Буденкова Татьяна

Женская верность

Буденкова Татьяна

Женская верность

Глава 1

ВЕЧЕР В ПЯТИЭТАЖКЕ

Окна панельной пятиэтажки светили в вечерний сумрак летнего вечера неярким желтым светом. В кухне с голубыми панелями и полосатыми самоткаными половиками у окна на стуле сидела высокая статная старуха, в черной складчатой юбке, строгой темной кофте и белом платке, закрывающем лоб.

— Надолго вернулась? Или опять караулить пьяницу пойдешь? — Татьяна исподлобья посмотрела на Устинью.

— А куды ж мне его девать? Сын он мне. С ним тяжко и бросить душа не позволяет. Надысь чертиков по квартире ловил и себе по карманам распихивал, — Устинья расправила на коленях складки платья.

Она уже много лет живет вместе со своей сестрой Акулиной, вначале в дощатом бараке, потом его снесли и им на двоих дали однокомнатную квартирку. Всем полученным жизненным благам обе были несказанно рады. Особенное удовольствие доставлял балкон.

"Валхон", как его называла Акулина, использовался для хранения солений и варенья, а также всяких старых вещей, выбросить которые было жаль.

— Уж говорено — переговорено ей, поберегла бы себя. А у неё Илюшенька — свет в окне. Про девок и не вспоминает, — Акулина присела на край большого деревянного сундука. Был он обит кованым железом и когда его отмыкали ключом с вензелями издавал мелодичный звон.

Татьяна — гостья и соседка. Её квартира располагалась под квартирой сестёр. А переселили её туда из того же барака, что и их. Так что знали они друг друга хорошо и долго.

Третьей собеседницей была Акулина. Маленькая, худенькая, черноволосая женщина. В синем шерстяном, хорошо отглаженном, платье. Капроновый белый платок аккуратно завязан кончиками назад.

Единственную свою дочь Акулина похоронила еще перед войной. У бабы Тани — два сына. Только имя у них почему-то одно на двоих. Оба Леньки — Леониды.

Это был один из многих вечеров, которые три вдовы коротали вместе. Прошлое вспоминали редко. Чаще обсуждали события прошедшего дня. У Устиньи от всего её потомства остались только две дочери — Надежда Тихоновна и Елена Тихоновна, да сын Илюшка — Илья Тихонович. Пьющий до белой горячки, жил один в двухкомнатной квартире и, чтоб он совсем не погиб, Устинья находилась при нем. Чего ей это стоило, кто жил с горькими пьяницами — поймут. А кого бог миловал, это не расскажешь в двух словах.

Вечерний сумрак потихоньку вползал в кухню. Свет не зажигали. Разговор переходил от стоимости мойвы на соседа Николая. Крупный черноволосый мужик жил через стенку вдвоем с женой. Детей у них не было, а деньги водились. Пил Николай мастерски, мог неделями не просыхать. Но чтоб валялся или, при его силе, какую драку устроил — в этом замечен не был. Однако вопли и ругань из его квартиры слышались частенько, потому как поиздержавшись и не надеясь выпросить у жены на водку мог и пропить какую-нибудь вещь. А совсем недавно… Акулина поудобнее устроилась на сундуке, аккуратно поправив платье и поведя плечами так, будто её мог видеть невидимый для всех, но очень важный для неё человек.

Жена Николая — Светлана — купила двухнедельную путевку в дом отдыха. Уезжая, оставила Акулине комплект ключей от входной двери и просила присматривать за Николаем. Мало ли — напьется — не замкнётся, обчистят или что другое с пьяной головы сотворит. Первые два дня вольной жизни Николай использовал, не теряя ни минуты. На все деньги, которые ему оставила на прожитьё жена, он купил водки и, принеся бутылки в сетке домой, составил их рядом с диваном. Потом принес с кухни табурет и, расстелив на нем газету, разложил несколько соленых огурцов, три куска хлеба и блюдце с нарезанной колбасой. Покончив с сервировкой — переоделся в старое трико и тапочки, включил телевизор и… отдых от семейной жизни начался. Акулина иногда заглядывала, проверяя — как он там. Картина не менялась. Николай лежал на диване с открытым ртом, по колбасе с удовольствием ползали мухи, огурцы засохли и скрючились, телевизор показывал настроечную сетку. Всхрапывание и причмокивание убеждали, что отдыхающий жив. Убедившись таким образом, что все в порядке, Акулина своим ключом замыкала квартиру. Только однажды вечером вместо шипения неработающего канала Акулина услышала громкую музыку и вроде голоса. Некоторое время она не решалась пойти к соседям, но, вспомнив обещание, данное Светлане — присматривать, всё-таки насмелилась. Выйдя на лестничную клетку, приложила ухо к двери, но та была не заперта и стала открываться.

В комнате в той же позе, только с закрытым ртом и открытыми глазами, на диване полулежал Николай. Напротив него, среди зала на табуретке, стояла местная пьяница — одноглазая Анька. На ней красовалось новое платье Светланы, красное, с крупными перламутровыми пуговицами и объёмными выточками, для пышного бюста Светы. Но и выточки и пуговицы располагались вдоль тощего Анькиного хребта. Коричневато-синие, то ли от грязи, то ли от синяков ноги, тощими палками торчали из-под роскошного красного подола. В руках она держала флакон французских духов, который хозяйка не взяла с собой даже на отдых, так как берегла для особо торжественных случаев. Пахло прокисшими огурцами, водочным перегаром и французским парфюмом в жуткой концентрации. И Николай, и одноглазая Анька были в полном восторге от происходящего. Акулина, осознав свое полное бессилие в этой ситуации, сделала единственно возможное — замкнула парочку в квартире.

Только мера эта была бесполезной, потому что у Николая, как хозяина квартиры, был собственный ключ. Поэтому на следующий день во дворе дома видели Аньку, которая меняла дорогущий французский флакон духов на выпивку. И выменяла на пол литра водки и бутылку портвейна три семерки.

Вернувшейся из отпуска Свете, Акулина подробностей не рассказывала. Обойдясь коротким: "Ну ить пил…"

В квадрате окна стали проглядывать первые звезды. А в самом уголке засветился тонкий серп луны.

Акулина щелкнула выключателем. По кухне разлился слабый желтый свет. В вечерней тишине каждая думала о своем. Возле входной двери, в подъезде, раздался шорох и в дверь негромко постучали.

Акулина, встав с сундука, подняла голову и посмотрелась в зеркало, которое висело прямо над ним. Было оно очень старым, и амальгама с обратной стороны квадратного стекла местами осыпалась. Она стряхнула с плеча невидимую пылинку, и направилась к двери. А по дороге подошла к трехстворчатому плательному шкафу, средняя дверка которого была зеркальной. Внимательно осмотрев себя, проверила, не помялось ли платье, пока сидела. Потом сняла с головы платок, достала из волос гребенку, провела ею по всё ещё черным слегка вьющимся волосам, и только потом заспешила к дверям.

В дверях, склонив голову на бок, в сером вязаном свитере, стоял высокий русоволосый мужчина.

— Федоровна, ну… — явно не зная, что сказать дальше, он развел руками.

— Проходи уж.

Соседи звали Акулину по отчеству, не только потому, что имя её для них было редким, но и потому, что уважали.

Устинья и Татьяна, увидев вечернего гостя, поздоровались с ним, и перешли в комнату. Он прошел в кухню и аккуратно устроился на стуле возле стола, где только что сидела Устинья.

Акулина достала яйцо, ложечку, солонку, маленькую рюмку старинного толстого стекла и полулитровую бутылку, плотно заткнутую свернутой газеткой. Налила рюмку до верху и присела на край сундука.

Лицо гостя расслабилось, приняло довольное, даже немного лукавое, выражение. Он аккуратно взял яйцо, ложечкой разбил верхний край, слегка подсолил и выпил его. Потом взял рюмку, перелил её содержимое в пустую скорлупу, и медленно, как — будто это не был крепкий самогон, а всё тоже куриное яйцо, проглотил содержимое.

Немного посидев молча, гость сказал, что жена сегодня работает во вторую смену, но он никуда не пойдет, а вот ещё одну пропустит и домой на покой.

— Ты, Федоровна, не подумай, вот от Вас и домой.

Мужчина достал из кармана рубль и отдал Акулине.

Она налила в ту же рюмку. Заткнула бутылку и убрала её в стол. Достала ещё одно яйцо, и всё повторилось. Посидев ещё немного, он поднялся, заглянул в комнату, попрощался с женщинами и ушел. Вечер продолжался своим чередом. Все вернулись на кухню и сели на прежние места.

— Не было мужика и это не мужик, — Татьяна сидела на своём стуле прямо, не сутулясь, как бы подчиняясь с детства выработанной привычке. И гость этот ей явно не нравился.

— Где же на всех хороших-то наберешься!? — толи спросила, толи ей ответила Устинья.

— А мой какой-никакой лишь бы вернулся. Хучь последние годочки вместе прожить, — Акулина достала трехлитровую банку самодельного кваса. Налила в стакан Устиньи.

— А тебе чаю навести? — обратилась к Татьяне. Та никогда не пила квас.

— Нет, вечерять домой пойду.

Акулина все-таки налила полстакана кваса. Татьяна взяла стакан, отпила глоток и поставила на место.

— Сколько лет прошло, а ты знай своё… Был бы жив, или приехал бы или написал. Война-то тридцать лет назад кончилась, — Татьяна передвинула стакан подальше от края стола.

— И женихи были хорошие, и жила ты с ним всего ничего и тепереча уж о смерти пора думать, а ты все туда же — "Возвернётся, возвернётся!!!" — голос Устиньи звучал раздраженно, и Акулина обижено скрестив руки под грудью, начала свой рассказ

— Перед самой войной Тихон Устинью со всем выводком отправил в Сибирь, сюда, в Красноярск. Был он поповичем, грамотный, да и раньше сам в Москву на заработки ездил. Приедет, смастерит Устинье брюхо и опять в Москву. А она со своим выводком и брюхом и швец, и жнец, и на дуде игрец. И огород на ней, и хозяйство, и дом, и дети мал мала меньше. Село наше — Покровское Ухоловского района Рязанской области хучь от Москвы и не далеко, а бедность тогда страшная образовалась.

— Да ить покель землю наделами делили, сколько человек в семье, столько и паёв, жили не плохо. Кто не ленился, жаловаться было грех, — вспомнив молодость Устинья вся подобралась и даже лицо посветлело.

— А за Тихона я очень выйти хотела. Из сверстников самый приглядный жених. Грамотный, потому как попенок. Волоса черные, вьются. Чего ж там, женщины вниманием его не обходили. А только муж он был мой, и детей его я рожала. Не он — может нас и никого уж в живых-то не было бы. Вернулся однажды да и говорит, что был в таком месте, где хлеба мы все наедимся досыта, работа легче, а в колхозе ждать особо нечего. Что у него на уме было, не знаю, только спешил он очень. Говорил, что в деревне нас оставить не может, потому как погибнем мы без него. Я тогда не особо в его слова вслушивалась, страх брал — шутка ли в Сибирь ехать с малыми детьми и старой матерью. Даже дом не продали. Оставили Кулинке продавать. Она тогда уже солдаткой была. Тимоху-то её еще перед войной служить взяли. Дочь она уже схоронила и жила одна.

Документы себе Тихон выправил еще раньше, когда в Москву на заработки ездил. А так в колхозе пачпорт не давали — куды кинешься без докУмента. Так бы весь колхоз разбежался, — Устинья помолчала, собираясь с мыслями.

— Привез нас, а тут завод строят и работникам на семью комнату дают. Нам выделили в пятьдесят седьмом бараке двадцать третью, самую большую — шастнадцать метров. В углу печка. ПОдпол есть. Это ж все рассказывать, так и всей ночи не хватит… Устроились мы, а тут и война. Тихона забрали в первые же дни. На том наша общая жисть и кончилась. Тогда мне не до размышленьев было, а теперь думаю, что как-то знал он о скорой своей гибели, потому так и спешил, и войну как будто наперед видел.

— Ладно, будет тебе. Будешь всю ночь глазами хлопать. Давай об чем-нибудь другом, — Акулина встала с сундука, подошла к окну, положила на батарею руки, которым стало почему-то холодно в этой теплой кухне.

— Нет уж, пора спать. Закрой за мной, — Татьяна встала и направилась к двери. — Спокойной ночи.

— Спи с богом, — Устинья тяжело поднялась со стула, сильно болели натруженные ноги.

— Я закрою, — Акулина проводила Татьяну до двери. Через тонкую дверь было слышно, как та спустилась на этаж по лестнице, щёлкнул дверной замок, и в подъезде все затихло.

Глава 2

АКУЛИНА

В ночной тишине, лежа на пуховой перине, которая помнила её первую ночь с Тимофеем, её на сносях и долгие вдовьи годы, Акулина, закрыв глаза, смотрела кино. Кино длиною в жизнь.

