших, даже Субревнителей, хватит на десяток таких послушников, как Бреник. Если он не пойдет к себе в келью, а будет прятаться, все равно его рано или поздно найдут… а Гаар уже объявил, что сделает с Бреником в случае ослушания.

Одно-единственное желание, от которого все завертелось перед глазами и стало ослепительно светло, заполонило Бреника: бежать, бежать! Из этих стен, еще недавно столь благостных, а теперь грозящих смертью, стен, напоенных угрозой и ложью! Бежать, не думая и не надеясь!..

А он?

Тот, из-за кого произошло все это? Будь он проклят, тот, кто навлек эти беды!..

Перед глазами Бреника вдруг всплыло печальное лицо человека, из-за которого, собственно, и началась вся эта сумятица, если не выразиться сильнее. «У вас все такие серьезные?» – спросил тогда он, кажется, особенно и не ожидая ответа. Бреник припомнил выражение собственной физиономии: конечно же младший послушник в Храме Благолепия, как же ему еще держать себя с каким-то еретиком, нарушителем законов Чистоты, носителем «грязного» знания?.. Бренику стало противно. Только сейчас он сумел заставить себя взглянуть на Храм, на Ревнителей и на весь клир глазами, не замутненными слепым обожанием. Как, он хотел стать похожим на такого, как Гаар, на такого, как Стерегущий Скверну, способного легко отправить на мучительную казнь десятки людей, даже не понимающих, в чем их вина?

Бреник стиснул кулаки. Нет!.. Отказаться от всего, чему его учили и во что он истово верил? Что говорил его первый наставник, мудрый, хриплоголосый Ямаан? Тот, кто обязался перед Храмом за него, Бреника, великим ручательством Ухода? Он сказал бы: «Трусость – самый страшный грех, ибо он влечет за собой все остальные: предательство, ложь, поругание клятв, скрепленных именем пресветлого Ааааму! А что, как не трусость, то, что ты собираешься сделать? Бегство, позорное бегство, а ведь в Храме находится человек, которому опасность угрожает в еще большей мере, чем тебе! Предупреди его! Открой глаза незрячему!..»

Бреник мотнул головой. Нужно ли сделать это?.. Нет времени на колебания, нет времени на то, чтобы задушить сомнение! Бреник бросился по галерее, туда, где начиналась огромная каменная лестница, ведущая в десятое из восемнадцати «щупалец»-тоннелей Храма.

Тоннель вел в узилище – туда, где содержались пленники.

Туда, где Леннар.

Приближающийся топот множества ног заставил Бреника нырнуть в одну из ниш и, прижимаясь спиной к холодной, покрытой искусной резьбой стене, дождаться, пока мимо него пройдет отряд Ревнителей. Рослые, статные, в боевых панцирях и при полном вооружении, они прошли мимо послушника единой колонной, ни на мгновение не сломав строя. На фоне этих испытанных всеми видами смерти воинов Бреник вдруг показался себе жалким. А может, это только проверка?.. Его проверяют на силу духа, а он тотчас же сломался, уступил, побежал освобождать врага Благолепия?.. Ведь просто так никого не хватают, никого не помещают в узилище. Враг, враг?.. Сердце Бреника билось, как накрытая ладонью птаха. Ревнители давно уже прошли, а он все еще стоял в нише, не в силах идти дальше. Мучительные сомнения глубоко пустили корни в юном послушнике. Куда идти? Что выбрать? Смирение и послушание или…

Вдруг ему припомнился слюнявый рот Гаара и его тяжелые лапищи, срывающие одежду. Угрожающий голос Ревнителя… слова Стерегущего, мерно падающие на каменный пол, как воск со свечи: «Убить… всех… всех, кто с ним…» И снова – рот, лапищи… Физическое отвращение вдруг вытеснило все колебания лучше любых рассуждений, самых убедительных, самых действенных.

Послушник Бреник выскочил из своего укрытия и опрометью бросился по галерее.

7

Леннар сидел в клети, куда его перевели сразу же после того, как он вторично побывал у Толкователя. Надо полагать, мнение веселого брата Караала изменилось о нем в худшую сторону. Такой вывод напрашивался не только из-за перевода «гостя Храма» из вполне приличной жилой комнаты в клетушку, в которой можно было растянуться в полный рост только при условии, что ляжешь по диагонали. Нет, не только… Леннар хорошо помнил, как изменилось лицо старшего Толкователя за несколько минут до окончания «приема», как называл эти дознания сам Леннар. Его добродушная физиономия вытянулась, на ней явственно проступили красные пятна, Караал смятенно выругался себе под нос, поминая всех демонов и всех призраков Проклятого леса. А когда Цензоры в голос загнусили о том, что подобные грязные словеса недопустимы в священных стенах Храма, Караал так рявкнул на них, что пергаментные личики Цензоров пожелтели еще больше; оба они трясущимися руками принялись заносить какие-то записи в свои доносные свитки. Не иначе собрались жаловаться Стерегущему Скверну. А потом и вовсе убрались из допросной кельи.

Впрочем, на этот раз брат Караал не обратил на них никакого внимания. Он бросился к полке с целой горой свитков, распотрошил ее, потом выволок из пыли какой-то громадный черный том с холодным серебряным тиснением на массивной обложке. Раскрыл.

Когда Леннара уводили, он слышал быстрые, встревоженные слова Толкователя, сбивчивую скороговорку:

– Стерегущего предупредите, чтобы… пусть он зайдет ко мне… И да спаси нас всех Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!

…Углубившийся в свои мысли Леннар очнулся от какого-то подозрительного шума из коридора, отделенного от него прутьями клетки, и от шепота:

– Леннар! Леннар… ты здесь?

– Я-то здесь, – немедленно ответил он, – а вот ты где, что-то я не вижу. И кто ты? Что нужно?

– Подожди… сейчас открою замок. – Послышалось звяканье ключей, недовольное пыхтение: верно, замок не хотел подаваться. Невидимка меж тем бормотал: – Я потом все объясню, а сейчас нужно бежать. Хорошо, что тут был всего лишь жрец-страж, а не Ревнитель… С Ревнителем мне ни за что бы не справиться, я всю дорогу молил богов, чтобы тебя сторожил не человек омм-Гаара.

– А почему ты возишься в темноте? Тут что, нет огня?

– Не стоит зажигать… К тому же я могу и вслепую. Сейчас… сейчас же нужно бежать. Стерегущий Скверну приказал назначить аутодафе на площади Гнева. Тебя будут… Ладно, лучше тебе этого не знать. Брр… страшная вещь! Да что ж этот проклятый замок, Илдызово отродье!!!

До Бреника (понятно, это был он) донесся спокойный, холодный, доброжелательный голос узника:

– А этот Илдыз, он что, ремесленник, который кует или чинит замки? Мне никак толком не объяснят, хотя склоняют этого бедолагу на все лады.

– Бе-до-ла… – В темноте не было видно, как глаза Бреника поступательно лезут на лоб. – Тсс! Илдыз… лучше тебе и не знать!

– Лучше тебе не знать, лучше тебе не знать! – передразнил Леннар. – Что ж мне, так и подохнуть в темноте и невежестве? Что касается темноты, так я не вижу и кончика собственного носа, не понимаю, как ты там умудряешься еще и возиться с замком?

Тут что-то щелкнуло, и Бреник удовлетворенно вздохнул:

– Ну вот, кажется, порядок. Выходи.

Заскрипела оттягиваемая решетка, и Леннар направился к выходу. По пути больно ударился головой, отчего из глаз брызнул яркий свет – кстати, единственное освещение в этой кромешной тьме.

– Куда идти-то?

– За мной! – выдохнул послушник и чуть присел. – Схвати меня за пояс. Вот так. Не отпускай, я выведу. Я этот Храм как свои пять пальцев знаю. Идем. Нам нужно пройти через портал, один из восемнадцати выходов, но нужно сделать это в момент, когда будет сменяться караул. Там ведь на страже не какие-нибудь жрецы, те, что стражи, то бишь непосвященные, низшего звена, а – орденские братья, сами Ревнители, Субревнители и порой даже младшие. И не допусти великие боги, чтобы они нас увидели! От Ревнителей нет спасения, и… вот!

– А ты что, хочешь помочь мне бежать?

– Не только! Я помогу тебе бежать, но только при условии, что ты возьмешь меня с собой. Меня… мне нельзя тут оставаться, но я… я не должен бежать без тебя. Это было бы нарушением обета… и…

– Насколько я помню, еще вчера ты был вполне доволен жизнью в этом Храме, – резонно заметил Леннар.

Как спокоен голос этого человека!.. Бреник простонал:

– Да… был. Был доволен… н-но не теперь! Тсс! В нишу! Туда, туда! Я слышу, сюда идут! Да, это Ревнители!

Впереди блеснул свет. В его отблесках зоркие молодые глаза Бреника и не менее цепкий взгляд Леннара выхватили характерные очертания тучной фигуры самого старшего Ревнителя Гаара. В одной руке он нес факел, освещая им путь, в другой держал нечто похожее на большой искривленный веер.

– Боевой нож питтаку! – в ужасе простонал Бреник, утягивая Леннара за собой в темную пустоту стенной ниши. – Оружие Ревнителей… Я только раз видел, как им орудуют… уфф!!!

Омм-Гаар, а с ним двое младших Ревнителей, прошли мимо. Бреник вцепился в руку Леннара и потащил за собой со словами:

– Бежим, бежим! Они наверняка направились к тебе! Клеть пуста, сейчас они поднимут тревогу, и тогда будет поздно!

– Да сейчас и так не утро… – растерянно пробормотал Леннар, не очень понимая, что означает все происходящее и отчего все это происходит именно с ним, а не с кем-нибудь более достойным подобного переплета.

Они продвинулись еще на несколько десятков шагов, свернули за угол, Бреник отодвинул тяжеленную железную дверь. Брызнул свет, они оказались в довольно сносно освещенной просторной галерее. Свет лился сквозь большие отверстия в высоком потолке, затянутые многоцветными витражами. Леннар задрал голову, рассматривая мощное каменное перекрытие галереи и ряд мраморных колонн, поддерживающих его, – и тотчас же из глубин узилища, из-за железной двери, в которую они только что вошли, раздался бешеный вопль изумления и гнева. И Бреник и Леннар не могли не узнать этот характерный басовый рык: это был голос старшего Ревнителя Гаара, и не требовалось доискиваться причин, которые побудили его заорать. Причины были на поверхности. Причины – это они, Леннар и помогший бежать ему послушник Бреник. Последнее обстоятельство Гаару еще неизвестно, но он узнает, непременно узнает.

Спешить! Спешить!

И начался бешеный бег по галереям, то суживающимся до узких коридорчиков, то распахивающимся гигантскими залами; несколько раз приходилось нырять в боковые ходы, потому что на пути попадались жрецы, послушники, простые стражники или же Ревнители. Леннару даже показалось, что в конце какого-то очередного тоннеля, похожего на чрево гигантского питона, мелькнуло бородатое лицо старшего Толкователя брата Караала, а за ним бледными тенями метнулись Цензоры… Впрочем, уже в следующий миг Бреник дернул Леннара за руку и увлек его в какой-то отнорок, разветвившийся через несколько шагов еще на несколько ходов. Леннар уже начал задыхаться, когда Бреник наконец остановился перед небольшой, узорчато откованной металлической дверью и выдохнул:

– Уф! Вот мы и на месте. За этой дверью находится караул портала, через который мы должны попасть наружу. Вот окошечко… Ну-ка!

Он взглянул и тут же, содрогнувшись всем телом, отпрянул. Прямо перед ним в нескольких шагах висело непроницаемое лицо караульного Ревнителя. Контуры фигуры стража были приглушены голубоватым дымом, воскурявшимся от нескольких чаш, полукругом расставленных возле входа – мощных решетчатых ворот с тяжелым кольцом на каждой створке. Голубоватый туман оставлял отчетливо видным только лицо Ревнителя, отчего казалось, будто в воздухе неведомым ухищрением парит одна голова.

– Чаши очищения… – прошептал Бреник. – Если они воскурились, значит, скоро будет смена караула. Таков порядок. Скорее бы!..

До их слуха донеслись дальние раскаты чьего-то глухого крика из глубин Храма:

– Ищите его! Он не мог далеко уйти!

– Нас могут скоро найти, – простонал Бреник.

Леннар посмотрел на его искаженное лицо и произнес:

– Не нас, а меня. Еще никто не знает, что ты помог мне выйти из клети. Ты еще можешь уйти в тень. Если уж меня схватят – я так понял, что все равно хуже не будет.

– Да нет, – шепнул Бреник, вцепившись взглядом в бледное, но спокойное лицо Леннара, – поздно… Поздно, я говорю. У нас один выход – вот через эту дверь. А за ней – младший Ревнитель, который шутя справится с нами одной левой. О великие боги, научите, научите!

– По-моему, не самая удачная затея – обращаться к богам, удирая бегством из их же Храма, – с тусклой ноткой иронии обронил Леннар. – Ладно, будет ныть. Лучше подумаем, как бы нам проскользнуть мимо этого твоего хваленого Ревнителя. А что, он в самом деле такой неуязвимый, как ты говоришь?

– Я думаю, что он даже опаснее, чем я говорю, – затараторил Бреник, – откуда мне, простому младшему послушнику, знать все возможности и все боевые секреты Ревнителей? Ну вот… ну вот, кажется, на нас набрели и сейчас обнаружат!

И в самом деле. Глухо загомонили приближающиеся голоса и звуки множества шагов: «Ему помогли бежать! Сам бы он ни за что не сумел вылезти из клети!», «Что за скот предал Храм?», «Кто-то из послушников, они не так устойчивы, их можно сбить с толку». Роковой бас: «Ну конечно же это Бреник, сожрали б его демоны! Я велел ему идти в келью, а только что проверяли – его там нет! Ну ничего! Доберемся до этих утеклецов – сам выведу мерзавцев на площадь Гнева, а прежде дознание с пристрастием устрою!»

Бреник остолбенел. Все, конец: его раскрыли. Теперь все пути отрезаны, и есть только один выход – тот, что ведет к караулу Ревнителей, к решетчатым воротам с кольцами. И, если придется, лучше умереть под саблей стража, чем обречь себя на страшную муку аутодафе на площади Гнева…

Леннар бесшумно распахнул дверь, отделяющую их от караульного покоя и прошептал:

– Он сменяется.

Ревнитель, стоящий у ворот портала, выступил из массива курящегося дыма и двинулся навстречу другому стражу, который вышел из бокового притвора. На некоторое время вход оставался свободен. Леннар прекрасно понимал, сколь мало времени у них в распоряжении, потому коротко скомандовал:

– Рвем!

И первым вымахнул из-за двери и ринулся к воротам. Мощный, хорошо смазанный засов легко вышел из паза под нажимом Леннара. Беглецы навалились на массивную створку, и она начала отходить. Оба Ревнителя, и сменяющийся и сменяемый, спохватились, наверное, на миг позднее, чем следовало бы. Стоявший на карауле развернулся и совсем не по храмовому уставу бросил свое вымуштрованное тело в направлении беглецов – прыгнул, выстелился в длинном прыжке, как тигр. Он почти настиг Бреника, но тут Леннар, стоявший уже по ту сторону ворот, вцепился обеими руками в створку и с силой толкнул ее от себя. Массивная воротина провернулась на петлях и вписалась прямо в лоб Ревнителя. Удар был так силен, что тот совершенно потерял координацию, его отбросило на несколько шагов, и бедняга страж застыл прямо у ног своего сменщика.

– Бежим, пока они не очухались! – хрипя, напомнил Бреник, хотя это и без его слов было очевидно.

Им снова повезло: неподалеку от выхода из Храма на привязи стояли три лошади. Так как не существовало обычая обносить храмовые постройки стенами (все было расположено внутри Храма), то путь был свободен. Бреник взглянул на скакуна и попятился, бормоча:

– Я… я не прошел еще обряда посвящения… я не имею права садиться на лошадь!.. Я… я не удержусь на ней, до сих пор я ездил только на осле!

Леннар ответил быстрой скороговоркой, из которой Бреник только и уяснил, что если он сам не хочет превратиться в осла, к тому же осла мертвого, то должен немедленно запрыгнуть на лошадь и припомнить навыки езды на этом благородном животном. Неудивительно, что Бреник не мог похвастаться искусством верховой езды: красоваться на лошадях разрешено только среднему и высшему жречеству, знати, личной гвардии правителя, а также, конечно, Ревнителям. В военное время к этому коротенькому списку примыкали элитные военные части; в отсутствие же военных действий даже они не имели права передвигаться на лошадях, ограничивались ослами и мулами.

– Делай, как делаю я!.. – внушительно проговорил Леннар.

Он легко взлетел на одного из животных, Бреник с несколько меньшим изяществом, но так же быстро оседлал своего скакуна (чем удивил сам себя). «Откуда он так здорово ездит верхом? – мелькнула у послушника мысль, когда он увидел, с какой легкостью и умением Леннар правит лошадью. – Воин на покое? Или… бывший Ревнитель?»

Вскоре оба беглеца стрелой удалялись от Храма Благолепия. Леннар успел еще обернуться и увидеть, что в настежь распахнутых воротах стоит Гаар и, оскалив зубы, смотрит им вслед.

…Но они не видели еще одного: как в своей келье сидит, подперев подбородок, старший Толкователь Караал. Расширив глаза, смотрит в раскрытую книгу, ту самую, которую он рьяно искал на самом верху книжных полок и нашел вместе с таинственной «диадемой».

«…Пришедшего узнаешь по стопам его; прилетевшего по крыльям; проснувшийся ведает лишь о том, что видит прямо перед собою. Но даже черные шестирукие демоны, пьянеющие от белой мертвой крови под сердцем, не узнают Имени, ибо… ибо…»

Толкователь Караал был мертвецки пьян. У локтя Толкователя перекатывался опрокинувшийся набок кувшин, и со стола стекала струйка темно-красного вина. Вино то срывалось вниз по капле, то стекало сразу струйкой. Старшему Толкователю чудился во всем этом какой-то подспудный смысл, сродни тому, что он пытался выцедить из черных букв древней рукописи. Строчки путались, застревали в глазу, как соринки. Вино капало, стекало…

– «…Падет Храм у стоп Его, обагренных кровью Бога, – читал он, покачиваясь взад-вперед, – и…» Хватит! Боги, что я н-н-наделал! Что я наделал! Н-нужно остановить… остановить их!!! К Стерегущему! Немм-медленно! Ведь они убьют его… а он совсем, совсем не… не сможет!..

Он поднялся и, пересчитывая своими упитанными телесами все выступы стен, колонны и дверные косяки, начал преодолевать непростой путь из своих покоев в апартаменты Стерегущего Скверну, предстоятеля ланкарнакского Храма.

Между тем Леннар и Бреник бросили лошадей прямо на одной из улиц Ланкарнака, потому что седла, стремена и поводья были украшены храмовой символикой, по которой было легче всего опознать. Кроме того, на белых в яблоках конях разрешалось ездить либо высшим служителям Храма, либо представителям правящего королевского дома, а на принцев Бреник и особенно Леннар, поистрепавшийся в своей грязной тесной клети, не особенно походили. Они нырнули в одну из таверн, легко затерялись среди подозрительных личностей, не обративших на них никакого внимания, и, заказав немного слабенького красного вина и еды, перекусили. После пятиминутного чавканья (не до этикета) оба огляделись, потом смерили друг друга пристальным взглядом, словно желали спросить: «Ну что, брат? Что делать-то дальше?» Первым озвучил свой вопрос Бреник. Он хотел спросить у Леннара, кто же тот, собственно, таков, но не решился. Вопрос был выбран более обтекаемый:

– Что, будем скрываться в городе? Предлагаю в таком случае окраины Ланкарнака. Там, конечно, бандиты и ворье, но хоть соберемся с духом. Пересидим.

– Ты погоди, – остановил его Леннар. – Ты объясни лучше, из-за чего такой переполох?

«Сам бы не прочь знать!» – метнулось во взъерошенной голове несчастного послушника.

– Почему они на меня так взъелись? – продолжал Леннар тихим, невыразительным голосом. – Нет, я понял, что этот веселый пьянчуга Толкователь нагадал про мое появление какие-то гадости, и отцов-настоятелей это не порадовало. Но я не понимаю, какая корысть тебе помогать мне бежать, к тому же бежать со мной и самому?

Бреник сглотнул и одним духом выпалил все, что знал. По мере того как послушник (или бывший послушник?) излагал – о смятении Стерегущего Скверну, о его распоряжении уничтожить всех, кто общался или хотя бы взглядом перекинулся с Леннаром, о назначенном аутодафе, о задании, данном старшему Ревнителю, – лицо бывшего «гостя Храма» все более темнело. Лишь только Бреник закончил, Леннар вскочил так резко, что повалил табурет, и двинулся к дверям таверны. Бреник крикнул ему вслед, на последнем слоге сорвавшись в визг:

– Ты куда?!

– Если хочешь, иди со мной, – последовал короткий ответ.

– Но куда ты?

– Предупредить крестьян.

Бреника словно окатило ушатом холодной воды: он все понял. Леннар собирается в деревню Куттака, которую своим появлением в ней невольно подставил под страшный удар. Ведь так или иначе, но практически все жители деревни общались с Леннаром, следовательно, все они подлежали уничтожению. Но особенная опасность угрожала семье ремесленника Ингера: ему самому, а также его отцу, старому Герлинну, матери, братьям и сестре Инаре. И Бреник куда лучше Леннара знал, что Ревнители, которые направлены туда Стерегущим Скверну, будут действовать с неукоснительной, беспощадной фанатической целенаправленностью. Если во имя Благолепия, во имя чистоты мира нужно уничтожить сто человек – они умрут. Тысячу – и они умрут. Ибо Бреник, знакомый с канонами Храма на этот счет, знал незыблемость догм Благолепия и ту беспощадность, с какой они претворялись в жизнь.

– Но как же мы доберемся до деревни быстрее Ревнителей? – спросил он у Леннара уже на улице. – Ведь у них лучшие лошади в Ланкарнаке. Ты сам мог оценить резвость тех лошадей, на которых мы сбежали из Храма! А у нас даже мула паршивенького нет…

– Все это так, – сказал Леннар. – Но все-таки мы обязаны успеть быстрее. К тому же я думаю, что Храм сейчас отозвал все отряды Ревнителей для поиска беглецов, нас то есть. И искать нас они будут здесь, в городе… Вот что. Пойдем на рынок. День базарный, и он уже подходит к концу. Я думаю, что Ревнителям не придет в голову искать нас в самой толчее. Они-то думают, что мы сейчас забьемся в самую дальнюю щель и будем дрожать от страха… а мы… – он задумался, – крестьяне едут с ярмарки по домам, и кто-то из них обязательно окажется из Куттаки. Они часто ездят в Ланкарнак торговать. С ними и поедем. В любом случае другого выхода я не вижу, а если мы будем пытаться достать лошадей, то нас схватят уже здесь. Идем, Бреник!

Все вышло так, как сказал Леннар. На рынке они встретили того самого насмешника Лайбо, который совсем недавно ездил с Леннаром к Поющей расщелине. Вместе с ним на телеге, запряженной двумя тощими ослами, ехал ворчливый старик Кукинк. Этот зябнул и, время от времени высовывая из-под куска толстой холстины, которым он укрывался, плешивую голову, возносил молитву богам с вопросом, отчего ему холодно и так ломит кости. Лайбо, напротив, был в прекрасном расположении духа. Хотя в таком настроении, надо отдать справедливость, он находился всегда. Лайбо правил повозкой стоя, не потому, что ему было так удобнее, а вследствие того простого факта, что в таком положении всем окружающим (в частности, хорошеньким ланкарнакским девушкам) было лучше видно его новую красную рубаху и молодецки заломленную шапку, купленную только что тут же, на крестьянском рынке в Ланкарнаке.

Старая же рубаха, истрепанная и не особенно чистая, валялась тут же, на возу. Ею старик Кукинк прикрывал свои опухшие подагрические ноги.

Леннар молча запрыгнул на телегу и, быстро напялив на себя рубаху и старую шапку Лайбо-насмешника, жестом велел послушнику Бренику лезть под холстину к старику Кукинку. Шапку он натянул так, что почти закрыл ею лицо.

Лайбо-весельчак не сразу заметил незваных пассажиров. Лишь после того как зябнущий старик Кукинк протестующе замычал и принялся с нестариковским проворством выталкивать бедного Бреника из-под холстины, Лайбо обернулся и только тут заметил двух новых попутчиков, которых лично он не приглашал.

– Эй, парень, – окликнул он Леннара, – я сам весельчак, но такие шуточки тебе бы лучше не того… не стоит. А ты что… погоди… ты это рубаху мою напялил, а?! – воскликнул он. – Ты случаем не мой кум, в позапрошлом годе пошедший за вином и до сих пор не вернувшийся? Нет? А тогда какого демона ты сидишь на моей телеге?

Леннар молча устроился поудобнее. Он не поднимал головы, потому что телега проезжала через довольно людное место, а неподалеку топталась группа коллег незабвенного стражника Хербурка. Послушник Бреник тоже видел сквозь дырку в ткани стражников и теперь боялся даже высунуть нос из-под холстины. Там он молча боролся за место с упорным ворчуном Кукинком, который весьма наглядно доказывал, что он еще может тряхнуть стариной. Оба горе-борца пыхтели и старались вытолкнуть конкурента всеми имеющимися в наличии конечностями.

Лайбо выпятил грудь и вымолвил, красуясь:

– Ты вот что, сам смоешься или тебя подтолкнуть? Смотри, помну обновку, так разозлюсь.

С этими словами он горделиво расправил на груди ткань рубахи и улыбнулся симпатичной горожанке, шедшей по тротуару: мол, я не только красавец и острослов, но еще и храбрец и удалец, каких поискать.

Телега меж тем проехала сквозь толпу и свернула на довольно пустынную улицу, ведущую к выезду из города, к пригородной заставе. Леннар поднял голову и негромко произнес сквозь зубы:

– Помолчи, болтун.

Лайбо широко раскрыл глаза. Он явно не поверил им, потому всячески пучил их и вращал глазными яблоками, словно надеялся таким образом вернуть им временно утраченную дееспособность. Мираж не исчез. Лайбо прекрасно знал все слухи, ходящие по деревне и весьма близкие к первоисточникам: Леннар, найденыш с окраины Проклятого леса, захвачен Ревнителями, руководимыми жрецом ланкарнакского Храма. Оттуда не возвращаются – это Лайбо тоже знал. Если бы старик Кукинк не был так увлечен соперничеством за место под холстиной, он охотно подтвердил бы это.

Но Леннар вернулся. Более того, он сидел на телеге рядом с болтуном Лайбо и смотрел из-под шапки злыми, трезвыми глазами. Лайбо едва ли не пальцами попытался водворить глазные яблоки на исходную позицию и, широко открыв рот, воскликнул:

– Да ты что!!! Старина, это ты, что ли, Лен… н-на…

– Тсс, дурень! – оборвал его «гость Храма». – Что ты орешь как ошпаренный? Я, я. Только не следует об этом вещать на полгорода.

Лайбо немного успокоился. Он кашлянул и, поколебавшись, спросил:

– Ты это… того… оттуда?

– Оттуда, – подтвердил Леннар. – Ты не отвлекайся, правь. Да подгони своих ослов. Нужно как можно скорее попасть в деревню. И скажи этому старому пердуну Кукинку, чтобы он не ворочался и не кряхтел, иначе я его сдам в богадельню!

Лайбо замолчал. Благополучно преодолели заставу и, перевалив через холм, где честь честью красовалась каменная стела с высеченным на ней названием города, выехали в степь. По небу тянулся караван из неаккуратных, слабо подсвеченных изнутри лохматых туч. В ноздри нежно входили ароматы остывающей земли и терпких трав. Покачиваясь в такт телеге, плыли холмы, у подножий поросшие редким кустарником. Они казались особенно успокаивающими, неспешными и кроткими после смятой суеты узких улиц в ремесленных кварталах Ланкарнака, где перекатывались тяжелые запахи дегтя, известки и горелого мяса. Старик Кукинк, который смирился с соседством неизвестного нахала и, пригревшись, задремал, когда телегу тряхнуло на ухабе, закряхтел и высунул из-под холста взлохмаченную голову. Однако увидев, кто собственной персоной пожаловал на телегу, он в ужасе спрятался обратно, довольно громко, хотя и невнятно забормотал молитвы и охранные заклятия. Конечно же он возомнил, что только демон или сверхъестественное существо может вырваться из цепких, могучих лап Ревнителей. К тому же в его посыпанных нафталином мозгах всплыло, где именно кожевенник Ингер обнаружил этого таинственного странника. Проклятый лес!.. Ну конечно же он демон! Вот к Поющей расщелине ездил и бросил в нее камень… А тип, который ворочается с ним, Кукинком, под одним покрывалом, – сообщник демона! О боги!

Усвоив это, Кукинк взвизгнул и пнул «сообщника демона» Бреника, и без того пострадавшего, обеими ногами так, что послушник не удержался да так и грохнулся с телеги прямо под колеса, в клубы дорожной пыли. Счастье, что расторопный Лайбо успел остановить упряжку, вовремя натянув вожжи.

– Ты что, сдурел, старый?! – разом потеряв свою послушническую кротость, сдавленно заорал из-под телеги Бреник. – Совсем рехнулся, развалина?! Ты что меня пинаешь?! Ты что это меня пинаешь, спрашиваю?! Ах ты страшилище, замшелый пень!

– Сам ты…

Перепалку в зародыше прервал голос Лайбо – непривычно серьезный. Задрав голову, Лайбо тыкал пальцем в небо. В его серой пустоте появился огромный черный круг. По краям круга возникли радужные разводы: они налились кроваво-красным, потом ядовито-оранжевым, перетекли в зеленовато-синее и стали расползаться по всему черному пространству, запятнавшему собой купол неба. Лайбо пробормотал:

– Нехорошее предвестье…

– Это потому, что светозарный бог гневается, видя в своем мире таких болванов, как этот старый!.. – не унимался обиженный послушник Бреник, забираясь обратно.

Неизвестно, что бы ответил на это старый Кукинк, а также задорный Лайбо, не терпевший, чтобы какие-то сопляки обижали старожилов из его деревни… Но только никто не успел отреагировать, потому что Леннар (который что-то бормотал на краю телеги, то глядя в странное небо, то снова пряча глаза), вдруг резко приподнялся во весь рост и, вперив в даль настороженный, неподвижный взгляд, произнес:

– Не будем пока о небе… Я – о земле. Так. Мне кажется, что мы немного опоздали.

– Что значит – опоздали? – пролепетал Бреник.

– Да! Что это… значит? – поддакнул Лайбо, а старик Кукинк согласно закряхтел.

– Там, по дороге, в нескольких сотнях шагов от нас, движется конный отряд, – заговорил Леннар. – Пока что не могу разглядеть подробностей, но уже того, что удалось разобрать, достаточно… Достаточно для неутешительных выводов. – Он сощурился, разглядывая дорогу и приближающуюся по ней группу, и наконец вытолкнул одно короткое, упругое слово: – Ревнители!

Бреник тоже поднялся во весь рост. Его губы безмолвно шевелились. Он прошептал:

– Итак, смерть. В Ланкарнаке нас наверняка уже ищут, а дорогу в деревню Куттака уже преградил отряд Ревнителей. Они едут оттуда, из деревни, это несомненно. О великий Ааааму! Да, это смерть! Смерть с двух сторон!

– Да о чем вы таком говорите? – недоуменно произнес весельчак Лайбо, у которого, наверное, в первый раз совершенно отшибло охоту шутить. – Ревнители едут из нашей деревни? А что им там делать? Они раньше там и не появлялись, вот даже старик Кукинк не припомнит, чтобы Ревнители до этого появлялись у нас в поселении… а тут – во второй раз за три дня, так, что ли?

Его бледное лицо исказилось, когда он повернулся к Леннару. Русый хохолок надо лбом разметало ветром, но могло показаться, что волосы Лайбо встают дыбом.

– Так это ты, – пробормотал он, – ты, ты! Это из-за тебя, проклятого… Ты, ты навел Ревнителей на нашу деревню… а если и не ты, то из-за тебя… из-за тебя, ведь ты оттуда… из Проклятого леса!

Он замахнулся кулаком, но тут же Леннар выбросил вперед свою правую руку и без труда перехватил запястье побледневшего шутника. Стремительность, с которой он исполнил этот несложный прием, снова (как тогда, с Ингером) смутно удивила самого Леннара. Он произнес:

– Лайбо, не время кидаться на меня с кулаками и вздорными обвинениями. Не смотри на меня так злобно. Ты лучше вон туда посмотри. Туда, туда!

– А чего я там не видел? Я уже и сам разглядел, что это Ревнители!

– Не только. Да ты взгляни, болван!..

В голосе Леннара прозвучало столько всесокрушающей властности, что, услышь его сейчас Ингер, он и не поверил бы, что это сказал тот самый грязный, безобразный, мало похожий на человеческое существо жалкий найденыш, которого он, кожевенник Ингер, выволок из оврага близ зловещего Проклятого леса. Наверное, сходные мысли одолели и Лайбо, потому что его стихийный порыв ярости угас, как задутая ветром свечка. Он рассматривал Леннара уже не столько со злобой, сколько с удивлением, замешенным на тревоге. Потом медленно повернул голову.

Леннар был прав.

Отряд, направлявшийся по степной дороге прямо к телеге, на которой ехали наши герои, состоял не только из Ревнителей. Они приблизились уже настолько, что можно было разглядеть в столбе пыли большой крестьянский воз. Воз, следующий за конными Ревнителями, везли два черных кряжистых жеребца-тяжеловоза. На возу стояла огромная клеть, в которой сидели люди. Человек десять.

Вскоре не только молодые Леннар, Лайбо-весельчак и бывший послушник Бреник, но и старик Кукинк сумели разглядеть, кто именно сидит в клети, водруженной на воз. Серая, просто подпоясанная одежда могла принадлежать только крестьянам, рослая фигура и грива спутанных соломенных волос – только кожевеннику Ингеру, а две темные косы, почти до пояса, со вплетенными в них цветными ленточками, и отчаянные черные глаза, разглядывающие издали телегу Лайбо с сомнением и страхом, – только Инаре, сестре кожевенника…

И если беглецы, сбежавшие из Храма, сумели разглядеть такие подробности, то и Ревнители, среди которых не было подслеповатых Кукинков, тем более увидели, кто попался им на дороге так кстати. Ревнители оценили подарок судьбы. Еще бы!.. Ведь командовал ими не кто иной, как младший Ревнитель Моолнар.

Стегнув плетью своего белого жеребца и издав низкий гортанный крик, похожий на вопль болотной птицы, он поскакал к остановившейся посреди дороги телеге, в которой сидели эти ничтожные беглецы Леннар и Бреник с двумя еще не плененными крестьянами из деревни Куттака. Наливались, как свежий кровоподтек, над головой омм-Моолнара все синие, зеленые, алые краски в черном небесном кругу.

8

– Младший Ревнитель Моолнар! Это он!..

Выговорив это, послушник Бреник осекся и, кажется, окончательно потерял дар речи. Он сел на телегу и только шевелил выпяченными губами, как полоумный.

– Вижу, – с трудом выговорил Леннар, – это он и есть. Значит, они уже побывали в деревне. Сволочи. Схватили Ингера, Инару и прочих. А теперь и до нас хотят добраться. Вон как скачет, во весь опор, красавец! Лайбо, у тебя есть какое-нибудь оружие? Побыстрее, побыстрее!

– Сопротивляться Ревнителям невозможно, – проскрипел старик Кукинк, который единственный из всех, кажется, не обнаруживал и капли смятения. Что ж, у него уже был печальный опыт ратного общения с Ревнителями – давно, в бурной молодости. Теперь этого опыта, кажется, предстояло набираться и его молодым попутчикам. – Сопротивляться им нельзя. У них сабли, метательные ножи и копья, боевые кони… они – воины, а у нас даже оружия…

– Оружие! – повторил Леннар, не обращая внимания на стенания старикана.

– Какое оружие? – растерянно спросил Лайбо. – Есть кнут… есть еще запасная оглобля. Хомут. И все. Ну да… Кто ж мне позволит оружие возить? Да базарный стражник Хербурк меня сгноил бы, ежели что такое проведал бы!..

– Если ты собираешься сидеть в телеге и болтать ногами, то это твое право. Дай кнут!

– З-зачем?

Без лишних разговоров Леннар вырвал кнут из рук Лайбо. Тот пошлепал губами и выдавил из себя (судорожно разглаживая на груди новую рубаху, как если бы к ним направлялся не Ревнитель Моолнар, а деревенская красавица в поисках статного жениха):

– Что… что ты собираешься делать?

– Дорого продать свою жизнь, вот что!

Леннар не питал никаких иллюзий по поводу того, что сейчас произойдет. Он будет сопротивляться, его убьют. Несомненно, убьют. А как же иначе?.. Во-первых, этих Ревнителей семь человек, не считая Моолнара, и, во-вторых, только что эта восьмерка справилась с населением целой деревни, где насчитывается не меньше полусотни здоровых и сильных мужиков. В том числе таких силачей, как кузнец Бобырр и кожевенник Ингер. А что может противопоставить этим восьми прекрасно обученным, отлично вооруженным, тренированным и опытным воинам он, Леннар? Он, который взялся непонятно откуда, которого нашли чуть ли не на свалке, где он провалялся невесть сколько? Он, едва очухавшийся в сарае у Ингера, а потом киснувший в тесной клети в узилище ланкарнакского Храма? У него до сих пор не выдавилась из жил предательская ватная слабость, не до конца восстановились затекшие от долгой неподвижности и недостаточной нагрузки мышцы рук и ног.

Ну что ж! Вторично он ни за что не попадет в узилище проклятого Храма, к тому же он знает, что по повелению Стерегущего Скверну ждет его на страшной, легендарной площади Гнева!

Леннар встал на телеге в полный рост и, выпрямившись, крепко сжал в руке рукоять кнута. Рядом скорчились трое его попутчиков, но человек, найденный близ Проклятого леса, уже не видел их лиц, не слышал сдавленного бормотания. Он видел только скачущего во весь опор младшего Ревнителя Моолнара и двоих его людей, оторвавшихся от основной группы и последовавших за командиром.

Трое могучих братьев из грозного ордена Ревнителей – против найденыша из оврага, на дне которого течет гнилой ручей и спутываются пучки чахлого кустарника… Ну не смешно ли?

– Не чаял такой скорой встречи! – насмешливо крикнул Моолнар, осаживая коня. – Недолго бегали, а? Сам перелезешь в клеть или прикажешь тебя немного поучить?

– А вот попробуй, – негромко сквозь зубы проронил Леннар и поднял кнут.

Саркастическая кривая усмешка исчезла с лица младшего Ревнителя. Он кивнул двум подскакавшим всадникам:

– Взять этого и второго, бывшего послушника Храма, предателя. Остальных двоих… простолюдинов – убить.

Вторая часть приказа, как оказалось, была более доступна Ревнителям и обязательна к выполнению. Один из них выхватил метательный нож, каковыми (сие общеизвестно) эти служители Храма владели лучше всех в Арламдоре, и, чуть помедлив, пустил в Лайбо. Весельчак широко раскрыл глаза, наверное, даже не в силах понять, с какой скоростью летит в него эта сбалансированная, великолепно откованная сверкающая смерть. Леннар тоже не успел ничего осознать… В голове мелькнула мысль, что Лайбо уже труп, что ему не увернуться от этой смертоносной стали, брошенной твердой рукой Ревнителя. Но еще быстрее этой мысли рука Леннара выстрелила, как сорвавшаяся мощная пружина. По правде сказать, он и сам ничего не успел понять – как, отчего, каким чудом? Но только неуловимым для глаза движением он выбросил вперед руку и легко поймал за рукоятку пущенный убийцей нож.

Очень легко.

Нож был пойман и остановлен Леннаром у самого горла Лайбо.

Ревнитель не поверил своим глазам, когда в воздухе просвистел брошенный в обратную сторону метательный нож. И недолго оставалось ему верить или не верить… Потому что нож попал в его собственное горло, прошел через него как сквозь масло и, разбив шейные позвонки позвоночного столба – с такой силой был пущен клинок, – вышел из шеи возле основания черепа. Брат великого ордена, вероятно, просто не успел понять, что он уже мертв. Он выхлестнул короткий клокочущий хрип, последовали мгновенные конвульсии – и всадник рухнул с коня, захлебнувшись потоками собственной крови из разорванной шеи. С ним все было кончено. Испуганный конь рванул с места, таща за собой труп хозяина, чья нога застряла в стремени, и с жалобным ржанием помчался в степь.

Теперь их семеро, отчеканилось в голове Леннара едва ли не помимо его воли. Он застыл на краю телеги, глядя вслед умчавшемуся коню, который уносил с собой труп Ревнителя. Непобедимого Ревнителя. Павшего от его, Леннара, руки.

Кажется, и младший Ревнитель Моолнар не верил в происшедшее. Машинально он сжал шпорами бока своей лошади, и обезумевшее от боли животное взвилось на дыбы. Умелый наездник, Моолнар смирил скакуна. Его мечущий молнии взгляд остановился на Леннаре. По идее каждый простолюдин под таким испепеляющим взглядом должен согнуться от страха, вжать голову в плечи и полнокровно ощутить все свое ничтожество. Леннар и сам не понимал, почему с ним должно быть иначе. До определенного момента Ревнители вызывали у него если не страх, то мучительную, ползучую тревогу, в редких ситуациях переходящую в смятение. Теперь же он удивлялся сам себе. Невесть откуда взявшаяся сноровка, недюжинное искусство обращения с метательными ножами – а теперь это спокойствие, выдержка перед лицом страшной и, казалось бы, неотвратимой опасности. Что еще? Какие секреты таятся в его «затемненной», по выражению старшего Толкователя брата Караала, памяти, какие навыки и умения дремлют в этом заурядном, казалось бы, теле?

Леннар еще не подозревал, что единственный, кого он должен бояться, – он сам. Но Большая звезда, с восходом которой Толкователь сулил страшные беды, еще не взошла…

– Да как ты посмел?! – загремел Моолнар и, пришпорив коня, выхватил из ножен саблю, щедро украшенную символикой Храма.

Второй Ревнитель последовал примеру командира. Двое бойцов Храма с двух сторон летели на телегу с обнаглевшим мужичьем, пылая справедливым негодованием. Лайбо смотрел на это во все глаза. И тут ему надоело бояться. Пример Леннара оказался заразителен, а понурый вид сидящих в громадной клети односельчан – унизителен и нестерпим. Кроме того, недавний блеск летящего в него метательного ножа, перехваченного Леннаром, засел в глазах. Его хотят убить, прирезать, как куренка, ни за что, а он должен стоять и смотреть? Вековые инстинкты покорности и смирения, закладывавшиеся Ревнителями целым поколениям, вдруг были оттеснены свежим, еще неведомым Лайбо-весельчаку чувством – огненным боевым задором. Он выхватил из-под холстины запасную оглоблю и, взмахнув ею над своей головой, закричал:

– Э-ге-ге! А ну вас!

Ревнители летели как выпущенные из пращи камни. Кони пожирали, разрывали оставшееся до телеги расстояние, как голодный крокодил свою добычу. Когда между конем Ревнителя Моолнара и телегой Лайбо оставалось всего несколько шагов, Леннар раскрутил над головой длиннейший кнут… Кнут вспорол воздух, и как раз в этот момент взмыленный белый скакун с разъяренным наездником почти поравнялся с телегой…

Страшный удар обрушился на Моолнара и выбил саблю из его руки. Кончик кнута обвился вокруг запястья младшего Ревнителя, и тотчас же Леннар, закусив от напряжения губу, что было силы дернул кнут на себя. Разогнавшийся и никем не сдерживаемый конь пролетел мимо телеги… Ревнителя Моолнара на полном скаку вырвало из седла с той же легкостью, с какой корнеплод вылетает из размокшей после дождя, влажной, рыхлой почвы.

Младший Ревнитель несколько раз перевернулся через голову, каждый раз загребая полные пригоршни пыли, и остался лежать неподвижно.

Видевший все это послушник Бреник едва не свалился с телеги повторно. Простой смертный выбивает из седла младшего Ревнителя, брата из страшного ордена, а его подчиненного и вовсе убивает, вспоров горло метким броском метательного ножа! Неслыханно!

Леннар сплюнул кровь из прокушенной таки губы и повернулся к Лайбо, который выдерживал атаку последнего из тройки Ревнителей. Надо сказать, что получалось у него намного хуже, чем у его соратника по этой схватке. Ревнитель поднял на дыбы коня у самой телеги и что было силы ударил по выставленной Лайбо оглобле. Острый клинок разрубил дерево как тростинку. Лайбо не успел даже пикнуть, как его отбросило прямо на старика Кукинка, который стоял на карачках и крутил плешивой головой. Счастье шутника, что этим обошлось и отточенная сабля Ревнителя не коснулась его дурной головы. Всадник же с необыкновенной ловкостью соскочил с седла, выпрямился во весь рост и, выставив перед собой обнаженный клинок, прыгнул на воз, чтобы зарубить непокорных простолюдинов уже, что называется, в пешем строю. Вне всякого сомнения, ему это удалось бы, когда б не Леннар. Мощным пинком ноги он сбросил с воза и Кукинка, и невольно оседлавшего того незадачливого Лайбо. Теперь они были в относительной безопасности.

Ревнитель сделал резкий, хорошо отработанный выпад саблей; Леннар отпрянул и, изогнувшись всем телом, сумел избежать встречи со смертоносным клинком. Острие лишь прорвало на нем рубаху и поцарапало бок. Леннар выбросил вперед руку с зажатым с ней кнутом. Но этот Ревнитель уже видел, что произошло с его начальником, и потому был настороже. Свистнул клинок, и перерубленный кнут, извиваясь, как раненая змея, покатился на землю. Лишь жалкий обрубок остался в руке у Леннара.

Теперь Ревнитель не спешил. Он сделал быстрый жест рукой, подзывая подмогу, а сам, недобро прищурившись и заняв боевую стойку, замер напротив безоружного Леннара. Но теперь он знал, что кажущийся простачком бродяга очень опасен. Впрочем, какой еще простачок? Из-за простачков не разворачивают широкомасштабных действий, в которые вовлекают Ревнителей всех рангов, вплоть до высших. Из-за простачков не назначают аутодафе на площади Гнева. Наконец, из-за простачков не становятся на уши сам старший Ревнитель Гаар и даже глава Храма, Стерегущий Скверну. А еще говорят, что хотели донести вести о Леннаре с помощью Дальнего Голоса даже до ушей самого Сына Неба, того, что в Первом Храме!.. Все это уцелевший Ревнитель прекрасно знал, и он сумел дать этому соответствующую оценку. И потому не спешил напасть на Леннара, хотя последний и был безоружен.

Трое из пяти оставшихся у клети с плененными сельчанами Ревнителей тем временем спешили на помощь.

Леннар бросил взгляд вправо, влево – мотнул головой, как затравленный охотниками, обложенный со всех сторон зверь. Ревнитель, чуть водя из стороны в сторону острием клинка, не отрывал от него цепкого, зоркого, спокойного взгляда. Он был совершенно уверен в себе, этот статный, маститый боец. Он не даст себя в обиду, не попадет впросак, как недооценивший соперника Моолнар. Этот Ревнитель был ниже рангом, чем валявшийся в пыли командир Моолнар, но ничуть не менее опытен, он нисколько не уступал младшему Ревнителю бойцовскими статями и общефизической подготовкой.

Леннар бросил быстрый взгляд себе за спину. Он очень рисковал, оглядываясь. Малейшая потеря концентрации внимания грозила тем, что Ревнитель не станет дожидаться подмоги и сделает выпад. Тот самый, единственный. Но его вполне хватит. Однако Леннар оглянулся. Он знал, зачем оглядывался, и понимал, что там, за спиной, его единственный шанс на спасение.

Ревнитель не угадал, отчего этот неуступчивый тип, оказавшийся неожиданно для всех таким умелым бойцом, смотрит себе за спину. Собственно, чего обращать внимание на разные мелочи, когда к тебе спешит подкрепление в лице трех мощных, прекрасно экипированных всадников, каждый из которых стоит боги ведают сколько вот таких неотесанных, неуклюжих крестьян?..

Зря.

Не разворачивая корпуса, Леннар выгнулся назад и, мощно, пружинисто оттолкнувшись, сделал прыжок с переворотом через голову. Он уже не задумывался над тем, когда и где научился делать такие штуки, на которые способен только специально обученный человек. Как не думал о том, откуда его тело помнит навыки верховой езды, отчего он держится в седле как влитой, и о том, откуда берется эта четко выстроенная, оттренированная слаженность движений. Леннар приземлился четко, прочно, основательно, на согнутые в коленях напружиненные ноги. В следующую секунду он подскочил к младшему Ревнителю Моолнару, лежащему на земле, и, перегнувшись, подхватил с земли бесхозный клинок с храмовой символикой. Тот самый, что по вине Леннара вылетел из могучей руки воинственного служителя Храма.

Теперь он вооружен.

Этот простой факт, быть может, ничего не менял коренным образом. Но сейчас Леннар, которого наполнила невесть откуда взявшаяся величавая уверенность в своих силах, совсем не торопился умирать. Нет, ему есть ради чего жить, и сейчас есть чем отстоять эту жизнь!

Младший Ревнитель Моолнар меж тем чуть пошевелился и глухо, неслышно застонал. Но Леннар, кажется, этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил…

– Ах ты черная кость! – только и выдохнул уцелевший Ревнитель. – Ловок ты, я смотрю. Откуда только такой взялся?..

– Если бы я сам знал, – коротко и правдиво ответил Леннар и вскинул саблю.

Трое подоспевших Ревнителей налетели как вихрь. Они затанцевали вокруг Леннара свой величественный танец, и сторонний наблюдатель, не знавший цены этого противостояния, наверное, залюбовался бы колоритным зрелищем. Четвертый Ревнитель, стоявший на возу, холодно улыбнулся. Судьба наглого простолюдина казалась ему предрешенной.

Он еще не понял, что у Леннара свои отношения с судьбой, чрезвычайно запутанные…

Братья Ревнители позволили себе несколько мгновений просто гарцевать вокруг Леннара, не предпринимая попытки уничтожить его. Но даже этот короткий отрезок времени оказался чрезмерным. Леннар резко присел, склонившись вперед так, что его длинные волосы, свесившись, почти коснулись земли. Он не задумывался над тем, что делать дальше: коротенько, без замаха, он ткнул острием сабли и вогнал лезвие в ногу одного из великолепных белых скакунов. Бедное животное, которому перерезало сухожилие, взвилось на дыбы – так, что даже умелый наездник, служитель Храма, не удержался в седле и вывалился. Он не успел сгруппироваться в воздухе и упал так неудачно, что сломал себе шею.

Минус еще один.

Кольцо гарцевавших наездников разомкнулось. Леннар воспользовался образовавшейся брешью и выскользнул из окружения. Конечно, скорость его бега и прыть скакунов Ревнителей были несовместимы, но сыграли свою роль фактор неожиданности и та быстрота и отточенность, слаженность действий, которые были предприняты беглецом. Нет, никак не могли понять и усвоить Ревнители, что и «простолюдин» может оказать им, легитимным стражам Благолепия, ожесточенное сопротивление, да еще умелое и действенное!..

И сейчас же наездников Храма стало еще меньше. В воздухе просвистел какой-то увесистый предмет, и второй из подоспевших на помощь Ревнителей рухнул с коня оземь. Он был сбит обломком оглобли, которой еще недавно орудовал неуклюжий Лайбо и которая была разрублена саблей его соперника. Но не Лайбо столь удачно вмешался в неравную схватку между Леннаром и конными Ревнителями: старик Кукинк, выпрямившись, стоял на возу и переводил дух после совсем не старческого усилия. Его глаза, устремленные на поверженного им Ревнителя, горели молодым, злым торжеством.

– Вот так! – выговорил он.

Эти слова оказались последними в его жизни. Стоявший на возу в двух анниях от него Ревнитель, зарычав, прыгнул вперед, взвилась сабля, разя наповал, – и голова беззащитного старика запрыгала по окропившейся кровью холстине. Уже совсем не весельчаку Лайбо, который округлившимися глазами смотрел на это, показалось, что, еще будучи в воздухе, голова Кукинка победно улыбнулась.

Леннар одним махом вскочил на коня, с которого только что свалился сраженный покойным Кукинком Ревнитель, и закричал на Бреника и Лайбо:

– Да что же вы смотрите, как трусливые бабы? Старик и то оказался сильнее и смелее вас, тупых баранов! Ну давайте, ждите, пока эти молодцы нашинкуют вас в мелкий винегрет!

С этими словами он пришпорил скакуна и сшибся с последним, еще не спешившимся Ревнителем. Сноп искр вылетел от скрестившихся со звоном сабель. Оба всадника покачнулись, но удержались в своих седлах. Леннар ловко остановил коня и заставил его развернуться. Его противник сделал то же самое и, пришпорив своего коня, уже мчался навстречу. Однако Леннар не стал ждать нового столкновения. Он понял, что чем нестандартнее будут его действия, тем больше шансов на успех. Несмотря на невесть откуда всплывавший опыт участия в единоборствах, на уверенность, с которой он вырабатывал и мгновенно реализовывал план действий, – этот Ревнитель все равно был искуснее его. Он участвовал в тренировках каждый день, неустанной практикой оттачивал мастерство. И Леннар с его начинающей «просветляться» памятью духа и тела пока что не был равен ему.

Нужно было предпринять неожиданный ход.

Двадцать лошадиных корпусов между стремительно мчащимися навстречу друг другу Леннаром и Ревнителем… семнадцать… пятнадцать… десять. Когда между ними оставалось не более десяти шагов и Ревнитель уже поднял клинок, готовясь сшибиться, Леннар вдруг подкинул в воздухе саблю, перехватив посередине наподобие копья. Острейшее лезвие поранило кожу, но Леннар просто не заметил этого. Он сощурил левый глаз и, помедлив лишь мгновение, метнул саблю в Ревнителя.

Служитель Храма, надо отдать ему должное, успел среагировать и ударить по летящему клинку, почти отбив его. Но это привело лишь к тому, что он скорректировал направление полета, и сабля, вместо того чтобы попасть точно в сердце, вонзилась в живот. Ревнитель разорвал рот в беззвучном крике и скосил остекленелые глаза вниз. Туда, где из распоротого живота уже полезли кишки и хлынули тяжелые потоки рубиново-красной крови.

Кровь потекла по белым бокам скакуна, и Ревнитель, конвульсивно рванув поводья, стал неловко, бочком, свешиваться с седла.

Он упал на землю в тот самый момент, когда жеребец остановился.

– Боги и демоны! – заорал стоявший на возу Ревнитель, тот, что убил старика Кукинка.

Его отчаянный крик был одновременно воплем ярости и недоуменного смятения: как, сначала этот простолюдин расправился с Ревнителем Моолнаром и одним из его людей, а потом уничтожил еще трех подоспевших на помощь всадников! И это все в одиночку, если не считать злополучного старика, метнувшего обломок этой проклятой оглобли! Простолюдин! Простолюдин ли? Или?.. Еще недавно Ревнитель был в составе целого отряда и находился в полной уверенности, что легко скрутит зарвавшегося мерзавца. А теперь он пеший и один, снова один! Слабо шевелившийся на земле, грязный, перепачканный в крови и жалкий Моолнар – не в счет.

Ревнитель растерялся. Он закрутил головой, озираясь. Первый раз на его памяти слуг Храма били так жестоко и неотвратимо. Ведь им не было равных. Короткая схватка все перевернула с ног на голову. Не зная, что предпринять, он снова завертел головой, и тут его взгляд упал на бывшего послушника Бреника, который вылез из-под телеги. Ярость, редкое для хладнокровных воинов ланкарнакского Храма чувство, вдруг захлестнула Ревнителя.

– Это ты-ы-ы… – прошипел он, не отрывая взгляда от Бреника. – Это ты… это из-за тебя… Ты выпустил этого… этого демона, Илдыз тебя побери!!!

И, оскалив длинные зубы, он прыгнул на послушника.

Бреник понял, что ему конец. Ибо Леннар, расправившись с конными Ревнителями, поскакал на выручку к плененным, оставив Бреника и Лайбо наедине с последним, пешим, Ревнителем. И Леннара ждали еще двое врагов, сильных, без единой царапины, зато полных решимости отомстить за погибших товарищей. И у этих двоих было преимущество перед теми, кого уже сразил человек из Проклятого леса: они знали, чего ждать от этого «простолюдина», приговоренного к аутодафе на площади Гнева.

Не дожидаясь, пока он сам нападет на них, они выехали ему навстречу, бросив стоящую на возу клеть с плененными крестьянами без присмотра.

Но снова Леннар сумел удивить противника, которого сам за последние несколько минут, казалось бы, отучил удивляться чему-либо.

Когда между ним и скачущим наперерез ближайшим Ревнителем оставалось пять или шесть лошадиных корпусов, он резко пришпорил коня, заставив взвиться на дыбы. Оба Ревнителя пролетели мимо; одного из них Леннар угостил сочным ударом по спине, однако в последний момент сабля перевернулась в руке, и потому удар пришелся плашмя.

Только это спасло Ревнителя от неминуемой смерти.

Так Леннару удалось разминуться с всадниками Храма. Путь к клети с крестьянами был свободен. Леннар не стал терять времени. Он подъехал к возу и с такой силой рубанул по замку, запиравшему дверь клети, что тот рассыпался вдребезги. Остатки разрубленной дужки разлетелись в разные стороны, и с легким скрипом дверь открылась.

Кожевенники Ингер, его сестра Инара и здоровенный кузнец Бобырр первыми выпрыгнули из клетки.

– Свободны! – не веря в происходящее, выдохнул Ингер.

– Свободны… – эхом отозвалась его сестра, а кузнец Бобырр, не удовлетворившись словами, с такой силой врезал кулаком по земле, что выбил глубокую вмятину, не хуже той, какую оставляет копытом тяжелый жеребец.

Ревнители развернулись и уже скакали обратно. Это зрелище, которое в другой ситуации вогнало бы сельчан в трясину благоговейного, животного, почти суеверного страха, теперь было воспринято по-иному. Кузнец Бобырр, славящийся своей силищей, рывком сорвал с петель решетчатую дверь клети. Этой дверью он отразил удар сабли налетевшего Ревнителя, а потом не мудрствуя лукаво так врезал ею по крупу белого скакуна, что тот не устоял (!) на ногах. И повалился наземь вместе с всадником. Как ни крепок и вынослив был Ревнитель, но когда конь придавил его всей массой и повредил ему ногу, он взвыл от боли и стал дергаться, пытаясь высвободиться. Впрочем, кузнец Бобырр быстро прекратил мучения Ревнителя: ударом все той же железной двери размозжил тому голову.

Разгорячившись, Бобырр подскочил ко второму (и последнему!) всаднику и с силой схватил коня за узду одной рукой, другой хлеща по морде. Мощным ударом сабли Ревнитель развалил кузнеца надвое чуть ли не до пояса, но подоспевший Ингер ударом в бок свалил Ревнителя с коня, а потом, упав на колени и зажав голову оглоушенного, полупарализованного соперника в локтевом закате, свернул шею. Ревнитель не успел и пикнуть.

Остальные крестьяне смотрели во все глаза… Никогда, никогда еще ни один сельчанин не то что не смел убивать Ревнителей, но и пытаться сопротивляться…

Нет, это невозможно!

Выскочивший из клети староста деревни, низенький и вертлявый Бокба, закричал:

– Да как вы посмели убить слуг Храма, преславных братьев ордена Ревнителей? Безумцы! Ведь теперь, согласно закону Благолепия, вся наша деревня должна быть уничтожена, сожжена, а на ее месте распахано поле! И – наложен запрет селиться на этом месте, вечный и нерушимый запрет! Что деется, что деется!.. – запричитал он, обхватив голову обеими руками и смешно подпрыгивая на месте.

Стоявшая рядом с ним Инара, не говоря ни слова, влепила старосте пощечину. Леннар подъехал к ним и произнес, глядя с коня сверху вниз на ошарашенного старосту:

– А ты что, еще не понял, что вам так и так был бы конец? Вас везли в Храм для того, чтобы ритуально умертвить на аутодафе на площади Гнева!

Леннар сомневался, что ради этих крестьян стали бы пачкать кровью площадь Гнева, верно, предназначенную только для самых громких смертных церемоний. Скорее всего, их просто замучили и умертвили бы в одном из сырых, темных подвалов под Храмом и его приделами. Но громкое имя – площадь Гнева! – оказало свое неминуемое воздействие…

– На площади Гнева… – испуганно прошелестело среди крестьян.

Староста Бокба был поумнее прочих. Он пробормотал:

– Но как же так? На площади Гнева казнят только знатных, известных… тех, кто поднимал бунт против правителя или Храма… принцев, царедворцев, полководцев, священнослужителей в высоком сане, из тех, кто нарушил законы Благолепия… Но нас? Мы – бедные люди, кому мы нужны? Ты… ты, верно, ошибаешься, юноша. Это слишком большая честь для простых крестьян.

– Дурак ты, – презрительно отвечал ему Леннар, – и трус. Ревнители напали на твою деревню, наверняка не обошлось без жертв, а ты тут скулишь об оказанной тебе чести.

– Они убили моих отца, мать, братьев и еще три десятка наших, – сказала Инара, глядя на Леннара широко раскрытыми темными глазами, – а тех, кто в отчаянии сопротивлялся, загнали в клетку и объявили нарушителями законов и преступившими Благолепие. Говорили о тебе, Леннар. И о том, что они с тобой сделают, когда найдут. Ох, что они говорили, что говорили!..

– Пусть теперь расскажут об этом грязным демонам, к которым я их отправил, – отозвался Леннар. – А теперь нам нужно спешить. Нет времени, позже поговорим!

Только тут он вспомнил о Лайбо-шутнике и послушнике Бренике, которых в пылу схватки он бросил на растерзание последнему уцелевшему Ревнителю. Этого бойца с лихвой должно было хватить на двух простых смертных… Леннар вздрогнул всем телом и, развернув коня, хотел было мчаться на выручку к Лайбо и Бренику – и тут увидел приближающегося всадника на белом коне. Поздно! Поздно?.. Леннар прищурился и вдруг расхохотался, хотя обстановка как никогда мало располагала к веселью. Впрочем, некоторые основания для радости у него были. Потому что на белом коне, еще недавно принадлежавшем одному из Ревнителей, скакал не один, а два всадника. Впереди сидел Лайбо, а за ним, прижавшись к спине крестьянина, Бреник. Оба были всклокочены и бледны. Левая рука Лайбо была залита кровью от локтя до кончиков пальцев, Бреник же и вовсе был забрызган кровью с головы до ног.

– И ничего смешного, – проворчал Лайбо, мельком взглянув на Леннара, – совсем ничего смешного… Этот здоровяк, которого ты там оставил на нашу голову в живых, чуть было не разделал нас, как старика Кукинка. Он бы прикончил меня, как теленка на бойне, если бы сзади к нему не подкрался вот этот парень, как тебя… Хреник?

– Бреник, – обиженно ответил экс-послушник.

– Угу, Бреник. Так вот, если бы Бреник не подкрался сзади и не врезал этому громиле по башке оглоблей, то, наверное, он меня так и уходил бы. Пока Бреник его держал, я резал ему глотку, и он так дрыгал ногами и руками, что, кажется, сломал мне два ребра, прокусил палец, а Бренику вышиб пяткой два передних зуба, и теперь он шепелявит. Живучий был мужик, что и говорить! А кровищи-то, кровищи!..

Инара содрогнулась.

– Ну раз так, то молодцы, – сказал Леннар. – Самое трудное – сделать первый шаг. Теперь поняли, что эти Ревнители такие же люди, как и вы, да еще не самые лучшие люди? Ладно, вы еще сыроваты… Едем быстрее отсюда!

Крестьяне стояли в оцепенении. Когда первый шок схлынул, почти все пришли в ужас от того, что было содеяно на их глазах. Верно, даже гибель близких не потрясла их больше. Те, кто был убит Ревнителями в Куттаке, были простые крестьяне и ремесленники, такие же, как они. Староста Бокба тщетно пытался пригладить потной ладонью волосы, вставшие дыбом от ужаса. Как, убивать Ревнителей? Резать им глотки, топтать конями, поднимать бунт, ломать клетку (государственное, а то и того хуже, храмовое, имущество)! А что же дальше? Ведь этак недолго и до чего пострашнее додуматься… Поднять руку на служителей Храма? Да, они убили нескольких жителей деревни, но ведь это во благо оставшихся жить, во имя Благолепия, древнего закона, завещанного предками!

Леннар оглядел сбившихся в кучку крестьян. Он догадывался, что они думают примерно то же самое, что и староста Бокба. Непросто отойти от привычек, заложенных многими поколениями, и Леннар, хлестнув коня, крикнул:

– Едем в деревню!

…Примечательно, что все крестьяне, кроме Ингера, его сестры (и убитого кузнеца Бобырра, само собой), снова зашли в клетку. Жеребцы развернули воз и поволокли ошарашенных сельчан обратно в деревню. Рядом на одной лошади ехали Лайбо-весельчак и послушник Бреник. Бреник трясся и едва не плакал, а Лайбо судорожно вцепился в поводья так, что побелели костяшки пальцев.

И никто не видел, как очнувшийся младший Ревнитель Моолнар приподнял гудящую, налитую тяжелой болью голову и, взглянув на удаляющуюся процессию, что-то прошептал разбитыми губами. Затем его голова вновь рухнула на землю, и Моолнар уставился мутным взглядом в темнеющее небо. Черный небесный круг посветлел и влился в общий массив сумерек, но еще видны были переливающиеся радужные пятна. Омм-Моолнар не сомневался в том, что это – провозвестье зла…

9

– Нам нужно уходить.

Сказав это, Леннар кивнул на дорогу. Он стоял у дома старика Герлинна, отца Ингера и Инары, прислонившись спиной к воротам. Вокруг него столпились почти все уцелевшие жители деревни, числом около трех сотен. Среди них выделялась мощная фигура Ингера. Ближе всех к Леннару стояли Инара, Бреник и Лайбо. На лицах почти всех жителей деревни отражались недоверие, смущение и страх.

В ответ на слова Леннара за всех ответил староста Бокба. Он просунулся между Ингером и Лайбо и воскликнул, почти выкрикнул, визгливым голоском:

– Уходить?! Куда?! Ты тут чужой, ты пришел непонятно откуда и в любой момент можешь уйти на все четыре стороны! А куда уйдем мы? Здесь, в Куттаке, жили и умерли наши отцы и деды. Во имя Берла!.. Тут наш дом и наша земля, а теперь ты говоришь – уйти? Кто ты такой, чтобы тебя слушали? Ты навлек на нас гнев Храма, и теперь говоришь – уйти!!! Разве мы послушаем тебя?

Сказав это, староста тотчас же нырнул в толпу односельчан. Бокба был осторожным человеком и трепетал перед Ревнителями, тем не менее он опасался и Леннара. Еще бы, он впервые видел человека («Человека ли?» – смятенно думал Бокба.), который сразился с вооруженными Ревнителями и вышел победителем из этого боя. Более того, староста Бокба боялся того, что ему, именно ему, и никому другому, придется отвечать за убийство Ревнителей, за сам факт сопротивления служителям Храма.

Леннар дослушал старосту, печально улыбнулся и сказал:

– Вас везли на смерть, неужели вы не понимаете? И если вас приговорили уже тогда, до нашего боя с Ревнителями Моолнара, то теперь, когда все они убиты, кара Храма последует немедленно. Они вырежут деревню, ты же сам говорил, уважаемый Бокба.

– Может, и вырежут, а может, и нет. Если мы поможем правосудию, Храм будет милосерден. Ведь они заботятся о нас.

Леннар недоумевал: неужели староста Бокба говорит это на полном серьезе? Или он думает, что здесь, в толпе жителей деревни, присутствуют шпики Храма, которые доложат все прямиком старшему Ревнителю Гаару, а то и самому Стерегущему Скверну? Так или иначе, но, похоже, у него немного шансов убедить этих людей в том, что они должны покинуть деревню. Хотя все они видели, как Ревнители убивали их родных и близких, соседей и друзей. Наверное, им легче смириться с тем, что их могут убить и почти наверняка убьют, чем зачеркнуть все свое нынешнее существование, оторваться от вековых корней, сменить образ жизни, привычки, устои… Какое-то странное ощущение вторичности, повторяемости ситуации всплыло в памяти Леннара. Словно уже когда-то было такое: косная, запуганная и агрессивная толпа, тихий, невзрачный глухой ропот, словно мелкая рябь на глади застоявшегося болота… Страх перед теми, кого как будто бы и нет рядом, – но каждый порыв ветра, каждый след на серой дороге, каждая вмятая в почву травинка и тяжелый, сырой запах из низин и оврагов, так похожий на запах темницы, вопиют: они вот-вот могут явиться, возникнуть, когда не ждали, хотя их ждут всегда, каждое мгновение, каждый длинный, как кровавое столетие, миг.