В окно всё так же заглядывали звезды, тихо посапывала уснувшая Устинья. А Акулина лежала на перине и думала, что это та же перина, на которой они с Тимофеем спали и когда он придет — снова ляжет… Сердце сжалось от боли, на мгновенье замерло и застучало часто-часто. Лежать стало невтерпеж. Она встала, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сестру, открыла скрипучую дверку шифоньера, достала картонную коробку, наполненную пузырьками с лекарством и, привычно выбрав корвалол, пошла на кухню. Выпитое лекарство не помогало. Постелив возле батареи старую плюшевую жакетку, прилегла на ней, накрывшись шерстяным платком. Исходившее от радиатора тепло постепенно расслабляло мышцы и острая боль отпускала, уступая место привычной, с которой Акулина жила уже тридцать лет. С того дня, когда получила казенное письмо, что её муж, Тимофей Винокуров, пропал без вести в боях под Москвой.

В годы, на которые пришлась её молодость, Рязанские деревни хватили горького до слез. Была она в семье последней, самой младшей. От того и хватила всего по полной программе с самого детства. Только этой ночью в далекой от Рязани Сибири она вспоминала не то, как землю стали делить не по едокам, а по душам, обрекая многих на голодную смерть, потому что "душой" считался только мужчина или ребёнок мужского пола. А если в семье рождались дочери, то земли им и вовсе не полагалось. Так как "душ" не было.

Их семье выделили на отца и на брата, а на мать и дочерей — нет. Мол, бабы не обработают землю. Семьям, в которых женщин было много, или вообще не было мужчин, прокормиться стало невозможно. Оставалось одно — в Москву — на заработки. И тут молодое советское государство поступило мудро. Колхозникам паспорта не выдавались. А колхозниками на добровольно-принудительной основе стали все. Тех, кто против, отправили далече, так что уехать из деревни никто не мог. Без документов куда податься? Но какой бы трудной ни была жизнь — она продолжалась.

Подошел срок Акулине готовить себе приданое: вышитую рубаху, вышитую панёву, передник, самотканый пояс, цветастый платок, душегрейку, полотенца из отбеленного льна, вышитые красными и черными нитками по краям и обвязанные кружевами. Всё добро складывали в сундук. Обитый полосками железа в клеточку и раскрашенный в красный и зеленый цвета, сундук издавал мелодичный звон, когда ключ с вензелями отмыкал его.

Весенние работы закончились, но дел хватало и на подворье. На рассвете, с первыми петухами, надо было затопить печь — заварить свинье пойло, напоить корову, выгнать её в стадо, сварить семье прокорм на день — обычно кашу или постные щи, потому что мясо было только осенью, да чуть дольше половины зимы — на большее забитой по осени скотины не хватало. Натаскать воды для полива огорода и других хозяйственных нужд. Воду таскали на коромысле с реки, своего колодца не было. И только когда вечерние сумерки спускались на деревню и вернувшееся стадо разбредалось по стойлам, когда струи молока переставали бить в подойник, а куры утихомиривались на насесте — парни и девушки направлялись за околицу. Там Акулина и увидела высокого статного красавца — Тимофея. Самые красивые деревенские девушки оказывали ему знаки внимания. Самые завидные семьи были не против такого зятя. Хотя в деревне нет секретов и все знали, что Тимофей — сирота и на руках у него младший брат. Невысокая, тоненькая как тростинка, голубоглазая, с чистой белой кожей и румянцем во всю щеку, с выбивающимися из под платка черными, слегка вьющимися волосами, Акулина только украдкой поглядывала на Тимофея. Лет ей было ещё мало, да и не шла ни в какое сравнение со статными, пышногрудыми девушками, семьи которых жили куда в большем достатке. Деревенская молва уже наметила Тимофею невесту. И Акулина бежала вечерами за околицу с замиранием ожидая, что вот сегодня Тимофей пойдет провожать намеченную деревней избранницу, а там и сватов пошлет. Акулина проклинала тяжелые ведра с водой, которые сызмальства приходилось таскать — может и выросла бы поболее, ведь в семье она была самая маленькая. Может тогда и Тимофей бы взглянул. Да на годочек бы хоть постарее быть. А так, по деревенским меркам, она еще не на выданьи была. Только Тимофей вечер за вечером уходил с посиделок один, не провожая девушек и не оказывая особого внимания ни одной из них.

Щёки Акулины горели все сильнее, и теплый летний вечер не мог остудить жар, который светился в её глазах. Сама того не замечая, Акулина всё чаще и дольше смотрела на Тимофея. Помня о том, что лет ей еще мало, она наблюдала со стороны веселье старших подруг, лишь изредка вступая в разговор или подпевая затянутую кем-то песню. А когда все расходились по домам мечтала, что вот дойдут до её ворот, все пойдут дальше, а Тимофей останется рядом с ней. От этих мыслей слегка кружилась голова, и Акулина почти не замечала, что творится рядом.

Сумерки становились всё гуще. Темнота растекалась в ветках яблонь у домов, погружая деревню в ночную дрёму. Летние ночи коротки. Встает деревенский житель с рассветом и работает до заката. И, молодежь, утомленная за день, кто парочкой, кто небольшой компанией, расходилась по домам.

Акулина встала со ствола старой березы, когда-то поваленной ветром, отряхнула подол, проверила не помялся ли пока сидела и, поправив кончики платка на голове, направилась к дому. Пройдя совсем немного, оглянулась, поискала глазами Тимофея. В вечерней темноте виднелись только очертания светлых девичьих нарядов. Голосов почти не было слышно, дневная усталость давала о себе знать, но молодость, всему наперекор, иногда звучала тихим девичьим смехом.

Возле ворот своего дома Акулина остановилась. Девчата и парни, которые еще не разошлись по домам, один за другим исчезали в ночи. Она повернулась к калитке и скорее почувствовала, чем увидела — кто-то стоит в нескольких шагах от неё.

— Не пугайся, это я…

Акулина сама не зная почему, шагнула к дому. И не то чтобы испугалась, а просто мечта, неожиданно превратившаяся в явь, сделала соседний забор, ворота её дома и всё-всё вокруг неправдашным. Ей казалось, что это не она, а кто-то другой на её месте. И виделось и слышалось всё будто бы со стороны.

— Это я, Тимоха, — решив, что она испугалась, не разглядев его в темноте, он шагнул и оказался почти рядом с ней.

Если бы Акулина подняла голову, то, наверное, коснулась бы своим лбом его губ. Она чувствовала его дыхание, как подол, отдуваемый легким ветерком, задевает его сапоги… Молчала секунды, минуты… и через тридцать лет не знает — сколько…

— Ты не думай, я не в обиду и не для насмешки.

Стоять так было невозможно, и Тимофей отошел к воротам. Привалившись к столбу, сунул руки в карманы. Темнота скрывала выражение его лица и глаз. Но голос… Ноги Акулины совсем онемели. Счастье теплой волной накрыло тоненькую фигурку.

— Вставать скоро… — она зачем-то развязала и снова завязала платок.

— Ладно… Не против, если завтра при всех подойду и провожу? — вглядываясь в темень, Тимофей пытался разглядеть её лицо.

Тишину летней ночи нарушали лишь куры, гнездившиеся на насесте.

— Не согласная, значит? — его голос дрогнул.

— Нет, я…я… — от волнения голос у неё пропал, — я киваю…

— Что ж, вставать и мне на заре. Тогда до завтра.

Она кивнула и прошла мимо него в калитку.

Говорят, что Бог любит троицу. Так вот эта ночь была первой из трёх самых счастливых в её жизни. Вторая — ночь перед свадьбой. Ожидание счастья. Заботы родительского дома уже позади, а своих ещё нет. И самое большое счастье — ночь после рождения дочери. Когда после всех дневных волнений и болей они с Тимофеем, положив между собой махонький свёрток, старались затаить дыхание, чтоб не разбудить их доченьку. Как коса из трех прядей, сплелась её жизнь из этих трех ночей. Сплелась и завязалась в тугой узел. Но в тот летний вечер для Акулины всё только начиналось…

После свадьбы жили в доме Тимофея. Родительский дом он решил оставить младшему брату, а для своей семьи построить новый.

Посадили большое поле картошки. Заняли под неё весь надел и огород возле дома. Чтоб урожай был хорошим, под каждый корень, во время посадки положили навозу. Все лето таскала на коромысле воду, поливала, окучивала — и осенью накопали знатный урожай. Было чем кормить скотину и самим кормиться. Ухоженная и сытая корова давала хороший надой. Молоко почти всё продавали, собирая деньги на приобретение стройматериалов для дома.

Устинья в это время уже имела четверых детей, мал мала меньше. Жила очень голодно и Тимофей, видя, как переживает Акулина, велел ей каждое утро кувшин молока относить сестре.

Прошла зима. Жили дружно. Брат у Тимофея был работящий, старался вовсю, зная, что когда молодые построят себе дом, у него останется родительский. Был Тимофей старше Акулины и в первые же недели совместной жизни обсудил с Акулиной, что дитё пока им заводить рано, вот построят дом, тогда и родят. Акулина согласилась, видя тяжёлую, беспросветную жизнь вечно беременной старшей сестры. Однако по молодости лет и темному неведению Акулины Тимофей сам оберегал её, оберегал любя…

Череду воспоминаний прервал шорох в подъезде, кто-то из припозднившихся соседей возвращался домой.

Акулина посильнее натянула на голову шерстяной платок. Волна непонятного беспокойства пробежала по её телу. Уже не чувствовалось тепло батареи, лежать стало невмоготу. Она встала, вернулась в комнату. Устинья дышала тихо, почти бесшумно, подложив под щёку сложенные лодочкой ладони.

Взгляд упал на кровать — и те же подушки, и та же перина, и одеяло то же… Эти вещи хранили память тех ночей. Акулина неслышно подошла к кровати, откинула угол одеяла, разгладила и поправила подушку у стены — это место Тимофея. Она спала с краю, что б вставая первой по хозяйству, зря его не тревожить. А позднее рядом расположилась люлька их маленькой дочери. Тихо-тихо прилегла на край и накрылась с головой. Ночь за окном текла медленно, жизнь прошла быстро…

Акулина лежала и всей душой верила, и не было в мире силы, которая могла бы её разуверить, что Тимофей вернется. Возвернётся, возвернётся…

А воспоминания наплывали и наплывали, хотя за все эти годы не было ни одного дня, часа, минуты или секунды, чтобы она его не помнила. Так и жила в вечном ожидании. И, кто знает, было это её болью или спасеньем от боли. Только Акулина знала — была это любовь, вечная, без начала и конца.

Осенью картошку продавать не стали, а перебрав и просушив спустили в подпол, рассчитывая весной продать дороже. Так оно и вышло. Ещё и Устинье не одно ведро унесли. К лету собрали деньги от продажи молока и оставшейся картошки, и, закупив необходимый материал, приступили к строительству. Вывели стены, поставили стропила, закрыли крышу. Но денег на покупку досок для перекрытия всего потолка и пола не хватило. Поэтому пол оставался земляной. Акулина была несказанно счастлива. Оба мечтали, что опять подкопят денег и достроят свой дом. В это время выяснилось, что Акулина понесла. Свою беременную жену Тимофей старательно оберегал, и все было нормально. Они планировали, что на будущий год Тимофей достроит дом и вся их семья переедет в него жить. Подошел срок, у них родилась дочь. Миновала вторая счастливая ночь Акулины. Девочка росла розовощекой и весёлой. Вот у неё уже косички отросли и Акулина вплетает в них атласные ленты. Однако человек предполагает, а Бог располагает. Тимофея забрали служить в армию. Часть их стояла недалеко и поэтому, выспросив разрешение, Тимофей изредка, отмахав не одну версту, прибегал в деревню, чтобы помочь Акулине. Нравы в деревне строгие и, чтоб не жить в одном доме с молодым и холостым деверем и не наделать по деревне разговоров, она перешла жить в недостроенный дом.

Непокрытый ли земляной пол виной, или так на роду написано, только девочка заболела. Ни подводу, ни лошадь председатель не дал. Дел в хозяйстве не невпроворот. И, оставив девочку на Устинью, Акулина сбивая ноги в кровь, пешком бежала в райцентр — там был медпункт. Условившись, что врач приедет на попутной подводе, не отдыхая, тем же ходом бросилась назад. Врач приехал на следующий день, выписал лекарства. Сказал, что дело серьёзное, и он на днях наведается с какой-нибудь попуткой. Акулина собрала все свои сбережения и вместе с врачом вернулась в райцентр. Купила выписанные лекарства и опять пешком бежала домой. Третий, четвёртый, пятый день… Жар не спадал. Потное, малиновое от жара личико дочери таяло день ото дня. Приехавший врач выписал новые лекарства и сказал, что достать их, наверное, она не сможет. Но Акулине повезло — она купила нужные таблетки.