Вперед выступил Ингер. Выпрямившись во весь свой большой рост, он произнес:

– Да что ты нам такое тут говоришь, Бокба? Ты что, не видел, как спокойно они убивали наших?.. Я знаю, ты скажешь, что мы должны повиноваться, потому что так велят законы Благолепия… Я сам так думал. То есть, – Ингер замялся, – я и сейчас так думаю, и… Клянусь задницей Илдыза и всеми демонами Проклятого леса! Не большой я умелец красно говорить, но сейчас скажу! Леннар говорит правду. Нам нечего ждать пощады от Храма и Ревнителей. Слухи о том, что мы истребили отряд младшего Ревнителя Моолнара, быстро распространятся. И тогда пришлют другой отряд, сильнее и многочисленнее. И нас передавят, как мышей. Ведь мы подняли бунт и…

– Мы?! – визгливо закричал староста Бокба, и несколько нестройных голосов поддержали его. – Мы?! Это вы подняли бунт, это вы со своим найденышем из Проклятого леса напали на самих Ревнителей Храма!!! На что он нас подстрекает?! Кто он вообще такой, чтобы мы с ним шли против Храма, против всех законов, по которым жили многие поколения? Мы знаем, что он за человек, этот твой Леннар? Да и человек ли он вообще, а? Может, это сам Илдыз во плоти, демон, прикинувшийся человеком, чтобы морочить нам головы? Ну? Ведь недаром он ходил к Поющей расщелине, недаром сумел совладать с самими братьями ордена Ревнителей!!! Или я говорю неправду?

В толпе прокатился ропот, а староста Бокба выкрикнул последнее:

– И разве само небо не указало нам на этого Леннара, когда налилось кровавыми и болотно-зелеными, синими пятнами в черном круге – над головой вот этого, вот этого?!

Он указал на Леннара.

Тот мертвенно побледнел и еще сильнее оперся спиной на ворота дома старого Герлинна, убитого сегодня Ревнителями омм-Моолнара. На его лбу проступила испарина. Он попытался взять себя в руки. Голова кружилась, язык плохо слушался, и речь его вышла скомканной и не особенно убедительной:

– Вот ты говоришь, Бокба… Хорошо. А теперь… теперь послушайте меня. Я уверен, у нас очень мало времени. Скоро сюда, как уже сказал нам Ингер, пришлют еще один отряд. Они охотятся за мной, но велено уничтожить каждого, кто говорил со мной или вообще… вообще как-то общался… видел меня…

Последнюю фразу определенно нельзя было назвать удачной. Толпа начала медленно закипать, как большой ржавый котел с водой, поставленный на огонь. Заводилой, подбрасывающим дровишек под этот котел, снова стал неугомонный староста Бокба:

– Слышали? Слышали?! Он сам сказал, что навлек на нас гнев Храма!.. Сам!!! И мы до этих самых пор терпим, чтобы он оставался среди нас?!

Ингер и Лайбо вмешались в один голос:

– Что ты такое говоришь, Бокба? Ты в своем уме? Он только что освободил нас. Только что победил Ревнителей, а такого не припомнят даже старики. Он прав и…

– Прав?! – завизжал коротенький староста и даже стал подпрыгивать, чтобы казаться выше. – Ах вот как? Он, из-за которого сюда прислали Ревнителей?.. Пусть убирается обратно в Проклятый лес, пусть проваливается в Поющую расщелину или сгинет в Язвах Илдыза, а если вы с ним заодно, так и вы тоже!

Ингер тяжело задышал. Ему совершенно не улыбалась перспектива смертельно рассориться со своими односельчанами из-за человека, который в самом деле навлек на деревню большие беды. Конечно, Ингер не мог не восхищаться тем, что сделал Леннар в бою с Ревнителями. Но это же вызывало у кожевенника и смущение, и трепет, и мучительную тревогу. К тому же сам Леннар вызывал у него… гм… смешанные чувства. Ингер хоть и пытался забыть, замять все те случаи (в мастерской, с «пальцем Берла», а потом с той поездкой к расщелине), что насторожили его, и не мог. В самом деле, а что же дальше?.. Ведь месть Ревнителей не заставит себя долго ждать.

Наверное, остальные подумали так же. Они загомонили:

– Пусть уходит!

– В Проклятый лес, назад, в Проклятый лес!

– К демонам его!

«Как ни смешно это звучит, но они посылают меня в то самое единственное место, в котором возможно спастись, – медленно ползло в голове у Леннара. – Проклятый лес… Судя по всему, я вышел именно оттуда, когда добрый кожевенник Ингер подобрал меня на склоне оврага… У этих крестьян куча суеверий, из-за которых они боятся даже думать об этом Проклятом лесе. И, быть может, не только темные селяне боятся попасть туда… Быть может, даже сами Ревнители опасаются соваться в это место. Кто поручится, что это не так? И в этом наша единственная надежда… если мы скроемся в Проклятом лесу, возможно, они не осмелятся за нами последовать. Им будет казаться, что из-за каждого ствола на них смотрит тихая, желтозубо скалящаяся погибель, что следы, по которым они ведут нас, оплывают желтым фосфоресцирующим светом, слизью демонов… Мало ли что может нагромоздить ум, зажатый железными тисками Благолепия? Да! Иначе нас попросту схватят и убьют, и, что еще хуже, убьют не сразу. Да и совершенно не исключено, что уже сейчас сюда не направляется новый отряд Ревнителей».

Была еще одна причина, по которой он стремился туда, в это зачарованное, ославленное молвой место. Леннар не мог забыть того дивного ощущения, с которым возвращалось в его жилы полнокровное чувство владения собственным телом. С которым всплывали, разрастались в членах навыки и умения, о которых не подозревал еще его пробуждающийся мозг. Там, в Проклятом лесу, он нашел себя… И, быть может, именно там он сумеет определить свое место в этом новом для него мире и понять, кто же он таков, он, Леннар, человек без прошлого.

Леннар не колебался. Он поднял голову и бросил:

– Проклятый лес? Хорошо, я уйду. Кто со мной?

Гробовым молчанием толпа встретила эти простые, буднично сказанные слова. Казалось бы, ничего в себе не заключающие. «Кто со мной?» Послушник Бреник короткой судорогой передернул плечи, кожевенник Ингер прокусил до крови губу, а насмешник Лайбо вдруг сказал с такой серьезностью, какой не слышали от него уже давно, с тех самых пор, как умер его отец, напоровшийся животом на острогу:

– А что? Я пойду. Все равно донесут, что я убил Ревнителя. И вообще, я ведь вместе с Леннаром был там, у Поющей… Да! Говорят, в Проклятом лесу не соскучишься?

– Лайбо!

– Я слыхал, что там растут ползучие растения, вцепляющиеся в глотку, как змеи. Что сверху, из тьмы ветвей, прыгают громадные мохнатые пауки с зелеными глазами…

– Лайбо, сынок!

– Что чаша кишмя кишит огромными змеями, которые не шипят, а кричат человеческими голосами и хохочут, а в самом центре леса, в гнилой яме, высится старый сруб, в котором живет сам Илдыз, трехногая тварь с глазами на кончиках пальцев!.. Со стен сруба течет кровь, и в полночь из болота сползаются громадные, с человеческого младенца величиною, пиявки и сосут из бревен эту кровь.

– Милое место, – вырвалось у Леннара, – но с пиявками и паучками, мне кажется, больше шансов договориться, чем с Ревнителями Храма! Значит, Лайбо, ты со мной? А ты, Бреник? Не стану тебе напоминать, но у старшего Ревнителя Гаара, кажется, были на тебя какие-то виды?

Бреник широко шагнул к Леннару.

– С тобой! – заявил он с решительностью, несколько напугавшей его самого.

– Они убили моего отца, мать и братьев, – угрюмо проговорил Ингер, – только за то, что отец и брат дали кров и пищу тебе, Леннар. Может, я мог бы винить тебя. Но я виновен ровно столько же, сколько и ты. Потому я иду с тобой в Проклятый лес. Здесь – верная смерть, а в чащобе, дадут боги, еще потягаемся с тамошними демонами…

Это говорил крестьянин, который еще недавно боялся поднять глаза на младшего Ревнителя Моолнара, когда тот вызвал его в стражное помещение на рынке в Ланкарнаке. Сколь гибок человек и помыслы его!.. Леннар угрюмо, но со сдержанным одобрением во взгляде кивнул.

– И я!.. – раздался звонкий девичий голос.

Леннару даже не нужно было поворачивать головы, чтобы узнать его и эти растрепанные, юные нотки волнения, тревоги, любви… Инара стремительно, почти поспешно шагнула к нему, словно боясь, что ее оттеснят и замнут, не дав присоединиться к людям, с которыми – жестокой насмешкой ли судьбы или же высшей волей богов! – ей теперь по одной дороге.

– И я, Леннар! Я с вами.

Староста Бокба снова выдавился из толпы и, вскинув на отщепенцев и нарушителей Благолепия красные, кровью налитые беспокойные глаза, поспешно объявил:

– Ну вот и ладно. Уходите, уходите!..

Его губы плясали, а голова на короткой толстой шее тряслась. Острое чувство жалости вдруг залило Леннара, и он быстро отвернулся к воротам, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Зачем, зачем все так нелепо, беспощадно и неотвратимо?.. Ведь они все умрут, они сами обрекают себя на смерть своим неумением что-либо изменить, и он, безвестный бродяга, – что может сделать он? Они отвергнут любое предложение о помощи.

Кто-то поспешил присоединить свой голос к заявлению Бокбы. Большей же частью крестьяне угрюмо молчали, стараясь не глядеть не то что на Леннара и его спутников, а даже друг на друга.

Вскоре Леннар, Ингер, Бреник, Лайбо и Инара покинули деревню, запасшись кое-какой едой, взяв трофейные сабли с храмовой символикой, три копья, а также мех вина. Инара всхлипывала и оглядывалась. Ингер был сосредоточен и угрюм, а Лайбо даже пытался шутить, украдкой отведав вина (не так уж мало, если судить по походке нашего весельчака).

Леннар же шел впереди, широко ставя шаг и наклонив голову. Он глубоко и сильно дышал, так, что кружилась голова. В его ноздрях плотно засел горький запах полыни, росшей у забора старика Герлинна, убитого Ревнителями…

Вскоре они приблизились к оврагу, за которым виднелись первые деревья Проклятого леса. Со стороны знаменитый лес выглядел довольно мирно: высокие деревья простирали раскидистые ветви, из крон слышалось переливчатое пение птах, в зеленой траве пробегали шаловливые ветерки, кто-то маленький и шустрый шуршал слежавшейся прошлогодней листвой. Обычный смешанный лес, дубовый, сосновый и буковый. Леннар прищурился, словно не веря, что эти деревья и эта трава сами по себе могли породить целый сонм мрачных легенд. Легенд, определенно имевших под собой прочный фундамент.

Но его спутники определенно испытывали совершенно иные чувства.

– Оттуда еще никто не возвращался, – проронил Ингер. – Ведь это правда. Даже Ревнители не смеют входить в Проклятый лес.

– Согласно закону Благолепия, данному нашему народу самим пресветлым Ааааму, – заговорил Бреник, – Проклятый лес содержит в себе ядро той Великой пустоты, что окружает наш мир, благословенный Арламдор. Страшная Скверна гнездится за этими кронами, и она тем убийственнее, чем невиннее выглядят эта травка, эти листья, эти тенистые лужайки и мирные стволы.

– Ну, ты прямо поэт, – насмешливо произнес Лайбо, но и по нему было видно, что слова послушника произвели свое действие; все-таки не зря же Бреник обучался в Храме!

Инара скривила губы и отозвалась:

– Ты очень удачно выбрал время, Бреник, чтобы рассказать нам все это. Я сама знаю, что никто из ушедших в Проклятый лес никогда не возвращался. Знаю. Так откуда же могут знать, что там гнездится на самом деле? Какая нечисть? Ведь никто не вернулся, значит, никто не может рассказать доподлинно.

– Ты довольно убедительно и здраво для темной крестьянки рассуждаешь, Инара, – глотая слоги, поспешно выговорил Бреник (Ингер угрожающе сжал кулаки). – Но вот послушай меня. Однажды к нам в Храм привезли человека. Его везли в клети…

– Ну, этому я нисколько не удивляюсь!

– …накрытой черным бархатом. Так вот, говорили, что его рассудок еще чернее, чем этот бархат. Доподлинно известно, что его, как когда-то тебя, Леннар, нашли неподалеку от Проклятого леса. Когда его выводили из клети, он пытался припасть на четвереньки и хихикал. Мне удалось мельком увидеть его лицо. Так вот… – Бреник понизил голос и, быстро взглянув в сторону леса, договорил: – Его лицо было искажено нечеловеческим ужасом. Маска этого ужаса застыла на лице и уже не сходила с него. Рот был искривлен, глаза бессмысленно выпучены. Одежда была разорвана, и на теле виднелись глубокие незаживающие раны. Говорили, что ничто, кроме когтей демонов, не способно нанести такие раны – потому что только демоны Илдыза выпускают в рану яд, который мешает ей затянуться. Он потом долго снился мне в кошмарах! Говорят, его водили к старшему Толкователю Караалу, и после этого много восходов подряд никто не видел на лице старшего Толкователя и тени улыбки! А ведь ты знаешь, каков брат Караал, верно, Леннар?

– Да, он веселый мужчина, – неохотно поддержал Леннар и, подойдя к краю оврага, заглянул вниз.

Глубокие тени морщинами пролегли по его склонам. Кривые карликовые деревца цеплялись корнями за осыпающиеся карнизы, пласты жирной желтой глины прихотливо выступали на поверхность, и Леннару на мгновение показалось, что противоположный склон расписан рукой гигантского художника, этакого мифического великана, сродни ужасным порождениям молвы или фантазии Бреника.

Раздался негромкий, хриплый крик.

Леннар обернулся. Крик испустил шутник Лайбо, стоявший спиной к лесу.

– Ревнители! – выговорил он и ткнул пальцем в группу всадников, во весь опор скакавших по направлению к оврагу. В самом деле, это были бойцы Храма. В отличие от первого отряда они были вооружены не только саблями и метательными ножами, но и копьями, короткими, так называемыми миэллами, и длинными, габарридами, использовавшимися в ближнем бою. Красные и голубые ленты, подвязанные к древкам габарридов, гордо реяли в разрываемом скакунами воздухе. Дробный топот копыт вошел в уши беглецов, как бой барабанов, возвещающих начало публичной казни. Леннар принялся считать Ревнителей, но тут же сбился.

В любом случае нет смысла считать: их слишком много, чтобы надеяться хотя бы на кратковременное сопротивление.

– В овраг! – крикнул Леннар. – Не знаю, какие демоны и исчадия преисподней ждут нас по ту сторону в чаще, но что по эту сторону оврага нас ждет в лучшем случае мгновенная смерть – это я вам точно говорю!

– Леннар, но там… – начал было Бреник, однако Ингер просто-напросто подхватил его под руку и буквально потащил по крутой тропке вниз, в овраг. Бреник попискивал и дрыгал правой ногой.

Следующим шел Лайбо, до отказа нагруженный поклажей, а прикрывал спуск Леннар. У него была не только сабля, но и три метательных копья-миэлла, прекрасно сбалансированных, с массивными, остро заточенными наконечниками. Еще один трофей, взятый в удачном бою с Ревнителями Моолнара.

Внизу, на самом дне оврага, Леннар произнес:

– Я останусь здесь. А вы поднимайтесь к лесу.

– Почему? Почему ты останешься здесь? – задушенно шепнул Бреник.

Он выглядел откровенно жалко. Овраг перехватил руки и ноги промозглой сыростью, палые ветки похрустывали под ногами, бывший послушник еле заметно всхлипывал. Леннар косо взглянул на него и отвернулся.

– Ты бросаешь нас? – донесся до него голос Бреника.

– Прикрываю.

– Ты хочешь, чтобы мы первыми вошли в этот Проклятый лес! – взвизгнул Бреник, и в его лице возникло что-то удивительно напомнившее беглецам истеричного деревенского старосту Бокбу. – Ты… ты заманил нас сюда, а сам не желаешь идти вперед!

Леннар скрипнул зубами и выговорил:

– Видишь этот ручей? Если ты скажешь еще одно слово, то останешься в нем навсегда. Лучше мы потеряем одного-единственного человека, чем всех – из-за трусости этого одного!

Угроза подействовала мгновенно. Шмыгая носом, спотыкаясь о торчавшие из осыпающегося склона толстые узловатые корневища, Бреник полез в подъем, к противоположному краю оврага, из-за которого виднелась неровная темная кромка Проклятого леса. Ингер подталкивал то послушника, то сестру, помогая им карабкаться по крутой и коварной тропе, неловко, бочком, норовящей выскользнуть, вывинтиться из-под ног. Время от времени Ингер оглядывался на Леннара, притаившегося на самом дне оврага, в гуще разлапистого низкорослого кустарника. Честно говоря, он и сам недоумевал, зачем Леннар остался в овраге.

Но вскоре все поняли, какую простую и гениальную штуку провернул Леннар.

Ревнители появились на краю оврага в тот момент, когда Ингер и его спутники почти одолели подъем. Ширина оврага составляла примерно пятьдесят шагов, и беглецы, выбравшись на опушку леса, оказались бы на прямой видимости и в убойной зоне, легко простреливаемой преследователями. Ревнители славились отменным искусством владения любым видом копья, миэллы они бросали с неподражаемой меткостью и ловко управлялись с длинными габарридами, что не раз доказывали на турнирах в столице. Старший Ревнитель омм-Гаар, лично возглавлявший погоню, сказал бледному как смерть Моолнару, еще не до конца оправившемуся от недавнего падения с коня:

– Они с ума сошли, эти простолюдины! Куда полезли?.. Ну что, брат Моолнар, попадешь ты с пяти десятков шагов копьем в спину вон тому мужлану? Или выберешь метательный нож?

– Я не вижу среди них Леннара. И вообще я предпочел бы взять их живыми.

– Ты полезешь в Проклятый лес?

– Я полез бы хоть в пасть к Илдызу, лишь бы добраться до этого негодяя Леннара.

– Понимаю тебя. А вот я в лес идти не намерен.

– Дозволь, я продырявлю того здоровенного мужлана, – произнес один из Ревнителей, мужчина кровь с молоком, с маленькими глазками и характерно отвисшей нижней губой, выдававшей его родство с членами правящего дома Ланкарнака.

Не дожидаясь ответа, он поднял копье, чуть качнул его в руке, проверяя и оценивая балансировку. Прищурил один глаз, до отказа оттянул руку назад, выцеливая спину Ингера… Конечно, он попал бы. Нет никаких сомнений. Ведь этот храмовник не так давно победил на турнире копьеметателей.

– Давай, омм-Грааф! – легкомысленно подбодрили его.

Копье дрогнуло в мощной руке, начиная свой разбег…

…Низко, как шмель, прогудел в воздухе другой миэлл, выметнувшийся из оврага, и омм-Грааф снопом повалился с коня. Копье выпало из его руки и соскользнуло в овраг.

Леннар не дал промаха, не для того он залег в смертельно опасную засаду.

Старший Ревнитель Гаар вскинул руку и крикнул:

– Прочь от края оврага!

Всадники сорвались с места, но прежде чем успели отдалиться от оврага на достаточное расстояние, второе короткое копье пробило шею еще одного Ревнителя. Он был убит наповал.

Тем временем Ингер, Инара, Лайбо и Бреник выбрались из оврага и припустили к лесу. Оказавшись от Ревнителей на расстоянии достаточном, чтобы ненароком не стать мишенью для меткого броска, они рухнули в высокую траву и притаились. Бреник пробормотал:

– Значит, он знал, что они будут бить по нам метательными копьями и…

– А ты ныл.

– Но я же…

– Ладно, лежи и молчи! Ждем Леннара.

– А вдруг он…

– Придет! Не тот он человек, чтобы бросить нас. Он обязательно придет. Придет, – убежденно повторила Инара, прижавшись щекой к остывающей земле.

– Это верно, – прошелестел негромкий голос, и Леннар, низко пригнувшись, вынырнул из зарослей и бросился на землю между Инарой и Ингером. – Вот так. Думаю, теперь у них убавится охоты нас травить. Наверное, они и так не пошли бы через овраг, но перестрелять вас всех, как сурков, могли запросто. – Леннар качнул головой и выдохнул: – Боюсь только, что теперь они отыграются на ваших односельчанах.

Инара взглянула на него с тревогой и, чуть запинаясь, проговорила:

– Ты не простой человек, Леннар. Где научился ты так владеть копьем?

– Миэллом… метательным копьем, их даже делать разрешено только оружейникам самого Храма, – подсказал Ингер. – Такую премудрость можно пройти… только в Храме.

– А на аэрга из Беллоны ты вроде бы не похож, – добавил Лайбо с некоторой опаской.

Леннар подбросил единственное оставшееся копье и, перехватив его в другую руку, отозвался:

– Попробую ответить. Только не сейчас… Не сейчас.

…Ревнители ворвались в Куттаку тем же вечером. Старший Ревнитель Гаар нещадно хлестал своего белого скакуна, как будто это измученное животное благородных кровей было повинно в тех бедах, на которые сами Ревнители обрекли себя, уверовав в свою непобедимость, безнаказанность и справедливость. «Еще двое, еще двое убиты!.. – стонал он. – Нет, не зря старший Толкователь брат Караал предостерег нас… Мало ему даже аутодафе, этому негодяю и еретику Леннару! Этому ненавистному чужеземцу, взявшему жизни стольких наших!.. Будь я проклят, пожри мою печень сам трехногий владыка демонов Илдыз, если я не найду и не вырву у него, живого, сердце, чтобы положить на голубой алтарь Благолепия!» И омм-Гаар поклялся, что устроит самый пышный, небывалый ритуал умерщвления осквернителя на площади Гнева. Сначала ему отрубят ступни в знак того, что он шел дорогой ереси и нечестия. А уж затем… Самыми тонкими, самыми нежными и изощренными небывалыми пытками будет поддерживаться жизнь в этом сосуде Скверны, и вся кровь по капле будет выцежена на светлый жертвенный алтарь Ааааму, чье истинное Имя неназываемо.

Пока же Леннар не оказался в карающей деснице старшего Ревнителя Гаара, было решено задобрить богов малыми жертвами. Все население деревни Куттака согнали к большому дощатому помосту, который по приказу Гаара воздвигли прямо посреди дороги местные же ремесленники. Под помостом установили большой котел, подогреваемый на малом огне; вызванный из Ланкарнака палач в красных рукавицах вытащил на помост старосту Бокбу и на глазах его односельчан двумя надрезами отворил несчастному сонную артерию и одну из подбрюшных жил. Кровь хлестала потоками, стекая в котел. В воздухе стоял удушливый запах липкой, горячей горелой плоти.

Омм-Гаар скорбно простер обе руки к небу и провозгласил:

– Пресветлый Ааааму, ты видишь, что все содеянное мною идет во славу твою и во имя спасения этих заблудших. И чтобы не заблудились они, приходя к тебе, великому, неведомыми для себя тропами Благолепия, я дам им провожатого! Уход! Уход!

Лица Ревнителей, наблюдавших за своим предводителем, остались неподвижны. Никто из них не пошевелился, даже не дал себе труда спешиться. И только один-единственный человек отреагировал на речь омм-Гаара. Это был высокий седовласый храмовник с длинным узким лицом и вздернутой верхней губой, открывавшей крупные желтые зубы. У него был кривой нос и изуродованная давним ранением переносица – память о перенесенных в молодости испытаниях, низкий лоб, скошенный к затылку, и редкие пряди волос, свисающие вдоль щек, а также массивные надбровные дуги. Но, несмотря на эти в общем-то малосимпатичные черты, он не производил отталкивающего впечатления. У храмовника были хорошие глаза: молодые, чистые, ясные. И он, возникнув из-за спин конных Ревнителей, произнес:

– Принимаю на себя дело сие. Не заблудятся эти несчастные на дорогах Благолепия, я отправлюсь с ними! Принимаю, принимаю!

Это был омм-Ямаан, первый наставник послушника Бреника, предавшего Храм. Он был связан с Бреником великим ручательством Ухода. Проще говоря, существовал древний обычай, по которому наставник принимал на себя вину того, кого он воспитал. Обычай этот был очень кстати: по закону, установленному еще древними, одновременная казнь более чем девяти человек не могла состояться без проводника. Проводник – добровольно приносящий себя в жертву священник, надзирающий за ритуальной казнью, чтобы освятить кару. Дабы у наставляемых на истинный путь (читай – убиваемых) был, так сказать, свой личный пастырь и ходатай перед пресветлым Ааааму, чье истинное Имя неназываемо.

– Я – тот, кто скорбит, – произнес омм-Ямаан слова древнего ритуала и, взойдя на эшафот, встал у котла, устремив перед собой неподвижный взгляд светлых глаз.

И эти светлые глаза бестрепетно наблюдали за тем, как вслед за старостой Бокбой были хладнокровно умерщвлены все жители деревни. Котел наполнился до краев, а в придорожном рву выросла гора уже остывших трупов, тел тех, кто уже отдал душу богам или еще бился в мучительной, рваной агонии.

Кипела в котле, бурля пузырями и выбрасывая алые фонтанчики, горячая кровь. Старший Ревнитель Гаар еще произносил над котлом кроткую, милосердную жалобную молитву, обращенную к великому и светлому Ааааму с просьбой простить заблудших, забредших во тьму Скверны бедняг, – а его люди уже поджигали дома. Вскоре деревня пылала. Высокое зарево поднималось над Куттакой, и разлетались, шипя, корчась и испуская снопы искр, черные головни. Клубы пламени тянули к молчаливому бархатному небу свои крепнущие руки. Удушливый дым низко стелился над землей, и слабый ветер нес его прямо к Проклятому лесу.

Омм-Ямаан склонил голову. По его лицу катились холодные слезы, плечи вздрагивали крупной дрожью. Он улыбался светло и жалобно. И тогда шагнувший к нему Ревнитель одним движением сабли отделил голову от тела того, кто скорбит. Обезглавленное тело упало на эшафот, и палач бросил труп и голову в котел.

– Да славится Имя пресветлого!.. Укажи им дорогу, омм-Ямаан, мудрый проводник!

Закончив молитву, Ревнитель Гаар поднял обе руки с растопыренными пятернями, и двое мощных храмовников копьями опрокинули жертвенный котел. Потоки темной бурлящей жидкости хлынули на дорогу. Земля, уже отдавшая предночным сумеркам свое дневное тепло, жадно пила нежданное угощение. Голова наставника Бреника смотрела перед собой широко раскрытыми остекленевшими глазами.

Обессиленно никла сытая алая трава.

10

Леннар заткнул за пояс копье и проговорил:

– Нужно найти ночлег до того, как спустится ночь.

– Где? Ночлег здесь, в Проклятом лесу?

– Нужно идти в глубь леса. Я припоминаю, что я вышел оттуда, быть может, даже вспомню дорогу, которая привела меня к оврагу. Там есть постройки.

– Ну конечно, есть! Говорят, там находится чертог Илдыза – багровый Глиманар! – воскликнул Бреник, за время обучения в Храме подковавшийся в демонологии и мифологических построениях священнослужителей.

– Да брось ты! – зарычал Ингер. – И без тебя тошно. Даже Инара, женщина, не ноет, а ты прямо замучил своим скулежом! Смотри у меня, как дам по башке, так все твои глупые страшилки вылетят!

На этот раз Леннар шел первым, бросая вокруг себя внимательные, цепкие взгляды. Нет, не суеверный страх, а что-то вроде любопытства, азарта исследователя возникало, неукротимо поднималось и росло в его душе. Что таится там, в чаще темнеющего леса? Там, где невидимая птица только что излила тревожную гортанную трель и провалилась в сгущающееся безмолвие? Леннар обратил внимание, что по мере углубления в лес становилось все тише. Если опушка у оврага полнилась звуками, то здесь даже шелест ветвей и хруст палых веток и листьев под ногами, казалось бы, вязли в густой, безъязыкой тишине.

– Идите прямо за мной, не глазейте по сторонам! – скомандовал Леннар.

Его руки машинально извлекли из-за пояса последнее копье-миэлл, ощупали острый наконечник. Инара, которая до этого момента вела себя очень мужественно, увидела это и схватилась за локоть Леннара:

– Ты… ты ведь сумеешь победить их?

– Кого, девочка? – спросил Леннар с улыбкой и сам удивился той легкости, с которой это было сказано.

– Но ведь это же Проклятый лес, а мы идем все глубже и глубже! Правда, я пока что не видела… не видела ничьих следов…

– Вот это-то и плохо, – произнес Лайбо. – Потому что обычный зверь всегда наследит, я-то уж знаю.

Леннар промолчал. Они обогнули небольшое, с торчащими из мутной трясины кочками болотце, накрытое плотным одеялом мошкары. От болотца поднимались тяжелые сернистые испарения, от которых начала кружиться голова. Ингер немедленно увяз одной ногой в жиже у берега, а при попытке Лайбо помочь ему оба провалились по пояс. Тащить двух бедолаг пришлось довольно долго, и когда вся великолепная пятерка путников, перемазанная с ног до головы вонючей болотной жижей, выбралась на сушу, ночь опустилась на лес во всем своем всевластии. Леннар предложил отойти от болота еще на пару сотен шагов вглубь и, присмотрев место, развести костер и разогреть на огне съестные припасы. Лайбо и Ингер, уже пропустившие по несколько глотков вина для согрева, немедленно согласились: им было уже все равно. Бреник озирался по сторонам и выбивал зубами мелкую дрожь – едва ли от холода.

Развели костер под огромным разлапистым буком. Ингер принялся жарить припасенное мясо. Ароматный запах защекотал ноздри. Бреник невнятно бормотал:

– Как бы запах жареной телятины не привлек сюда какого-нибудь чудовищного сыроядного хищника, да уберегут нас великие боги! Да не оставят нас своей неизреченной милостью и…

И он принялся возносить молитвы, делая упор на те, что были обращены к пресветлому богу Ааааму, которому, по мнению Бреника, ничего не стоило спасти всего лишь пятерых беглецов, если он в далекие времена уже спас от погибели и небытия целый огромный народ. Впрочем, молился он недолго. Все чаще и чаще он стал беспокойно озираться на кусты, делая все более и более длительные и натужные передышки между молитвами. Первым о невзгоде бывшего послушника догадался Лайбо. Он хитро подмигнул Инаре и произнес, обращаясь к Бренику:

– Что, брат, туго с перепугу приходится? Медвежья болезнь навалилась? Так иди воо-о-он в те кусты. А то еще того гляди в штаны навалишь! Весь аппетит, значит, перебьешь!

Со сдавленным стоном Бреник последовал совету Лайбо.

– Перепугался мальчонка, – сказал Ингер. – Как бы он там не обгадился, а то потом возись с ним.

– Ингер! – укоризненно сказала его сестра.

– А что? Не так уж долго идем, а он уже всех…

Протяжный, полный ужаса и муки вопль вдруг пронесся между деревьями. Крик шел как раз оттуда, куда удалился со своим несчастьем Бреник. Леннар вскочил и, вскинув миэлл, сунул в костер смолистую ветвь, чтобы ею освещать себе путь.

– Я с тобой! – вскинулся Лайбо, хватая храмовническую саблю.

Крик не повторялся. Леннар негромко позвал: «Бреник, дружище!» Никто не отвечал. Хруст ветвей заставил Леннара обернуться. Он увидел, что Ингер и Инара тоже следуют за ним, предпочитая идти в темноту вслед за своим предводителем, чем безоружными сидеть у одинокого костра в этом чужом ночном лесу.

– Бреник!

Молчание.

Леннар тяжело вздохнул и поднял горящую ветвь. Крыло света смахнуло ночную тьму с того прогала между деревьями, откуда только что кричал Бреник. Никого. У Леннара поплыло в глазах. Он повел горящей ветвью из стороны в сторону и сделал несколько решительных шагов. Еще одно энергичное движение импровизированным факелом. Ему стало жутко. Словно из-за каждого ствола, из-за каждого прихотливого уступа почвы под ногами, горбатясь, припадая к земле и беззвучно ухая, вырастали тени. Они смотрели на Леннара тусклыми, безжизненными, как чешуя снулой рыбы, глазами и замирали, словно для последнего, рокового прыжка. Страх смял, затопил Леннара. Животный, беспричинный, он схватил его за запястья ледяными лапами. Пальцы беглеца разжались, и копье скатилось в темную траву.

– А-а-а! – вдруг закричала Инара, но Леннар уже не видел ее темных глаз, которые заполонил неназываемый, дикий ужас.

Темный провал между двумя огромными деревьями манил. Леннар уже не отдавал себе отчета в своих действиях. Огромные светлячки, или же просто почудилось… или это – широко поставленные горящие глаза адского чудовища? Там, за корявым стволом, в сырой, слепорожденной низине?

Леннар уже не размышлял. Что-то темное, давящее парализовало его волю; он сделал несколько шагов в темноту и вдруг почувствовал, будто что-то упругое, холодное обвивает его ниже колен и тянет в разверзнутый зев тьмы… Земля выворачивалась из-под ног. Она сминалась в складки, проваливалась. Корни деревьев зашевелились и поднялись, словно живые удавы. Леннар оступился и упал. И тут началось… Леннара завертело, складывая, пережимая, разрывая на части словно тысячей клещей, и он почувствовал, что его, как промокшую детскую рукавицу, выворачивают наизнанку и выжимают всю влагу. Страшная сила подняла и швырнула тело Леннара и…

Все померкло.

…Леннар очнулся от того, что его лоб коснулся прохладной ровной поверхности. Он поднял глаза. Первое, что он увидел, был человеческий череп. Его-то он и ощутил кожей лба. Череп беззлобно скалился желтоватыми зубами. Леннар стал приподниматься. Ему открылось огромное пространство, заполненное ровным мягким светом. Насколько хватало глаз, везде белели человеческие кости: и чинно лежащие скелеты, как если бы человек решил умереть и принял для упокоения самую величественную позу; и черепа и кости по отдельности; и какое-то месиво, почти крошево из небольших осколков, словно покойника разорвало в клочья. Поле скелетов упиралось в серебристую стену. Леннар задрал голову и увидел стену – совершенно гладкую, без единого выступа. Лишь где-то там, на высоте, которую не способен оценить человеческий взгляд, Леннар разглядел нечто вроде решетчатой балюстрады, тянущейся по всей длине стены.

Вдруг дикий вой взрезал тишину.

Выл Бреник. Да, как не узнать его пронзительный голос!.. Слава богам, жив, но все так же несносен! Его вынесло сюда же. Он ползал на четвереньках, пиная черепа и кости, а потом повалился ничком и закрыл голову руками, содрогаясь всем телом и бормоча. В целом суть высказываний Бреника была проста и ясна, как глаза младенца: «Ну вот мы и в аду. Ну вот и прибыли! И ждет нас огненный демон Илдыз, громадное чудовище в пять человеческих ростов, с тремя ногами, с глазами на кончиках пальцев. И окружен он кольцом мерзких чудовищ – говорящих вепрей, гигантских сороконожек, пиявок, сосущих кровь, болотных упырей и пропахших сырым мясом голых ведьм с грудями такими огромными, что они закидывают их себе за плечи!..»

– П-похоже на то, – застуженным голосом выцедил весельчак Лайбо, поднимавшийся с земли в пяти шагах от Леннара, и вдруг зашелся натужным, хриплым смехом. – Черепа, кости… хорошо засеяли поле местные демоны. Хе-хе-хе!.. Где мы?

– Молчи, – прошипел Ингер. – Не дразни!..

Кого именно не дразнить, его самого или кого-то еще, Ингер не стал уточнять. Может, не осмелился.

Неподалеку поднималась с земли Инара. Всю пятерку путешественников разом перенесло в это непонятное место. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Леннар вскочил на ноги и бодро закричал:

– Ну, слава богам! Хотя они тут как раз ни при чем… Знаю! Я знаю, где мы!.. Ну конечно!.. Ведь все… все указывало мне на то, что мы тут очутимся! Сначала – рассказ Бинго о «лепестке Ааааму», потом Поющая расщелина, где мы были с тобой, Лайбо, и с тобой… с тобой, Инара! После был этот черный круг в небе, и в нем – радужные пятна, оплывающие, как… как кровоподтек на громадном глазу божества! Ну да! Да!!!

Многоголосое эхо, отражаясь от стен, заставило всех спутников Леннара повалиться ничком и зажать уши руками, чтобы не сойти с ума.

– Я знаю, – не унимался Леннар, – я вспомнил! Не знаю, что я могу вспомнить еще, но это я вспомнил точно!

И он обвел рукой громадное гулкое пространство, куда игра неведомых могучих сил зашвырнула их, словно жалкие песчинки, осыпавшиеся с неописуемо громадной руки великана.

…Примерно в это же время – в неописуемой ярости! – старший Ревнитель Гаар вернулся во Второй, ланкарнакский, Храм Благолепия. Здесь его ждали оглушающие новости, тоже на первый взгляд очень плохие. Бледный жрец Алсамаар, тот самый, что руководил задержанием Леннара (удачным в отличие от миссии самого омм-Гаара), подбежал к старшему Ревнителю и, склонив голову, произнес, стараясь говорить спокойно:

– Беда, брат Гаар. Беда.

– Да уж куда хуже?! – вырвалось у взбешенного Ревнителя.

Алсамаар, наверное, не понял смысла этой короткой фразы. Да, собственно, он и не стал в него вникать. Он выдавил из себя только несколько слов, но когда их суть дошла до отуманенного гневом и ненавистью рассудка омм-Гаара, он вздрогнул всем телом и отшатнулся, вжавшись спиной в могучую мраморную колонну. Вот что сказал жрец Алсамаар:

– Беда. Стерегущий Скверну умер.

– Умер?! – взревел омм-Гаар, чуть придя в себя. Сжимались и разжимались его могучие кулаки, на запястьях взбухали мощные веревки вен. – У-умер?

– То есть нет, еще не умер, но его душа привязана к телу такими тонкими нитями, что вот-вот взовьется к небесам, присоединится к сонму упокоившихся душ под дланью великого Ааааму, – витиевато ответил Алсамаар.

Старший Ревнитель Гаар тряхнул головой и бросил:

– Где он?

– В гроте Святой Четы, – тихо ответил Алсамаар. – Мы не смеем войти туда. Ждали тебя, брат Гаар. Только у тебя есть достаточная степень посвящения, чтобы войти туда.

Изумлению омм-Гаара не было предела. Он опустил тяжелую шишковатую голову так, что массивная челюсть почти коснулась груди, и выговорил:

– В гроте Святой Четы? Но зачем он пошел туда? Ведь до праздника Глосса, Желтого Небесного Паука, еще тринадцать восходов. Даже Стерегущий Скверну не может нарушать древних ритуалов!

– Все это так. Но, боюсь, он уже не сможет ответить нам. Он лежит на ступенях…

– На ступенях?! – проревел Гаар. – Головой к саркофагам? И потому никто из вас не посмел войти туда, в грот Святой Четы, чтобы оказать ему помощь? Погоди, брат Алсамаар… Но ведь кроме него и меня туда имеет право вступать брат Караал, старший Толкователь. Где он? Почему вы не разыскали его, а ждали меня?

– Брат Караал бежал из Храма, – ответил жрец Алсамаар. – В его покоях все перевернуто вверх дном, подожжены бесценные свитки и фолианты… мы едва успели потушить пожар и спасти священные тексты. Кроме того, под ложем брата Караала найден труп одного из Цензоров, которые постоянно были при нем. Его закололи саблей, ударив прямо по ложу, пробив его и пришпилив Цензора к полу, как бабочку. Но это еще не все…

– Что-то еще?

– Да. У брата Караала нашли вот это.

– Что это?

И омм-Гаар принял от жреца несколько опаленных огнем страниц, испещренных письменами. Его взгляд коснулся их, и Гаар вздрогнул.

– Это… это нашли у старшего Толкователя Караала?

– Да.

– Но ведь это же… – Старший Ревнитель снова скосил взгляд к жженым страницам, и взгляд выхватил фразу: «…падет Храм у стоп Его, обагренных кровью Бога, и рухнет в черную пропасть, сползет в чрево земли, разорванный надвое…» Но ведь это же копия со списка из Книги Бездн! Страшной, еретической Книги Бездн!

– Да, брат Гаар, – пролепетал Алсамаар, пятясь к стене.

– Та-а-ак… – свирепо раздув ноздри, протянул старший Ревнитель Гаар, – хорошие новости вы мне тут сообщаете. Стерегущий Скверну умирает или почти уже умер, и не где-нибудь, а в гроте Святой Четы… один из Цензоров убит, а брат Караал бежал, и в его апартаментах – страницы из Книги Бездн, траченные пламенем! Из Книги Бездн, за которую умерщвляют медленным огнем! Да-а-а… А отчего, скажи мне, отчего умирает Стерегущий Скверну?..

– Его ударили ножом в грудь, – ответил жрец Алсамаар, не глядя на старшего Ревнителя, – или чем-то наподобие того, насколько я вообще мог разглядеть от входа в грот Святой Четы. Орудие убийства и сейчас торчит в его груди… По крайней мере, торчало в тот момент, когда я осмелился заглянуть туда. Спустись в грот, брат Гаар!

– Цензор, Стерегущий Скверну… – пробормотал старший Ревнитель. – И кто же, по твоему мнению, мог это сделать?

– Только брат Караал, старший Толкователь, – последовал немедленный ответ.

Старший Ревнитель Гаар и сам склонялся к тому же мнению. Он питал давнюю и прочную ненависть к старшему Толкователю Караалу, но сколь устойчива, столь и бесплодна она была – потому что законы Благолепия налагали на брата Караала абсолютную неприкосновенность, как и на всякого старшего Толкователя вот уже много поколений подряд. Каждый Толкователь обладал подобной неприкосновенностью, чтобы, не боясь, не таясь и не оглядываясь на возможные последствия, изрекать истину, сколь бы горька она ни была. Теперь же, виновен ли Толкователь Караал или нет, у Гаара были все основания обвинить его в преступлении против Благолепия, спустить по его следу погоню, а потом судить и карать, как то предписывается законом. Старший Ревнитель Гаар не мог не сознавать того простого факта, что со смертью Стерегущего Скверну и исчезновением старшего Толкователя Караала он, Гаар, становится первым лицом Храма. И главным кандидатом в предстоятели. Тем более что у омм-Гаара давно вызревала подспудная вражда со Стерегущим. Последний, будучи человеком умным, суровым и по-своему справедливым, не мог не видеть, что брат Гаар, мягко говоря, чтит далеко не все заповеди Храмового устава. И время от времени нарушает их. Омм-Гаар знал, что Стерегущий размышлял над тем, а не подать ли ему прошение в Ганахиду, в Первый Храм, чтобы Сын Неба, Верховный предстоятель веры, перевел омм-Гаара в другое место, более соответствующее его благочестию и талантам. О, сколько ядовитой иронии в этих словах!..

И вот теперь Стерегущий мертв или скоро станет таковым. Быть посему!.. Старший Ревнитель привык скрывать свои чувства, но тут он едва не позволил себе улыбнуться широкой, не открывающей зубов – торжествующей улыбкой хищника.

Одна лишь мысль, назойливо долбящая в висок, не давала Гаару совершенно удовлетвориться всем сообщенным ему: зачем Караал бежал, потеряв тем самым и сан, и сопряженную с ним неприкосновенность? И убил Цензора? Едва ли из-за этого. Да и не стал бы добродушнейший, ровный характером Караал поднимать руку даже на самого ничтожного из храмовых служек, не говоря уж о Цензоре и о самом Стерегущем Скверну. Последний, кажется, даже приходился Караалу родней. По крайней мере, омм-Гаар подозревал что-то такое: уж очень хорошо Стерегущий относился к Толкователю, слишком вольно и положительно трактовал проступки Караала, всякий раз находя оправдания тому или иному деянию старшего Толкователя! Тогда зачем Караалу убивать высокопоставленного иерарха, благоволящего к нему, и потом позорно бежать? Наверняка такой хитроумный человек, как этот Караал, мог изыскать хоть сто способов избежать и тени ответственности, даже если бы его руки были по локоть в крови! Да и не похоже все это на Толкователя… Впрочем, что гадать? Нужно увидеть все собственными глазами!

– Пойдем, – решительно произнес старший Ревнитель и, широко ставя ноги в тяжелых сапогах, направился по галерее. За ним, еле поспевая, семенил жрец Алсамаар.

Грот Святой Четы находился в самом сердце Храма. Собственно, в свое время Храм и был построен вокруг этого грота. Грот Святой Четы был рукотворным и представлял собой остатки какого-то невообразимо древнего культового сооружения. Грот был вырублен прямо в базальтовой породе, чрезвычайно твердой и долговечной. Вход в это священное место был обнесен развалинами древней стены, которая при всех своих довольно внушительных размерах (в три человеческих роста) казалась ничтожно малой по сравнению с гигантскими размерами храмового зала, посреди которого она находилась. Вход преграждали сначала тяжелые, грубо выкованные ворота, а потом – уже в самом гроте – набухшая деревянная дверь, пропитанная какими-то маслами, позволявшими ей сохраняться вот уже сколько поколений.

У двери, вытянувшись и застыв в полной неподвижности, стояли два Ревнителя. Брат Гаар свирепо взглянул в лицо сначала одного, потом другого, толкнул боком дверь и очутился в том самом месте, в которое даже ступить боялся не самый последний человек в Храме жрец Алсамаар.

Это была небольшая сводчатая пещера, высеченная в камне. Она освещалась несколькими факелами, прочно вделанными в стены. Утверждалось, что эти факелы горят без вмешательства человека вот уже боги знают сколько. Собственно, факелы, их происхождение и чудесным образом поддерживаемый огонь не интересовали в данный момент брата Гаара. Он прошел по грубо выбитым в камне ступеням, придерживаясь локтем за стены, и остановился на последней ступеньке. Наклонился вперед и вцепился взглядом в дальнюю стену. Там, на небольшом возвышении из серого с красноватыми вкраплениями камня, покоились две гробницы, поставленные под углом, один край выше другого. Крышки их были совершенно прозрачны, и сквозь ядовито-желтый туман, заполнявший внутреннее пространство гробниц, виднелись контуры тела в одном из саркофагов. Второй был пуст. Гаар машинально опустился на колени, осенил себя священным знаком… Его взгляд коснулся неподвижной фигуры, которая лежала на ступеньках лестницы, поднимавшейся к гробницам. По голубоватым одеждам и характерным чертам лица он узнал Стерегущего. Гаар кинулся к нему и, припав на ступени лестницы рядом с головой главы Храма, рассмотрел страшную рану, зиявшую в груди Стерегущего чуть пониже сердца.

Вокруг нее по одеянию расползлось уродливое темное пятно, похожее на мертвую черную крысу непомерных размеров.

– Кто посмел? Чем? – быстро спросил Гаар.

Стерегущий был еще жив, хотя Ревнитель не очень на это и рассчитывал: его вопросы носили скорее риторический характер. Особенно если учесть, что брат Гаар уже определил для себя ответы на оба озвученных им вопроса. Умирающий приоткрыл один глаз и произнес:

– Там… истина…

– Что?

– Нам осталось не так много, потому что… близок… близок уже…

– Да что же ты хочешь сказать, о Стерегущий Скверну?! – громовым голосом закричал старший Ревнитель, и гулкое эхо несколько раз повторило его слова, кажется, поколебав пламя вечных факелов.

Стерегущий Скверну улыбнулся тонкими губами, и в его глазах возникло что-то похожее на… печальную улыбку. Он едва качнул головой, и до омм-Гаара донеслось:

– Ты… ты должен сам дойти… как я… как брат Караал.

– Это он убил тебя? – спросил старший Ревнитель, уже не заботясь о корректной постановке вопроса. – Он?

Грустная улыбка, теплящаяся в глазах Стерегущего, чуть тронула и его сухие губы.

– Можно сказать, что так… Но я понял… понял тебя. Брат Караал не виноват. Я сам… я – сам… сам решил…

– Вы что же, все решили мучить меня загадками?! – крикнул старший Ревнитель, голос которого все более креп и разрастался по мере того, как слабел настоятель Храма. – Что же тут произошло, боги и демоны?! Говори же! Все преступники будут наказаны, страшно наказаны, уж я об этом позабочусь!

Ничего не ответил Стерегущий. Он скосил глаза вправо, попытался приподнять голову, но тут же с глухим стуком уронил ее на грубые каменные ступени грота. Он был мертв. Старший Ревнитель Гаар посидел в неподвижности, потом медленно посмотрел туда, куда устремил свой последний взгляд покойный глава Храма. Там, в маленькой темной лужице, уже подсыхающей с краев, лежала металлическая табличка, заострявшаяся к концам. Она была перемазана в крови. Гаар, поколебавшись, взял ее в руки и тотчас же, глухо вскрикнув, уронил на ступени. «Леннн… ннаррр», почудилось ему в том звуке – протяжном, дрожащем, нежном, – что издал этот предмет, упав на каменные ступени.

Старший Ревнитель по-бычьи мотнул головой, потому что не мог не узнать этот предмет. Его конфисковал жрец Алсамаар в деревне Куттака. Тонкая, небывалая работа. Не то чтобы омм-Гаару никогда не приходилось видеть ничего подобного, просто он догадывался, как и откуда могут браться такие вещи… На табличке была надпись на древнем, почти забытом языке предков: ЛЕННАР. Кажется, тот человек из Проклятого леса говорил, что ему понравилось это имя и он взял его себе, потому что не помнит настоящего. Леннар! Он наносит удары даже здесь, даже сейчас, когда его нет!

Старший Ревнитель взглянул на прозрачный саркофаг, в котором под клубами желтого тумана прорисовывались тонкие контуры женского тела. Согласно древнему преданию, это сама Аллианн, спутница Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Аллианн, Та, для Которой светит солнце! Омм-Гаар вдруг рассмеялся. Глупые суеверия!.. Даже Стерегущий Скверну во что-то верил, раз приволокся умирать сюда, в каменное сердце Храма, к ступеням гробницы этой якобы богини. Интересно, что за девку запихнули в саркофаг? Да еще поставили рядом пустой, якобы предназначенный для самого Ааааму, пресветлого бога Неба, спасителя. Святая Чета! Как и многие высшие посвященные, Ревнитель Гаар был законченным безбожником. И потому он смело взглянул в лицо той, что лежала в саркофаге, в лицо, скрытое дымкой желтого тумана, и проговорил:

– Ну что ж… Вот, кажется, теперь я – Стерегущий Скверну, глава Храма. Уверен, что Верховный предстоятель в Первом Храме, там, в этой зажравшейся Ганахиде, утвердит меня на этом посту. Кто попрет против традиции? Умершему Стерегущему наследует брат ордена Ревнителей, приписанный к Храму, – тот, что в самом высоком среди всех сане! То есть я, старший Ревнитель Гаар! Посмотрел бы я, кто станет противиться этому! Разве только тот негодяй, чье имя написано на этой злополучной табличке! Посмотрел бы я!..

Ничего. Он еще доберется до отступника и еретика. Он заставит его по капле выдавить из себя Скверну. Через муку, через очищение. Он – новый глава ланкарнакского Храма, принявший последнее дыхание прежнего владыки. Он, омм-Гаар, – Стерегущий Скверну!

И брат Гаар, согласно древнему ритуалу, поставил свою ногу на окровавленную грудь покойного настоятеля.

11

«Уф, как он орет. Глотка, видать, знатная. Тяжелая работенка, что и говорить. Вон как побагровел от натуги!..»

Храмовый глашатай, тощий малый в роскошном одеянии, которое было ему коротко, грохотал своим натруженным басом на помосте посреди громадной базарной площади, запруженной пестрым людом – торговцами, покупателями, зеваками, воришками и просто праздношатающимися.

– По распоряжению старшего Ревнителя Моолнара, с благословения Стерегущего Скверну, настоятеля великого ланкарнакского Храма светлейшего Гаара…

«Ух, самого Гаара! Понятно, что глашатай так расстарался. Побагровел аж. Уф!» Барлар, растрепанный бойкий мальчишка, выскользнул из-за спин двух пьяных солдат, обнимающих какую-то непотребно разряженную сисястую толстуху, и взглянул на глашатая. Ему очень понравилась одежда этого замечательного человека, хотя она и была ему коротковата. Барлар опытным взглядом воришки, разбиравшегося во всех видах и сортах тканей, определил сорт «лакман» – дорогую ткань, стоившую не меньше, чем тринадцать – пятнадцать пирров. Притом что лошадь в конном ряду стоила двадцать пирров.

– …предписывается каждому дворянину, простолюдину и монаху, кто получит хоть какие-то сведения о местонахождении богопродавца, сквернословца и чудовища по имени Леннар…

Все как обычно. Вот уже несколько лет любой указ Храма начинался с обещания грозных кар пресловутому Леннару и всем его тайным сообщникам. О чем бы он ни был, этот указ, вечно имя Леннара в нем склоняется на все лады. Наверное, интересный парень этот Леннар, раз Храм никак о нем забыть не может и поминает во много раз чаще, чем… ну хотя бы королеву.

Барлар огляделся по сторонам и взглядом нащупал оттопыренный карман упитанного человека в синей робе и высоких черных сапогах, по виду – старшины преуспевающей рыбацкой артели. Под его блузой рисовался приятных очертаний предмет, не иначе – кошелек. Нет, точно кошель. У Барлара на это дело отличный нюх.

– …За поимку поименованного Леннара объявляется награда в десять ауридов от царствующего дома, еще пятнадцать – лично от королевы. Кроме того, великий Храм Благолепия наградит всякого, кто доставит Леннара, живого или мертвого, в предел его, двадцатью ауридами и еще двадцатью лично от Стерегущего Скверну, светлейшего Гаара!..

О том, чье имя провозглашал с помоста служитель Храма, Барлар и не думал. Да и какой смысл отвлекаться на мысли о поимке великого, ужасного и неуловимого Леннара (который, быть может, и не существует вовсе), если шансов узнать о нем что-либо не больше, чем голыми руками выловить царь-рыбу со дна моря Благоденствия, глубочайшего из морей?.. Говорят, там глубина такая, что даже Храм покроет с макушечкой… Сто анниев или даже больше!

Барлар, несмотря на свой юный возраст, был весьма трезвомыслящим и расчетливым созданием, так что он особо не обольщался и не тратил своего внимания и времени на речения глашатая. Гораздо больше его интересовало то, что окружающие отвлекались послушать указ и на некоторое время теряли контроль над собой. В том числе – и над своим кошельком. Да!.. Как раз в этом случае для Барлара с его ловкими пальцами и чрезвычайно отточенным чутьем воришки-карманника и наставало истинное пиршество духа, как это именовал его высокопарный наставник. Наставник? О, это великолепный старый вор Барка из Лабо, безносый, одноглазый, с отсеченной (за одну из своих противозаконных «артистических» выходок) ступней, – одним словом, герой, на кого мечтал быть похожим каждый малолетний воришка Ланкарнака.

Собственно, и Барлар мечтал стать таким же, как вор Барка. А на кого ему быть похожим? А вот скажите? Ну?.. Вот то-то и оно. Его отец был пьяницей, мать тоже не блистала россыпью добродетелей, и единственное, что они оставили своему младшему отпрыску, так это имя. БАРЛАР. Надо сказать, что оно не столько помогало, сколько навлекало на Барлара массу разнообразных и необязательных неприятностей. А все потому, что предыдущего монарха Арламдора, где имел счастье родиться Барлар, звали точно так же, как и его. Король Барлар VIII из Тринадцатой династии, отец нынешней правящей королевы Энтолинеры, был отъявленным пьянчугой и во время особенно жестоких запоев требовал, чтобы его именовали Барлар Благословенный. Примерно так же дразнили и воришку Барлара, его тезку. В конце концов король Барлар VIII Благословенный окончательно свихнулся на тучной почве белой горячки, отрекся от престола в пользу дочери, принял церковный сан, в связи с чем его имя удлинилось по уже известному нам закону, и он стал зваться брат Барлаар. Конечно, любого другого, постригшегося в священники, мигом бы отучили от пагубной привычки, но брат Барлаар как-никак был бывшим королем. Так что с ним возникли определенные трудности… которые закончились тем, что брат Барлаар напился на один из церковных праздников, свалился с крыши и сломал себе шею. Впрочем, ходили слухи, что он не сам свалился, поскольку Храму (который, мол, и заставил его отречься от престола) уже надоело покрывать его делишки, но кто будет лезть в дела Храма…

У его тезки, тринадцатилетнего воришки, пока что не было такой пестрой и богатой событиями биографии, но все указывало на то, что и этот Барлар вряд ли умрет от старости.

– …Стерегущий Скверну упреждает каждого, кто попытается скрыть от Храма и его Ревнителей сведения о Леннаре и его банде, о справедливой каре за это угрожающее Благолепию деяние. Более того, великий Храм с благословения Стерегущего и рескриптом Цензоров ужесточает наказания за нарушение законов Чистоты, Книга Вторая…

Барлар шмыгнул носом. Он уже знал, что сейчас скажет глашатай. Храм вносил ужесточающие поправки в обиход и повседневный быт всех жителей Арламдора. Храм хотел регулировать все, и потому доходило до смешного (сквозь слезы): так, всем лицам низшего сословия – крестьянам, ремесленникам, солдатам в малых чинах и подчинах – запрещалось произносить фразы, содержащие более семи слов. Считалось, что усложнение речи ведет к нарушению Благолепия.

Кстати, Барлар, который был весьма боек на язык, не особенно соблюдал этот закон, введенный несколько лет назад – как раз в ту пору, когда мифический Леннар (да есть ли он?) дважды (!) победил Ревнителей у деревни Куттака, ныне стертой с лица земли, и около Проклятого леса.

Ох, Храм Благолепия… Храм хотел участвовать во всем: он предписывал условия, при котором тот или иной мужчина мог брать в жены ту или иную женщину; он устанавливал последовательность приема пищи; он наложил запреты на чтение книг, ваяние скульптур, написание картин; при каждом ремесленном цехе – шерстяников, кожевенников, ювелиров, гончаров, кузнецов, иных – состоял Смотритель, жрец Храма, который наблюдал за работой вверенного ему ремесленного сообщества. И не дай боги, если он замечал, что цеховые мастера хотят произвести какие-то изменения в рабочем процессе!.. Многие законы и вовсе непонятны Барлару. Например, никак он не мог взять в толк: если Храм так уж любит порядок, отчего он установил День почитания пятирукого Маммеса, покровителя воров? Все, что украдено в этот день, искать нельзя. Не считая, конечно, храмового имущества. Такие законы вводил Храм. Нельзя сказать, что закон Дня пятирукого Маммеса не нравился Барлару. Да все воры Ланкарнака только и ждали, пока жрецы объявят новый День Маммеса. Сам же день определялся жрецами Благолепия, они вычисляли его по каким-то своим, одному Ааааму ведомым причинам. Хи-и-и-итрые жрецы! Наверняка имеют свою долю в украденном в День пятирукого Маммеса. Это сам Барка, старый вор, говорит.

Еще говорят, что у них, в Арламдоре, Храм еще терпим. Вот в Верхних землях, в тучной и изнеженной Ганахиде, там храмовники повсюду, и до всего им есть дело. Конечно – сам Сын Неба, Верховный предстоятель, главенствующий над всеми Стерегущими Скверну, живет там. Наверное, он-то спуску не дает. Хотя ганахидеяне, это уж все знают, и так как сыр в масле катаются… Хорошо жить в Ганахиде! Сыто, чистенько, тепло, и думать ни о чем не надо: обо всем за тебя подумает Храм, да проследит, чтобы ты жил в довольстве и по закону Чистоты… А что? Вот старый Миттль, говорят, был в холодной Беллоне. Тамошние дворяне, аэрги, которых много на военной службе и в Арламдоре тоже, очень кичатся своими свободами. А зачем такая свобода, когда холод собачий и птицы на лету дохнут от мороза? Старый Миттль говорит, что лучше жить рабом у теплой печки, чем шляться так называемым свободным человеком по льдистым, мглистым, неприютным пустыням Беллоны!..

Мысли текли… при этом Барлар вполслуха внимал глашатаю, а его зоркие глаза не выпускали из виду кошелек под одеждой человека в синей робе.

– …в связи с праздником Глосса, Желтого Небесного Паука, всемилостивейший владыка ланкарнакского Храма, Стерегущий Скверну, объявляет всепрощение и амнистию всем сидящим в тюрьме из числа тех, кто не прикасался своей грязной лапой к устоям Благолепия, а совершил мелкие правонарушения…

Барлар вздохнул. Человек в синей робе, перестав слушать глашатая Храма, решительным шагом направился к конному ряду, где торговали не только лошадьми, как это следует из названия, но и седлами и сбруей. Это означало, что Барлару не удастся его «обработать».

– …будут выпущены на свободу завтра, в день…

Воришка в сердцах сплюнул сквозь щель в передних зубах и тотчас же поспешил ретироваться, потому что попал на башмак какому-то важному пузатому господину. Впрочем, брюхо господина мешало ему разглядеть свой оплеванный башмак, но мало ли!.. Уж больно у него свирепый вид. И вообще… Отойдя в сторону, Барлар снова завздыхал совсем не по-детски. Амнистия! Амнистия, амнистия всем, «кто не прикасался своей грязной лапой к устоям Благолепия, а совершил мелкие правонарушения». Это значит, что выпустят всех воров, грабителей, даже убийц. С точки зрения братьев Ревнителей убийство какого-нибудь горожанина, возвращавшегося домой не совсем удачной (с точки зрения безопасности) улочкой, – деяние куда менее греховное, нежели… ну, скажем, пьяное декламирование запрещенных стихов или распевание гимнов в какой-нибудь маргинальной таверне, набитой сизоносыми бандитами и наглыми проститутками.

Барлар тоскливо сморщил нос: амнистия означала только то, что вскоре по Ланкарнаку снова будет разгуливать его старший братец Камак, тупоголовое быдло, дикий зверь… словом, в высшей степени приятная особа. Камака упрятали в тюремный подвал за довольно невинное деяние: вооруженный грабеж, отягощенный двойным убийством и каннибализмом. Вот такой милый братец. Правда, на суде выяснилось, что убитый (и наполовину съеденный) торговец пряностями ввез в Ланкарнак приправу аж из Эларкура, Дна миров, и была та приправа запрещена к употреблению в светских домах. Эта пряность могла применяться только в храмовой рецептуре, при приготовлении ритуальных блюд. Таким образом, жертва мерзавца Камака и шайки его головорезов оказалась нарушителем Благолепия, и на убийцу и людоеда стали смотреть куда благосклоннее. Присудили не такой уж и длительный срок заключения. А теперь вот наверняка выпустят… Эх! Закон, закон! Извилисты твои тропы!

Барлар насторожился. Было отчего… Ох! Мимо, пошатываясь, прошел здоровенный пьяный плотник из Лабо, пригорода Ланкарнака, известного своими притонами. Плотник этот славился запоями, силищей и отвратительным характером, особенно ежели выпьет. Кроме того, в свое время он получил удар по башке, отчего стал немного придурковат. В моменты приступов он нес такую чушь, что какая-то светлая голова объявила его пророком и блаженным. Собственно, несмотря на всякое отсутствие образования, негодяй имел хорошо подвешенный язык и дар убеждения (иногда с применением физического воздействия и подручных средств). В доказательство своей «пророческой» сущности бывший плотник иногда брался предсказывать. Так, он сказал одному из своих приятелей, что тот умрет от удара ножом в правый бок, и так и вышло. Хотя, как передавали шепотом, удар этот нанес сам «блаженный», чтобы подогнать цепь событий под свое «пророчество».

Так или иначе, но предсказание сбылось, и новоиспеченного пророка зауважали. Его остерегались и побаивались.

Увидев Барлара, прислонившегося к столбу, он хитро, заговорщицки подмигнул, а потом хрипнул:

– А ну, босяк, па-а-астаранись! Расплодилось вас тут… проходу нет ч-честному ч-человеку!.. Э-э… Барлар? Ага, ты! Это ты, кажется, ученик старого пройдохи, хромого Барки? Воруешь, с-сабака? Поди уж украл! А вот дай мне пару медяков… а то трактирщик Бонк, раздери его Илдыз… выпивки в долг уже не отпускает! Н-ну… щенок… что т-там у тебя?..

Он навис над Барларом, дыша жуткой смесью запахов гнилых зубов, винного перегара и еще какой-то мерзости, кажется, тертой забродившей брюквы, которой закусывали пойло трактирщика Бонка вот такие пьяницы. Плотник не был красавцем даже по меркам пригорода Лабо. Грязная, перемазанная опилками блуза из грубой ткани была прорвана на рукаве, мешковатые штаны повисли на мясистых бедрах, во рту не хватало как минимум половины зубов, разноцветные глаза смотрели в разные стороны. Неудивительно, что Барлар попытался проигнорировать душевную просьбу плотника-пророка и выскользнуть, но плотник оказался цепкой скотиной. Он схватил Барлара за горло и стал трясти, приговаривая, что немедленно сдаст его страже, если Барлар не поделится наворованным.

– Ну хорошо, – выговорил мальчишка, – я дам… Только пусти шею, больно… У меня монеты в подкладке, дай достать…

Плотник поморгал недоверчиво, но хватку ослабил.

– Вот здесь… а-а-а!

– Ах ты паскуда!.. – взревел пьяница, сгибаясь в три погибели и падая на землю.

Было отчего: получив короткое послабление, Барлар двинул коленом в самое чувствительное для каждой особи мужского пола место, а потом пронырнул у согбенного пьянчуги под мышкой. Плотник валялся на земле, верещал и зажимал ушибленное место обеими руками, сокращаясь, как червь.

В таком виде он попался под ноги какому-то человеку в легком сером длиной до середины колена плаще, выглядящем небогато, но опрятно и чисто. Плотник тем временем стал дрыгать ногами и лягаться не хуже осла. Один из ударов грязным ботинком пьяницы пришелся в голень прохожему в сером плаще. Тот посторонился и, не обращая внимания ни на продолжавшего биться плотника, ни на сбежавшихся из рядов зевак, смеявшихся и над пострадавшим, и над перепачканным грязью прохожим, принялся отряхивать свою одежду. Плотник между тем очухался. Он встал и стал искать налившимися кровью глазами Барлара, но того и след простыл.

Прохожий в сером плаще, которого лягнул пьяница, привел, насколько это было возможно, себя в порядок и заметил довольно миролюбивым тоном:

– Человек должен быть человеком, а не свиньей. Ступайте домой, уважаемый. Отдохните.

– А ты кто такой… ш-шоб меня тут учить? – набычился блаженный житель Лабо, сжав огромные кулаки. Его обуревала ярость и еще жажда немедленно выпить, и смесь этих увлекательных чувств обещала составить опасный для здоровья окружающих коктейль.

Прохожий в сером плаще пожал плечами. При этом его лицо с приподнявшимися бровями и отвердевшим подбородком стало чуточку удивленным. Серые глаза спокойно и ровно смотрели на разъяренного плотника, который был почти на голову выше его. Потом он снова еле заметно пожал плечами и, в последний раз пройдясь ладонью по испачканному плащу, направился по проходу между торговых рядов. Плотник догнал его двумя огромными шагами и забормотал:

– Слушай… ты… это… не знаю, как тебя… Тут такое дело…

– На выпивку, что ли, не хватает, почтенный? – перебил его прохожий и улыбнулся. – Ну на такое дело я не дам. Ты и так уже в грязи кувыркался. Ступай домой, Грендам. Тебя жена третий день ждет.

«Блаженный» вздрогнул. Потом обежал прохожего, обнаружившего осведомленность в подробностях его личной биографии, и, схватив пятерней за плечо, выговорил:

– Ты… откуда меня знаешь? Я тебя в первый раз… в первый раз вижу. Уж больно ты чистенький… у меня такие в друзьях не ходят. Или… или ты шпион? Вызнаешь… разнюхиваешь?

– Да кому ты нужен, чтобы о тебе разнюхивать, Грендам, – отозвался человек в сером плаще, смахивая грязную пятерню пьяницы со своего плеча и едва заметно морщась, – иди себе с миром домой. Ты же не такой плохой человек, каким хочешь казаться. Еще загремишь в стражное помещение, а там из тебя все вытрясут, что осталось. Хоть ты и состоишь у них на прикорме… Я старшего стража Хербурка видел пару раз. Отвратительный охмуряла и наглец.

Это было сказано вполголоса, но услышали, кажется, все торговцы с ближайших лотков. С прилавка гончара Бура сорвался большой глиняный кувшин, расписанный голубыми цветами, и разбился. Грендам с шумом потянул ноздрями воздух, вдыхая смешанные запахи смолы, дегтя, копченой рыбы, солонины, конского пота, кислой капусты и пирожков с начинкой из крыс, жаренных на разбавленном водой растительном масле. Разноцветные глаза Грендама сошлись на переносице. Он оскалил свои редкие зубы. Зрелище было еще то. Прохожий в сером плаще невольно улыбнулся и хотел было обойти плотника, но тот рявкнул:

– Нет, ты постой, паршивый пес! Что ты там сказал про старшего стражника господина Хербурка?

Как и многие представители славного племени кабацких ярыжек и тому подобного отребья, плотник Грендам был осведомителем на прикорме у стражи рынка. Плотником его называли по привычке, просто когда-то Грендам состоял мастеровым соответствующего цеха ремесленников. Как и положено настоящему уличному блаженному, он целыми днями шлялся по торговым рядам и прилегающим к ним кабакам и тавернам, выпивал, совал свой траченный в стычках нос куда не надо, подслушивал, вызнавал, подхватывал самые фантастичные слухи. Раздувал, если хватало фантазии. И доносил Хербурку.