Тимофей получил письмо жены — написанное печатными буквами, Акулина окончила только два класса приходской школы. Писала, что дочка горит, лекарства не помогают: "Как быть — присоветуй?" И столько боли в каждой неровной букве и кривой строчке. Но командир и слушать не стал. Не мужичье это дело с детскими соплями валандаться. Только не было для Тимофея такой мировой проблемы, которая бы стала ему дороже этих двух людей — жены и маленькой дочки. На попутке, на подводе, пешком, добравшись до райцентра побежал в медпункт. Врач сказал, что теперь как бог даст.

— Где взяла твоя Акулина таблетки, которые я выписывал без всякой надежды, что их можно достать — не знаю.

Не дослушав врача, Тимофей выскочил во двор. Поняв, что надеяться на попутный транспорт не приходится, зашагал по просёлку, прося об одном: "Спаси и помилуй". Еды у него с собой никакой не было, денег тоже и, чувствуя, что шаг его становиться всё мельче, Тимофей поднял лицо к небу: "Господи, попутку бы, али подводу…"

Пыльная просёлочная дорога бесконечной лентой уходила к горизонту. Тимофей все шагал и шагал. И, когда добрая половина пути была уже позади, а солнце перевалило за полдень, за спиной послышался скрип деревянных колес и стук лошадиных копыт об утрамбованный просёлок. Не веря своим ушам, не оглядываясь на приближающиеся звуки, Тимофей посторонился на обочину. Телега, запряженная тощей клячей, обогнала его и, проехав несколько метров, остановилась.

— Тимоха, сщёль?

Тимофей смотрел в знакомое лицо деревенского соседа и не верил своим глазам.

— Садись, сщёль.

Мужик поёрзал на подводе, будто стараясь уступить ему место. Тимофей устроился с краю, и конские копыта опять застучали о просёлок. Какое-то время ехали молча.

— Тебя отпустили, али как? — к Тимофею повернулось загорелое до черноты, всё изрезанное морщинками, лицо возницы.

— Али как, — Тимофей посмотрел на мужика и вдруг понял, что ничего он у него про своих не спросит. И вообще, ему самое главное успеть добраться, а там он их защитит, он им поможет. Да, конечно, одна Кулинка, а уж вместе-то они справятся. От чего защитит, с чем справится, до чего добраться — он и сам не знал.

— Я третьего дня из деревни, ну тады у вас по хозяйству Устишка справлялась. Знать твоя неотлучно при девке.

— Да, ты особливо-то не убивайся. Может ещё обойдется. Ну, а ежели воля божья, так ваше дело молодое, так что и не будешь знать куды от энтих детишек деваться.

Тимофей не ответил. Он мысленно погонял лошадь: "Пошла, милая, пошла-а-а…"

Начинало вечереть, когда, громыхая на ухабах и колдобинах, телега въехала в деревню. Тимофей соскочил на онемевшие ноги, натянул поглубже пилотку, кивнул вознице и, почти бегом, направился к своему дому.

Во дворе никого не было. Стадо ещё не вернулось, и загон для коровы был пуст. Две курицы, ухватив одного червяка, тащили его в разные стороны. Ноги подкосились. Тяжелое предчувствие навалилось на плечи черным мохнатым комом. Он медленно опустился на ступени крыльца, прислушиваясь в тщетной надежде услышать детский топоток или смех, или уж плачь, но в доме стояла тишина.

Тимофей поднялся, одернул гимнастерку, двумя руками поправил пилотку и открыл дверь.

В переднем углу, возле иконы горела лампада. На дощатом столе стоял граненый стакан воды, прикрытый ломтиком хлеба. Легкий запах ладана кружил в избе, выбиваясь наружу. Этот едва уловимый запах и придавил его к ступеням крыльца.

Рядом со столом, на табурете сидела маленькая, сгорбленная фигура. На скрипнувшую дверь она повернулась, подняла голову, и Тимофей увидел бледное, без единой кровинки лицо. В сумраке комнаты глаза казались синими до черноты. Черная юбка складками стекала на земляной пол, темный платок, обрамлявший это лицо, завершал картину. Лицо дрогнуло, исказилось и слезы одна за другой покатились по щекам, догоняя друг друга и солёными каплями падая с подбородка.

Тимофей гладил её голову, плечи и чувствовал, как бьется под руками в беззвучных рыданьях оттого, что ком сдавил горло, самое дорогое и теперь единственное существо.

Разделённое горе легче. И Акулина, которая за все похороны дочери так и не проронила не слезинки, хотя Устинья, видя её состояние, уговаривала: — " Поплачь, легче станет", — впервые вздохнула полной грудью. Горе никуда не делось, но жизнь продолжалась.

Окинув мужа взглядом, увидела покрытое слоем дорожной пыли лицо, значит пешком не одну версту отмахал, да и котомки за плечами не было.

— Счас, печь затоплю, воды в чугуне согрею — умоешься. А уж баню завтра истопим. Тебе назад-то когда?

— Я свою пайку старшине отдал, так он меня на эти дни прикрыл. Будто у него на работах я. Так что с рассветом назад. Только… — только язык не поворачивался сказать, что вот на могилку к дочери сходит.

— Ну, что ж, с утра и сходим, может, что по-своему поправишь.

Акулина смотрела на мужа и понимала, что ни вчера, ни сегодня маковой росинки у него во рту не было. Пайку отдал старшине, а деньги откуда у солдата? И этот покрытый дорожной пылью, пропахший солдатским потом, голодный и предельно уставший человек — её защита, её надежда, её жизнь и любовь.

Она засуетилась у стола — поставила чугунок с картошкой в мундире, в чашку наложила квашеной капусты, солёных огурцов, развернула белёное холстяное полотенце, вышитое по краям красным и черным крестом, отрезала от каравая пласт хлеба.

От одного вида еды у Тимофея в животе громко заурчало. Голод с новой силой напомнил о себе. Однако он поднялся с лавки и попросил: "Слей на руки."

Акулина перекинула через плечо полотенце, опустила в ведро ковш и они вышли во двор. Холодная вода смывала дорожную пыль, принося облегчение душе и телу. Боль утраты смешивалась с ощущением домашнего тепла и заботы.

Акулина собрала его вещи.

— На-ка вот портки чистые, казенную одёжу в порядок произведу. Больно грязна. А то до завтра не успеет высохнуть.

— Ты-то вечерять будешь? — Тимофею жаль было терять каждую минуту. И Акулина так же как он дорожила этим временем.

— Я в доме простирну, покель ты ешь.

Вернулось стадо. Акулина подоила корову, поставила перед Тимофеем крынку теплого парного молока. Не переливая в кружку Тимофей пил, Акулина стояла рядом, и он ощущал возле своего плеча её дыхание и хотел только одного — чтоб мгновенье это продолжалось вечно.

Ночь наступила темная, безветренная. На небе ни звездочки. Всё тучами заволокло. Дождя тоже не было. Тучи тянулись от горизонта до горизонта, черные, высокие…

Намаявшись за последние дни, прижавшись друг к другу так, что и водой не разольёшь, оба уснули.

Акулина проснулась первая. Перевернула другой стороной одежду Тимофея, сушившуюся на натопленной печи. Напоила корову и выгнала в стадо. Когда вернулась в дом — Тимофей стоял уже одетый.

— Пора, а то признают дезертиром, не скоро свидимся.

— С кладбища-то зайдем ещё домой? — всё понимая, Акулина всей душой всё равно пыталась отдалить минуту расставания…

— Нет, вишь солнце уже высоко, а идти сама знаешь сколько.

Акулина подошла к висевшему на стене зеркалу в прямоугольной деревянной рамке, сняла прикрывающую его тряпицу. Провела гребенкой по черным, слегка вьющимся волосам, повязала на голову вчерашний платок, и они вышли из дома. Шли рядом, прикасаясь друг к другу руками.

На маленьком холмике ещё не просохла утренняя роса, и суглинок казался розоватым в лучах восходящего солнца.

Акулина стояла, скрестив на груди руки и, сама не ведая зачем, присматривалась к окружающей местности, будто не жила тут всю жизнь, запоминала приметы. Не могла она тогда знать, что пройдет три десятилетия и будет она стоять на этом же месте и кто знает, найдет ли этот холмик.

Тимофей присел на корточки, развязал собранную Акулиной котомку, достал нож, поднялся и, отойдя немного в сторону, нарезал пласты дерна. Аккуратно обложил дочкину могилку. Встал, одернул гимнастерку, снял пилотку, перекрестился: "Прости отца своего, не смог тебя уберечь." Развернулся и зашагал прочь, стараясь скрыть от Акулины нахлынувшие слёзы.

Акулина шла следом. За погостом они сравнялись.

— Я тебя провожу чуток.

Некоторое время шли молча, Потом Тимофей остановился, взял её за плечи, поцеловал в щеку, лоб, нос… платок давно сбился, крепко прижал к своей груди.

— Иди назад, я вслед погляжу, как до околицы дойдешь. А то буду душой болеть, как ты вернулась. И жди, я скоро вернусь. Уж к половине срока подходит. Дослужу уж и возвернусь.

Это была весна сорокового года.

Акулина вернулась домой. Постояла немного на крыльце и пошла к Устинье.

— Устишка, пусти ко мне Лёнку пожить. И тебе на один рот меньше и мне легшее. А с Илюшкой водиться она к тебе будет прибегать. Да когда и ко мне заберёт, ничего особого.

Раньше, когда Устинья родила свою первую дочь — по рязански Лёнку — потом по паспорту Елену Тихоновну, Акулина была ещё не замужем и первую дочь Устиньи вынянчила она. Привязанность между ними была особая. Лёнка и так была частым гостем в доме Акулины.

— Ну, щёж. Приданое её не велико. Бог с вами.

Устинья понимала, как тяжело Акулине, одной в осиротевшем доме. Да и с дочерью она не расставалась, дома были рядом.

Так и жила это лето кудрявая русоволосая Лёнка на два дома. Отец её, Тихон Васильевич, уехал в далёкие края. Искать лучшей доли для своей семьи. И Устинья осталась одна с четверыми малолетними детьми.

Каждое утро, как только Акулина, подоив корову и процедив молоко, выгоняла её в стадо, Лёнка с крынкой молока бежала домой. Дома её ждали; Наська — позже по паспорту Анастасия и по жизни Надежда Тихоновна, Ванька — Иван Тихонович и самый маленький — Илюшка. Был Илюшка непоседлив и шкодлив. Отличался не только неспокойным нравом, но и зелеными как омут и прозрачными как чистая вода глазами. А ещё был он вихраст и кривоног. Ему, как самому малому, выделялась самая большая доля молока, остальное делилось между Наськой и Ванькой поровну. Своя телка была ещё молода и молока не давала, поскольку ещё не разу не телилась.

Жилось семье голодно и холодно. Устинья с раннего утра уходила на работы в колхоз. Как она потом говорила, работала за "палочки". Тихону, хоть и выписали паспорт, но с тем условием, что Устинья отработает положенные ему трудодни. Определялся объём работы, который засчитывался за один трудодень и в ведомости напротив фамилии ставилась палочка. После сбора урожая подсчитывали у кого сколько трудодней, потом правление колхоза определяло сколько и чего будут выдавать за каждый отработанный трудодень, и таким образом должен был производиться расчет с колхозниками. Каждый должен был получить определенную долю заработанного в коллективе. Поэтому работала Устинья от зари до зари, думая о том, чем будет кормить свой "выводок" зимой. Акулине надо было работать только за себя, потому что Тимофей был призван на службу в Красную Армию. Добросовестная и трудолюбивая, к осени она заработала даже больше трудодней, чем ей было положено.

Местная ребятня, та что постарше, помогала родителям по хозяйству. Таскали воду для полива, пололи, окучивали… Но деревенское детство и деревенское лето без речки не бывает. И детвора в жаркий полдень плескалась в теплых струях до посинения и грелась на горячем песке у разведенного костерка.

Как умудрился непоседливый Илюшка поранить свой зеленый глаз — не видел никто. И теперь уже Устинья шагала в райцентр, неся на плечах своего младшенького.

В больницу его не положили. Работников лечить негде. Но лекарства прописали. И Акулина, и Устинья, и даже маленькая Лёнка старались, как могли. Однако легче Илюшке не становилось. Постепенно острая боль понемногу стала уходить, но глаз стал уменьшаться и вовсе закрылся. Врачи Устинье объяснили, что может быть и можно было что-то сделать, но надо было сразу ехать в Москву и там проходить курс лечения. Устинья погоревала, да только куда бы она остальных дела, уехав с Ильей в Москву. Да и на какие деньги в Москву-то ехать? Так и остался у Илюшки один прозрачный как родниковая вода и зеленый как омут — глаз.

Вскоре вернулся в деревню из своей поездки Тихон Васильевич. Стал рассказывать, что был в Сибири и люди там живут не в пример лучше. В городе в магазинах можно покупать хлеб и белый и черный, на стройке платят зарплату, и денег хватает, чтоб есть досыта, да так что берут всё больше белый хлеб, а он — что наши булки.

Как-то вечером, уже затемно, когда корова сонно пережевывала в своём стойле сено, а куры угомонились на насесте, в дом Акулины прибежала встревоженная Устинья.