Этот последний (знакомый нам по вышеописанным событиям) за прошедшие несколько лет из простых стражников выбился в начальники охраны рынка. Он щеголял теперь в варварски пестром мундире, с нацепленными на все мыслимые места цепочками и побрякушками. В его непритязательном кругу это считалось признаком роскоши. Плотник-пророк Грендам пресмыкался перед Хербурком. И вот теперь его покровителя оскорбляет какой-то тип в сером плаще, которого лично он, Грендам, видит в первый раз!..

– Что ты сказал? – повторил он.

Из-за прилавка вынырнул Барлар. Все это время он прятался там, потому что ему совершенно не хотелось попасться на глаза плотнику. Шея одна, запасных ребер нет, лишних зубов тоже – чего ж торчать перед этим костоломом?.. Барлар мотнул головой. Его острые глаза обшарили человека в серой одежде. Тот резко развернулся, собираясь уходить и не продолжать бессмысленных прений; то ли от этого резкого движения, то ли от порыва ветра, веселым бесом прокатившегося по торговому ряду, – но плащ взвился в воздух, затрепетал, на мгновение приоткрыв Барлару то, что он искал: кошелек на добротной металлической цепочке, привешенный к поясу. Кошелек был туго набит. Барлар облизнулся. Он только молил всех богов и самого покровителя воров и мошенников пятирукого Маммеса, чтобы тот не позволил плотнику Грендаму прежде обшарить незадачливого незнакомца в сером плаще, на чьем лице блуждала улыбка, совершенно неуместная в его плачевном (если он еще не понял!) положении. С Грендама станется! А потом он отдаст две трети содержимого кошелька Хербурку, и происшествие будет замято.

А уж то, что Грендам нарывается на драку и, это уж точно, легко выйдет из нее победителем, Барлар нисколечко и не сомневался.

Так и вышло. По крайней мере, первая часть предсказаний Барлара оправдалась: Грендам в самом деле нарвался на драку. Он поднял свой огромный кулак и опустил его на голову человека в сером. Так, как если бы это был молот, засаживающий в дерево гвоздь по самую шляпку. Барлар зажмурился… Ну вот! Очередная пожива, кажется, ускользнула из-под носа. Но… что это? Барлар широко раскрыл глаза, впиваясь взглядом в происходящее. Сокрушительный удар Грендама, способный сломать хребет барану или ослу, не достиг цели. Человек в сером плаще просто слегка уклонился, и мощный кулак вхолостую рассек воздух. Незнакомец демонстративно убрал обе руки в карманы плаща, взглянул в лицо Грендаму и произнес:

– Я так понимаю, ты хочешь меня для начала избить, а потом ограбить? Похвальное желание для такого негодяя, как ты, Грендам. Ведь начальник базарной стражи, милейший Хербурк, посмотрит на это сквозь пальцы. Я слышал, не так давно ты напал на человека, которой показался тебе лакомой добычей. Позже оказалось, что он – благородный эрм Карра Сегюнский, и тебе, а также твоему покровителю Хербурку могло влететь. Ведь Карра дворянин из старинного знатного, хоть и обедневшего рода. Тогда вы подкинули ему в карман, кажется, какую-то статуэтку бога Ааааму, а его запрещено ваять, не так ли? И Карру арестовали как нарушителя Благолепия, а вам ничего не было. Собственно, у Хербурка старые связи со старшим Ревнителем Моолнаром – еще с тех пор, как брат Моолнар не был в своем нынешнем жреческом сане, а Хербурк ограничивался тем, что ловил мелких воришек и пугал своей рожей продавцов самопальной бормотухи. Ты – личность, правда, Грендам? До негодяя ты уже дослужился. Говорят, что ты еще и пророк? Прозорливец? Это тоже достойное поприще.

Незнакомец в сером говорил уверенно и спокойно. Его плавная, размеренная, многосложная речь свидетельствовал о том, что он либо представитель знати, либо нарушает закон Семи слов.[8] Если бы Грендам был трезв и меньше озлоблен, он, конечно, отступился бы. Но сейчас он видел перед собой только какого-то наглеца, вдвое меньше его самого, наглеца, который к тому же говорил нелицеприятные слова в адрес и самого Грендама, и его хозяина Хербурка. К тому же их, этих слов, было слишком много, что являлось прямым нарушением законов Благолепия и поправок к ним, данных Храмом. А такса за пойманных и разоблаченных еретиков всегда была повышенной.

Человек в сером улыбнулся еще раз и повернулся к плотнику спиной – и тогда Грендам ударил. Подло, в спину. И… опять его удар не достиг цели. Незнакомец чуть качнулся вправо, и снова удар «блаженного» Грендама ушел в пустоту.

Вот тут негодяй рассвирепел окончательно. Он налетел на чересчур красноречивого незнакомца как вихрь и обрушил на него целый град ударов, какие могли свалить и быка. Торговля на прилегавших к месту этих событий рядах приостановилась. Даже покупатели, отсчитывающие деньги за мясо, за муку, вино или гончарные и кожевенные изделия, замерли. Барлар мог бы воспользоваться этим и стянуть пару монет. Но он слишком увлекся тем, что происходило на его глазах. Уж слишком необычно это было.

Нет, не драка. Это нельзя было назвать дракой. Потому что наносил удары только один человек, Грендам, а второй просто уклонялся с пугающей легкостью. Не вынимая рук из карманов.

«Ничего себе!.. – думал Барлар, глядя на странного человека в сером. – Как это он так?.. А этот боров Грендам вон как разозлился, а ничего не выходит… Здорово, видать, этот парень в плаще дерется. Что ж он не ответит плотнику?»

Человек в сером словно подслушал мысли Барлара. Он в очередной раз уклонился от удара плотника, а потом поднял ногу, словно желал полюбоваться искусно выделанной туфлей с металлической пряжкой, и пнул Грендама под коленную чашечку. Тычок этот был невзрачным, почти незаметным, особенно на фоне громоздких, трудоемких ударов Грендама, однако Грендам замычал, затряс головой, подбитая нога подкосилась, и забияка тяжело упал сначала на колени, а потом со стоном повалился на землю и взревел так, будто в него вогнали копье.

Вот тут-то (очень вовремя, а?) подоспели стражники. Хербурка среди них не было, но они и так представляли, за кого нужно заступаться.

– Деремся, э? – произнес один из них, молодецки поправляя форменный шлем и подступая вплотную к человеку в сером. – Нарушаем порядок? Мешаем торговле?

Человек в сером, верно, в беседе с Грендамом исчерпал все свое красноречие, потому что не произнес ни слова. Да это и не потребовалось. Он запустил руку под плащ, а когда рука вынырнула обратно, в ней сияла монета.

Барлар даже присвистнул.

Аурид! Золотой аурид!

Стражники были поражены не меньше воришки: им редко приходилось видеть настоящие золотые монеты. Очень редко. Те, кто отоваривался на этом рынке, просто не имели возможности расплачиваться золотыми монетами. Богатые же люди за покупками сюда не приходили, а если уж и заносила нелегкая какого-нибудь состоятельного господина, то он никогда не имел при себе крупной суммы, да еще в золоте. Опасно. Украдут, как только узнают, что он расплачивается золотом. Правда, закон гласил, что вору, укравшему хоть одну золотую монету, следует распороть живот и залить туда «золотого напитка» – расплавленный металл коирий, цветом напоминающий золото. Способ казни очень мучительный, что и говорить, да и давно не применялся, потому что мало кто сумел украсть золото, да еще при этом попасться.

…Стражники, выпучив глаза, разглядывали данную им монету. Поочередно попробовали на зуб, проверили чистоту чеканки. На аверсе честь честью красовался профиль молодой королевы Энтолинеры, правительницы Арламдора. Это означало, что монета отчеканена недавно, потому что Энтолинера правила всего несколько лет. Стражники подняли глаза, чтобы поблагодарить щедрого господина (о неправедно обиженном «юродивом» уже забыли, и он напоминал о себе только унылым воем). Но человек в сером плаще, проявивший поистине королевскую щедрость, уже удалялся между торговых рядов.

«У него золото!.. Ого! Золото! – трепыхнулось в голове у Барлара. – Даже старый Барка за всю свою жизнь сумел спереть кошелек с ауридами только раз. Подрезал у какого-то заезжего принца-риенна из Верхнего государства, из богатейшей Ганахиды! И то еле перекрылся, пришлось долго отсиживаться по разным баракам…»

Слухи о том, что у одного из потенциальных покупателей в кошеле звенят золотые монеты, мгновенно распространились по рынку. Человек в сером плаще шел между торговых рядов, сопровождаемый пестрыми зазывными криками:

– Господин, самое свежее мясо в Ланкарнаке! Свининка, телятинка… мясо парное, свежайшее, первейшее в городе!

– Устрицы морские, раки речные… соусом зальешь, пальчики оближешь! Бери, дорогой, не пожалеешь! А такому покупателю – и уступочку…

– Ветчина! Ка-а-албасы пряные, с приправами!..

– А вот ткани расписные…

Человек в сером шел легкой юношеской походкой, не обращая внимания ни на какие зазывы, даже такие необычные, как предложение купить чемпиона Ланкарнака по тараканьим бегам на средние дистанции, громадного страшного усача, дрессированного таракана по кличке Морской Ветерок. Лишь у самого выхода с рынка он остановился, когда толстяк в бабьей шали, с рыхлым ноздреватым лицом окликнул его:

– Господин! Наверное, вы забыли купить подарок своей любимой! В таком случае не проходите мимо! Только у меня все самое лучшее для того, чтобы растопить сердце даже самой неприступной девушки!

«Хм, – подумал воришка Барлар, который неотступной тенью следовал за незнакомцем, – у него в кошеле есть средство получше… любое сердце на гусиный жир перетопит».

– Зайдите, – продолжал тем временем толстый рыхлый торговец, – у меня есть все, что нужно!.. Кольца, ожерелья, браслеты, мониста, черный и белый жемчуг, серебряные серьги и подвески. Вот ковры и коврики, на которых с удовольствием будет возлежать даже самая прекрасная дама. Есть также башмачки и кожаные охотничьи дамские перчаточки, которые не постыдилась бы надеть сама королева Энтолинера, да хранят ее великие боги!..

– Перчатки?

– Только тсс… – торговец огляделся по сторонам, – вы же знаете… у нас с перчатками строго… храмовники, Ревнители. Так что товар дорогой… контрабандный…

– Вот именно, – быстро сказал прохожий в сером плаще, – охотничьи перчатки. Не постыдилась бы надеть сама королева, недурно. Проверим. Хорошая какая выделка.

– У меня все самое лучшее, и… – залопотал было торговец, но покупатель остановил его резким жестом.

Он покрутил перчатки в руках, проверил кожу на растяжение, даже понюхал. Повернулся к торговцу и спросил:

– Это ты сам делал?

– Сам, – нагло сказал тот, не краснея. – Мой отец был поставщиком одного из Храмов в Нижних землях, а я вот… теперь… гм…

Окончательно завравшись, он осекся под пристальным взглядом покупателя. Впрочем, тот похвалил:

– У тебя хорошие руки.

– Спасибо, господин.

– Ловкие.

– Благодарю вас, господин.

– В вашем городе вообще много людей с золотыми руками. Быстрыми, умелыми. Только каждый шустрит в своем деле.

Когда человек в сером плаще договаривал последние слова, его правая рука одним коротким, неуловимо быстрым нырком оказалась под плащом и… стиснула пальцы Барлара! Малолетний воришка, подкравшись к незнакомцу и завесившись ковром, вытянул руку и уже отстегивал тугой кошелек незнакомца от пояса. Человек в сером плаще потянул мальчишку за кисть, и тот, серый от напряжения и ужаса, показался на глаза почти обворованному им мужчине и толстому торговцу. Последний воскликнул:

– Браво, господин, браво! Вы поймали вора! Позвольте, я позову стражу! Стра-а-а…

– Погоди, – остановил мужчина в сером, – не торопись. Насколько я знаю, за попытку украсть кошелек с золотыми монетами этому пареньку должны распороть живот и влить туда расплавленный металл, не так ли?

– Но он же вор, – недоуменно произнес торговец, – его нужно наказать, как положено.

– Ну, если бы я сам жил точно по этим законам, меня давно уже не было бы на свете, – заметил человек в сером плаще, – да и тебя тоже, мастер Битт. Не так ли?

Мастер Битт, внутренне недоумевая, откуда этому человеку известно его имя, угодливо и понимающе захихикал. Но он все-таки упорствовал в своем намерении позвать стражу и отдать пойманного воришку в ее распоряжение; тогда человек в сером, все так же сжимая руку Барлара словно железными тисками, наклонился к его уху и проговорил:

– Между прочим, ты торгуешь не только украшениями и коврами, но и наркотическим порошком, который именуют «пыль Ааааму». Такой белый, из Ганахиды, он у тебя вон под тем ковром в серебряной коробочке. Но это еще не все. Перчатки тоже делал не ты. Это работа кожевенника Ингера, знаменитого Ингера, который сейчас, как я слышал, среди сторонников этого вашего мифического Леннара. Сам ты не сумел бы и близко подобраться к такому качеству. Верно? Я ведь прав? Только, интересно, откуда у тебя изделия Ингера? Ведь, насколько я знаю, его мастерскую сожгли несколько лет назад со всем, что в ней находилось. Или он работал для тебя по индивидуальным заказам? Ладно, шучу. Шучу.

На лице толстого торговца отразился ужас. Дряблые подбородочки подпрыгнули, на мясистых щеках проступили глубокие складки. Он вперил круглые кошачьи глаза в спокойно улыбающееся доброжелательное лицо незнакомца в сером. Совершенно не понимая, откуда этому человеку, которого он видит в первый и, быть может, в последний раз, известны такие оглушительные, убийственные подробности о его, мастера Битта, торговой деятельности.

Он привстал на носки, заискивающе заглядывая в лицо осведомленному господину, а потом сделал унизительную попытку всучить тому свой лучший товар – шитый фальшивыми золотыми нитками ковер с изображением летящей птицы, герба города Ланкарнака. Человек в сером плаще не обратил никакого внимания на дар этого щедрого сердца… хм. Он молча уплатил деньги, положил покупку в карман плаща и, таща за собой Барлара, покинул мастера Битта.

– Что вы хотите со мной делать, господин? – наконец выдавил из себя Барлар и, подумав, что терять ему, собственно, нечего, подпрыгнул и попытался ударить своего «похитителя» по ногам. Одновременно он рванулся что было сил, чтобы вырвать, выкорчевать свою руку из пальцев незнакомца.

Обе затеи позорно провалились. Ноги свои человек в сером плаще убрал все с той же легкостью и неуловимой грацией, которая так помогла ему в инциденте с плотником. А руку… руку Барлар с таким же успехом мог попробовать высвободить из засохшей каменной кладки.

– Тише ты, – беззлобно сказал незнакомец. – Не дергайся. Ничего с тобой не случится. Ты только не глупи. Где тут перекусить можно?

– Да везде, – буркнул Барлар. – Тут полно притоно… то есть таверн и трактиров. Вон трактир «Сизый нос», там завсегда пожрать можно. И недорого.

Последнее он ляпнул уже чисто машинально, потому что его спутник в поблажках типа «здесь подешевле» явно не нуждался.

Барлар был зубастым и ершистым малым, и, после того как они, протолкавшись сквозь крикливую толпу, вышли с территории рынка, он уже пришел в себя. Спросил задиристо:

– А вы, дядя, наверное, из высших? Эрм… дворянин? Нет? Ну и ладно. А что это вы сюда забрели? Скучно, верно, стало. Пить вина из золотой посуды и закусывать разными яствами… вот, шоколадом во фруктовом сиропе? А как вас зовут, дядя?

– А как хочешь, так и зови.

– Прямо как хочу?

Пальцы сжались на руке Барлара так, что он едва не взвизгнул. Впрочем, перетерпел: ему и не такую боль на своем коротком веку приходилось переносить. Особенно когда родной брат Камак, сволочь, еще на свободе гулял. Но Барлар сказал звонко, почти весело:

– А давай я буду звать тебя Абурез. Так звали одного моего знакомого жестянщика. Жил он в Лабо, пил как лошадь, играл в кости. Проиграл все – лавку, деньги, инструменты, дом. Собаку, осла, жену. А потом решил помереть, спрыгнул с крыши дома, свалился прямо на пьяного стражника. Сломал тому шею, да и сам умер. Его судили посмертно за убийство стражника. Приговорили к повешению…

– Хорошие у тебя знакомые, – сказал новоиспеченный Абурез. – А тебя-то как самого зовут?

– Барлар.

– Да ну? – Человек поднял брови. – Прямо как покойного короля, отца нынешней правительницы. Интересно. Гм… А вот и «Сизый нос».

«Сизый нос» оказался вполне типичным трактиром, из категории тех, что предназначены для простого люда: довольно убогое заведение с кривой вывеской, скрипучей дверью, обитой черным драным войлоком, и достопримечательностями в виде валявшихся на входе пьяных мычащих матросов и одного недвижного уличного актера с всклокоченными слипшимися волосами и почему-то без штанов. Актер, кажется, уже умер, но на это никто не обращал внимания.

Толстая проститутка, размалеванная во все цвета радуги, с вычерненными губами и веками, стояла у входа в эту замечательную таверну, навалившись слоноподобным задом на дверной косяк так, что он стонал под тяжестью этого мяса. При приближении Барлара и его уже не безымянного спутника она подхватила с порога поднос, на котором в тавернах разносили заказы, и, вывалив на него свою увесистую левую грудь, промурлыкала:

– Ну что, мужчины… не купите немного свежей говядины?

– Ты это брось, тетка, – сказал человек в сером плаще, передергивая плечами то ли от недоумения, то ли от отвращения, – нечего мне мальчонку развращать.

– А чего мне его развращать, – последовал ответ, – я его не… ничего. Его длинная Манара развращает. Он ее на прошлой неделе на чердаке, когда, значит, спер у гончара из Бидо пять пирров…

– Что ты плетешь, корова?! – прикрикнул на нее Барлар и топнул ногой.

– Так, – сказал Абурез, человек в сером, – прекрасно. Я вижу, тут заповедник чистых нравов. Пойдем, Барлар.

12

В трактире «Сизый нос» тускло горели светильники. Воздух был так сперт и мутен, что казалось, будто эти светильники – и не светильники вовсе, а размытые желтые пятна, висящие у потолка, а еще на входе в трактир, в жарком, влажном от дыхания и испарения мареве.

Появление двух новых посетителей осталось незамеченным для большей части пестрой, разношерстной, взлохмаченной людской массы. Помещение, в котором очутились человек в сером плаще и воришка с базара, походило на большую и чрезвычайно нечистоплотную парную баню. Кого здесь только не было! Кто только не «парился» в этом длинном, широком, с низким дымным потолком зале! Торговцы в просторных балахонах, под которыми удобнее прятать выручку, матросы в длинных зеленых блузах, стражники в расстегнутых камзолах, с визжащими на коленях полуголыми девками, крестьяне, шарлатаны, карточные шулеры, обычные пьяницы, шуты и балаганные актеры с длинными пропитыми лицами и гуттаперчевой мимикой. Кто колотил игральными костями по столу, кто уже отыгрался и мирно лежал головой в блюде, полном обглоданных останков какого-нибудь старого осла, выдаваемого здесь за молодого барашка. Заезжий фокусник представлял «чудеса». В темном углу на трех шкурах лежала почти голая девка с широко раскинутыми ногами и принимала выстроившихся в очередь кавалеров. Стоящий в очереди первым беззубый тип убивал время тем, что кидался обглоданными костями в мокрую спину счастливца, уже взгромоздившегося на шлюху и теперь вовсю старавшегося… Пьяный кровельщик колотил рукоятью своего ножа по изрезанной, изрядно выскобленной столешнице и, фальшивя, орал во весь голос популярную кабацкую песенку: «Мой кум игрок и мот, А я мальчо-о-онка скро-о-омный…»

Абурез быстро сказал:

– Нам, наверное, туда.

И указал пальцем на светящийся прямоугольник входа в «чистую» половину трактира. Там, за стеной, в отдельном зале, относительно прохладном и прибранном, бывали более состоятельные посетители – купцы, военные, стражники из числа тех, кто при деньгах, порой даже дворяне, Ревнители и жрецы Храма, которых угораздило попасть в такое милое местечко, как таверна «Сизый нос». У входа в «чистый» зал на огромной винной бочке восседал хозяин заведения и короткими небрежными жестами рассылал во все концы трактира расторопных, быстроногих половых с вороватыми повадками. У хозяина – оплывшее, как сальная свеча, лицо с желтыми глазками, похожими на фальшивые медные монеты. Когда тип с дурацким именем Абурез и воришка Барлар приблизились к нему, он вскинулся, сдвинул густые брови, поморгал, а потом расплылся в широкой улыбке:

– Прошу, господин! Ждал тебя, ждал!

– Меня?

– А я всех жду, кто при деньгах! Прошу, проходите!..

– Люблю откровенных людей, – сказал Абурез. – Идем, парень. Что-то есть охота. Запашок тут, конечно, не ах, но мы ведь не запахами собрались питаться, верно?

Он подмигнул. Барлар ухмыльнулся. Новый знакомец все больше нравился воришке. Видно, тоже отчаянный парень, хоть и при деньгах!..

В «чистой» половине было куда меньше народу. Барлар внутренне напрягся: здесь сидели несколько стражников, в том числе знаменитый на весь базар и прилегающие кварталы Хербурк. Этот громогласно хвалился своим успехом у какой-то знатной дамы, у которой дядя – богач и терциарий[9] (врал аж за ушами трещало). Когда Хербурк с третьей попытки выговорил слово «терциарий», все уважительно закивали и поверили. Стражники играли в кости. Напротив каждого стояли стакан, бутылка и лежала кучка медных и серебряных монет.

Барлар и Абурез сели неподалеку от них, за крайний столик. К ним приблизился половой и принял незамысловатый заказ: суп, жареное мясо, кувшин вина. В трактире имелся Столп Благодарения, но извергаемое им было настолько низкого качества, что посетители предпочитали употреблять съестное, приготовленное тут же.

– А что так мало выпивки? – спросил Барлар, выразительно глядя на вино. – Нам на двоих этого…

– На двоих? Это мне одному. А вот тебе вина не надо, – сказал Абурез. – Ты ешь побольше, вон какой худой.

– Почему это не надо вина? – спросил, насупившись, Барлар.

– Мал еще. Воровать не мал, а вот пить мал. Конечно, ты можешь сказать, что я не твой отец, чтобы тебе что-то запрещать…

Барлар хмыкнул и энергично возразил:

– Да мой папаша и не обратил бы на меня внимания, если бы я даже надрызгался и валялся в вонючем корыте, из которого он обычно кормил свиней и старшего брата Камака, когда тот приходил хуже свиньи. Да любая свинья приличный человек по сравнению с моим братцем! М-да… особенно аэрги из Беллоны со мной согласились бы. У них, говорят, есть святилище Железной Свиньи.

– Ты и говоришь бойко, смышленно, – вполголоса отметил Абурез. – Обычно твои сверстники и коллеги, базарные воришки и попрошайки, два слова связать не могут.

– Их счастье. Был у нас один красноречивый, Вассил звали, так тот говорил, что по твоей грамоте. Вот он однажды и завернул что-то пышное, да прямо при Хербурке, начальнике стражи. – И Барлар, быстро оглянувшись на стражников, дерзко высунул язык. – А было там зараз сказано не семь слов, как положено таким, как мы. А штук двадцать аж!.. Хербурк давно зуб точил на Вассила, так его тут же загребли и через день язык ему отрезали да рыбам скормили, вот и вся недолга.

– Этот Вассил твой ровесник?

– Да, ему тринадцать лет тогда было, как и мне сейчас.

Человек в сером плаще кивнул. Он молчал до того момента, как половой принес заказ. Барлар с жадностью накинулся на еду, да и его собеседник, был, по всей видимости, изрядно голоден.

Стражники же, подвыпив, затеяли следующий замечательный разговор:

– Да что там толкуют о неуловимости этого Леннара и его шайки?! – ораторствовал Хербурк. – Это все потому, что розысками руководит не иначе как альд Каллиера, фаворит королевы, эта беллонская скотина, свинотрах! А что может понимать в серьезном деле придворный шаркун? У него еще в малые годы мозги подморозило.

– Говорят, что у них в Беллоне такая холодрыга, что, когда идешь помочиться, струя замерзает в воздухе!

– Они, наверное, ходят греться в тамошние Язвы Илдыза!!

– О-хо-хо!!!

– К тому же, – продолжал красноречивый стражник, – я так думаю, он… ха-ха-ха… сам тайный еретик и сочувствует этим скотам – Леннару, Ингеру и другим главарям банды!

– Потише, друг Хербурк, – остановил его приятель, – ты не очень-то…

– А что? Я тут царь и бог, на этом вонючем рынке! – сделав здоровенный глоток вина, разглагольствовал Хербурк и, выхватив из ножен саблю, которая больше служила отличительным знаком его власти, чем действительно была боевым оружием, вогнал ее в деревянный пол. – И что?.. У меня сам старший Ревнитель Моолнар… я его давно знаю!.. А что этот ледяной альд Каллиера против Храма? Подумаешь, начальник охраны правительницы! Так… червячок на крючке… если Храм и Стерегущий Скверну велят, королева Энтолинера живо поменяет своего фаворита и любовника Каллиеру на того, кого предпишет Храм! Хо-хо-хо!.. Уж я-то знаю, что говорю. Старший Ревнитель Моолнар… он мне, как старому приятелю, говорил…

Собутыльники Хербурка почтительно притихли. Барлар поднял глаза на своего нового знакомца: тот невозмутимо жевал сочный бифштекс, и в серых глазах под длинными, очень темными ресницами плавало вполне определенное довольство этой жизнью.

Самому же Барлару по понятным причинам было совсем уж неуютно. Он уповал только на то, что пьяный Хербурк его не узнает. Иначе последует град вопросов: откуда деньги на «чистую» половину? на хорошую еду? кого обокрал, щенок? Вся эта риторика Хербурка была известна Барлару как свои пять пальцев, потому он предпочел сесть так, чтобы Абурез загораживал его от стражников.

Между тем стражники заказали еще вина. На это раз столько, что даже неопытному выпивохе было бы ясно: столько им не выпить. По крайней мере, в том составе, в котором они находились сейчас. Значит, ждут еще собутыльников.

И верно. Вскоре (Барлар и Абурез уже доедали мясо) пришли еще четверо стражников и, придвинув еще два стола, подсели к группе выпивающих во главе с Хербурком. Вино лилось рекой. Не меньшими потоками лилась речь захмелевших «царей и богов» грязного окраинного рынка.

Особенно усердствовал глава рыночной стражи, славный Хербурк. Опершись одной рукой на стол, а второй – на эфес сабли, вогнанной в пол, он вещал:

– Мне тут вчера рассказывал… Оргол, парень из личной охраны королевы… Он – не беллонец, а наш, из Арламдора, стал бы я разговаривать с рыжей беллонской скотиной!..

У всех сделались настолько внимательные и доверительные физиономии, что было ясно: не поверили. Врет Хербурк! Ведь все было с точностью до наоборот. Станет гвардеец королевы разговаривать с каким-то базарным воякой!

Но врал Хербурк завлекательно и лихо, так что слушали его с интересом.

– Недавно поехала королева Энтолинера на охоту в Линбуррский лес. Оно понятно, с нею в свите разные разряженные хлюпики… Ну, навроде этого слюнявого альда Каллиеры. И тут – глянь-поглянь! – дикий кабан. Здоровенный, что твой буйвол! А кто был на охоте, тот знает: кабан живучий, ему пику под сердце вогнать можно, он упадет замертво, а все равно жив! Один мой знакомец однажды так пошел на кабана, сразил его, подходит, а кабан, как бы мертвый, ка-а-ак вскочит! И клыками своими, клычищами… В общем, пропорол моему знакомому все брюхо!

– А что королева? – пискнул самый невзрачный стражник, которого еле видно было из-за столешницы.

– Ну, королева… Кабана достали копьем, а он вдруг как бросился на любимую гнедую кобылу королевы, самую резвую в Арламдоре, если не считать, конечно, скакунов Храма… Разнес кобылке весь бок, та рухнула на землю… Вместе с королевой!..

– Да ну? – разнеслось над столиками. Некоторые даже привстали.

– Этот хлюпик, альд Каллиера, конечно, струхнул. Хотя у них в Беллоне кабанов как грязи, они с ними целуются и в кровать к себе кладут… Говорят, когда недостача в мужиках после какой бойни, так беллонские кривоногие девки балуются со свинами…

– Не отвлекайся! – хором воскликнули сразу несколько собутыльников Хербурка.

– А, ну да… Клянусь мошонкой Маммеса!!! Каллиера струхнул. Ну, обосрался, что уж. Да и охрана как вкопанная. Ну никак не успеет спасти королеву от этого взбесившегося дикого свина!

– Врешь?

– Да чтоб мне лопнуть! – Хербурк похлопал пятерней по своему налитому животу, угрожающе нависшему над ремнем широких штанов. – И тут… не вру, видят боги!.. выскакивает из кустов какой-то парень с одним кинжалом – и на кабана. А кабану тот кинжал что вязальная спица! Королева – на траве, кабан ее растерзал бы, когда б не тот удалец.

– И что?

– А то, что этот парень вогнал свой кинжал кабану точно в глаз, и тот копыта откинул! А это вам, братцы, не шутка!

– И кто же это был? – промямлил кто-то самый хмельной. – Только не говори, Хербурк, что это ты был!

– Чтоб у тебя язык отвалился, болван! – озлился Хербурк. – Не я, ясное дело, раз мне эту историю гвардеец Оргол рассказывал. Только думаю, что этот парень, который королеву спас, из наших был…

– Из каких – из наших?

Хербурк важно надул щеки и, помедлив, сказал:

– Из Храма. Я хоть и не Ревнитель, но с самим Моолнаром знаком коротко и… вот… – Хербурк замялся, выпятив живот, и перевел беседу совсем в другое русло: – Говорят, что королева наша – прехорошенькая.

– Особенно на монетах!

– Дурак! Она и вживую не хуже. Мне Оргол рассказывал, что однажды в ее опочивальню заглянул, где ее на ночь убирали. Говорит, что у королевы… ну…

– Ну?!

– Она, значит, платье снимала… ей дворцовая девка помогала… и там… у-у-у!.. Она вообще, говорят, податлива на передок… А вот как-то раз…

Человек в сером плаще закончил трапезу, запил вином, вытер губы платком и вполоборота повернулся к столикам, где стражники травили откровенно неприличные истории о королеве Энтолинере. А окончательно осоловевший от вина Хербурк поднял палец и изрек важно:

– Я… ик!.. знаю, в чем тут дело. Эта Энто… ик!.. линера… кор-ролевское величество… ей надоело иметь в любовниках этого квелого беллонского скота Каллиеру. Холодного, промерзшего, рыжего!.. Ей хочется к себе на ложе настоящего удальца… который и в драке горазд и в кроватке… Н-на… стоящего м-мужчину! Горрря-ачего!

– Только н-не говори, что это ты, Хербурк.

– А что? И я сгодился бы. И кабана завалить… и… и королеву убла… жить. Согреть, а! А то вокруг нее ни одного… ни одного коренного арламдорца… Одна гвардия, а они… гвардейцы, все из беллонских ледяных пустынь. Мм… Да, я бы смог! Т-только не обо мне речь. Кто у нас в Арламдоре самый хваленый удалец?.. А? Кто? Ну… поразмыслите вашими пропитыми головешками… н-нну?.. Кто? О ком на каждом углу треплются, даром что никто и не видел?..

Хербурк снова воздел к прокоптелому потолку указательный палец, явно наслаждаясь замешательством сослуживцев. Потом грохнул глиняной кружкой по столу и выговорил:

– Э, недотепы! Так я ж об этом Леннаре, предводителе бунтовщиков! Лен-на-ре! Я уж о нем наслышан! Можно сказать, короткое знакомство едва не свел, а уж с его подельничком, этим чернокостным Ингером, быдлом, я уж тут, на рынке, свиделся, когда он своими вонючими кожами торрр… го-вал!

Главу базарной стражи поддержали шумно и нестройно:

– А что? Хербурк прав. Бабы, они вообще любят таких мутных проходимцев, как этот Леннар, потому как бабы – дурррры! А королева, она хоть пять раз королева, все равно баба и есть.

– Это он харрашо придумал… Леннара – в любовники королевы! Ну и загнул, чудила! Хербурк, да ты умище!

– О-хо-хо!

Стражники захохотали. Кто-то швырнул опустошенный кувшин о стену, и во все стороны полетели черепки. Один из этих черепков угодил в Абуреза. Человек в сером плаще улыбался, кажется, чуть растерянно. Барлар взглянул на него, и на лице воришки проступили красные пятна ожесточения.

– Если хотя бы половина, да хоть четверть, сплетен и легенд, которые о нем ходят в народе, правда, то он мне нравится, – негромко сказал мальчишка и крепко сжал зубы. – Я говорю о Леннаре.

Человек в сером покосился на гомонящих стражников, подался вперед и спросил:

– И ты так просто мне об этом говоришь?

– А что?

– А ты не боишься, что…

– Что донесешь? Нет, не боюсь, – отозвался Барлар. – А чего мне бояться? Ведь я уже и так наработал на то, чтобы мне распороли живот и залили туда огненную смесь. Чего ж мне еще больше бояться?

– Ты прав, Барлар. Я смотрю, ты парень не из робких. Это хорошо. Ну что, давай тогда поиграем. Любишь играть?

– В кости, в бабки… в нарезные карты… Только на деньги, не на интерес. Ну, во что?

– Не во что, а с кем. Вот с ними. – И человек в сером плаще кивком указал на сидящих за столиками стражников.

– В кости?

– Нет, не в кости. У меня к ним другое предложение. Идем со мной. Надо же как-то скоротать время, пока не явится нужный мне человек, – чуть понизив голос, добавил он.

– Какой человек? – полюбопытствовал Барлар.

– Потом. Идем.

Барлар колебался. А вдруг это хитрость? А вдруг он решил наконец сдать его стражникам за ту злополучную кражу?.. То есть за попытку кражи, но наказание от того не меньше! Но вскоре он устыдился своих мыслей. Не таков Абурез, чтобы вот так поступить. Барлар сам не понимал, откуда берется в нем эта уверенность, в общем-то ни на чем не основанная, но уж слишком не похож был этот спокойный, скромно держащийся человек на всех тех, с кем водил знакомство Барлар в своей еще небольшой, юной жизни…

Стражники, числом не меньше десятка, удивленно воззрились на приблизившегося к ним человека в сером плаще, который произнес отнюдь не робким голосом:

– Приятного аппетита, уважаемые. Господин Хербурк, я тут обедал и краем уха услышал немногое из того, что вы тут говорили.