— Мой-то совсем ополоумел! Говорит — сторговался с председателем, выдаст он на меня ему докУмент, собирай, говорит, табор, едем. А куды ж я?! Четверо малых, да мать совсем обезножила, зрение — на вытянутую руку не видит. Опять же дом, какой-никакой огород бросить, телку зарезать. Страх. Боюсь поперемрём все по дороге, али там на чужбине. Сибирь. Помнишь, когда раскулачивали, наших деревенских туды ссылали. В хорошее место на верную погибель не ссылают. А он туда всех нас волоком волочит. О…о…ой! — запричитала Устинья.

Акулина молчала. Смотрела на Устинью, на её большой живот от того, что ест она почитай одну траву. То постные щи из крапивы, то огурец, то какую другую зелень. Чтоб насытить утробу такой пищи надо много съесть, работа-то тяжелая, а толку от такой еды мало. Худые ноги с потрескавшимися в кровь пятками и такие же худые натруженные руки. Хоть и взяла на себя Акулина Лёнку, но одна она всю их семью не спасёт.

— Не знаю, что тебе присоветовать. Дом покель не продавай. Уж ежели хужей чем тут будет — ворочайся. Тишка же твой приехал. Значит, и вы не пропадете в дороге. За домом я присмотрю. Всё одно ты его не переспоришь.

Акулина замолчала. А Устинья как-то враз успокоившись, рассудила:

— Да уж хужей-то навряд ли будет. Вишь, говорит, хлеба сколь хочешь и не чета нашему.

— Мать оставьте покель на меня. Куды тебе с такой оравой…

— Ну, щёжь? Советуешь сбираться?

— Да уж не тяни, покель пачпорт дают. Тишка твой, хучь и баламут, а пачпорт на тебя выпросил. Виданное ли дело? Как энто он председателя уговорил?

— Да ить деньгами. Сколь привез, на дорогу оставил, а остальное ввалил.

— Сбирайся. Да отпиши потом. Я тебе конвертов дам с адрестом, для Тимохи подготовила, ему пишу. Тебе адрест напишу, а обратный и письмо — кого попросишь. В городе люди грамотные. Да не тяни, покель председатель не передумал. А то и деньги пропьёт и пачпорт не даст.

Сама Устинья была неграмотной. Походила в церковно приходскую школу каких два или чуть более месяца. Некоторые буквы помнила, да и то не все. А писать и читать так и не научилась.

Сказать, что испытывала Устинья — она и сама не смогла бы. Тут она родилась, выросла, тут был её дом, и ничего другого она не знала. Но, тут была тяжелая работа с рассвета до заката, полуголодное существование и ждала её здесь, если повезет дожить, безрадостная старость.

Была Устинья среднего роста, русоволоса и голубоглаза. Черты лица правильные — хоть картину пиши. Терпеливая и сильная душой и телом. Женщины из рода Тюрютиковых имели в деревне славу сильных, умных и выносливых. Поэтому в девках долго не засиживались. Однако по деревенскому обычаю подчиняясь мужу, ни унижать, ни оскорблять себя не позволяли. Как им это удавалось? Кто знает? Бабы говорили — нрав показывают. Но лишку никто из Тюрютиковых себе не позволил. А вот мужики, здороваясь, шапки снимали.

— Картошка посажена и свой, и наш огород — куды тебе… Устинья в тревоге и раздумье смотрела на свою младшею сестру.

— Может кого найму. Картошкой и рассчитаюсь. Всё лучшей, чем под снег уйдет.

— Страх берет — еду незнамо куда. Детей с собой тащу. Мать, почитай, беспомощную покидаю. Тебя закабаляю — не кажный мужик выдюжит, — Устинья сидела за столом прямо, положив перед собой натруженные руки.

— Чего воду в ступе толочь? Не рви душу ни себе, ни мне. Езжай с богом. Что Бог не делает — всё к лучшему, — Акулина аккуратно вороньим крылом обмела припечек и повернулась к сестре.

— И так и этак прикидываю. Только ты об детях подумай. Что их тут акромя тяжёлой работы впроголодь ждёт? Хучь и самой боязно, но уж лучшей я тут покель поберегу, щеб ежели что, то назад вернуться было куда. А Тихон твой приехал — с лица сытый, да и денег привез.

Хлопнула калитка и по крыльцу прошлепали босые ноги. В приоткрывшуюся дверь просунулась русая голова крепыша Ивана.

— Мамань, за тобой послали.

— Заходи, не стой в дверях. — Акулина отрезала ломоть хлеба, налила кружку молока.

— Садись, повечеряй.

Иван чинно, как будто не был всегда готов выпить хоть целую крынку молока, подошел к столу, сел на лавку рядом с матерью и принялся есть. И хлеб, и молоко исчезли в мгновенье ока. Иван посмотрел на мать, всё ли так?

— Пойдем уж. И вправду заждались теперь.

Устинья встала, повернулась к образам, привычным жестом перекрестилась и направилась к дверям. У дверей остановилась:

— Дай тебе бог счастья, доли и доброго здравия, — Устинья окинула взглядом сестру, немудрёное убранство горницы, поджала губы и, поправив платок на голове, вышла, пропустив вперед Ивана.

Вечерние сумерки заглядывали в окна домов. Доносились обрывки песни. Это девчата за околицей пели, а теплый летний ветерок разносил их слова по деревенской улице. Устинья вдруг почувствовала, что трава под её босыми ступнями, стелется, словно шёлк, что небо над головой бескрайнее, а воздух наполнен легким запахом березового дыма, от топившихся у реки бань. Пройдет полвека и Устинья, глядя из окна пассажирского вагона на проплывающие мимо леса и перелески, скажет: "А небо-то тут с овчинку…" Только тогда всё будет в прошлом, а пока всё ещё впереди, всё еще впереди…

За суетой и волнением в подготовке к отъезду пролетела неделя. Мать переселили к Акулине и устроили на печи — там теплее. Днём Акулина помогала ей перебраться на завалинку, а если было пасмурно — то на лавку к окну. Телку прирезали и продали. Соседи смотрели на них как на ополоумевших. Середь лета, когда скотина на вольной траве бока наедает, семья, которая перебивается с хлеба на квас, вдруг зарезала тёлку. Мясо хранить негде. Жара. Денег деревенские, чтоб купить, не имеют. Везти в Москву — далеко, по теплу испортится. Поэтому продали в долг. С тем, что осенью деньги Акулине вернут.

Настал день отъезда. Утро выдалось туманное. Во дворе дома Устиньи громоздились тюки, в которые упаковали подушки, тёплую одёжу, какая была, чугуны, и весь остальной домашний скарб. Ребятишки, умытые и одетые во всё чистое, как воробьи на насесте устроились на завалинке. Матери вынесли табуретку и поставили у ворот. Она сидела, поставив перед собой выструганный для неё костыль, опираясь на него узловатыми, тёмно-коричневыми от загара руками и тихо про себя молилась, иногда тяжело вздыхая и произнося вслух отдельные слова. Невозможно было понять — печалится она, или надеется на лучшую долю для дочери и внуков.

Тихон подогнал ко двору испрошенную накануне у председателя подводу, началась погрузка. Сам он укладывал тюки, а Устинья, бестолково суетясь, то что-то поправляла на подводе, то пыталась помочь Тихону в погрузке. Наконец всё уложили. Тихон присел на корточки рядом с тёщей:

— Не тревожься мать, пройдёт каких две-три недели и получишь от нас весточку. А там устроимся и за тобой приеду. Ещё поживём.

— Бог в помощь. Детей берегите пуще глаза свово. А я, щёж, я подожду. Только бы не очень долго, а то кабы не помереть, — Прасковья зажала между колен костыль, обхватила ладонями голову зятя и поцеловала в кудрявую макушку.

— Присядем на дорожку, — Тихон устроился рядом с детьми.

Акулина, тем временем обошла дом, надворные постройки и тоже присела рядом. Устинья села на край телеги, лицом ко всем.

— Пора, — Тихон взял на руки самого младшего — Илюшку и посадил поверх тюков. Семья Родкиных: Тихон, Устинья и четверо их детей тронулась в дальний путь.

Прасковья попыталась встать, но ноги подкосились, и она опустилась назад. Акулина, стояла рядом и смотрела вслед громыхающей по просёлку телеге. Смотрела долго, пока можно было различить сидевших на возу. Потом помогла матери подняться и тихонько повела её в свой дом.

Глава 3

СИБИРЬ

Ехать пришлось в товарном вагоне. С такими тюками и такими деньгами надеяться им было больше не на что. В вагоне было то холодно, то невыносимо жарко. Дети, привыкшие хоть к полуголодной, да вольной деревенской жизни, дорогу переносили тяжело. И Тихон, чтоб хоть как-то облегчить им этот долгий путь, на каждой станции бегал за кипятком. Только, как Тихон с Устиньей не старались, от непривычной обстановки, полуголодного, и трясучего состояния в вагоне, когда и по нужде деться некуда, дети измучились и ослабли.

Рассчитывали, что ехать придётся дней семь. Но это Тихон ехал пассажирским поездом семь дней от Москвы до Красноярска, а грузовой вагон долгими часами и днями стоял то на каких-то маленьких станциях, то в тупиках незнакомых городов. Время тянулось медленно и тяжко. Выходить из вагона было нельзя, потому что поняв, что даже в общем вагоне он свою семью не увезет, Тихон с кем-то договорился, и их заперли в товарный вагон.

В углу вагона, на охапке соломы, подложив под голову мешок с одеждой, и расстелив, добытый из другого мешка зипун, распластав руки, словно крылья, лежала Устинья. На правой её руке примостились Лёнка и Наська, на левой Иван и Илюшка. Тихон сидел возле дощатой стены и сквозь щель вдыхал прохладный ночной воздух. Колеса мерно стучали и измученные дети уснули. Устинья медленно, чтоб не разбудить детей, высвободила руки, и на четвереньках, чтоб не упасть, поезд громыхал и мотался на стыках, подползла к Тихону.

— Маленько уж осталось. Сдюжим. — Тихон обнял её за плечи, погладил по голове.

— Понесла я, Тихон, — тяжелая усталость, беременность и голодный желудок, неопределенность и неизвестность будущего, измученные дети — всё было против нее.

Тихон молчал. Устинья смотрела сухими глазами в темноту ночи. Да и откуда было взяться слезам, когда поезд, бог весть почему, уже вторые сутки то медленно полз, то мчался без остановки, не пойми куда. Когда вода кончилась, то особо не беспокоились, ожидая очередной станции, тогда все, притихнув, прятались в темном углу, пока Тихон бегал за кипятком. Но уже переехали за Урал. Станции тут были редко, а поезд, как говорил Тихон, нагонял расписание.

Тихон молчал. Кто знает, что у него было на душе? О чём он думал, глядя в щелку вагонной переборки?

Устинья не дождавшись ответа, что тут скажешь, поползла назад. Ни злости, ни обиды у неё не было. Жена она его. Вышла по доброй воле. Доля её женская такая. Тошнота от голода и тряски подкатила к горлу. Устинья устроила поудобнее младшеньких мальчишек, натянула на колени юбку и, обхватив их руками, потеряла счет времени. Потрескавшиеся губы беззвучно шептали: "Господи, дай мне силы". И он дал. Потому что не в силах человеческих пережить то, что судьба ей уготовила

Всё когда-нибудь кончается. Наконец, отгромыхав по стрелкам, надергавшись и накатавшись взад — вперёд, вагон остановился. Громкий, эхом разносящийся в утреннем тумане голос, командовал: тридцать четвертому перейти на пятый, а машинисту Фёдорову подойти к станционному диспетчеру. То замолкал, то вновь в утреннем тумане женский голос куда-то посылал вагоны, составы, машинистов…

Дети спали. Устинья в щёлку между вагонными переборками рассматривала кусочек новой жизни.

Тихон тряпицей отёр с лица дорожную пыль, пучком соломы почистил сапоги, Устинья, достав из волос гребёнку, причесала его кудрявую шевелюру. Чуть отодвинули в сторону тяжеленную дверину и, через образовавшийся проём, Тихон спрыгнул на землю. Огляделся. Утро было раннее. Народу — никого. Наказав Устинье с детьми "сидеть и никуды", пошёл искать подводу. Ехать от станции им было далече. В городе на Енисее строили завод, который из леса, коему здесь нет числа, будет делать на всю страну бумагу. Посёлок строителей так и назывался — Бумстрой. Тихону обещали комнату в строящимся бараке. Но Бумстрой находился на правом берегу Енисея, а вокзал на левом. Соединялись оба берега понтонным мостом. Добежав до центрального вокзала, Тихон, к своей радости, увидел даже не подводу, а грузовик, на подножке которого стоял вихрастый рыжеватый здоровяк.

— Далеко ль отсель?

— А вот счас ящики погрузят и на Бумстрой. Тебе — то чего? — здоровяк улыбался весело и добродушно

— Туда же мне.

— Дык, чего. Счас вагон разгрузят. Помогай. Быстрей уедем.

— Семья при мне. Мальцов четверо и жена. Я заплачу. Подбрось.

— На стройку.

— Туды.

В это время к машине подбежал невысокий, кругленький человек и размахивая какими-то бумажками закричал: " Чего тут валандаешься, давай к подтоварнику на грузовую".

— Бу сделано.

Здоровяк шутливо козырнул и кивнул Тихону: "Садись. Твои-то где?"

— Надо быть в том вагоне, где твои ящики.

Тихон вспомнил, что в тот вагон, куда их пристроили за небольшую плату, были погружены ящики и, лишь небольшой кусочек пространства оставался пустым.

— Ну, садись, поехали. Как зовут-то?

— Тихон. Тихон Васильевич Родкин.

— А я — Иван. Иван Каляда, — и он протянул Тихону сильную, цепкую руку

Подъехали к вагону. Следом подошли четверо мужиков. Влезли в вагон, оглядели груз и велели Ивану, откинув задний борт, подъехать как можно ближе. Перебросили из вагона на машину доски, и выгрузка началась.

Всё это время Устинья стояла в стороне, остальное семейство располагалось рядом с ней. Тихон с удивлением увидел в легком утреннем тумане за спиной уставшей и измученной Устиньи, чуть отстранившись друг от друга, стояли две девушки — подростки. На темном фоне вагона четко проступал контур уже сформировавшихся линий Елены и еще детские очертания Анастасии. Обе русоволосы, голубоглазы и кудрявы, — "В меня", — подумал Тихон. Иван, сидя на корточках, что-то рассматривал на земле, а вездесущий Илюшка, крутился под ногами у мужиков и мешал разгрузке.

Наконец, всё было перегружено в машину и только в углу вагона на соломе оставались тюки приехавшего семейства.

Иван, легко перемахнув через борт полуторки, кивнул Тихону: "Подавай".

Устинья засуетилась помогать, но Тихон, глянув ей в лицо, легонько отстранил: "Садись в кабину, да малого забери", — кивнул на Илью. Тюки перебросали в кузов и уложили в свободном от ящиков углу. Тихон с дочерьми и Иваном устроились поверх. И только шебутной Илья никак не хотел лезть в кабину. Упирался и ревел так, что все невольно рассмеялись над его страхами.

— Щёж? Лёнка с Наськой пусть садятся в кабину, а мы с тобой, — кивнула на пацанов Устинья.

Илья в тот же момент оказался рядом с отцом и, вцепившись тонкими загорелыми ручонками в отцову штанину, примолк. Иван устроился между родителями и полуторка тронулась.

Солнце к этому времени поднялось, туман рассеялся, и Устинья могла рассмотреть деревянные и кирпичные дома, множество которых они проезжали, людей, спешащих по своим делам и одетых совсем не так, как у них в Покровском. Проехали магазин, на ступенях которого стояла баба, держа в руках сетку битком набитую продуктами. Баба щурилась на солнце и незлобно с кем-то переругивалась. Машина проехала. А Устинья всё думала: да ежели бы ей такую сетку, разве бы она стояла, опрометью бы домой бежала. Устинья успела разглядеть три казенных буханки хлеба.

Машина подъехала к огромной реке. У Устиньи захватило дух. Такая мощь плескалась и перекатывалась гребешками волн. Город и река находились в котловине, склоны которой покрывал лес. Дуновение ветерка приносило то дурманящий, напоенный травами, то незнакомый, тревожный и совсем не лесной запах.

Иван и Илья, крепко держась за отца не отрываясь, облизывая пересыхающие губы, хлопая слезящимися от встречного ветра глазами, смотрели по сторонам.

Устинье было страшно и радостно одновременно. Любовь к мужу горячей, непобедимой волной захлестнула её.

— Тиша…

Он открыл глаза, прижал ближе сидевшего между ними Ивана, протянул руку и обнял её за плечи.

Машина встала в очереди на понтонный мост. Все задремали в ожидании. Но вот что-то лязгнуло, и машина медленно поехала. Ехать было страшно. Устинья чувствовала, как сердце ёкает от страха, а в глазах Тихона искрились смешинки. Совсем как в молодости. Ох, не зря она пошла за него, не зря. Вона, где они теперь. И Тихон все знает и ничего-то не боится. Устинья гордилась своим мужем. Страх за будущее и детей отступил. Новые впечатления оттеснили куда-то мысли о матери, доме и Акулине.

Тем временем машина переехала мост и запетляла по незнакомым улицам. А когда остановилась, Устинья увидела, среди бескрайнего песчаного поля ровными линейками стояли новенькие бараки. Тот, возле которого они остановились, был ещё не закончен. На краю крыши сидели мужики и стучали топорами. Метрах в десяти от него расположился небольшой дощатый белёный известкой сарайчик, имеющий два раздельных входа. Устинья поняла — это по нужде. Людей-то здесь вона сколько живет, но вот зачем рядом новенький такой же белёный ящик с крышкой, Устинья узнала много позже.

Иван высунулся из кабины:

— Скидывай, Тихон, вещички. Тут ещё не заселённые комнаты есть. Пусть жёнка с детьми тут подождут, а я тебя до кадров доброшу, да под разгрузку.

Вещи сгрузили. Тихон пересел в кабину и машина, фыркнув, уехала.

Устинья сидела на тюках. Лёнка и Наська спрятались в тени постройки, присев на завалинку. Иван степенно ступая и осторожно выглядывая из-за косяка пошел исследовать коридор барака. И только непоседливый Илюшка уже успел обежать вокруг барака и с криком: "Маманя, тут наксвозь диря!", — зашлепал босыми ногами, обгоняя Ивана, в коридор барака.

Ждать пришлось долго. Девчонки прикорнули на узлах. Иван устроился в тени на завалинке и только Илюшка бежал с очередной новостью: "Мамань, там такая труба железная с ручкой, но не колодез, вода из неё холодная бежить и вкусная, страсть".

В руках Илюшка держал за крышку распечатанную консервную банку, полную холодной и, правда, очень вкусной водой.

Развязав мешок, Устинья достала два ведра и отправила девчонок по воду. Когда Тихон вернулся, семья, умытая и причесанная Устиньиной гребёнкой, сидела на завалинке.

— Наша двадцать третья — голос его звучал уверенно, а в глазах блестел тот же огонек, что и у Илюшки, когда он банку с водой принес.

Замка на двери не было. Но, с обратной стороны двери был прибит железный крючок. С этим крючком, без замка, семья Родкиных пережила в этом бараке много разных — счастливых и страшных дней.

Комнатка была маленькой. Но, измученные дорогой и неизвестностью, все были рады и счастливы, и очень гордились своим отцом. А он рано утром ушел на работу. Часов не у кого не было, но утром загудел гудок и Тихон, встав, умывшись и съев картошку сваренную вечером в мундирах, пошел работать. Устинья, провожая мужа, вышла на крыльцо.

— Боже, да тут никак три, а може и все пять, таких как наша, деревень! — столько народу шло и шло мимо неё.

— Куды же столь?

— На работу, тётка, не боись, обвыкнешь. — Незнакомый мужик, ответил на её невольный вопрос.

Весь день Устинья разбирала привезенный скарб. Ребятишки насобирали деревянных обломков от ящиков, каких-то палок и просто щепок — истопили печь, сварили картоху, накипятили воды.

Лёнка и Наська превратились в Елену и Надежду, почему Надежду? Та только плечами пожала.

— Ты же Анастасия по пачпорту.

— Мамань, ну тож в Рязани, а тут пусть так зовут. — определилась младшая.

— Школа — рядом. Учатся все. Так что с сентября Иван и Илюшка в школу. А мы в ремесленное — учиться какому-нибудь делу. Там одёжу дают бесплатно. Кормят. А потом и на работу направляют. Мы с Надькой уже записались, — Елена поставила на печь утюг, за деревянную ручку подняла его крышку и насыпала нагребённых из печи на совок углей. Достала своё единственное, сшитое Акулиной, платье и на одеяле, разостланном на полу, принялась его гладить.

Устинья днём выяснила, что воду из колонки берут бесплатно и сколько хочешь. Знай, таскай домой ведрами. А большой деревянный дом через дорогу — это магазин. Товару там прорва. Всё продают за деньги, и сколько хочешь. А люди ничего не хватают, так что и к вечеру нераспроданный хлеб остался.

Вечером, когда Тихон вернулся, дома был полный порядок. Кровать собрана и заправлена. На стене прибита вешалка, на ней развешаны зимние одёжки и сверху прикрыты натянутой на веревку цветной занавеской. Для детей, из оставшихся вещей, сложена аккуратная лежанка, тоже заправленная цветным стеганым одеялом, у стены возвышались привезенные подушки. Новый крашеный пол намыт до блеска. На истопленной печи укутан чугунок с картошкой.

— Накось, — Тихон протянул Устинье зеленую денежную бумажку.

— Аванс. Бери, да иди в магазин за хлебом, да соли прихвати. А я покель умоюсь. Да, придешь вечерять будем. А завтра, я договорился, стол и табуретки на всех справим. С получки рассчитаюсь.

Слов у Устиньи не было. Она молча взяла деньги и пошла в тот самый магазин. Там долго прикидывала взять только черный хлеб, или еще и булку белого прихватить. Наконец, взяла три булки черного хлеба и одну белого — с кипятком попьют.

В этот вечер впервые за много лет семья ела досыта хлеба, а потом пили кипяток, вприкуску с белым хлебом.

Засыпая, Устинья шептала: "Надо Кулинке с матерью завтра отписать".

— Отпишем, отпишем. Приду вечером с работы и отпишем.

Глава 4

ПОКРОВСКОЕ

Раннее деревенское утро ещё только наступало. Чуть заалел восток. Сквозь ночные облака проглянули кусочки светлеющего неба. Воздух был прохладен, и даже роса ещё не выпала.

Акулина уже проснулась. В доме стоял серый предрассветный сумрак. Мать спала тихо, как ребёнок. Отсыпалась за всю свою трудную жизнь.

Наступила пора окучивать картошку. Письма от Устиньи ещё не было. Тимофей же отписал, что до части добрался благополучно и сильно по дому скучает, и вспоминает каждый вечер перед сном её, и снится она ему каждую ночь, и рад он этому очень. Ещё Тимофей просил продать его выходные портки и нанять работника, потому как столько картохи выкопать ей будет не под силу, а уж в подпол спустить — тяжельше некуда. А весной, к посадке, може как на недельку помочь и обернётся, ежели часть никуда не угонят. А к осени срок его службы подойдет к концу и на тот год картоху он сам выкопает.

Подходило к концу лето сорокового года.

Акулина справилась по хозяйству. Выгнала корову. Поставила на стол кринку молока для матери, взяла тяпку и направилась к Устиньину дому. Решила начать с её огорода. С собой у неё было приготовлено три варёных картофелины, огурец, да молоко в бутылке зеленого стекла, заткнутое тряпицей. Работала Акулина не разгибаясь. Так тоска меньше душу ела, да всяким мыслям отбой был. Ну и работы, в самом деле — конца краю не видать. Когда задеревеневшую спину невозможно стало разогнуть, а старая кофта намокла от пота — хоть выжимай, да солнце уже вовсю разошлось и пекло нещадно, Акулина присела на крыльцо Устиньиного дома, развязала свою котомку и приготовилась есть, но от жары и усталости есть не хотелось. Казалось, конца краю этой картошке не будет. Но, если не поесть, то сил на работу не хватит, помочи ждать не откель. Рассиживаться долго — тоже нельзя. И маленькая тоненькая женская фигурка встала к очередному картофельному ряду.

Когда солнце поднялось в зенит, Акулина закинула тяпку на плечо и пошла к своему дому. Надо было проведовать мать, да натаскать воды для полива огорода.

Мать сидела на завалинке и, не отрываясь, смотрела на дорогу. Видела она плохо, поэтому добиралась до места на ощупь, так что больше прислушивалась, но все равно, взгляд её был направлен на деревенский просёлок.

— Ты хучь поела? Сколь раз тебе говорить, что они только добрались. А там покель устроятся, покель назад письмо дойдет. Чего ты себе душу рвешь? Ослабнешь, куды я тебя потащу?

Никуда Акулина её тащить не собиралась, сама переживала не меньше за Устинью, ребятишек, тоска по дочери, разлука с Тимофеем — заставляли её сердце то комом встревать в горле, то биться так, что дух перехватывало. Но мать было жаль, нельзя было показывать вид, что тоже переживает. Вот она и придумала, что как Тихон обещал, Прасковью заберут с собой, а на дальнюю дорогу нужны силы. На самом же деле, Акулина для себя решила, что дух вон, а уж хотя бы картохой запасётся. Ежели Устинья со своим выводком вернутся, то хоть с голоду не помрут. Ну, а ежели Бог даст, устроятся на новом месте, то вот Тимоха из армии придет и будет решать, как там дальше жить. Тут оставаться, али к Устишке ехать.

Наконец, долгожданное письмо было получено. Акулина, прочитав первый раз, от волнения ничего толком не поняла. Прасковья, вытирая слезы ладошками, просила:

— Сызнова читай, старая я — ничего-то не понимаю.