Хербурк не замедлил наершиться. Он выкатил на наглого незнакомца глазки и выговорил:

– А ты кто такой, чтобы подслушивать меня… нас, королевскую стражу?.. Как твое имя?

– Вот он зовет меня Абурез, а вы, если вам угодно, можете именовать меня так, как это удобно вам.

– Абурез? Хо-хо-хо! Какое дурацкое имя! – загрохотал Хербурк, в порыве чувств колотя здоровенным кулаком по стонущей, подпрыгивающей столешнице.

Прочие с готовностью присоединились к этому хохоту, и некоторое время в «чистой» половине таверны не было слышно ничего, кроме басовитого, самозабвенного, с прихрюкиваниями и взвизгиваниями, смеха.

Наконец Хербурк отсмеялся и снова обратил на Абуреза мутные глаза.

– Кто ж тебя таким дурацким именем наградил? Как у шута, клянусь задницей Илдыза!

– Я же предложил вам именовать меня, как угодно. Я слышал, вы говорили о том, что прекрасно справитесь с диким кабаном. О других ваших достоинствах я пока не говорю. Так вот, я хотел бы предложить вам небольшой спор.

– Спор?! Ха-ха! И н-на что же мне с тобой спорить? Т-ты…

Один из недавно пришедших в таверну стражников наклонился к уху Хербурка и прошептал несколько слов. Лицо начальника базарной стражи пошло красными пятнами. Полученные им сведения явно касались наличия у человека в сером плаще золотых монет. Хербурк даже чуть запнулся, когда произнес:

– Ну, если так… Тогда другое дело. – Он вдруг резко встал. – Покажи деньги!

Барлар встревоженно потянул Абуреза за локоть. «Ведь отберут! – мелькнуло в голове у малолетнего воришки. – Они же сущие разбойники, эти подручные Хербурка! Даже мой брат, скотина, порой кажется не таким уж и плохим после общения с этими!» Впрочем, человек в сером плаще нисколько не смутился. Он улыбался все так же скромно и ровно, казалось, спокойная улыбка и не сходила с его лица. Он сунул руку под плащ, показал кошелек и, приоткрыв его, вынул несколько золотых монет.

Ауриды! Хербурк с трудом проглотил сухой, колючий неподатливый ком, возникший в горле. У него даже засвербело под ногтями, так захотелось вцепиться в кошель, набитый золотом! Но Хербурк смирил себя. Он постарался максимально протрезветь. Даже потеребил свои щеки. Сказал с хрипотцой:

– Каков же спор?

– А вот каков. Вы, я слышал, говорили о том, что запросто управились бы с диким кабаном. – Заметив, что некоторые стражники даже привстали, он поспешил добавить: – Нет, я совершенно не желаю тащить сюда дикую скотину. Все гораздо проще. Спор наш будет шуточный, хоть и не на шуточные вещи, так что поступим вот как. У хозяина полна клеть поросят, одного из которых вы, господа стражники, только что прожевали. Сейчас я куплю у него штук десять зверюшек, мы запустим их в эту комнату и станем ловить. Сначала я, потом вы, господин Хербурк.

– Ловить свиней… – начал было Хербурк таким тоном, в котором ясно читалось: «Да чтобы я, благородный офицер охраны, стал ловить каких-то вонючих поросят!» – но человек в сером плаще так выразительно хлопнул по кошельку, так звонко, искросыпительно зазвенело там золото, что Хербурк поспешил умерить спесь.

Абурез продолжал:

– Эта игра очень популярна у юношей в военных академиях, она хорошо тренирует ловкость. Свиньи, господин Хербурк, не такие уж неповоротливые, какими их представляют, а поросята и вовсе прыткие существа. Уверяю вас, нужно приложить немалые усилия, чтобы выловить десять поросят за то время, пока в малых песочных часах не высыплется весь песок. Поверьте! Вы тут много говорили о кабанах…

Стражники переглянулись. Кто-то проворчал: «Что-то не слыхал я о таких играх в академиях, и про академии – тоже…» Воришка Барлар сдавленно хихикнул.

Только тут его заметили:

– А! Мелкий ворюга с базара? Он с вами… э-э-э… Унурез?

– Абурез, – поправил человек в сером плаще. – Да. Со мной. Он будет следить за временем и считать пойманных поросят.

Хербурк облизал губы и еще раз продырявил взглядом плащ дерзкого незнакомца, под которым рисовались приятные очертания тугого кошелька. Он уже окончательно протрезвел.

– Ставка? – хрипло проговорил он.

– Я ставлю все свое золото. Здесь около пятидесяти ауридов. Кстати, – человек в сером сделал паузу, – это примерно столько же, сколько Храм и лично светлейший отец Гаар обещают за голову наглого мятежника и подлого смутьяна Леннара, которого вы поминали тут так часто.

– Пятьдесят ауридов!!! – простонал кто-то.

Стражники застыли, пораженные громадностью названной суммы. Это было целое состояние, заработать которое ни один из них не мог надеяться и за целую жизнь. Они круглыми от изумления глазами разглядывали безумца, который готов рискнуть такой суммой. Их взгляды были полны невольного благоговения перед поставленной на кон мощью чистого золота.

– А вы, господин Хербурк…

– Я…

– Вы обязуетесь в случае проигрыша взять назад все слова, сказанные вами о королеве Энтолинере и главе ее гвардии, благородном беллонском альде Каллиере. После этого вы покинете пост начальника стражи этого рынка и займетесь чем-нибудь другим, что вам больше пристало. Сельским хозяйством, например.

Барлар не узнавал своего спутника. Лицо того отвердело, в глазах появился холодный блеск. Властные металлические нотки склепывали голос. Впрочем, тотчас же Абурез стал прежним. И добавил очень мягко, чуть нараспев:

– Вот такие условия спора. Принимаете?

Хербурк побагровел. Его рот искривился, словно от боли. На лбу выступил липкий пот. Он даже пошатнулся и, уцепившись, за плечо сидящего рядом стражника, выдавил посеревшими губами:

– А т-ты, парень… поручишься за то, что сказал?.. Я н-не знаю, кто ты такой, н-но со мной шутить не стоит.

Человек в сером плаще склонил голову чуть набок, приветливо, с легким удивлением окинул взглядом взмокшего, багрового Хербурка. Его серые глаза осветились изнутри улыбкой, когда он произнес:

– Я? Я всегда за свои слова отвечаю. Только вы, господин Хербурк, тоже будьте любезны. Ну что, по рукам?

Хербурк, поколебавшись еще мгновение, сунул незнакомцу свою потную, узловатую, чем-то похожую на непрожаренную котлету из плохого мяса, руку.

Спор был заключен.

Барлар, который не спускал круглых глаз со своего нового знакомого, отметил, что тот едва сдерживает смех. Хотя смешного, по сути, было мало. Рисковать состоянием не смешно, и даже в случае выигрыша – ну кто гарантирует этому странному Абурезу, что Хербурк сдержит свое слово? Зная этого нечистоплотного типа, Барлар скорее поручился бы, что Хербурк прикажет отобрать у человека в сером плаще деньги, а с ним самим… Лучше не думать об этом. Зачем Абурез показывает деньги в таком жутком месте, как эта таверна «Сизый нос», где собираются отнюдь не самые бескорыстные и честные? Он вовсе не похож на выжившего из ума, тогда – зачем, для чего?

Тем временем хозяин, поставленный в известность о споре и, мягко говоря, слегка обалдевший, приказал доставить десяток поросят в «чистую» половину. «Грязная» половина загомонила, но двери зала для привилегированных тотчас же закрылись перед носом любопытствующих босяков. Абурез подошел к хозяину и, протянув ему табличку с только что выцарапанными на ней письменами, произнес вполголоса:

– Купи немедленно и принеси. Получишь два пирра сверху.

– Слушаюсь, господин.

Хозяин, верно, и сам был изрядно заинтригован тем, что происходило в его таверне. Обычно, помимо пьяных дебошей, поножовщины и групповых оргий, никаких других развлекательных мероприятий тут не бывало.

В помещении остались стражники, Хербурк, Абурез, Барлар, да десяток поросят, бьющихся в трех огромных мешках. Человек в сером плаще взглянул на Хербурка и промолвил:

– Еще есть время отказаться. Ну?

– Н-нет.

– Меня радует ваша твердость. Барлар, а ну-ка вынь мне одного поросенка. Давай, давай его сюда. Вот так. Гляди, какой здоровый да жирный! И шерстка рыжеватая. – Поросенок отчаянно извивался, дрыгал всеми четырьмя ножками и норовил ухватить Абуреза зубами за руку. – Чтобы не скучно было его ловить, наречем его альдом Каллиерой!

Стражники, не ожидавшие такого поворота, захохотали.

– А вот ему щегольской наряд, – добавил Абурез и нацепил на поросенка миниатюрную перевязь, к которой обычно крепилось оружие. Эту перевязь он достал из сумки, которую ему только что просунул в дверное оконце хозяин таверны. – Вот так… совсем альд Каллиера!

Стражники захохотали еще пуще. Они сами любили пройтись насчет альда Каллиеры, любимца королевы и начальника ее личной гвардии, но у них попросту не хватало фантазии, чтобы представить его поросенком с боевой перевязью беллонских дворян.

Абурез дал поросенку легкого шлепка, и тот, повизгивая, помчался по «чистой» половине таверны, подкидывая то одно, то другое копытце и смешно виляя кудрявым хвостиком.

– Барлар!

Мальчик протянул Абурезу второго поросенка.

– Ого, это свинка, – заключил тот, – понятно. Ну, тогда само собой напрашивается, нужно наречь ее Энтолинерой. А вот ей и корона!

И он прицепил на ухо свинки заколку в виде гнутой короны с позолотой, от которой за пять шагов разило матерой фальшивкой.

Смех был ничуть не тише, но уже более конфузливый, что ли. Хотя мало кто мог заподозрить, что рыночная стража могла хоть чем-то смущаться. Но, как оказалось, все произнесенное человеком в сером плаще до этого момента, всего лишь цветочки…

Дальше – больше. Следующим поросенком, который попал в руки к Абурезу, оказалась приземистая пузатая особь с огромными лопухообразными ушами и бессмысленными глазками. Невинно улыбаясь, человек с дурацким именем взял его в руки и произнес:

– А этот поросенок, как мне кажется, напоминает нам чрезвычайно уважаемого человека. Так что будет справедливо, если я нареку его Хербурком!

И он ловко опоясал свина поясом с игрушечной саблей. Стражники фыркнули. Начальник стражи испустил свирепое хрюканье не хуже того, какое издал бы описанный выше дикий кабан королевы Энтолинеры. Абурез как ни в чем не бывало продолжал:

– А чтобы вам не было обидно, вот этот здоровенный наглый поросенок будет наречен Ингером, сообщником сами знаете кого. Ведь вы водили с Ингером короткое знакомство! Вот эта милая свинка пусть будет Инарой, женщиной Леннара. А вот это мерзкое хрюкало с наглой физией и острыми копытцами, по всему видно – опасный тип, пусть будет сам Леннар. – Вынув из той же сумки карандаш, он намалевал на спине поросенка жирный значок, бывший в ходу у храмовых Ревнителей и представляющий собой три сросшиеся буквы Б, Е, В: «Бунтовщик, Еретик, Вор». – Правда, похож? Ну? Вылитый!

Все происходящее казалось стражникам и Барлару настолько увлекательным, что они уже даже не смеялись, словно боясь расплескать чашу удовольствия. Бесился и хрюкал один Хербурк.

– Так, – продолжал человек в сером плаще, – кто у нас там остался? Ого, какой не по годам упитанный и важный тип! Это не иначе как сам старший Ревнитель Моолнар! А вот и его красный пояс и шлем! Очень похож, не правда ли?

Стражники притихли. Хербурк хрюкнул в последний раз и умолк. Если отпускать грязные шутки об альде Каллиере и даже самой королеве считалось в порядке вещей, даже приветствовалось, особенно по пьянке, то шутить насчет представителей грозного и всемогущего Храма было куда опаснее. Особенно в отношении ордена великих и ужасных Ревнителей – у этих везде были уши, свои осведомители и шпионы. Хербурк и сам был осведомителем Храма, но он прекрасно понимал, что кроме него могут быть и другие… Причем здесь, в этой комнате. А этот тип в сером плаще, с неимоверным, королевским количеством ауридов, монет из золота высшей очистки, – кто он такой, чтобы так отзываться о Моолнаре? Может, Храм Благолепия проверяет его, Хербурка, на благонадежность, на Чистоту и приверженность Благолепию? Ну?.. Но пока все эти мысли, цепляясь одна за другую, конвульсивно ползли под черепной коробкой Хербурка, крамольник Абурез вынул из мешка еще одного поросенка и нарек его… омм-Гааром! Стерегущим Скверну, великим настоятелем ланкарнакского Храма! Он даже нацепил на передние ноги поросенка нечто, напоминающее белые перчатки высшего священнического сана!

Этого Хербурк не мог стерпеть. Он шагнул вперед, душимый припадком ярости и еще больше – страха, и воскликнул:

– Да ты еретик!!! Да как ты посмел обозвать!.. Стерегущий Скверну – свинья? То есть… бррр… свинья – Стерегущий Скверну?! Ах ты, наглый негодяй…

– Не кричите так громко, – спокойно, ничуть не смущаясь, предостерег его человек в сером плаще, – вас могут подслушивать. И даже записывать. – Он усмехнулся. – Шучу, шучу. Да не огорчайтесь вы так, Хербурк. Я смотрю, вы хотите отдать своим людям приказ схватить меня? Напрасно. По-моему, мы собирались поиграть. Между прочим, я хотел дать каждому из них по десять пирров даже в случае вашего проигрыша – только за то, что они были свидетелями. А вот если они начнут на меня нападать, я буду защищаться. Защищаться я умею, и вооружен я превосходно. И тогда вместо монет ваши люди получат немного стали под ребра.

Уверенность, с которой он говорил, произвела впечатление. Стражники недовольно забубнили:

– Хербурк, ну что он такого сделал? Это же игра… никто не узнает. Парень честно поступает… он обещал каждому по десять пирров, а если ты выиграешь, то…

– Да ладно тебе… Это же все шутка, начальник. Да за такие деньги я не то что за свиньями, а за собственными блохами бегать буду!

– Ну так как? – спросил человек в сером почти нежно. – Вот, выпейте. Довольно неплохое вино для такого паршивого кабачка. Выпейте, Хербурк. Я с вами тоже немного хлебну.

И он первым отпил из кувшина, а потом передал его багровому начальнику базарной стражи. Тот машинально принял кувшин. Абурез подмигнул Барлару и скомандовал:

– Ну-ка, разойдитесь! Кто поймает больше свиней за то время, пока сыплется песок, тот и победил! Идет?

– И… дет, – пробурчал Хербурк. Он уже был не рад тому, что ввязался в этот непонятный ему спор, и только мысль о золоте как-то грела его заиндевевшую от страха перед возможными неприятностями душу.

Абурез приготовился. Барлар перевернул песочные часы, и первые песчинки упали на дно колбы.

Время пошло.

13

Человек в сером плаще проявил довольно неплохую прыть в погоне за титулованными свиньями. Пока высыпался песок, он успел отловить девять свиней, причем из двух безымянных (имена были даны восьми из десятка) были выловлены оба. Особенную неуступчивость проявила свинья, названная Хербурком. Свин как чувствовал, что, не попадаясь в руки Абуреза, помогает своему тезке, и потому был резв, как гончая. Он подскакивал, вилял, крутился, шмыгал под столы, выскальзывал из рук Абуреза в тот самый момент, когда человек в сером плаще вроде бы уже подхватывал упрямого порося – чтобы бросить его в клеть, где сидели те зверюшки, которых уже отловил затейник. Абурез задыхался от смеха, но бодро бегал по залу за последним поросенком. Пару раз он спотыкался и даже растянулся на полу во весь рост. Как раз в этот момент последняя песчинка упала на насыпавшийся песчаный курганчик.

– Все! – громко провозгласил Барлар, вжившийся в непривычную роль судьи (никогда еще судьей быть не приходилось). – Девять поросят из десяти!

Результаты первого спорщика были тотчас же переданы в «грязный» зал, а оттуда – на улицу, где столпились зрители. Ибо весть о необычном споре уже просочилась за пределы таверны «Сизый нос» и успела обрасти фантастичными подробностями, о которых не подозревали и сами участники.

– Я всяких разных свиней за свою жизнь столько переловил и пересажал, – пробурчал Хербурк, явно разогреваясь перед ответным отловом поросят. – А уж этих свиней тем более… поймаю… Да еще таких: Леннара, Инару… Ингера, прочих…

На «прочих» он споткнулся, припомнив, какие еще поросячьи имена фигурировали в перечне.

– Господин Хербурк! – провозгласил Барлар и, украдкой стянув со стола забытую кем-то монету, сунул в ее в карман. Отчего пришел в еще лучшее расположение духа. – Вы готовы?

– Да! – заорал начальник базарной стражи. – Давай, ничтожество, переворачивай свои песочные часы!

– Уффф! – закричал Барлар.

Отсчет пошел.

Первой намеченной жертвой Хербурка стал упитанный поросенок по имени Ингер. По крайней мере, именно он пробежал между ног Хербурка и был схвачен мощными руками начальника стражи. Он немедленно был отправлен в клеть, предназначенную для отловленных и пронумерованных поросят. Хозяин таверны, подглядывавший через окошко в двери, сообщил о том, что превосходный господин Хербурк поймал Ингера. Слова, что называется, тут же возымели общественный резонанс. Буквально через несколько минут после того, как Хербурк выловил первую свинку, по всему рынку прошла оглушительная новость: «Хербурк поймал Ингера!»

Волны слухов вздыбились, как морские валы, и чем дальше они распространялись, тем меньше истинного в них было.

Далее, впрочем, было еще забавнее:

– Хербурк изловил Инару! Слыхали?

Те, кто не совсем понимал, о какой ловле и какой именно Инаре идет речь, тем не менее делали серьезные и озабоченные лица и передавали дальше:

– Наш доблестный Хербурк только что поймал Инару! Известно ли тебе, олух, кто такая Инара? Это же женщина скверного Леннара! И теперь, когда ему вот так наподдали, выловив его бабу… теперь ему конец!

– В-ввы… пьем за Херрр… бурка!

Тем временем в трактире «Сизый нос» происходили великие события. Хербурк поймал самого омм-Гаара. Правда, зубоскалить насчет Стерегущего Скверну не стали, и факт был отмечен стыдливым молчанием аудитории. Но дальше… Дальше Хербурк начал охоту на самого Леннара.

Леннар, шустрый поросенок с кнопочными черными глазками, как и следовало ожидать, оказался очень прытким существом. Хербурк под градом летящих со всех сторон замечаний, советов, иронических восклицаний перекрыл поросенку дорогу, загнав его под крайний стол. После этого он, пыхтя, улегся на живот и стал совать под стол свою толстую руку. Судя по раздавшемуся из-под стола дикому визгу, поросенка он ухватил и теперь тянул на себя. Свидетели исторической баталии были в полном восторге. Абурез колотил одной рукой по столешнице и хохотал, Барлар следовал его примеру, а кое-кто из стражников даже пытался заглянуть под стол, чтобы получить полное представление о единоборстве Хербурка и хрюкающего и визжащего Леннара.

Вытащив поросенка из-под стола, Хербурк навалился на него всей своей тушей, стараясь утихомирить визжащую и брыкающуюся животину. Однако он потерпел неудачу. Поросенок выскользнул из-под жирного брюха начальника базарной стражи и, подпрыгивая и вопя, умчался в противоположный конец помещения. Хербурк головокружительно выругался и, вскочив (время-то идет), бросился в погоню за другим поросенком. На этот раз он оказался более удачлив, и через несколько мгновений свин, препоясанный ремнем с саблей, сочно шмякнулся в клеть для пойманных животных.

Хербурк поймал… Хербурка.

Этот факт был отмечен довольно дружными хлопками и рядом ехидных замечаний. Причем не стеснялись и сами стражники:

– Какая бдительность, начальник! Уловил самого себя!

– А порося, кажется, недоволен, что его тезка замел!

– Дядя Хербурк, у него даже выражение морды стало, как у вас! – совсем распоясавшись, взвизгнул Барлар.

Хербурк (начальник охраны, не поросенок) свирепо затрубил носом, и следующей его целью стала скотина в алом игрушечном поясе Ревнителя: Моолнар. Свиная ипостась старшего Ревнителя Храма, за которой устремился в погоню Хербурк, помчалась под стол, не чуя под собой копыт. Здесь Моолнар столкнулся с поросенком-щеголем Каллиерой, его развернуло и вынесло прямо на преследователя. Столкновение было впечатляющим. Поросенок Моолнар сбил Хербурка с ног и, падая, тот ударился подбородком о стол так, что лязгнули зубы. Стол опрокинулся и накрыл с головой и Хербурка, и поросят Моолнара и Каллиеру. Послышался дикий рев, и не сразу удалось определить, принадлежит он человеку или свинье. Но вот стол откинуло в сторону, и из-под него показался Хербурк с разбитым носом и поросенком в руках: при ближайшем рассмотрении в нем был опознан омм-Моолнар.

– Моолнар!

Весть тотчас же распространилась за пределы помещения, на «грязную» половину:

– Хербурк заполучил омм-Моолнара, – говорил второй третьему.

– Хербурк поймал Моолнара! – сообщал третий четвертому.

– Арест Моолнара? А я давно говорил, что Моолнара снимут, потому что он плут, и пренебрегает своими обязанностями, и вообще нечистоплотная персона, – разглагольствовал пьяный учитель чистописания, пришедший на рынок за редькой. До него оглушающая новость докатилась примерно через двадцать посредников. За несколько часов (анекдотический спор давно закончился к тому времени, но…) Хербурк стал почти мифической личностью.

– Пять поросят и еще около половины времени! – объявил Барлар после поимки Моолнара.

Вслед за задержанием поросенка Моолнара последовала поимка двух представителей семейства парнокопытных, которым не подобрали имена. Не выловленными остались только Леннар, Энтолинера и Каллиера. Время еще было, и могло так статься, что человек в сером плаще проиграет пари. Верно, именно этот факт придал Хербурку сил, потому что он метался по помещению со скоростью и отчаянностью раненого кабана, того самого, что едва не погубил королеву Энтолинеру.

Сходство с упомянутым кабаном усиливалось тем, что в данный момент Хербурк как раз Энтолинеру и преследовал. Загнанная в угол свинка получила от Хербурка сочный пинок и растянулась у стены, а торжествующий начальник базарной стражи залапал «королевское» животное в свои здоровенные пятерни и бросил в клеть со словами:

– А вот и Энтолинера, красавица наша!

– Ух ты!

– Энтолинеру выловил! – передали через смотровое окошечко на «грязную» половину.

– Хербурк поймал Энтолинеру!

– Энтолинеру, Энтолинеру!

В тот момент, когда галдящая у трактира толпа повторяла эту потрясающую новость, неподалеку остановилась внушительная, украшенная гербами карета, сопровождаемая тремя всадниками в клетчатых сине-черных накидках. Стражники из числа тех, кто не попал внутрь «Сизого носа», тихо охнули и попытались заставить сброд замолчать – но фраза «Хербурк выловил Энтолинеру», расширенная до «Хербурк выловил Энтолинеру за ляжку» и более неприличных подробностей, продолжали будоражить сборище.

Из кареты выпрыгнул высокий, атлетически сложенный мужчина. Движения его были порывисты и неровны, как у всех, кто наделен пылким и взбалмошным нравом. Он явно принадлежал к числу тех особей мужского пола, кого именуют красавцами. На мужчине был синий камзол из дорогой немнущейся ткани, поверх которого надета перевязь. К перевязи была подвешена прямая сабля и два метательных ножа. Широкие плечи приехавшего прикрывала такая же сине-черная, в крупную клетку накидка, как и у всадников сопровождения. Мужчина пригладил пальцем усы, недоуменно прислушался к идиотским репликам, вылетавшим из разношерстной и грязной толпы, потом подумал, отцепил, не вынимая из ножен, саблю от перевязи и энергичными движениями стал расчищать себе дорогу. Стражники, узнавшие этого человека, бросились ему на помощь:

– Рррразойдись!

– Не видите, кто приехал, бараны!

– Дорррогу! Сейчас, благородный альд… Вам – туда?

Крикливая толпа ворча и проминаясь, тем не менее уступала напору. Недовольно бурчали толстые надутые торговцы, пищали девки, натужно ревели несколько голосов, принадлежавших профессиональным ворам и попрошайкам; однако большая часть зевак покорно уступала дорогу, особенно те, кому удавалось разглядеть, для кого раздвигают толпу. Высокий господин в синем камзоле и сине-черной клетчатой накидке меж тем добрался уже до входа в «Сизый нос», задал несколько вопросов, получил в меру внятные ответы и, удовлетворенно кивнув, вошел в таверну. Ноздри его чуть подрагивали: все-таки здесь не королевские палаты, так что и пахло соответственно. Впрочем, на своем веку этому человеку приходилось нюхать и не такую вонь, а два шрама – на лице и на шее – прямо указывали, что это воин.

Он прошел мимо хозяина таверны (тот заулыбался так, что, кажется, искры брызнули из глаз, и изогнулся в раболепном поклоне чуть ли не до земли) и, толкнув дверь в «чистую» половину трактира, остановился в дверях.

Глазам его предстало следующее замечательное зрелище.

Из-под стола, стоящего напротив входа, торчала толстая задница, туго обтянутая серыми штанами. Растопыренные ноги в грубых сапогах подергивались, и из-под стола летел следующий монолог:

– Врешь, не уйдешь!.. Ингера поймал, Леннара поймал, и тебя, чертов Каллиера, поймаю! Кусаться… ссссвинья-а-а-а?! Ах ты урод свинячий! Расхрюкался, скотина безмозглая?! Забрался, как в свою озерную избушку… которую по недоразумению называют родовым замком! А вот так! А вот тебе! Ну-ка, иди сюда-а-а! У-у-ух! – (Как дровосек на рубке леса.) – Ух, вот тебе, мерзкий ты тип! Хрюкаешь, ска-а-атина? Нич-чего! Иди сюда, королевку-то я твою уже… уже то-во… выловил… В клети сидит, и тебя туда же, а вам вдвоем, знамо дело… будет лучше! – бормотал Хербурк. – П-поросят наплодите… ну, Каллиера, не шали, ах ты мой пятачкастый! Ах, ваша светлость, пожиратель отрубей, бесам бы тебя на отбивные!..

Появившееся на арене этих событий новое лицо застыло в дверях. Несколько галдящих стражников, усиленно поддерживавших своего начальника, только сейчас заметили, кто пришел. Ох!!! Надо было видеть, как побагровели, пошли красными пятнами их грубые лица, от которых прикуривать можно!.. Тотчас же установилась тишина, только сдавленно дышал кто-то из перепуганных горе-болельщиков, да сквозь пыхтение и бубнеж продавливались слова доблестного Хербурка:

– Шалишь, брат! Ну-у-у… уфф-ф-ф, пошел! Сейчас я тебя поймаю… и вы-иг-раю!

Визг поросенка.

– Не хочешь в клеть?.. Да тебе, Каллиера, там самое место… вместе с твоей… твоей свинкой Эн-то-ли!..

Договорить пышное и славное имя правящей королевы стражнику Хербурку не было суждено. Высокий воин шагнул с порога прямо к Хербурку и, подняв ногу, что было силы двинул по толстой заднице начальника базарной стражи. Нога его была обута в тяжелый сапог с высоким, подкованным каблуком, так что…

– А-а-а-а!!! – вынесся из-под стола дикий вопль начальника базарной стражи.

Не беря паузы, пришедший повторил экзекуцию еще раз, потом еще и еще. Хербурк повторно завопил и выпустил из рук уже пойманного было поросенка Каллиеру. Тот с жалобным визгом кинулся из-под стола к хозяину «Сизого носа», безгласной тенью застрявшему в дверях. Хербурк, по толстому заду которого колотили не хуже, чем иным кузнечным молотом по наковальне, заревел и попытался отбрыкнуться.

Ничего хорошего из этого не вышло. Человек в клетчатой накидке рассвирепел. Он подхватил одну из лавок и врезал ею по спине Хербурка так, что того буквально вынесло из-под стола. Скамья разлетелась вдребезги.

Следует сказать, что у пришедшего были все основания гневаться. Начнем с того, что это был не кто иной, как альд Каллиера, начальник личной гвардии королевы. Славное его имя достаточно долго и усердно трепалось в этих прокоптелых, пропитых стенах, так что вызвало в «Сизый нос» самого носителя этого имени и титула.

Альд Каллиера, как и многие гвардейцы правительницы Арламдора, не был местным уроженцем. Он происходил из далекой, многократно окаянной и многократно вошедшей в легенду Беллоны, одной из так называемых Верхних земель. Вот уже много, много поколений правители Арламдора комплектовали свою гвардию беллонцами. Отчего?.. Все очень просто.

Еще три века назад, при пра– (и еще восемь раз «пра-») деде нынешней королевы Энтолинеры, знаменитом Арналле II Вспыльчивом, личная гвардия короля состояла из арламдорских дворян. Собственно, если королю и надлежало от кого защищаться, так это от братьев ордена Ревнителей. А вот как раз такой защиты гвардия предоставить не могла: трепет перед Храмом входил, вкладывался в жилы с раннего детства, и у любого арламдорского дворянина (даже обладающего высокой личной храбростью) не могло возникнуть и мысли противодействовать Храму и тем паче – ордену Ревнителей, вездесущих и всемогущих братьев. Король Арналл сломал традицию и привлек на службу наемников. В конечном счете это дерзновенное решение стоило ему жизни, но главное было сделано: традиция комплектования личной гвардии правителя беллонцами, точнее, аэргами, беллонскими дворянами, была заложена. Аэрги в самом деле были превосходными воинами, это не могли не признать даже сами Ревнители. И аэрги сумели отстоять свое право поступать на службу к светским властям Арламдорского государства…

Беллона была таинственной землей. Ни один из правителей Арламдора, бравших к себе на службу этих угрюмоватых, выдержанных, суровых людей, не бывал там. Не потому, что не мог, – просто не хотел. Ибо в суровом, очень суровом краю родились такие, как альд Каллиера и его предки… Но только суровая земля может воспитать настоящих мужчин, воинов, которые вызовут уважение даже у ордена Ревнителей, для которого нет и не существует авторитетов, кроме высших Символов веры.

Уходящие в седую древность предания говорят, что раньше земли Беллоны были вполне гостеприимным и даже приятным краем. И жизнь заповедана как у прочих: государственный уклад, надзор Храма, почитание чистоты Благолепия… Но однажды, как гласят те же предания, с неба рухнула серебряная гора, блистающая так, что любой при одном взгляде на нее слеп и немел. По всем беллонским владениям прокатился грохот страшный, и вдруг опустились холод и тьма. Жрецы Храма тотчас же истолковали это как кару за недостаточное соблюдение закона. Народ валом повалил в Храм… Только в нем видели единственную надежду. Стерегущий Скверну дал указание развернуть самые пышные, самые действенные, самые кровавые ритуальные церемонии, чтобы умилостивить грозных богов и самого Ааааму. Ведь не могло же так статься, что земли погрузились во мрак, холод и ужас без ведома Светозарного! Не могло же!..

Но как ни старались жрецы, они не смогли вернуть свет и тепло в земли Беллоны. Боги прогневались всерьез… И потянулись вереницы беженцев, ищущих спасения в других землях. Нашлись и проводники, которые взялись доставить несчастных в благодатные теплые страны. Уж конечно эти проводники были из числа Ревнителей!.. И далеко не все те, кто покинул родину, добрались до Гембита, Ганахиды и Арламдора… А кто добрался – стал рабом или оказался на положении раба… Такова воля Храма!

Нет надобности говорить, что сами жрецы покинули проклятую страну одними из первых.

Беллона обезлюдела.

Но те, кто остался, сумели выжить. Нашлись, выделились смелые и сильные люди, которые смогли сносно наладить жизнь и быт своих соотечественников даже в том кромешном холодном аду, каким с недавних пор стала благодатная земля Беллоны. В историю эти сильные люди вошли под именем первых Озерных властителей. Первых альдманнов. Именно оттуда, из глубины веков, ведет свое происхождение высший дворянский титул Беллоны – альдманн, Озерный властитель.

В Беллоне много озер. И когда костлявые лапы холода вцепились в тело беллонской земли, озера не замерзли. Стали льдом ручьи и реки, замерзли даже водопады в синих Обрученных горах, но – не озера. Вода в них оставалась теплой, и альдманны, а с ними и оставшиеся на родине беллонцы, придумали красивую легенду о том, что озера согреты кровью родовых духов Беллоны, которые ушли в воду от гнева богов Храма.

Вся жизнь беллонцев сосредоточилась вокруг этих озер. Собственно, именно озера предопределили иерархию беллонцев в эру Большого Холода. Озер было около шести десятков, столько же – и альдманнов, высшей знати, вождей Беллоны. Вокруг альдманнов, Озерных властителей, вокруг их замков группировались менее знатные вассалы – туны. Туны возводили свои дома в непосредственной близости от замков Озерных властителей, и теплое дыхание незамерзающих вод согревало и их, и многочисленную челядь.

Самым могущественным, как и следовало предполагать, был потомственный властитель самого крупного озера, именуемого Каллиар. Его огромный замок стоял на острове посреди озера и был совершенно неприступен. Попасть в него можно было только по длинному мосту, каждый пролет которого охранялся. Около сорока тунов, являвшихся вассалами властителя Каллиара, жили на берегах теплого озера. Вместе с ними, а также с простыми воинами, работным людом, население этого приозерья порой доходило до двадцати тысяч, а в самые суровые, холодные времена – аж до сорока. Всех принимал Озерный властитель, альдманн Каллиар, никого не приказывал вышвырнуть прочь, но тяжелым трудом отрабатывали пригретые им люди гостеприимство владыки.

Водяной туман, непрестанно поднимавшийся над поверхностью озер, мешал видеть и без того скудный беллонский свет…

Вот такая земля рождала самых суровых и закаленных воинов, не боявшихся никого и ничего, умевших биться один на десять, биться вслепую, не смотреть на то, кто против тебя – пусть даже брат из ордена…

Что касается религии, то беллонцы верили в светлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, но верили как-то вяло, неохотно. С куда большей истовостью и искренностью задушевной посылали они молитвы племенному богу Катте-Нури. Важно покровительство этого бога для беллонцев, ибо он является покровителем животноводства, а на берегах озер паслись стада быков, свиней, овец – все густо поросли шерстью, даже кони и свиньи, а из той шерсти делается теплое платье для беллонских воинов. Что важнее всего в холодном краю? Теплые одежды, горячий очаг и кусок доброго жареного мяса, которое уписываешь с подогретым вином, вознося молитву железнобокому Катте-Нури.

Святилище Катте-Нури было самым древним зданием во всех окрестностях Приозерья, которым управлял альдманн Каллиар. Говорили даже, что эта постройка с железными стенами – самое старое, что ни есть во всей Беллоне. Именно в стенах святилища Катте-Нури аэрги совершали ритуальное зажаривание свиньи. Святилище так и именовалось – храм Железной Свиньи. Этот свиной культ конечно же был ересью в глазах клира Храма Благолепия и ордена Ревнителей, но два Очищающих похода, которые предприняли Ревнители против беллонских аэргов, окончились крахом, и с тех пор – скрепя сердце – Храм терпел ересь в стенах мира, созданного пресветлым Ааааму.

Многие знатные молодые беллонцы, не имевшие права на наследство отца, покидали родину, благо настоящему воину всегда найдется работа в неспокойном этом мире. Дворянских сыновей, молодняк аэргов, понять можно: наследство и власть переходят к первому сыну, а что же второй, третий, пятый?.. У нынешнего альдманна Каллиара – пятнадцать сыновей, не считая семи дочерей.

Вот пятым сыном этого Озерного властителя и был альд Каллиера. Его титул «альд» переводился примерно как «сын Озерного властителя, не претендующий на наследство».

С молодых лет он выучился владеть всеми видами оружия. Перейдя на службу к отцу Энтолинеры, уже упоминавшемуся королю Барлару VIII, альд Каллиера принял присягу и, как то предписывалось Храмом, был приведен в лоно Ааааму – прошел обряд посвящения в истинную веру. К моменту восшествия на трон Энтолинеры благородный Каллиера прославил свое имя. Он являлся правой рукой начальника королевской гвардии Арламдора, старого туна Гревина, и тот видел в нем своего преемника.

Так и произошло. Королева Энтолинера сама назначила альда Каллиеру главой своей гвардии, а испещренный шрамами тун Гревин, получив богатое вознаграждение, с почетом отправился на свою холодную и туманную родину, в Беллону, – доживать свои дни в довольстве, тепле и обжорстве.

– Сожри меня бойцовый кабан, если я не куплю себе добротный дом и не женюсь на дочери Озерного владыки! – пообещал напоследок этот старый вояка. – Клянусь железным боком Катте-Нури!..

…Вот таким образом, оскорбляя свиней, Хербурк оскорбил один из символов веры беллонцев, с малых лет чтящих культ Железной Свиньи.

И – вернемся к батальной сцене в «Сизом носе».

Хербурк, наконец-то выбравшись на оперативный простор, уставил на обидчика свои маленькие свиные глазки. Он был готов растерзать того, кто сыграл с ним такую дурную шутку, на части – не хуже уже известного нам дикого кабана. Однако через несколько мгновений после того, как он вцепился разъяренным взглядом в негодяя, давшего ему несколько пинков и огревшего скамьей, – в толстом лице Хербурка что-то дрогнуло. Затрясся и опустился уголками книзу толстогубый рот. Запрыгал подбородок, на лбу выступили капли пота; Хербурк конвульсивно вытер взмокшее багровое лицо рукавом, пробормотал:

– Мы тут, ваша светлость… поспорили… я… я ни при чем. Это все… он, он!.. Он!!!

И перепуганный Хербурк сделал трусливую попытку потыкать пальцем в человека в сером плаще, злополучного Абуреза, стоявшего чуть поодаль, у стены. Как легко можно догадаться, никаких прибылей для себя он из этого не извлек. Отнюдь нет!

Громовой голос беллонского аристократа буквально вдавил его в скрипучий дощатый пол:

– Того, что я тут услышал, достаточно, чтобы немедленно бросить тебя в застенок! Клянусь Железной Свиньей!.. Как ты смел чернословить нашу прекрасную королеву, ее славное имя и – имя альда Каллиеры, честное, безупречное имя, мое имя?!

И, не ограничиваясь словами, альд Каллиера, начальник гвардии ее величества, так врезал саблей в ножнах по башке Хербурка, что тот снопом повалился на пол и встать больше не пытался. Беллонец, раздувая ноздри, в гневе прошелся по комнате, пинками отшвыривая попадавшиеся под ноги скамьи и столы. Хербурк, оглоушенный, лежал на полу и пучил глазки. Его можно понять. Вероятность появления альда Каллиеры в грязном полуподвальном трактирчике близ рынка была невероятно мала, и скорее Хербурк поверил бы в то, что сам светлый Ааааму явит ему свой солнечный лик или хозяин «Сизого носа» перестанет обсчитывать своих клиентов!

Абурез, которому по идее полагалось молчать и тихо сопеть у стены, чтобы по возможности не привлекать к себе внимания, вдруг приблизился к аэргу и произнес:

– Не горячись так, благородный альд. Это в самом деле я придумал. А Хербурк просто хотел заработать на споре. Спор он проиграл и теперь должен сдать свою должность. Вот эти ребята свидетели.

– Да, да! – загалдели стражники, понимая, что сейчас нужно всеми силами открещиваться от несчастного Хербурка, чтобы самим не загреметь в застенок, – мы, да, свидетели. Угу.

– И вы тоже хороши, почтенный, – обратился к человеку в сером плаще альд Каллиера, – придумали Илдыз ведает что! Как будто нельзя было просто встретиться!

– Успокойся, благородный альд. Все хорошо. Я, конечно, тоже виноват. Но ничего страшного. Идем отсюда.

– Я об задницу этого скота всю ногу отбил, – уже сменяя гнев на милость, пробурчал беллонец. – В Каллиарском приозерье, в землях моего отца, нет ни одного кабана с такой твердой жопой.

– Задница – большой сгусток нервов, – спокойно сказал человек в сером плаще и ободряюще улыбнулся. – Помнится, один мой давний знакомый любил так повторять.

– Быть может, – неспешно согласился альд Каллиера, окончательно успокаиваясь и даже не глядя на потрепанного Хербурка, – быть может.

Они вышли из трактира под взглядами присмиревшей толпы.

– Ну что же, прошу садиться в мою карету. Королева ждет нас. А зачем ты, мой почтенный друг, тащишь с собой этого мальчишку? Судя по его, с позволения сказать, одежде, а также хитрым глазкам и сомнительным манерам, он из цвета местного общества. Или вор, или попрошайка, или и то и другое вместе!

– Он пойдет с нами, – сказал человек в сером плаще, упрямо наклонив голову, – это мое обязательное условие.

Барлар, еще не веря своим ушам и тому, что его вот-вот посадят в великолепную раззолоченную карету, запряженную четверкой прекрасных коней, выдохнул:

– Меня – к королеве?!

Альд Каллиера пожал широкими плечами под клетчатой черно-синей накидкой:

– Ну, будь по-твоему, почтенный. После той услуги, которую ты оказал королеве, а значит, и всем ее подданным, ты имеешь право на любые странности. Хотя после этого отлова свиней я, честно говоря, могу ожидать от тебя и не таких эксцентричностей?..

– Именно так, – с удовольствием согласился Абурез и даже облизнул губы, словно только что съел кусок ароматного, сладкого, свежего торта.

Беллонский альд, человек в сером плаще и воришка Барлар (даже зажмурившийся в тот момент, когда ставил свою грязную ногу в разваливающемся ботинке на ступеньку и дотронулся до дверцы) сели в карету. Внутри был приятный полумрак, пахло тяжелыми, томными духами; верно, тут часто ездили женщины. Или одна женщина… Королева? Барлар уселся на мягкую подушку и, вцепившись всей пятерней в обивку сиденья, попытался выглянуть наружу. А что?.. Вот если бы его увидели знакомые с базара, да тот же Грендам, мерзкая образина!.. Представить сложно, как вытянулись бы их багровые рожи! Но Барлару не суждено было насладиться триумфом: альд Каллиера строго прикрикнул на оборванца, и тот был вынужден отпрянуть от окна и успокоиться.

Даже после многолетнего пребывания в арламдорской придворной роскоши альд Каллиера сохранил некоторые манеры жителя суровых и туманных Приозерий.

Аэрг сказал (косясь краем глаза на Барлара):

– Вообще я не очень понимаю, зачем ты все это затеял. Клянусь огнем Катте-Нури!.. Неужели трудно было назначить определенное место и время встречи, где мы пересеклись бы с тобой, и я вот так же отвез тебя к королеве? А то я был вынужден гадать, где именно на рынке и в его окрестностях тебя искать.

– Но ведь я же говорил, что непременно найдете? – Абурез хитро прищурился, и его лицо, качнувшись, попало в полосу рассеянного света, выбивавшегося из-под тяжелой занавеси окна. – К тому же я не знаю тебя, благородный. Мне так чудится, что вы не особенно верите в мою законопослушность. Хотя, конечно, ваша беллонская кровь… это многое меняет.

– А ты тоже не арламдорец, – сказал альд Каллиера. – Откуда? Из Нижних земель? Или из Верхних?

– Мгм… можно сказать, что и так.

– Мгм… да, – в свою очередь промычал Каллиера. – Тогда, в лесу, когда мы встретились впервые, у тебя был довольно разбойничий вид. Но сейчас я думаю, что ты – дворянин из Верхнего королевства, который…

– Почему из Верхнего? – перебил Абурез.

– Потому что ты не из Арламдора, – повторил Каллиера. – Не похож. Честно говоря, мне все равно, кто ты такой. После того как ты спас жизнь Энтолинере на охоте, вогнав нож в глаз проклятому кабану… Главное, что и я, и особенно мой помощник тун Томиан… ты еще с ним познакомишься… мы с детства привычны обращаться со строптивой животиной. Я в юные годы даже пас скот на берегу озера Каллиар, – добавил альд Каллиера с такой гордостью, словно он сказал: «Я в те годы восседал на троне!»

Барлар присвистнул и медленно привстал с сиденья. Карету качнуло, и Барлара едва не швырнуло прямо на колени к альду Каллиере. Тот сделал недовольный жест и, сжав мощный жилистый кулак, произнес:

– Несносный мальчишка! Сиди смирно, раз уж благородный господин взял тебя с собой!

Барлар не слышал его. Он выдавил:

– Погодите… так это ты, Абурез, спас королеву? Там, в лесу, на охоте, как болтали стражники этого болвана Хербурка? Тем человеком был ты?..

– Не боги свиней разводят![10] – непонятно к чему назидательно изрек альд Каллиера. Барлар подумал, что поговорка эта – явно не беллонского происхождения. – Каждый должен делать то, на что боги отпустили ему талантов и способностей! Кто-то спасает королев, а кто-то ловит грязных поросят в вонючей харчевне, как этот жалкий Хербурк! Я еще займусь им и его сбродом!..

Человек в сером плаще внимательно слушал благородного Каллиеру, склонив голову к плечу. Потом поинтересовался негромко:

– Не боги свиней разводят, вы говорите? Гм… Красивое изречение. Мм… да, наверное. Правда. Но ведь у вас в Беллоне говорят совсем по-другому. Мне известно, что самый сильный род войск у вас – это закованные в латы воины на бойцовых кабанах, а уж искусству ездить на кабанах приозерные туны учат своих сыновей с самых сопливых лет!

Альд Каллиера смотрел на него с легким удивлением. Барлар хихикнул: рассуждения Абуреза показались ему забавными. К тому же Барлара, как всякого задорного и дерзкого мальчишку, увлекали те события, в круговорот которых он попал. Ехать с самим благородным беллонским аэргом, альдом Каллиерой – в королевский дворец! Да теперь все сорвиголовы и сорванцы с базара, да что там, со всего Ланкарнака будут завидовать ему наичернейшей из завистей!

Тут карета остановилась. Послышался крик кучера, правившего лошадьми:

– Открыть ворота! Благородный альд Каллиера, глава личной гвардии ее величества, к королеве!

Заскрипели створки огромных ворот. Карета тронулась с места. Альд Каллиера, Абурез и Барлар въехали на территорию королевской резиденции.

14

Королевский дворец в Ланкарнаке был таким же бестолковым, противоречивым и вместе с тем внушительным, как правление всех тех, кто строил эту громаду. Находящийся в глубине огромного парка дворец относился к той разновидности архитектурных продуктов, что характеризуются бесшабашностью планировки и чрезвычайно эклектичным стилем. Каждый король норовил внести свой вклад в строительство этого вечно незавершенного сооружения. Чего только не налепили зодчие за те долгие времена, что прошли с закладки первого камня! Да и сами зодчие, по всему видно, были людьми, скажем так, разными: среди них встречались и гении, и откровенные бездарности, и пьяницы, и примерные главы семейств, и вменяемые, и шизофреники-параноики, отразившие свой душевный недуг в линиях возведенных ими сооружений. Особенно отличился зодчий покойного короля Барлара VIII Благословенного, отца нынешней королевы. Сей зодчий был такой же беспробудный пьяница, как и его король, а потому возведенное им крыло, прилепленное к громадной древней башне незапамятных времен, было крайне неряшливым и бестолковым нагромождением камней. Башенки этого крыла были одна выше другой, коридоры пересекались под немыслимыми углами, галереи и балюстрады были построены так неровно, что нельзя было выпустить из рук никакую круглую вещь: она немедленно укатывалась, набирая огромную скорость. Тронный зал короля Барлара в один прекрасный день и вовсе обвалился; фрагментами потолочного перекрытия убило трех придворных и одного иноземного посла, что дало безутешному монарху и его горе-архитектору повод для еще одного запоя, в процессе которого зодчий и скончался.

Королева же Энтолинера, особа спокойная и практичная, пристроила к громадине свой собственный корпус, небольшой, чистый и аккуратный, как и сама правительница. Здесь она и жила со своими дворцовыми девушками, в то время как придворные могли располагаться где им заблагорассудится, в любом из помещений гигантского дворца. Правда, не все рисковали: дворец был настолько огромен, что в нем вполне могла заблудиться и бесследно сгинуть рота солдат. Спокойно инспектировать запущенный архитектурный ансамбль осмеливались только Ревнители да жрецы Храма, у которых была точная схема всех этих несчетных палат, коридоров, галерей, переходов, отнорков, всех пристроек, всех башен и подземелий.

Вот в такое милое место прибыли наши герои.

Карета остановилась возле аккуратной мраморной лестницы, по обе стороны от которой шли два ряда статуй. На площадке между пролетами бил фонтан. В парапет мраморной лестницы были встроены несколько Столпов Благодарения, одним из которых и пользовалась в момент приезда кареты какая-то хорошенькая придворная дама в сиреневом платье. Увидев, кто подкатил к дворцу, она принялась отвешивать «многослойные» поклоны, как предписывал этикет: сначала медленный и глубокий, потом не такой глубокий и побыстрее… Словом, последний был похож скорее на кивок. Впрочем, на даму никто не обратил внимания, и она поспешила исчезнуть.

В воздухе плыл свежий запах плодоносящих апельсиновых деревьев, столь любимых королевой. Двое гвардейцев, стоявших на первой ступени лестницы, отдали честь альду Каллиере, вышедшему из кареты.

– Нам туда, – сказал Каллиера, указывая на лестницу. – Парадный вход, потом направо, на второй этаж, и дальше по балюстраде. Впрочем, просто следуйте за мной.

Гвардейцы ощупали подозрительными взглядами оборванца Барлара, но так как он был вместе с альдом Каллиерой, свои мысли оставили при себе. Не говоря уж о том, чтобы предпринять какие-то активные действия.

Барлар ловко поднимался по ступенькам, вертя головой по сторонам. Он был в полном восторге. Ну конечно, этот человек в сером плаще – друг самого альда Каллиеры, отсюда и деньги, отсюда и бесстрашность, с которой этот Абурез (какое дурацкое имя он, Барлар, придумал для него!) пошел на рискованный спор. А чем он рискует?.. Друг Каллиеры может бояться… ну, разве что Ревнителей. Но их, как известно, боится и гвардия (та ее часть, что не из беллонцев, конечно!), и сама королева. Королева! Неужели сейчас Барлар увидит ее в этом прекрасном дворце? Барлар задрал голову и узрел гигантскую башню, высящуюся за чистенькой резиденцией королевы; в поперечнике башня была самое малое вдвое больше крыла Энтолинеры, а в высоту… у Барлара даже захватило дух. Конечно, он видел дворец издали, но не мог и представить, что он так громаден.

Слуги в золотых ливреях распахнули высокие двери перед Каллиерой, человеком в сером плаще и воришкой с рынка. Появившаяся придворная дама склонилась перед альдом Каллиерой и высоким, похожим на звон серебряных колокольчиком голосом произнесла:

– Королева ждет вас, ваша светлость.

Энтолинера сидела за небольшим столиком, накрытым ярко-красной, с белыми и желтыми вкраплениями скатертью (цветами правящего дома). Когда Каллиера и его спутники вошли, она с увлечением ела апельсин, а перед ней на большом золотом подносе лежала гора фруктов. Тут же стоял торт, чудо кулинарии. Вероятно, повар, который приготовил это лакомство, в душе был неплохим архитектором, получше иных из тех, кто громоздил сумбурный королевский дворец в течение многих столетий. Потому что торт был оформлен в виде роскошного замка с остроконечными башенками, аркбутанами, зубчатыми стенами, аркадами и контрфорсами.

– Моя повелительница… – начал альд Каллиера.

Королева подняла свое тонкое лицо, забрызганное, словно солнечным светом, свежим апельсиновым соком.

– А, добрый день! – воскликнула она. – Проходите, друзья мои. Присаживайтесь. – Ее взгляд на мгновение задержался на Барларе, который явно не был зван, но королева не выказала и тени удивления или недоумения. Барлар же с восхищением поедал ее глазами. – Я очень рада видеть вас. Приветствую вас, мой спаситель! – произнесла она, протягивая руку человеку в сером плаще.

Тот поспешил почтительно приложиться к руке королевы левой щекой, как повелевает этикет.

Энтолинера была молодой женщиной лет двадцати двух – двадцати трех, очень живой и непосредственной, что, следует признать, не так часто встречается у королев. У нее было открытое свежее лицо, широко расставленные и чуть раскосые светлые глаза, немного выпуклый высокий лоб и слегка вздернутый нос, придававший этим правильным, привлекательным чертам выражение веселого упрямства. Казалось, этому существу неизвестны никакие тревоги и печали, что, конечно, было совсем не так, учитывая занимаемое ею положение. То, что вопреки сложившемуся мнению жизнь королей не сахар, прекрасно знал присутствующий здесь благородный альд Каллиера. Этого беллонского удальца молва упорно вписывала в списки любовников королевы, а то, что у нее они есть, и много, никто из досужих сплетников нисколько и не сомневался.

– Выпьем вина? – спросила Энтолинера. – Каллиера, налей. А ты кто такой, парнишка? – довольно строго спросила она у Барлара, который не сводил с нее взгляда.

– Ух, какая вы красивая! – вырвалось у него.

– Когда говоришь с королевой, нужно прибавлять «Ваше Величество», мальчик, – назидательно произнес альд Каллиера, разливая по тонким бокалам прекрасное белое вино многолетней выдержки.

Королева улыбнулась. Ей явно понравились слова Барлара, хотя они и исходили всего лишь от оборванного уличного воришки.

– Как тебя зовут и откуда ты взялся? – уже куда менее строго продолжала спрашивать она.

– Я сам не знаю, откуда я здесь взялся, – честно ответил тот. – Я познакомился с Ануре… с вот этим господином, а он меня сюда и взял. А зовут меня Барлар.

– Барлар? Вот как? – Она рассмеялась. – Интересно. Моего отца, прежнего короля Арламдора, тоже звали Барлар.

– Да, я знаю.

– Ну ладно, Барлар, тезка короля. Если уж пришел, так угощайся.

Барлар колебался. От природы и по воспитанию (точнее, по его отсутствию) он не отличался особой застенчивостью и щепетильностью. Но есть вот так, запросто, за одним столом с королевой и начальником ее гвардии, знаменитым альдом Каллиерой… Впрочем, мальчишка быстро победил сомнения и, взяв гроздь спелого винограда, принялся пихать его за обе щеки. Королева перевела взгляд с мальчика на незнакомца в сером плаще, имени которого она до сих пор не знала, и произнесла:

– Ну что же, вот ты и у меня в гостях, как мы и договаривались тогда, в роще. Как же вас зовут, таинственный незнакомец?

Тот тронул плечами и, кивнув на угощающегося Барлара, сказал:

– Вот он зовет меня Абурезом. Смешное имя, но ничего. Можете и вы называть меня так.

– Гм… – Королева замялась. – Так что же, выходит, это не ваше имя?

– Почему не мое? Мое.

Барлар отвлекся от поглощения винограда. Это же выходит, подумал он, и королева с альдом Каллиерой не знают этого человека? А он-то, Барлар, подумал, что его новый знакомый – друг королевы и начальника ее гвардии! Интересно, очень интересно…

Королева чуть нахмурила брови, но, подумав, что не пристало ей сейчас гневаться, быстро нашлась:

– Впрочем, не мне, которая обязана вам жизнью, упорствовать. Где же вы встретились?

Каллиера усмехнулся:

– Наш друг избрал довольно… необычный способ увидеться со мной. Я бы даже назвал его оскорбительным.

Королева перевела взгляд на своего гостя.

– Это так?

– Да, наверное, это так, – скромно улыбнувшись, ответил человек в сером плаще, – я немного развлекся. Кроме того, мне было удобнее, чтобы благородный альд сам нашел меня в назначенный день в назначенном месте. Мне так удобнее и безопаснее.

– У вас есть основания беспокоиться за свою безопасность?

– Ваше Величество, в этой славной стране у каждого есть основания беспокоиться за свою безопасность, – последовал ответ.

Королева вздрогнула. Немного вина пролилось из бокала, который она держала в тонких пальцах.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Я? Мм… я имею в виду знаменитого разбойника Леннара, который, как говорят, совершенно неуловим и всякий раз появляется в том месте, где его не ждут. Ни арламдорская армия, ни сами Ревнители не могут его поймать, и он проходит через охранные пограничные посты, как нож сквозь масло.

– Вы опасаетесь Леннара и его людей?

– Каждый порядочный человек опасается, – и глазом не моргнув, отозвался Абурез.

Королева помолчала. Потом произнесла тихо, но внятно:

– А мне показалось, что, говоря о своих опасениях, вы имели в виду братьев ордена Ревнителей. Что от них, именно от них исходит главная угроза для каждого.

– Энтолинера! – воскликнул альд Каллиера. – Не нужно при посто… мм… наших гостях, – поправился он, и его губы заметно искривились, – столь непочтительно отзываться о братьях высокого ордена.

– А что? – Она чуть откинулась назад, и ее глаза заблистали. – А почему бы и не сказать об этом человеку, который спас мне жизнь? Да! Я сама считаю, что каждому порядочному человеку в моем королевстве постоянно угрожает опасность. Я сама не исключение, меч, карающий меч завис над каждым! И эта угроза исходит не откуда-нибудь, а именно из Храма, возглавляемого Стерегущим Скверну, этим жутким, этим непереносимым омм-Гааром!

– Ваше Величество!!! – скатился на официоз альд Каллиера. Королева превзошла в прямодушии даже его, уроженца Беллоны, «страны без сомнений и лжи», как называют ее сами аэрги.

– А что я такого сказала, Каллиера? Или ты думаешь, я выпила вина, опьянела, и у меня развязался язык? Так нет же! Я и без вина готова повторить эти слова хоть перед самим омм-Гааром!

В этот момент королева была поистине прекрасна. Ее глаза сверкали, грудь вздымалась, на щеках проступил румянец, тонкие ноздри вздрагивали гневно и трепетно. Барлар смотрел на нее с неприкрытым восхищением, а в глазах человека в сером замерцали мягкие матовые отблески одобрения. Он произнес:

– Вашему Величеству незачем так волноваться. Вы правы. Я в самом деле считаю, что не от Леннара, а именно от Храма исходит главная угроза для всех, кто живет и в вашем королевстве, и в иных землях. Храм забрал себе слишком много могущества, чтобы быть справедливым. Альд легко подтвердит, что я прав. Я понимаю, – продолжал он, – что вы могли меня испытывать и за такие дерзкие слова в отношении Храма можете приказать бросить меня в подземелье, которых, как говорят, в этом дворце без счета. Но мне кажется, что я могу полагаться на снисходительность Вашего Величества. По крайней мере, в этом вопросе.

Королева, помедлив, кивнула в знак согласия. Альд Каллиера перевел дух. Кажется, ему не нравилось направление, в котором развивалась беседа. И то, что Энтолинера не разгневалась, вызвало у него определенное облегчение.

– Ваше Величество, – продолжал человек в сером плаще, – как справедливо заметил альд Каллиера, я не из здешних краев. Можно сказать, издалека. Не исключено, что я задержусь у вас. И мне хотелось бы, не сочтите за наглость, из ваших собственных уст узнать кое-что о вашей стране и нравах ваших подданных. Я не слишком дерзок?

– Самую малость… – заикнулся было начальник гвардии, сам не отличавшийся смирением, но королева тотчас же перебила его с живостью:

– Нет, что вы, любезный друг. Все хорошо. Так что же вас интересует? Я с радостью отвечу на ваши вопросы. Это лишь малая часть того, чем я могу отплатить вам за вашу неоценимую услугу.

– Благодарю вас. Я слышал, что вы, Ваше Величество, не только энергичная и справедливая правительница, – заговорил гость, – но и умная и чрезвычайно любознательная женщина. Я узнал, что вы живо интересуетесь теориями о сотворении и устройстве мира. Я в некотором роде тоже расположен к этой области знания, и потому мне хотелось бы знать, какие именно представления об устройстве нашего мира господствуют в вашем королевстве.

«Во загнул, а! – подумал Барлар, давясь виноградом. – Это уж он что-то совсем мудреное загнул. Видать, большой учености человек, даром что Грендама отделал, как щенка, и поросят ловил в „Сизом носе“ с краснорожим подлецом Хербурком!»

Королева Энтолинера, вне всякого сомнения, выглядела несколько озадаченной. Не думала она, что человек, так ловко заваливающий диких кабанов, станет интересоваться проблемами мироздания, в которых поднаторели разве что жрецы Храма, из числа посвященных, существа нудные, пыльные и заумные. Но она обещала ответить на все его вопросы. Собственно, тут гость королевы был прав: Энтолинера в самом деле была весьма умной и начитанной женщиной, особенно на фоне ее придворных дам, существ пустых и легкомысленных, интересующихся только украшениями, развлечениями и статными гвардейцами альда Каллиеры. Беллонские дворяне-аэрги вообще были представительные мужчины.

– Вот вас что интересует, – неспешно начала она, стараясь не выказывать удивления. – Вы ученый?

– В некотором роде.

– Ясно. Наш мир таков, каким он явлен нашим далеким предкам милостью светлого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Наш мир, как гласят священные Книги Благолепия – это громадный орех, разделенный на несколько отдельных земель, одна над другой. Стены этого ореха, именуемые также Стеной мира, отделяют обитаемые земли от Великой пустоты, – того, что осталось от старого мира, разрушенного богами в День Гнева. Каждая из пустот внутри ореха, одна над другой, представляет собой отдельное королевство. Каждая из земель имеет Верхнее королевство над собой и Нижнее под собой. Для моего королевства, Арламдора, Верхним королевством является земля Ганахида, где правит король Ормазд II. Кстати вот, а над Ганахидой – родина альда Каллиеры, суровая Беллона. Ниже Арламдора – земля короля Идиаманкры XII Пустого, правителя королевства Кринну, который, как всем известно, лишь марионетка в руках Храма. Самая нижняя из земель, Дно миров – проклятый Эларкур, где живут бесноватые шестипалые наку, охотники на чудовищ и на всех, в чьих жилах течет кровь. Только туда не простирается длань Храма, да соплеменники альда Каллиеры слишком горды, чтобы совершенно чтить Благолепие. – (Альд Каллиера пробормотал что-то себе под нос, но, было видно, слова правительницы польстили ему.) – Храм же пронизывает весь наш мир, его управители есть во всех землях. Разве на твоей родине, добрый друг, нет Храма?

– Отчего же, – негромко отозвался человек в сером плаще, – имеется. Как не быть? Но продолжайте, Ваше Величество.

– Наш мир, благословленный великим богом Ааааму, сохраняется в неприкосновенности законами Благолепия. Как гласит Вторая Книга Чистоты, нарушение основ Благолепия может отворить Стену мира, и тогда Великая пустота ворвется в земли, населенные людьми, и поглотит все живое. Потому на страже Благолепия и поставлен Храм.

Последние слова Энтолинера договорила чисто механически, словно на трудном экзамене, который невозможно сдать иначе, чем зазубрив наизусть тяжелый, громоздкий учебный материал. Куда девались живые и прозрачные, как родник, нотки участия и искренности!.. Королева словно договаривала с усилием, не глядя на собеседников. Альд Каллиера, в охотку выпив подогретого вина, произнес с явной досадой:

– Быть может, уважаемый… гм… Абурез, поговорим с тобой о чем-нибудь другом? А то перемывание догм богословия… гм… это как-то… не совсем та тема, на которую говорят с ее величеством.

– Значит, все контролирует Храм? – не обратив внимания на слова альда Каллиеры, спросил гость. – Все входы и выходы, все границы, все пути из одного королевства в другое?

– Да! – выпалил Каллиера, словно боялся, что Энтолинера скажет нечто другое. Совершенно другое. Уж кто-кто, а альд Каллиера, совершивший в свое время опасное путешествие из Беллоны в Арламдор, знал, что говорит.

Королева быстро взглянула на своего любимца, наклонила голову – так, что несколько прядей ее волос, развившись, едва не угодили в торт-«замок». Энтолинера произнесла:

– Ты пытлив, друг мой. Контролирует ли все Храм? Я бы так не сказала. Храм отвечает за Благолепие, а светские власти, которые представляю я, ведают государственными вопросами.

– Гм, – донеслось со стороны альда Каллиеры скептическое.

– Я бы сказала, – продолжала королева, – что Храм могуществен, но не всемогущ; силен, но не всесилен. Конечно, сами жрецы всячески усиливают авторитет Храма. И вообще… Храм кичится своей древностью, – нервно сказала Энтолинера. – Дескать, Храм – это сердце нашего мира. Есть такая легенда. Когда-то, в древности, на этих землях разверзлась черная бездна. Никто не мог ни преодолеть ее, ни достигнуть ее дна. Ни тем паче закрыть. К бездне пришел пророк, встал на край ее и простер над ней обе ладони. И тогда пропасть закрылась, а на том месте, где она сомкнулась, и был выстроен Первый Храм, а в нем – грот Святой Четы. Теперь тот древний Первый находится в подземельях нынешней громады Храма в Ланкарнаке. Правда, Сын Неба, чья резиденция в Ганахиде, утверждает, что Первый – это тот, что в Ганахиде.

– Темное дело, без хорошей выпивки и доброго жаркого не разберешь, что к чему, – сказал альд Каллиера, ковыряя в зубах, – жрецы сами толком не могут определить, кто прав. Только – кто виноват. Нагородили… Вот у нас в Беллоне бог Катте-Нури…

– Альд, помолчи, – прервала его Энтолинера и повернулась к гостю в сером плаще. – Так вот. Жрецы чрезвычайно кичатся всем этим и говорят, что первый камень был заложен чуть ли не самим пресветлым Ааааму или, по крайней мере, его первым пророком. Тем, что закрыл пропасть.

– Что такое вы говорите, Ваше Величество? – вмешался альд Каллиера. – Эта легенда еретическая, еще хуже беллонского культа Железной Свиньи, жрецы никогда не позволят ее рассказывать, и вовсе… все не так!.. К тому же, – альд понизил голос до лукавого шепота, – это предание содержится в страшной Книге Бездн, вроде как написанной демонами.

– Книга Бездн?.. – переспросил гость.

– Да, – ответила Энтолинера. – Вы слыхали о ней?

– Приходилось.

– Каллиера прав в том, что жрецы Храма в самом деле не любят распространяться насчет древних легенд Храма. Ведь в Книге Бездн, как говорят, есть и продолжение этого предания о пропасти, сомкнувшейся на месте основания нынешнего Храма. Не ручаюсь за точность, но там написано, кажется, следующее: «Она пробудится от сна, а Он наденет венец Свой, и воссияет тот венец над головой Его, как заря…»

– Энтолинера-а! – предостерегающе произнес альд Каллиера и, выпив ковш подогретого со специями вина, крякнул и тряхнул головой. Раскрутившиеся пряди упали на лоб.

– «…венец над головой Его, как заря, и тот же час вновь разверзнется бездна и поглотит Храм. Ибо построен он на проклятии…»

– Энтолинера! – повторил неугомонный аэрг. – Лучше вот выпей.

– Дальше не помню, – закончила она.

– И очень хорошо, что не помните, Ваше Величество, – пробормотал начальник гвардии.

Гость сидел прямо, неподвижно. Ждал, что будет дальше.

Помолчав, королева продолжала:

– Я уже говорила, что Храм могуществен, но не всесилен. В ином случае он смог бы, скажем…

– Что?

– …смог бы справиться с людьми, предводительствуемыми этим Леннаром, они вот уже несколько лет как бельмо на глазу у стражей Благолепия, кошмар для старшего Ревнителя Моолнара и Стерегущего Скверну, самого омм-Гаара! Они могут появиться в любой точке моего королевства, между тем пограничная стража не помнит, что они проходили через пограничные посты! Они расплачиваются даже не золотом, не ауридами, нет! А – титаном, степень очистки которого превосходит обычную на порядки. Я знаю, я интересовалась!.. А вот они… они живо интересуются всякими старыми поверьями, преданиями, которые как будто никому не нужны, которые, как говорится, были давно и не взаправду!.. Наводят справки о необычных местах и даже о тех, которые называются проклятыми, а таких, поверь, немало и в моем королевстве, и в смежных землях!.. Храм ненавидит этих людей, потому что, как провозгласил Стерегущий Скверну, они – главные враги всех честных и верующих людей, они – живая угроза Благолепию и самому существованию нашего мира! И когда Храм Благолепия попытался захватить некоторых из них, они все как один надрали задницу Ревнителям, разрази их Илдыз, – (тут альд Каллиера даже привстал на цыпочки: королева никогда не употребляла крепких выражений), – и исчезли!!! Такого не удавалось даже легендарным предкам альдманнов Беллоны, пращурам Каллиеры! Те разгромили две армии Ревнителей, но – на своей территории, там, где им известен каждый камень, каждый кустик, каждый изгиб береговой линии. Люди Леннара воюют на территории, где владычествует орден!!!