И Акулина читала его ещё раз, и ещё раз…

Письмо было написано рукой Тихона и говорилось в нем, что всё обустроилось хорошо, что все живы — здоровы, сильно об них беспокоятся. Ещё Тихон советовал продавать все, хоть бы и подешевле, но побыстрее, и ехать к ним. Что жизнь тут не в пример легче.

Акулина как-то сразу успокоилась:

— Ему что? Хучь бы все побросай. Вот ужо картоху выкопаем, весной продадим, Тимоха возвернётся, а там жизть покажет.

И одному богу было известно — что покажет жизнь.

Лето прошло в трудах и заботах о двух домах и старой матери. Брат уехал в Москву на заработки ещё до отъезда Устиньи, да так и пропал. Родственники, которые также ещё раньше перебрались в столицу от голодной деревенской жизни, в ответ на письмо Акулины отписали, что однажды случайно видели его, но сам он к ним не приезжал и где он, и что с ним не знают. Мать плакала и молилась о сыне. Брата Прасковьи судьба занесла на Украину. Писал он редко, однако родню свою не забывал и в каждом письме советовал ехать к нему, потому как город, где он обосновался, шахтерский и деньги он получает хорошие, а ещё уважение и почёт, которого в деревне сколь не трудись — не заработаешь.

Наступила осень. Пришла пора копать картошку. Лишних рук в это время в деревне нет. И Акулина с рассвета до заката копала её родимую. Вилами подкапывала корень, обирала клубни в ведро и ссыпала в кучи, которые потом перетаскивала под навес. Картоху следовало просушить, перебрать и только потом опустить в подпол. К концу дня спина болела так, что Акулина, не разгибаясь, добиралась до бани, воду в которую натаскивала с утра, слегка её подтапливала и тем спасалась, смывая соленый пот и разгибая спину в водяном пару.

Эх, спина — спинушка, наверно и ты память имеешь. Не то чтобы болела, но как-то через много лет, в городской бане, где вода течёт, не переставая, и парная всегда наготове, зашла Акулина в парную, а спина ей и напомнила картофельное поле в Покровском. Никогда по жизни спина её не мучила, но и в парную Акулина никогда более не ходила.

Приближались заморозки, а картофельному полю не было конца. Ежели продолжать копать, то можно поморозить уже вырытую, потому что хоть и лежит она под навесом прикрытая кулями, но в подпол не опущена, а чуть прихватит — будет гнить и сластить, куда такую весной? Поэтому решила Акулина опустить картошку в подпол, а там как бог даст. Будет на то его воля, продолжит копать, нет — спасёт что сможет. Только вот как это сделать маленькой, тоненькой женщине? Обычная работа: один картошку в ведро насыпает и на веревке спускает в подпол, а второй внизу её принимает, ведро высыпает и всё повторяется. Только если Акулина насыпает, кто в подполе ведро высыплет, если она внизу, то кто сверху нагрузит? Попробовала найти в деревне помощника — у всех осенью своих забот — полон рот. Так и пришлось: насыпать, опускать, самой слезать, высыпать, вылезать и… всё опять.

Тимофею служить оставалось год. Акулина получала солдатские письма, долго и старательно выводила ответ печатными буквами и ждала, ждала, ждала…

С первым снегом пришла новая напасть. Каждый месяц в определённые дни Акулину скручивала нестерпимая боль в низу живота. Тимофей в письме отписал, чтобы она какие есть скопленные деньги взяла и ехала к врачам в Москву. Акулина понимала, что, потеряв дочь, Тимофей вдвойне болеет душой за неё и переживает, что не может ей ничем помочь. Любовь, Любовь… Когда двое любят друг друга и эти двое муж и жена — роднее людей не бывает. Письма эти хранила Акулина всю жизнь. А пока, голубоглазая и черноволосая, с непослушными кудряшками, выбивающимися из-под платка, тоненькая женщина с мешком картохи на плечах, шагала в райцентр, на прием к врачу. Мать оставила на соседку, расплатившись тойже картохой. В больнице дали направления на анализы, велели сдать и дней через десять приходить на приём. Но и через десять дней ничего ей не сказали. Мол, иди и не отлынивай от колхозной работы, все анализы у тебя в норме. Мать советовала своё. Не одного своего рёбенка она не рожала в больнице, а роды у всех женщин в деревне принимала повитуха Наталья.

— Ну, щё те лекари понимают, Наталья-то по женской части не одну бабу спасла, — убеждала Прасковья дочь.

Пришло письмо от Тимофея, где он писал, что если письмо придет, когда она будет в Москве на лечении, то пусть сразу по возвращению отпишет — как и что, что б душой ему не болеть, а то каждую ночь снится она ему и снится.

Акулина посчитала деньги и рассудила, что в случае чего оставит полуослепшую мать одну и без копейки. А боли становились всё сильнее. Уже и в простые дни ни ведро воды поднять, ни что другое. И Акулина решилась: "Схожу к Наталье, а уж там на край видать будет".

Наталья велела приходить вечером: "Баньку истоплю, не пужайся, худого не сделаю. Смогу — помогу, нет — поезжай в Москву".

Вечером в теплой бане за неспешным разговором, вроде как о жизни, да деревенской работе, Наталья, уложив Акулину на полок, спокойно и внимательно ощупала живот.

— Ну, что, девка, загиб матки у тебя. Шибко тяжело и много поднимала. Я так из нашего с тобой разговора скумекала, да и руки мои мне тоже говорят. Лечение я тебе скажу. Будешь соблюдать — обойдется, нет — боль может и отойдет через какое время, а детей тогда тебе не видать.

Каждый вечер и каждое утро ложишься ровнёхонько на лавку, подгибаешь колени и начинаешь руками низ живота отводить вверх. Я тебе сейчас покажу, ну и на первых порах, покель сама не научишься, ко мне походишь. Да тяжести пока не подымай, а там, глядишь, и всё образуется.

Целую неделю Акулина утром и вечером бегала к Наталье. Боли как-то мало помалу стали отступать и Наталья, убедившись, что Акулина сама знает, что и как, велела ей продолжать лечение самой.

— А когда пройдет, но придется что непосильное тащить, то помни — ложись ровнёхонько и руками отводишь снизу вверх.

Расчёт деньгами Наталья не взяла, отнесла ей Акулина два десятка куриных яиц.

Глава 5

ЖИТЬЁ ГОРОДСКОЕ

Первое городское лето для семьи Родкиных пролетело как один день. Иван, хоть и было ему ещё мало лет, но крепко сбитый, немногословный, русоволосый и голубоглазый деревенский парень, прибавив себе немного годков, устроился учеником на стройку. Вихрастый, задиристый Илюшка определился в ФЗУ, а специальность выбрал такую, что сам себе завидовал — монтажник — высотник. Когда проходил медицинскую комиссию, то направили его к врачу, название которого Устинья так и не научилась выговаривать — окулисту. После этих походов появился у Илюшки новый глаз. Стеклянный глаз выглядел точь в точь как живой. Вся семья была рада. Однако с таким зрением на этой специальности учиться было нельзя, но бог весть как это ему удалось, только Илья учился. А ещё его сильно привлекали чудесные огни сварки. И он после занятий наладился бегать на строительство комбината, и до того там примелькался, что постепенно ему стали позволять то что-нибудь поддержать, то поднести. А к Новому году сметливый мальчонка уже сам держал электроды в руках.

Учился Илья хорошо, только уж больно занозист и драчлив был. В свободные от работы вечера Иван и Илья прогуливались по Бумстрою — так назывался барачный посёлок строителей целлюлозно-бумажного комбината. Это были длинные насыпные строения, то есть между двумя рядами досок засыпался шлак или то, что в момент строительства находилось под рукой, оставлялись проёмы для окон, потом барак внутри разгораживался на отдельные комнаты разной величины, которые выделялись строителям целлюлозного комбината и его работникам. В каждой комнате была печка и подпол. Строились бараки как временные и призваны были обеспечить жильем строителей. Идея на новом пустом месте хорошая, но как известно нет ничего более постоянного, чем временное. Бараки эти снесли, людей переселили в благоустроенное жильё только к началу семидесятых годов. Однако специфический быт этого жилья оставил свой отпечаток на всех, кто с ним соприкоснулся. Не только взрослые люди, но и те, чьё детство прошло в рабочем районе и таком бараке, или кто приезжал туда в гости к родственникам, должны помнить царившую там атмосферу.

Перегородки между комнатами были дощатыми, поверх оббиты сухой штукатуркой, поэтому сохранение каких-либо тайн было невозможно. Приезжали на стройку самые разные люди. Но времена были трудные, так что "за туманом и за запахом тайги" в бараках охотников не находилось. Люди жили повидавшие и пережившие, а потому каждый барак превращался в своеобразный клан, где никого не осуждали, всё про всех знали и помогали последним рублем, молчанием и кулаком, если надо.

Устинья со своим выводком поселилась в двадцать третьей комнате. По правую сторону жила семья Таврызовых. Высокая статная татарка с когда-то красивым лицом и маленький щуплый черноволосый и всегда пьяный её муж. Дети их уже выросли и, обзаведясь семьями, получили комнаты в других бараках.

По левую сторону жила одинокая женщина Портнягина Татьяна, и было у неё два сына. Оба Леониды. Напротив жил тот самый шофер, который их и привез с вокзала. Жена у него была красавица Людмила, работала кондуктором в автобусе. А водители автобуса, по тем временам, это высококлассные профессионалы с очень хорошей зарплатой. Было у Людмилы голубое шифоновое платье с рисунком из бело-розовых веток сирени. Покрашенные в белый цвет волосы завиты в мелкую кудряшку — перманент. Не каждой такая прическа была по карману. Только прическа её зависти у дочерей Устиньи не вызывала, потому что и Елена и Надежда, от природы были русоволосы и кудрявы. А вот как умела ходить Людмила, как разговаривала, как держалась — на зависть.

Время двигалось к осени. Но вечера были еще светлыми и теплыми. Над трубами барака вился дымок. Топили печки. Электроплитки были не у всех. Да и что сваришь на одной слабенькой конфорке на большую семью. Поэтому по вечерам даже летом подтапливали дровами печи, разогревали ужин и готовили еду на завтра.

Семья Устиньи собралась на вечерний ужин. Дощатый прямоугольный стол, покрашенный коричневой краской, был чисто вымыт и уже накрыт. Посреди стола стояла большая алюминиевая чаша, до краев наполненная бордовыми от свеклы, помидор и красного перца, наваристыми щами. По краям стола лежали ложки, две из которых были деревянными, четыре алюминиевыми. Во главе стола сидел Тихон. Слева Иван и Илья, справа Лена и Надя. С другого конца стола сидела Устинья. Ужинали всегда вместе, примерно в одно и то же время, когда вся семья была в сборе. Устинья и Тихон ели деревянными ложками. У Тихона была своя — расписная, а Устинья никак не могла привыкнуть к мелким алюминиевым ложкам, обжигалась, да и что зачерпнёшь в такую мелкую. Ели все из одной чашки, черпая каждый своей ложкой и подставляя кусочек хлеба под ложку, чтоб не капало. После щей пили чай с хлебом и сахаром. В гранёные стеклянные стаканы наливали заварку, доливали кипятка, Тихон брал кусок сахара, клал на ладонь и рукояткой ножа раскалывал на мелкие кусочки. Потом раздавал каждому из сидящих. Поужинав, Тихон поворачивался к образам, которые висели на вышитом красным и черным крестиком полотенце в переднем углу, крестился, благодарил господа, вся семья в это время тоже вставала и ждала, когда отец повернется и кивнёт. Это значило — ужин окончен, можно расходиться. Молодежь, перешучиваясь между собой, спешила на волю. Устинья собирала со стола, мыла посуду, вытаскивала ведро на помойку, которая вместе с уборной располагалась прямо напротив входа в барак. По другую сторону этого санитарно-гигиенического комплекса, располагался другой барак. Тем временем на одном конце барака собирались мужики: играли в карты, рассуждали за жизнь, доставали потайные заначки и бежали за самогоночкой или техническим спиртом. По-тихой распивали, крякали, занюхивая одним на всех огурцом или коркой хлеба, и уже громче вели свои нескончаемые разговоры. Чуть позже, окончив домашние дела, на другом конце барака собирались женщины. Надев чистое платье и повязав на голову свежий платок, рассаживались на завалинке, негромко переговаривались, оглядывая расходившуюся кто на танцы, кто в кино, а кто просто пофорсить, молодёжь.

В этот день соседка Людка — красавица кондукторша, работала в утреннею смену и, значит, давно должна была вернуться домой. Но её всё не было. И Иван уже дважды выглядывал на крыльцо в надежде, что она подошла да и заговорилась с бабами. Женщины, видя настроение Ивана, негромко обсуждали, что ждет Людку. И хотя боязно было за неё, все решили, что поделом. Какой мужик — работящий, видный, не пьющий, а она вертихвостка. Весь барак, кроме Ивана, знал или догадывался, что она гуляет с шоферами. Но та как-то умудрялась выкручиваться. Однако сегодня, когда смена уже четыре часа как кончилась, все с тревогой ждали её возвращения. Только странное дело, жалели не обманутого Ивана, а Людку, которой, знамо дело, быть битой. Уже почти совсем стемнело, когда тряхнув белокурыми кудрями и бросив всем: "Здрасте", Людка впорхнула в тускло освещённый коридор барака. На завалинке воцарилась тишина.

Устинья же, в отличие от других, прислушивалась не к звукам ожидаемого скандала, а к уличным шагам и возгласам. Лёнка с Наськой где-то гуляют. Девки, кабы чего не стряслось. Иван с Илюшкой — те редкий вечер без приключений обходились. Мелкий, по сравнению с Иваном, Илюшка, при поддержке брата умудрялся почти каждый вечер найти повод для драки. Даже собственный способ имел. Назывался он на Бумстрое "на калган". То есть бил своей головой противника снизу в челюсть резко, иногда с разбега. Устоять было невозможно, ну а тех, кто всё же устоял — укладывал Иван. Куды ж деться, брат — надоть подмогнуть.

Некоторое время все сидели молча. И только кто-то из женщин проговорил: "Вот умудряется," — как по длинному барачному коридору послышалось торопливое постукивание каблучков. Из полумрака коридора выскочила Людка и, повернув ко всем обиженное лицо с ярко подкрашенными и сложенными капризным бантиком губками, передернула плечами: "Гадости, одни гадости в голове… Я работаю день и ночь… Валька заболела, на работу не вышла, я вторую смену трясусь, а он… Да чтоб я объяснялась будто виноватая какая — ни за что!" Говорить она начала не сразу, а только услыхав, как за спиной резко хлопнула дверь и по коридору заухали тяжелые Ивановы шаги. Говорила громко, обиженно, со слезой в голосе. Тряхнула кудрями и направилась за угол барака. В дверях показался Иван, который просто не мог не слышать её тираду. Сунул руки в карманы. Постоял немного на крыльце. Кто-то из баб, глядя на его несчастное лицо, окликнул: "Вань, ну ить работала баба. Чего скандалить? Куда ж она, на ночь глядя?"

— Знамо дело, работала. Переволновался я. Вот хвоста бабе и подкрутил.

— Вам бы только баб забижать. Иди уж, покель не далеко ушла. А то темнеет, какой дурак наскочит. Вон за угол повернула.

Ободрённый Иван, и сам поверивший во весь этот спектакль кинулся следом.

Женщины только вздохнули, переглянувшись: "Это ж надо…". И стали подниматься с завалинки. Пора на отдых. С утра на работу. Ещё не успели разойтись, как показался Иван, обняв Любу за плечи он что-то тихонько говорил ей в ухо. Наступившая темень скрыла выражение их лиц. Ещё некоторое время слышалось хлопанье дверей, негромкие голоса, и другие ночные шорохи. Потом всё стихло. В бараке уснули. И только Устинья не спала, дожидаясь, когда её "выводок" вернётся. Тихон тоже не спал. И тихонько положив руку ей на живот, спросил: "Как думаешь — девка, али парень?" Устинья повернулась лицом к мужу. Провела ладонью по кудрявым волосам, по щеке: "А кто ж разберет? Ежели б сказать мог… Дитё наше".

В коридоре раздались торопливые шаги. В дверь тихонько поскреблись. На ночь изнутри закрывались на крючок. Устинья встала: "Ты, щёль, Лёнка?"

— Мы, мамань, мы…

Устинья откинула крючок и в дверь вошли сначала Лёнка с Наськой, а следом Иван и Илья.

— Покель не загонишь, сами не явятся, — пробасил Иван.

Через полчаса барак спал. Утром ждал новый рабочий день.

Осень прошла незаметно. Семья жила дружно. Все вместе и каждый по-своему были счастливы. Беременность Устиньи уже стала заметной. Но она, привыкшая к тяжелой деревенской работе, мыла дома полы, таскала воду с колонки, рано утром и поздно вечером ходила на работу — мыть в конторе полы. Жили очень скромно, экономя каждую копейку, рассчитывая перевезти к себе бабушку Прасковью и Акулину с Тимофеем. Но Акулина писала, что пока Тимофей не вернётся, приехать не сможет, потому что уж отслужит, а там как решит, хотя писала, что скучает по ним очень, особливо вечерами. А перед сном ведут с матерью долгие разговоры, вспоминая Лёнку, Наську, Илюшку, Ивана, Устинью и Тихона. Устинья тоже, прижавшись ночью лицом к мужниной спине, затаив дыхание бесшумно глотала слезы от того, что не в силах помочь матери и сестре, и оставалось только ждать…

— Устинья, может мне Тимохе написать? — Тихон потрогал ладошкой мокрые Устиньины щёки.

— Да ить, пиши не пиши — Акулина с вещами и слепой матерью, да с деньгами от продажи домов и картошки в такую дорогу — пущай уж ждут пока Тимоха возвернётся. Бог терпел и нам велел. Лишь бы бог дал матери дожить. Хучь мне её белым хлебом да с повидлом, что ребята берут, перед смертью досыта накормить. Какой у нас там хлеб и сам знаешь, а повидлов и в глаза не видывали, — говорила Устинья полушёпотом, только в одной комнате всё одно слышно.

— Мамань, мы для бабушки Прасковьи стул со спинкой приглядели. На табуретке-то ей уж поди не усидеть будет, — Иван зашевелился, поворачиваясь с боку на бок.

— Куды одеяло-то поволок? Куды? — заругался Илюшка.

— Спите, раскудахтались, — Тихон теплее укрыл жену. — Тоже спи, — обнял её, устроился поудобнее и засопел ровным сонным дыханием.

А утром за окном выпал снег. Первый в их жизни Сибирский снег. Подходил к концу 1940 год.

В конце декабря весь барак засуетился приятными хлопотами и заботами. Кто-то собирался в дружные компании, обсуждали у кого комната поболее, где Новый Год будут встречать. С кого солёная капуста, с кого картошка, сколько булок хлеба покупать и бутылок казенной водки. Тихон и Устинья встречали Новый Год дома всей семьей. Так было заведено у них всегда. И в ночь эту все собирались вместе. Поэтому никто никуда не собирался, хотя молодёжь уже обзавелась друзьями и подругами. Решили, что купят кусок мяса и натушат картошку и капусту, а казенную водку покупать не будут, потому как, хоть Иван и Илья уже работали, но позволить сыновьям в своем присутствии пить горькую Тихон не мог. Это как бы послабление им от него. Поэтому Устинья купила дрожжей, сахара, вскипятила воды, остудила её в ведре, добавила туда сахар и дрожжи и поставила бродить. А как-то, покупая хлеб, увидела за стеклом витрины сушеные вишни. Посчитала в кармане монетки, подумала — подумала, да и купила сто граммов. Дома их сполоснула, распарила в кипятке и высыпала в бражку.

Перед самым Новым Годом сосед Иван, Людкин муж, привез и выгрузил возле барака десяток ёлочек — налетай народ. Себе занёс отдельную красавицу. Устроил её на табуретке, против окна, а Любка из конфетных фантиков навешала на неё бантики, да бумажных снежинок навырезала, а ещё повесила на неё свои бусы, а на макушку Иван пристроил картонную красную звезду.

Родкины тоже взяли ёлочку. Но ни конфетных фантиков, ни бус у них не было, а нарядить ох как хотелось. Выход нашел Илюшка. Купили в аптеке немного ваты, набросали на ветки — будто снег. В бараке понравилось всем.

И только соседка Татьяна оставалась безучастна ко всей этой суете. В комнате её было по-прежнему тихо и чисто. Старший сын ходил в школу, младший был при ней. Весь день Татьяна была дома, редко куда отлучалась и то по крайней надобности. Вечером уходила на работу — наводить порядок в кабинетах начальства. И хотя была она грамотная, никакой другой работы не искала. Говорила, что одна одинешенька и детей оставить не с кем, хотя ни в ясли, ни в сад устроить младшенького даже не пыталась. Да и если выходила вечером на завалинку у барака, то больше молчала, а если что и говорила, то кроме ссоры с женщинами ничего не получалось. В бараке её недолюбливали, но принимали такой, как есть.

Как Устинья поладила со своей странной соседкой — знают только они. Но было между ними понимание без слов. Иногда долгими зимними вечерами Татьяна приходила в комнату Родкиных и, опершись на костыль, с которым почти не расставалась, хотя и не хромала, молча сидела возле печи, лишь изредка бросая отдельные негромкие фразы. Как-то само собой сложилось так, что Татьяну стали воспринимать как члена семьи и сыновей её тоже. Хотя ребята были ещё более нелюдимы, чем мать. А потом и вовсе она как вдова устроила их в интернат, но каждый выходной, а иногда и на неделе, мальчишки ночевали дома. Татьяна обстирывала, штопала их одежду. А порядок в их комнате всегда был идеальный. Так же как и тишина. Даже когда оба одновременно были дома — ни шума, ни криков. И невооруженным глазом было видно, что мать свою они любят и слушают с полуслова, что часто ставилось в укор Илюшке и Ивану. А ещё было у Татьяны умение лечить людей. И видеть каждого насквозь. За что её в бараке особенно не любили. Мало кто мог спокойно вынести взгляд её зеленовато-серых глаз из-под опущенного низко на лоб платка. Глянет на человека — и как рентгеном прошьет. Усмехнется одними губами, а глаза всё такие же жесткие, спокойные и внимательные. Без лукавинки, без улыбки, без злости, без зависти — просто всё видящие глаза. Но никогда лишку она не говорила. Да и вообще не разговорчива была.

В конце января Устинья родила дочь. Пробыв на больничном положенные две недели, вышла на работу. На то время, когда Устинья уходила мыть полы, с ребенком оставались либо Елена, либо Надежда.

Зима, с лютыми морозами и длинными вечерами, подходила к концу. По письмам выходило, Тимофей не против переехать в Сибирь, но согласен с Акулиной, что следует дождаться пока он дослужит, оставалось каких полгода, вернется в деревню, выправит паспорта Акулине и Прасковье, продаст дома и распродаст хозяйство и по осени, не дожидаясь морозов, перевезет Акулину и тещу в Красноярск. На том и порешили.

Жизнь текла своим чередом. За зимой пришла весна. Елена и Иван работали, Надежда и Илья — учились. И казалось, ни что не предвещает беды. Этой весной Надежда окончила школу и всё думала, как же жить дальше: то ли пойти куда учиться, то ли работать. Работать было предпочтительнее. Во-первых, потому что сразу начала бы зарабатывать деньги. Можно купить новое платье, а можно фетровые полусапожки на каблуке. Сапожки изнутри были с полым каблуком, и можно было обувать их прямо на туфли, что при Сибирских морозах очень удобно. По улице идти тепло и, войдя в помещение, разуешься — не босиком, а в туфельках на каблучке. На том Надежда и порешила, что после выпускного вечера пойдет работать. Правда, ещё пока сама не знала куда. Прибавивший себе годков Иван, уже работал полный день и деньги приносил в семью.

Беда пришла откуда не ждали. Война. А у Устиньи муж, два сына, деверь — Акулинин муж, в армии служит, да невесть где обретающийся брат.

Тихона вместе с другими мужиками забрали на третий день. А ещё через месяц пришла повестка Ивану. Устинья ревела в голос. Падала сыну в ноги, умоляя отнести в военкомат метрики, где указано, что лет ему только семнадцать. Но Иван, силой поднимая мать с пола, только тряс русой головой: "Не, маманя, не могу. Пойми же, не могу… Вон, Васёк, скелет скелетом, ну хучь и старее меня, а по силе разве он мне ровня? Не рви мне душу. Всё одно — пойду".

В стену постучала Татьяна:

— Устишка, что орешь?

— Ваньку в армию беру-у-уть!

Когда Татьяна вошла в комнату Родкиных, то Устинья сидела с краю кровати, держа на руках младшую дочь, которая услышав материнский крик, тоже пустилась в плач. Иван стоял у порога, навалившись на косяк.

Татьяна обошла Ивана. Встала напротив. Спокойным, чуть недовольным голосом попросила: "Глянь на меня, руку дай".

Положила его ладонь на свою, прикрыла сверху другой ладонью, как-то сгорбилась, ссутулилась, будто какую тяжесть поднимала. Несколько мгновений смотрела на него молча исподлобья. Потом закрыла глаза. Опустила его ладонь и, не открывая глаз, ещё ниже на лоб надвинула платок, который всегда носила на голове. Постояла так немного и повернулась к Устинье, которая всё также продолжала сидеть. Только ребенок плакать прекратил и мирно посапывал у материнской груди.

— Не вой, как по покойнику. Вернётся живым и телом не поврежден. Лучше об ней пекись, — и указала пальцем на спящую девочку.

— Да ить четверых вырастила, даст бог, и эту подыму.

— На бога надейся, да сама не плошай. У меня Леонид уходит. Уже и котомку собрала. Второму пока повестки нет.

Татьяна уже стоя на пороге, повернула голову к Ивану, который так и стоял на прежнем месте: "Дурь-то молодецкую из головы повыкинь. Тогда и врагу навредишь и себя сбережешь. Да матери, хоть коротенькие писульки, чаше отсылай. Потому как ей тут тяжелее, чем тебе там придется." С тем и шагнула за порог.

Проводы решили устроить совместные: Ивану и Леониду. Когда посчитали всех гостей: Таврыз с Таврызихой, что жили справа от Родкиных, Иван с Людкой Пронины, что жили напротив, Прокоп с Прокопихой, что жили на другом конце барака, но по вечерам приходили на этот конец, посидеть на завалинке, да самих восемь человек, стало ясно — за один стол, что приобрел Тихон, все не поместятся. Комната Родкиных была самой большой в бараке, но когда к столу Родкиных подставили стол, принесенный от Татьяны, и попытались расставить все принесенные табуретки, с тем чтобы разместить четырнадцать человек, то места всё равно не хватало. Выход нашла Людка. Велев принести две широкие доски, из которых по обе стороны столов соорудили импровизированные лавочки.

Высокая, статная татарка — Таврызиха, одела удивительной красоты монисту, собранную из мелких монеток, в каждой из которых было отверстие. Все эти монетки мелодично позвякивали у неё на груди. Низкорослый, кривоногий, с тонкими раздувающимися ноздрями Таврыз, вопреки своему обычному состоянию, пил мало и оставался весь вечер трезвый. Только выражение глаз становилось всё злее и злее. Был у него "белый билет" и в армию его не брали. Болезнь свою он тщательно скрывал, но когда подослал в военкоматовскую комиссию знакомого мужика, чтоб прошел вместо него, то ничего не вышло. За столом, накрытым белой простыней, сидел участковый врач, который знал и Таврыза в лицо и болезнь его. Таврызиха всё грустнела, с нескрываемой тревогой ожидая очередных вечерних побоев мужа.

Людка жалась к своему мужу, украдкой заглядывая ему в глаза. Её Ивану пока дали отсрочку. Потому как хотя стройку и приостановили, но следовало уже сделанное законсервировать, а кое — что и продолжали строить. Ну-ка, Иван возьмет паспорт и рванёт на фронт. С него станется. А тут такой пример. Родкин-то Ванька малолетка, а туда же.

У Прокопа оснований для расстройства особых не было. Были они молодожены и даже детишками ещё не обзавелись. Поэтому думал он, что если в ближайшее время война не закончится, то и на его век хватит. Однако особенно он туда не стремился. Прокоп и его жена походили друг на друга как брат с сестрой. Оба маленькие, полненькие, черноволосые, узкоглазые. А еще Прокоп замечательно играл на гармошке. Да так по вечерам брал всех за душу, что вездесущий Илюшка стал у него потихоньку учиться.

Елена, взяв младшенькую сестрёнку на руки, ушла в комнату Прониных. Там было тихо, а ей уже пора было спать.

И только Надежда, превратившаяся из нескладной девчонки в юную девушку: пышногрудую, голубоглазую, с копной русых кудрей на голове, все пыталась растормошить застолье.

Устинья сидела тихо, сложив на коленях руки, и мучительно пыталась удержать слёзы, которые комом застряли в горле — не вздохнуть, не выдохнуть. Непьющая совсем, на этот раз проглотила несколько глотков красного вина, но и это не помогло. Душа замерла и никак отходить не хотела. Думала она и о сыне, который идет на страшное побоище, и о муже, которого и проводить-то толком не успели. Забрали срочно, почитай прямо с работы. Отпустили только за документами домой, переодели прямо в военкомате. На том же вокзале куда их Тихон привез погрузили в товарные вагоны и в тот же день, сформировав состав, отправили на фронт.

Татьяна дважды выходила из-за стола, зачем-то ходила к себе в комнату. Сидела молча на самом краю лавки и невозможно было понять, что у неё на душе. Только ещё ниже опустила платок на глаза.

Иван и Леонид явно тяготились своим положением и царившей атмосферой. Поэтому, когда Илья сказал: "Мамань, ребятам бы к друзьям, хоть на чуток…", — никто не возражал.

На следующий день в таком же товарном вагоне, что и Тихон, Иван и Леонид отправились на фронт.

А ещё через несколько дней Устинья получила от Акулины письмо, в котором та писала, что всех бездетных мобилизовали на трудовой фронт. Деться некуда. Придется мать оставлять одну. И она решилась просить помощи у соседки, чтоб та приглядывала за ней да за коровой, которая ходила стельная первым телком, да курей кормить. В расчет договорились, что будет забирать куриные яйца, да молоко, после как корова отелится.

Кроме Кулинкиного письма, Устинья получила два письма от мужа. Одно Тихон отправил с какой-то станции, пока добирался до места назначения, а второе уже из части по месту прибытия.

Глава 6

ОКУНЬКИ

Утро было туманное. Пойло корове сварено. Молоко для матери в кринке оставлено. Всё, что можно заранее предусмотреть и сделать — сделано ещё с вечера.

Мать, которая, пока луна из окна не ушла, всё ворочалась и норовила о чём-нибудь спросить, теперь спала чутким тревожным сном.

Ворохнулась потревоженная корова. Стадо ещё не выгоняли. Еле слышный шорох на крыльце и тяжелая поступь босых ног в сенях, заставили Акулину бесшумной тенью метнуться к дверям. На пороге стояла соседка. Женщина грузная, тяжелая. Ноги её, похожие на две синюшных бесформенных чурки, с потрескавшимися в кровь пятками и черными то ли от грязи, то ли от запекшейся крови, ногтями, тяжело переступали по половицам сеней.

Акулина прикрыла ладонью свой рот, и жестом показала во двор. Соседка кивнула, и также грузно, переваливаясь с ноги на ногу, стала спускаться с крыльца. Долее тянуть было некуда. Перекрестившись на образа, глянула на мать, поправила на столе угол полотенца, под которым был оставлен для неё хлеб, хотела вздохнуть, но сама себя оборвала: "Чегой-то я? Как прощаюсь. Итить пора". И стараясь не шуметь, пусть мать поспит, вышла во двор.

— Ты, Наталья, хучь из утра, когда корову выгонять, да вечером, как подоишь, приглядывай за ней, — кивнула в сторону дома Акулина.

— Энто уж как говорено было. Не сумлевайся. А днем когда и малой забежит посмотреть как она.

Наталья грузно переступила с ноги на ногу: "Хучь и тяжело тебе, Кулинка, а моя жисть знай тяжельше. Этой ночью Антип дома не ночевал. Мне пятерых настрогал. Да и опять, думаю, понесла. А он знай своё, по бабам шастает".

— Да ить к ней все деревенские мужики шастають. Не один твой. Глядь, один огородами сигает, а другой уже на приступке. Ты особливо душой не болей, кому он нужон при таком-то выводке? Думай об детях. В них вся твоя дальнейшая жисть. Ну и покель оставайся тут, а мне пора уже…

Акулина повернулась к дому, перекрестилась, поправила на голове платок и открыла калитку.

— Пришёл домой с рыбалки, а дома одни мальцы. Дак итить твою в кандебобер, куды бы думаю Наталье моей уйтить? Може у тебя? Хучь и рань ещё, да ить ты вроде как сегодня собиралась уходить…

Прямо перед калиткой переминался с ноги на ногу щуплый русоволосый мужичок, в мятой ситцевой рубахе до колен, которую он старательно разглаживал на груди заскорузлыми пальцами.

— Не мово ума это дело, но ужо и прекратил бы ты, Антип, энту рыбку-то ловить, — Акулина вышла за ворота, оставив Антипа и Наталью самим решать склизкие рыбьи вопросы.

— Чего энто ты, Наталья, подбоченилась-то? Чего? Там на крыльце окуньки. Вот ушицу сварганим.

Мужичок вошел в ограду, обошел Наталью, принявшую воинственную позу, и, не дав ей и слова сказать, обхватил со спины.

— Намёрзся за ночь — страсть. Погрела б мужа-то свово.

— У-у-у-у, горюшко моё, — Наталья боднула мужа головой, вздохнула и оба о чем-то негромко переговариваясь, направились к своему дому.

Вдоль деревни навстречу им двигалось деревенское стадо.

— Ой, вихром тебя скати, корову-то Кулинкину не выгнали!

— Ты иди, Наталья, иди, я щас, я мигом…

Наталья с подозрением посмотрела на мужа.

— Да, ты чего, чего… Корову Кулинкину выгоню и догоню тебя. Иди, знай себе иди…

Антип шустрым живчиком кинулся назад.

Всё тем же тяжелым шагом Наталья шла к своему дому: "А вдруг и впрямь окуньки на крыльце? Чего бы зря болобонил? Ить дойду и увижу".

Уже подходя к дому, через редкие жерди старой ограды, Наталья, вытянув шею, старалась разглядеть окуньков.

— Ни окуньков, ни мокрого места от них…

Наталья вошла в дом и принялась шуровать почти прогоревшую печь, которую затопила перед уходом к Кулинке.

В чугунке уже успела свариться картоха, когда Антип вернулся домой. Как ни в чем не бывало погремел рукомойником и уселся за стол: "Ну, мать, чем бог послал…"

— Окуньки-то твои где? Окуньки-то?

— Дак ить на крыльце… Куды ж ты их дела-то?

— Не видала я никаких окуньков. Не было их и не было…

По щекам Натальи катились мелкие слезинки. Она размазывала их ладонью, но те упрямо продолжали катиться одна за другой.

— Вот ить напасть, котов на деревне развелось, что комарья по лесу. Куды ж им, окунькам, было деться-то? Могёт сама забыла куда подевала, положила, да и позабыла, а потом найдешь и будешь себя костерить: вот дура я, дура. Ну, а уж ежели какой кот изловчился, то тогда поминай как звали тех окуньков. Энто ж надо ночь из-за них мытарился, мытарился, а ты нет, что бы убрать, дак оставила котам на прокорм. Где ж теперь их сыщешь?

Наталья от такого поворота, сама не зная как уж и лучше — притвориться, что поверила, али уж…

"Куды ж я с этим выводком, куды? Да и ноги мои — страх", — мысли её как-то незаметно для неё самой стали выискивать в словах Антипа что-нибудь такое, что б самой поверилось.

Деревенский день разгорался. А в сельсовете Антипа уже ждала повестка. И хоть был он признан ограниченно годным, что, однако, не помешало его жене рожать каждый год по ребенку, подошла нужда и в нём.

Что ждало Наталью с пятерыми мал мала меньше, да шестым, которому ещё предстояло родиться, никому не было ведомо. И слава богу.

Глава 7

БАБОНЬКИ

К закату того же дня Акулина добралась до места назначения. Предписано было явиться со своей лопатой и запасом продовольствия на неделю. Дорога шла через Федоровку, через Выселки, а собирали всех в Михайловке. Акулина направилась к сельсовету, в окнах которого теплился еле заметный огонёк. У крыльца остановилась. Приглядевшись, в темноте нашла щепку, соскребла с обувки налипшую за дорогу грязь, для лучшего вида потерла пучком травы, одернула юбку, поправила на голове платок и осторожно, стараясь не шуметь, приоткрыла дверь.

В полутемной комнате на сбитых наспех нарах спали женщины, а двое так и вовсе в простенке на полу на охапке соломы. К окну был придвинут, судя по виду — бывший председательский, стол. На нем еле теплилась керосиновая лампа, на слабый свет которой и пришла Акулина.

— Не топчись зазря. Подымут затемно. Устраивайся, как сможешь, да узелок под голову положи. А там, кто завтра уйдет домой на побывку, тебе место будет.

Крупная рыжеволосая женщина, заправив под платок выбившиеся пряди, вздохнув, пожевала губами, устроилась поудобнее и уже в следующую минуту спала так, будто и не говорила ничего.

И тут Акулина под общее посапывание и причмокивание поняла, что нет сил не то, что где соломки подыскать подстелить, а хоть падай, где стоишь. Она села на пол с краю, возле спящих на соломе. Разулась, поверх обувки положила узелок — вместо подушки. Скрутилась в маленький комочек и, прижавшись спиной к одной из спящих, попыталась уснуть. Голова была тяжелой, гудели натруженные ноги, а сон всё не брал. В голове всплывали картины прошедшего дня. Но самое главное, что не давало покою её душе — это мысль о том, что где-то, совсем недалеко, воюет Тимофей. "Може, бог дасть свидеться". С этой мыслью сон накрыл маленькую фигурку. Ночь продолжалась и солдаты трудового фронта спали.

Ещё деревенские петухи не прокричали, а над речкой серой ватой стлался туман, когда в комнату, чуть скрипнув дверью, вошел сержант.

— Девоньки, подъём, — было в этих коротких, негромко сказанных словах что-то такое, что женщины на нарах зашевелились и, перебрасываясь редкими словами, будто и не спали тяжелым