Королева отдышалась после своей вспышки, поправила волосы и продолжала чуть более спокойно, но с глазами горящими:

– Я давно хотела встретиться с кем-нибудь из этих не таких, как мы. Потому что никто не может сравниться в искусстве ведения боя с Ревнителями, даже беллонские гвардейцы Каллиеры, – а они могут!

– Ну, насчет моих альдов и тунов это ты зря… – протянул Каллиера с ноткой обиды. – Хотя, конечно, ты во многом права, повелительница… Клянусь железным святилищем Катте-Нури, во многом права!

– Люди Леннара могут… – продолжала Энтолинера. – И они доказывали, доказывали это на деле. Откуда они пришли? Кто они такие? Кто их предводитель, этот легендарный Леннар? Я слышала о нем и его сподвижниках много противоречивого и спорного. Кто-то говорит, что они не люди, а исчадия самого Илдыза, призраки из Проклятого леса, призраки из Язв… из Поющих расщелин, да и мало ли!.. Ибо люди не могут делать то, на что способны они!.. Кто-то, напротив, – шепотом, тихо, с оглядкой, – но твердо говорит, что они не так черны и зловещи, как их преподносит Храм, и что они желают блага для всех живущих. Только желают по-другому, нежели это предписывается Храмом и лично Стерегущим Скверну! Поэтому я отдала приказ при обнаружении кого-нибудь из этих людей предпринять меры для его задержания и препровождения в мой дворец. В качестве гостя, да!.. Потому что я не могу считать их врагами, пока я толком не знаю, кто они. – Королева отпила еще глоток вина и посмотрела в спокойные серые глаза сидящего перед ней незнакомца, спасшего ей жизнь и имя которого она однако же до сих пор не знала.

Альд Каллиера с его врожденным хладнокровием попытался удержать ее:

– Зачем ты все это говоришь, моя повелительница? Вы ведь видите этого человека во второй раз… как вы можете?..

– Вот именно! – перебила она. – Как я могу? – Она повернулась к альду, и внезапно ее глаза сверкнули. – А ты не задумывался, мой верный альд, кем может быть человек, сумевший одним ударом убить разъяренного зверя, причем за время, когда вы, мои умелые и верные гвардейцы не сумели даже пошевелить рукой или издать возглас ужаса?!

– Энтолинера! – воскликнул альд Каллиера, а затем захлопнул рот и, повернувшись, уставился на гостя ошарашенными глазами.

Гость улыбнулся:

– Мне кажется, я мог бы вам помочь.

Королева и альд Каллиера одновременно вцепились в него взглядами. Гость в сером откинулся на спинку стула и, небрежным жестом ухватив апельсин, принялся его неторопливо очищать. Все (в том числе и Барлар, от ужаса и восхищения даже прекративший набивать щеки виноградинами) молча смотрели на него. Гость покончил с кожурой, отделил одну дольку и, бросив ее в рот, продолжил:

– Ну да. Не все так сложно. Вы говорите, этого Леннара никто не видел?

– По крайней мере, все те, кто его видел, уже мертвы. Кроме его сподвижников, конечно. И – еще двоих.

– Кто же эти двое?

– Старший Ревнитель Моолнар и Стерегущий Скверну, сам омм-Гаар! – отчеканил альд Каллиера, нервным движением разглаживая свои знаменитые рыжеватые усы. – Правда, когда они имели несчастье столкнуться с Леннаром, они не были теми, кем являются сейчас. Тогда был еще жив прежний Стерегущий. Но он умер, и, как говорят, в священном гроте Святой Четы. Кроме того, исчез бесследно бывший старший Толкователь Храма брат Караал. И все эти прискорбные события ставятся в прямую связь с появлением в нашем королевстве Леннара, человека из Проклятого леса.

– Так… – протянул человек в сером плаще, будто не замечая трех пар сверлящих его глаз, – я тоже немало слышал об этом Леннаре. Более того, я сам пытаюсь узнать о нем побольше. Так что тут наши устремления совпадают, Ваше Величество. И я буду рад вам помочь. Но, как вы сами понимаете, ничего из всего, что тут сказано и еще будет сказано, не должно дойти до жрецов Благолепия.

И он посмотрел на начальника гвардии королевы, благородного альда Каллиеру.

Неизвестно, какая жидкость из числа содержащихся в организме ударила в голову пятого сына альдманна Каллиара, любимца королевы, но только ему изменила обычная выдержка, и он хрипло произнес:

– Что ты смотришь на меня, а, уважаемый гость? Уж не думаешь ли ты, что я?..

Гость молчал.

– …являюсь осведомителем жрецов Благолепия?! – багровея и все больше возвышая голос, рычал альд Каллиера. – Я, беллонец, сын Озер?.. Я понимаю, что дворец нашпигован шпионами Стерегущего, но в этих покоях за все отвечают мои гвардейцы, и я уверен в том, что ни одно слово, сказанное здесь, в этом крыле, не дойдет до слуха предстоятелей Храма! Я – я, альд Каллиера из Беллоны, глава гвардии ее величества, кавалер ордена Светлой Ночи, я, я! – отвечаю за это. И каждый намек оскорбителен!.. Никто еще не упрекал меня в том, что я осведомитель ордена Ревнителей! Нас, беллонских аэргов, оттого и берут на службу, что мы не напитаны раболепием и благоговением перед Храмом с детства, с малых лет!.. И мы никого не!.. – Пока произносил эти слова, альд Каллиера поднимался со стула, на ходу вытягивая из ножен свою саблю, и к окончанию пламенной тирады он уже нависал над гостем с саблей наголо.

Королева замерла, в отчаянии бросая взгляды то на гостя, то на Каллиеру, но не делая даже попытки как-то его остановить, видимо прекрасно представляя, что, когда ее верный альд в таком состоянии, остановить его не сможет ничто. Однако гость как будто даже не замечал, какая опасность нависла над его головой, и продолжал спокойно отправлять в рот дольки апельсина, вроде как даже и не смотря в сторону благородного альда.

– Извольте встать! – рявкнул альд Каллиера.

Но гость сделал совсем не это. Он внезапно поднял голову и, широко и как-то безмятежно улыбнувшись, произнес:

– Сядьте, альд.

– Да я… – начал Каллиера, топорща усы.

– Сядьте!

Вроде как гость и не особо повысил голос, во всяком случае, гвардейцы, замершие по ту сторону дверей, вряд ли расслышали этот его возглас, однако альд Каллиера внезапно почувствовал, что его колени неожиданно подогнулись, и он рухнул на стул.

– Признаюсь, у меня изначально были мысли, что вы можете оказаться причастным к структурам Храма, – продолжал между тем гость уже почти совершенно обычным голосом, – для того я и придумал такие сложности с местом и временем встречи, весь этот балаган. Даже то, что вы – беллонский дворянин… предательство очень часто рядится в тоги верности и чести, и самый ловкий шпион это тот, о ком даже не могут помыслить… Простите, если вы сочли все это оскорблением. Все, что нужно, я узнал. Многое – прямо сейчас. И, поверьте, мои слова были вызваны не желанием оскорбить вас, а именно заботой о безопасности… и в первую очередь вашей королевы. Теперь я знаю, что вы верны королеве и присяге. Так что мы можем говорить смело.

Благородный альд несколько мгновений молча сидел, переваривая его слова, а затем хмуро пробурчал:

– Если вы считаете, что мои слова служат достаточным основанием для… подтверждения моей верности, то какого же Илдыза…

– О нет, мой друг, тут вы совершенно правы. – Гость кивнул и, примиряющее улыбнувшись, продолжил: – Слова – всего лишь слова и могут солгать. Но можете мне поверить: то, как человек их произносит, может очень многое сказать тому, кто умеет чувствовать. И потому я готов доказать, что я откровенен. – Он сделал паузу и окинул всех троих присутствующих взглядом, задержав его на каждом по паре секунд (в том числе и на Барларе). – Вы сказали, что хотели встретиться с кем-то из тех людей.

– Да, – подтвердила королева.

– А лучше с самим их предводителем.

– Правда.

Гость опять улыбнулся:

– Дело в том, что он неплохо осведомлен об этих ваших намерениях…

Королева аж привстала, чуть не смахнув со стола чудо-торт, на ее щеках вспыхнул задорный юношеский румянец.

– Вы в самом деле можете помочь мне встретиться с этими людьми, а лучше напрямую с их предводителем? Поговорить с ним?

– Могу. Говорите.

Румянец спорхнул, осыпался со щек королевы, как лепестки увядшей розы. Она откинулась назад, не сводя с сидящего перед ней гостя остановившегося взгляда, потом произнесла, густо запинаясь и вдруг сразу осознав смысл сказанного:

– Что. Вы. Имеете. В виду?

– Я имею в виду то, что вы уже можете говорить напрямую с предводителем этих людей, так заинтересовавших вас. Это я. Как правильно сказал альд Каллиера еще в самом начале нашей встречи, Абурез – это вовсе не мое имя. Ах нет, это сказали как раз вы, Ваше Величество. А мое имя сегодня, по-моему, самое часто упоминаемое. Меня зовут Леннар, Ваше Величество. Леннар.

15

– Леннар!

Барлар подавился виноградом и закашлялся, Леннар ловко ударил его ладонью по спине, отчего по всему телу воришки пошел глухой гул. Виноградная косточка вылетела изо рта Барлара и попала на платье королевы. Но она не обратила на это никакого внимания. Энтолинера во все глаза смотрела на того, кто спас ей жизнь. Собственно, и альд Каллиера, и воришка Барлар смотрели на него же. Оба только что общались с этим человеком запросто. И оба теперь не могли осознать, что только что сказанные слова – правда, только правда, потому что нельзя лгать так!

Королева, впрочем, быстро справилась с собой. Как будто ей было привычно каждый день принимать людей, разыскивая которых сбилась с ног самая могущественная сила из всех, что существует в пределах ойкумены,[11] то есть братья ордена Ревнителей! Энтолинера как ни в чем не бывало очистила апельсин и протянула его Леннару со словами:

– Вы что-то ничего не едите. В моем королевстве существует обычай ничего не есть в доме врага. Надеюсь, вы не считаете меня своим врагом? Нет?

– Мне лестно слышать такое из ваших уст, Ваше Величество, – очень вежливо ответил предводитель других людей, – конечно же я не хочу считать вас своим врагом. В противном случае я просто не стал бы спасать вам жизнь. Вы уж простите за откровенность. Видите ли… я сам очень хотел встретиться с вами для важного разговора. Но я собирался сделать это так, чтобы не повредить вам.

– Не повредить мне?! – воскликнула королева.

– Ну конечно. Если я попаду в руки Ревнителей, мне хуже уже не будет. Я и так прекрасно представляю, что сотворил бы со мной Храм Благолепия. Они уже наглядно проиллюстрировали свое милосердие, вырезав и обескровив – в буквальном смысле – население целой деревни!

– Куттака, – тихо промолвила Энтолинера.

– Совершенно верно. Такая осведомленность и такая память о прошлом делает честь Вашему Величеству, – отозвался Леннар. – Теперь о вас. Я в самом деле провел все так, чтобы, если что, все списали на меня. А вот вам, Ваше Величество, можно нажить большие проблемы с Храмом. Буду откровеннее, и только не обижайтесь, благородный альд, – повернулся он к Каллиере, – но допустим такую мысль, что Храм захочет низложить королеву и поставит на ее место свою марионетку.

– Что? – тихо произнесла королева.

– А разве таких случаев не было в истории? Ведь вы лучше меня знаете. Так вот, если Храм такое замыслит, это удастся ему без особых усилий. Мне известна численность королевской армии и королевской лейб-гвардии – личной охраны королевы. Примерно половина гвардии – арламдорцы, и оставшиеся – беллонские альды и туны. Гвардейцы из Арламдора никогда не посмеют поднять оружие против Ревнителей. Такое воспитание… Легче выступить против отца, матери, но не против братьев ордена Ревнителей! Остальные… Численность Ревнителей несколько меньше, чем личный состав гвардии, но каждый из Ревнителей в схватке стоит двух, а то и трех гвардейцев. К тому же если считать только беллонцев, то соотношение численности оказывается уже не в вашу пользу. Да и зачем им рисковать своими силами? Они просто прикажут вашим братьям по оружию из числа арламдорцев, и те сами пойдут на ваши клинки. А Ревнителям останется добить уцелевших…

Королева повернула к альду Каллиере вспыхнувшее лицо:

– Это правда?

Беллонец закусил нижнюю губу и негромко произнес проклятие.

– Это правда?! То, что сказал… что сказал… он… Леннар?!

– Говорите уж, – произнес человек в сером плаще. – Не кривите душой, альд. Я знаю, что вы пытались уверить королеву, будто в случае чего сможете остановить Ревнителей. Говорите!

Лицо красавца Каллиеры пошло лихорадочными красными пятнами. Он встал во весь свой великолепный рост, потом снова сел и, взяв с подноса апельсин, так сжал его в кулаке, что во все стороны брызнули струи сока. Королева вскинула голову, ожидая ответа.

Глава гвардии выговорил:

– Он… он говорит правду. Один Ревнитель в самом деле стоит двух… гвардейцев. Я имею в виду арламдорцев. Но и мои беллонцы… наверное, в бою один на один мало кто устоит против брата ордена. Разве что только я и тун Томиан, да и то… при благоприятных обстоятельствах… чтоб мне изжариться в брюхе Железной Свиньи! Я не знаю, как их, орденских братьев, обучают… но думаю, что только я и максимум с десяток моих офицеров смогут относительно на равных противостоять… противостоять хотя бы рядовому Ревнителю.

– Ты говорил только о двух, благородный альд: о самом себе и о туне Томиане, – напомнил Леннар.

– Значит… значит, мы беззащитны перед Храмом?! – воскликнула Энтолинера, отбросив всякую осторожность в словах. – И если они что-то предпримут, а повод такому пауку, как этот омм-Гаар, найти несложно… то мы будем просто раздавлены?! Значит, не я правлю страной, а мне просто-напросто позволяют ею править со снисходительного ведома жрецов Благолепия?! Так, да, любезный альд?

«Так было всегда, – подумал альд Каллиера, – наконец-то ты дошла до этого, бедная моя королева… Для того и берут на службу нас, беллонцев, потому что в нас нет природной, с молоком матери впитанной робости перед Храмом… Да если правду говорить, то и мы… против Ревнителей на их поле, что называется… э-эх!..»

– Не мучьте альда Каллиеру, – вмешался Леннар, – я могу ответить за него не хуже, чем если бы говорил он сам. Я давно наблюдал за вами, как за многими монархами их Верхних и Нижних земель. Я хотел завязать прямые отношения с одним из легитимных правителей. Я выбирал. Цели мои вы еще узнаете – конечно, если решитесь узнать это. Так вот, я выбирал, с кем бы из правителей завязать прямые отношения, – и выбрал вас, королева Энтолинера. Это был непростой выбор. Вы сами поняли, насколько непростой – по той сцене на охоте. Я наблюдал за вами, и в итоге это спасло вам жизнь. Но довольно. Мне кажется, я слишком многословен. У меня есть к вам предложение, госпожа Энтолинера. Простите, что я, быть может, несколько фамильярен. Но там, куда я попрошу вас со мной отправиться, титулование будет выглядеть смешно.

– Куда отправиться? – не замедлил наершиться альд Каллиера. Он, кажется, все еще не мог прийти в себя после того, как узнал имя таинственного гостя Энтолинеры, а также после жестоких откровений Леннара касательно соотношения сил Ревнителей Храма и гвардейцев королевы. Его, альда Каллиеры, гвардейцев. – Куда вы приглашаете королеву?

– Мне нужно объяснить вам очень многое, без чего вы не сможете существовать дальше. Ведь вы уже чувствуете, что уперлись в стену. Что дальше так продолжаться не будет, и плясать под дудку жрецов и Ревнителей омм-Гаара становится уже выше ваших сил. Я хочу помочь и вам, и себе, и всем живущим в этом мире. Но я не могу открыть вам истину здесь, в этом дворце. Не сочтите за обычные высокопарные слова… Вы просто не поверите мне. И вы должны увидеть все собственными глазами.

Королева и ее любимец тревожно переглянулись. Альд Каллиера дернул себя за ус, что служило явным признаком беспокойства и раздражения. Барлар, который на протяжении этого разговора сидел недвижно и, кажется, бездыханно, вперил в Леннара пылкий взгляд и спросил:

– А вы… правда, правда можете ловить ножи в воздухе и рубите саблей так, что… что клинка даже не видно?.. Мне рассказывали, что…

– Да вранье, конечно, – улыбаясь заговорил Леннар, повернувшись к мальчишке, – вообще могу тебе сказать, Барлар, что тебя окружают сплошные врали, плуты и мерзавцы. А что касается моего искусства владения холодным оружием, ну что ж, кое-что и правда. На самом деле это очень просто. Да вот, сам смотри.

Он сделал некое движение, и в его руке оказался клинок. Это был странный клинок, он ничем не напоминал саблю Хербурка или даже альда Каллиеры. Клинок был короче, где-то в пол-локтя длиной (больший вряд ли остался бы незаметным под его плащом), и гораздо тоньше сабли беллонца. Так что когда Леннар повернул его острием к Барлару, тому показалось, что клинок исчез.

Каллиера среагировал мгновенно. Он выхватил свою саблю и встал в первую позицию.

– Опусти саблю, альд, – велела королева. Она была сильно заинтригована всем происходящим. Высокая грудь под светлым платьем вздымалась, тонкие руки конвульсивно сплелись, взгляд королевы не отрывался от лица гостя, открывшего свое столь громкое имя. – Я приказываю вам!..

Беллонский аэрг неохотно опустил саблю, продолжая, однако, внимательно смотреть за гостем… Леннар между тем взял с блюда апельсин и подкинул высоко вверх. Чуть отступив назад, он прищурил правый глаз, и вдруг сильно и резко взмахнул своим клинком раз и другой, сначала справа налево, потом сверху вниз, и все это с такой скоростью, что клинок словно раскрылся мерцающим, дымным стальным веером. Леннар еще успел протянуть руку, и апельсин упал в нее, как будто так и нужно было, как будто иначе и не могло произойти. Леннар улыбнулся и протянул апельсин Барлару.

– Возьми. Угощайся.

Маленький воришка машинально взял апельсин, и тотчас же в его руках ароматный ярко-оранжевый фрукт развалился на четыре дольки. Совершенно одинаковые. Барлар оцепенело смотрел на апельсин, а потом выдавил:

– Это ты сам?..

– Да нет, немного помогли боги. – Леннар ухмыльнулся. – На самом деле это просто, я же говорил. Если тебя научить, то ты тоже так сможешь.

Королева вскочила и буквально смахнула дольки апельсина с руки Барлара. Она некоторое время разглядывала их, потом протянула раскрытую ладонь с лежащими на ней кусочками альду Каллиере и произнесла:

– А твои гвардейцы так могут?

Благородный альд прищурился и с довольно-таки свирепым видом подергал себя за рыжеватый ус. Энтолинера истолковала его молчание по-своему и добавила:

– Хорошо! Я поняла. Ты сам так можешь?..

– Нет, – честно признался благородный беллонец.

– На самом деле я пришел сюда вовсе не затем, чтобы похвастаться перед вами своим искусством владения холодным оружием… да и своим оружием тоже, – промолвил Леннар. – Повторяю: я хочу пригласить вас в небольшое путешествие, Ваше Величество. Если пожелаете, вы можете взять с собой сколь угодно многочисленную охрану. Лучше беллонцев.

Королева Энтолинера горько улыбнулась и, отломив от торта-«замка» приличный кусок в виде угловой башни с аркбутанами и контрфорсами, произнесла:

– И какой смысл в численности моей охраны, если вы сами, Леннар, только что разъяснили мне, чего она, моя охрана, стоит? – (Альд Каллиера гневно раздул ноздри и отвернулся, искривив властный рот.) – Вы сами понимаете, Леннар, что я не могу вот так сразу дать вам ответ. Я должна подумать.

– У нас не так много времени, как хотелось бы.

– Поживите пока во дворце. Каллиера покажет вам ваши покои. А я в самое ближайшее время постараюсь дать вам ответ.

Леннар встал и отвесил королеве почтительный поклон.

– Благодарю вас, Ваше Величество. Я не мог услышать лучшего ответа.

Королева в некотором замешательстве замахала на него руками:

– Ах, идите, идите! Альд Каллиера, извольте проводить гостей в их покои. Уже поздно, господа. Увидимся на днях. Поживете в моем дворце до того момента, как я решу дать вам определенный ответ, Леннар. Идите же, идите!..

– Одну минуту, Ваше Величество, – с еще более изящным поклоном обратился к ней Леннар. – Я хотел сделать вам небольшой подарок. До того как встретиться с альдом Каллиерой в одном из грязных трактиров около рынка, я прогулялся по торговым рядам. Возможно, это прозвучит самонадеянно, но мне удалось обнаружить там вещь, которую не погнушается принять в дар и Ваше Величество. Помнится, на той охоте вы порвали свои перчатки.

– И не только.

– Ну, иные детали туалета я просто не рискнул бы вам преподнести, – с подчеркнуто скромной улыбкой произнес Леннар, – а вот перчатки… Их изготовил небезызвестный вам Ингер,[12] один из моих ближайших сподвижников, в ту пору, когда еще был простым кожевенником. Изготовил по моей технологии.

– Техно… как?

– По моему способу, – пояснил Леннар. – Ревнители утверждали, что вся работа Ингера уничтожена. Вот – лишнее доказательство тому, что жрецы Храма не только изуверы, но еще и мелкие барышники и скряги, не гнушающиеся никакими способами наживы, даже при их богатствах!

И он положил перед королевой перчатки из кожи такой тонкой выделки, какой Энтолинере и не доводилось видеть. Поколебавшись, она приняла подарок и с некоторым недоверием стала рассматривать его. Потом выговорила:

– Но… но как же это сделано? Эта кожа так нежно выделана, она не хуже… не хуже…

– Не хуже живой человеческой, вы хотите сказать, – произнес Леннар. – Способ обработки кожи, примененный при изготовлении этих перчаток, еще неизвестен у вас в Арламдоре. И я хотел бы, чтобы вы узнали это. И поверьте, что речь идет всего лишь о малой доле всего того, что вам нужно, непременно нужно узнать! Спокойной ночи, Ваше Величество. Пошли, Барлар.

Альд Каллиера уже ждал их, готовый проводить в отведенные гостям комнаты. Он провел их длинной галереей с горящими вдоль стен пятисвечными канделябрами. Видно, очень задумчив был благородный альд, потому что, хотя и выстеливался под его ногами роскошный ковер, совершенно ровный и мягко скрадывающий звуки шагов, он умудрился споткнуться и чуть не упал. Леннар успел подхватить его.

Беллонец пробормотал, взглянув куда-то поверх плеча знаменитого гостя:

– Демон знает что… Сожри меня кабан!.. Благодарю тебя. В этом коридоре что-то темновато… Велю… велю прибавить свечей.

– Ну что ж. Велите, – отозвался Леннар, – хотя и не в свечах дело. Кстати, свечное освещение очень неудобное.[13] Есть способ освещения куда более выгодный, без свечей, без фитилей, без этой свечной гари. Если королева примет мое предложение о поездке, то я покажу вам этот способ. Одна лампа размером с кулак младенца заменяет пятьдесят, а то и сто пятьдесят таких вот свечей. Кстати, братьям-Ревнителям такие диковины должны быть известны.

Барлар захихикал:

– Хор-рошая шутка!

Леннар молча пожал плечами. В конце галереи альд Каллиера указал на две мощные двери из отлакированного резного дуба, с ручками в виде массивных золоченых колец, и сказал:

– Эти двери ведут в ваши гостевые покои. Если что нужно, там есть колокольчик, позвоните, придет прислуга. Спокойной ночи.

– Вам того же.

Беллонский дворянин уже направился в обратном направлении, но вдруг остановился, резко повернулся на высоких каблуках, сминая ковер в складки, и произнес вполголоса:

– Не хотел тебе говорить, но так уж и быть, скажу. Ты, Леннар, был откровенен, и я не хочу кривить душой. Все-таки я сын Озерного властителя!.. Так вот: я приложу все усилия, чтобы королева никуда не ездила. Хотя… я все-таки думаю, что ты пришел с лучшими намерениями, но, признаться, поверить в это очень, очень нелегко. Энтолинера может навлечь на свою голову неисчислимые беды. Спокойной ночи, господа.

И альд удалился. Барлар, которого впервые в жизни назвали «господином» – и не кто-нибудь, а сам благородный альд Каллиера, начальник гвардии! – коснулся руки Леннара и спросил с несвойственной ему робостью:

– А… чего это он?

Леннар потянул на себя кольцо, огромная, тяжелая дверь открылась с неожиданной легкостью.

– У него есть причины, – коротко ответил он. – Приходи, Барлар, располагайся, наверное, еще не приводилось спать в таком месте? Ничего. Со мной и не в такие места попадешь.

Барлар ответил дерзко и почти весело:

– Я и сам так думаю!

Леннар окинул его взглядом и промолвил:

– Полагаю, из тебя может получиться толк. У меня на это глаз наметан. Спорим, что ты сам еще не знаешь, на что способен. Я – знаю. Спорим?

– С тобой уже поспорил один… – Барлар рассмеялся, – не хотелось бы провалиться с таким же треском, как этот болван Хербурк, медная рожа!

…Энтолинера ответила через три дня. В тот момент, когда от нее пришел посыльный и объявил, что королева желает принять гостя, Леннар увлеченно объяснял Барлару суть какого-то довольно хитрого приема, при помощи которого можно увернуться от сабли и даже выйти победителем против человека, этой саблей вооруженного. Самому однако же будучи безоружным. Счастье посыльного, что он пришел именно в этот день, а не накануне, когда предводитель мятежников отрабатывал броски кинжала, давая очередной мастер-класс Барлару и довольно бесцеремонно используя в качестве мишени входную дверь.

Нет нужды говорить, что именно ее отворил посланец королевы, чтобы уведомить почтенного гостя о желании ее величества.

Барлара посланец Энтолинеры хотел оставить в гостевых апартаментах: дескать, мал еще. Но Леннар настоял, чтобы мальчишка пошел вместе с ним.

На этот раз она приняла его в тронном зале – не в том злополучном помещении для торжественных приемов, что частично обвалилось при ее непутевом отце, а в новом, недавно законченном. Здесь еще пробивались запахи краски и алебастра, а на самом входе под ногами скрипела мраморная крошка: отделочные работы еще продолжались по ночам или в дни, когда королева не планировала принимать кого-либо официально. Зал был не очень большой (особенно в сравнении с размахом более древних помещений для приемов), но уютный и торжественный как-то по-теплому, если не сказать по-семейному. Энтолинера не любила буйства размеров и изощренности архитектурного стиля, и потому выстроила просторное светлое помещение с двумя рядами колонн, со светло-серым, теплых тонов, мраморным полом, по которому от входа до самых ступеней трона стелилась ковровая дорожка. Сводчатый потолок был богато украшен лепниной и фресками (вызывавшими, между прочим, однозначное осуждение Храма); пышные люстры на мощных, прихотливо изогнутых каркасах были унизаны кристаллами горного хрусталя, в которых остро светились отблески сотен горевших свеч. На возвышении на троне сидела сама Энтолинера. Леннару, да и Барлару, сразу бросилось в глаза, сколь бледно и настороженно ее лицо в отсветах люстр, как напряженна поза и тонкие пальцы с силой, аж побелели суставы, сжались вокруг золотого жезла, увенчанного фигуркой взлетающей птицы, широко простершей крылья. Символа королевской власти.

Вокруг ее трона стояли четверо рослых гвардейцев, все беллонцы, ближе всех к королеве – альд Каллиера. Как только Леннар и Барлар вошли в палату, двери с грохотом захлопнулись за их спинами. Воришка машинально оглянулся: еще двое гвардейцев заперли тронный зал и задвинули на дверях мощный кованый засов.

Сабли гвардейцев были извлечены из ножен.

Барлар, не умеряя шага, пробормотал, дернув своего спутника за рукав плаща:

– Кажется, дело плохо… Они хотят нас арестовать. Иначе зачем она позвала сюда столько стражи… да не каких-нибудь там тупых скотов Хербурка, а отборных офицеров из лейб-гвардии самого альда Каллиеры?!

– Мне кажется, ты ошибаешься, – отозвался Леннар вполголоса.

– А ты посмотри на Каллиеру, как он держит руку на эфесе своей сабли. Говорят, беллонцы вообще очень свирепы. У себя в стране они творят… я слышал от старого Барки… И сама королева… Она мрачна, как приговоренный к казни через повешение!.. Кажется, влипли! А их шестеро, и все вооружены до зубов.

Леннар повторил:

– Надеюсь, что ты все-таки ошибаешься. В противном случае будет печально…

– Для кого? Для них? Или для нас, ведь ты не вооружен, а меня они вообще за человека не считают?! – очень толково для своего возраста расставил все смысловые ударения Барлар.

– Для всех.

– Приблизьтесь сюда, – прозвучал негромкий, суровый голос королевы.

Сейчас она очень мало напоминала ту беззаботную молодую женщину, что по-девчоночьи увлеченно поедала апельсины и примерялась к торту. Суров был лик Энтолинеры. Казалось, она даже стала старше на десяток лет. Или это так ложится свет люстр?..

– Ближе! – скомандовал альд Каллиера. – Вот так! Стоять!

Барлар взволнованно зашмыгал носом, время от времени косясь на своего спутника в сером плаще. Но тот был спокоен, совершенно спокоен. Они подошли к трону и остановились у последней ступени его. Королева поднялась во весь рост. В тяжелом темно-зеленом платье, с двойной диадемой алого золота на голове, она выглядела величественно. Барлар даже зажмурился. Вот сейчас, сейчас она отдаст приказ и…

– Я крепко подумала над твоим предложением, чужеземец, – произнесла Энтолинера. – И приняла решение. Для этого сюда и призваны эти шестеро верных мне офицеров гвардии, лучших из всех, кем я располагаю. Они будут сопровождать меня в пути. Я принимаю твое предложение, Леннар.

Пятеро беллонцев одновременно вздрогнули, словно через них одновременно пропустили сполох мучительной, режущей боли. Двое даже выхватили сабли. Леннар!.. Они не знали, кто явился в тронный зал королевы Энтолинеры, они не были предупреждены. Один альд Каллиера остался недвижим, и на его лице появилась кривая, печальная усмешка.

– Уберите оружие! – скомандовал он. – Это наш друг. По крайней мере, так пожелала считать наша королева, а приказания ее величества не обсуждаются, сколь бы… мм… неожиданны они ни были. Убрать оружие.

Сабли были тотчас же препровождены обратно в ножны. Энтолинера спустилась по ступеням трона к Леннару и, глядя ему прямо в глаза, вымолвила:

– Скажи, когда выступать. Я тотчас отдам приказ готовиться к походу. Конечно же будет соблюдена строжайшая тайна.

– Я не сомневался, Ваше Величество, что решение, которое вы примете, будет мудрым и правильным, – последовал ответ.

Через два дня королева Энтолинера в сопровождении шести офицеров лейб-гвардии, а также Леннара и Барлара выехала из своего дворца под покровом утреннего сумрака. Кажется, все прошло гладко. Королева пыталась, однако, выяснить, отчего она должна прятаться в собственной стране, но Леннар был неумолим…

Спустя самое короткое время после ее отъезда жрец Благолепия Алсамаар вошел в покои Стерегущего Скверну и доложил омм-Гаару о том, что королева покинула свою столичную резиденцию.

Вскоре в апартаментах главы ланкарнакского Храма появился, звеня полной боевой экипировкой, старший Ревнитель Моолнар, и выражение его лица, с которым он слушал слова Стерегущего, было самым решительным и мрачным. Солнечные зайчики загнанно метались по глади тяжелого вороненого доспеха на груди старшего Ревнителя.

– Мне стало известно, – проговорил омм-Моолнар, глядя на Стерегущего, – что правительница Энтолинера сегодня оставила столицу. Известно, что третьего дня она принимала какого-то человека, которого привез во дворец не кто иной, как альд Каллиера, эта наглая беллонская свинья! Сам понимаешь, о Стерегущий, что надменный альд не для всякого послужит провожатым – даже во дворец королевы.

Омм-Гаар, несколько лет назад наследовавший прежнему Стерегущему, расставшемуся с жизнью при загадочных обстоятельствах, зашевелился и тяжело поднял веки. За время, истекшее с памятной сцены в гроте Святой Четы, омм-Гаар еще больше отяжелел и обрюзг. Щеки его обвисли, плоть тяжело облепила и без того узенькие глаза, и оттого взгляд их казался еще более подозрительным и угрюмым. Но, несмотря на все это, взгляд Стерегущего не потерял ни в остроте, ни в проницательности. Он поднял руку, затянутую в перчатку, и произнес:

– У тебя есть предположения, кто этот человек?

– Очень расплывчатые. Но даже этого мне хватает, чтобы принять нужные меры.

Стерегущий Скверну стал подниматься на ноги. Это далось ему не без труда, и, наконец встав в полный рост, он направил на омм-Моолнара растопыренную пятерню и почти прошипел:

– Бди и помни, брат Моолнар! Бди и помни!..

Примечания

1

Ведущий программы имеет в виду космические летательные аппараты, использующиеся в самом ближнем космосе (ср. с морскими судами каботажного плавания). (Здесь и далее примеч. авт.)

2

В традиции различных леобейских народов желтый цвет символизирует разное: как говорилось выше, у алтурийцев (Ориана – алтурийского происхождения) и пиккерийцев желтый цвет означает тревогу.

3

1 клямм равен 0,8 литра.

4

Стандартный оборот в местном этикете, предписывающем именно такое обращение к названному здесь божеству.

5

Приблизительно 1,7 метра.

6

Уважаемый Цензор называет так гласные звуки.

7

Брат Караал ничего не сказал Стерегущему Скверну о «диадеме».

8

Закон Семи слов – упоминавшийся выше многомудрый закон, данный Храмом, о том, что представителям низших сословий запрещено употреблять в одном законченном логико-семантическом блоке, то есть фразе, более семи слов.

9

Человек, состоящий в ордене Ревнителей, но не имеющий священнического сана.

10

Вероятно, местный аналог поговорки «Не боги горшки обжигают».

11

Ойкумена – обитаемая часть суши; здесь – весь известный героям населенный мир Арламдора и смежных земель, Верхних и Нижних.

12

Собственно, в данном случае Леннар скромничает.

13

Леннар не знает, что традиции и этикет предписывают использовать во дворце только естественное или свечное освещение.

Content

Антон Краснов, Роман Злотников
Сквозь Тьму и… Тьму

Пролог Несколько моментов из истории одного великого строительства

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания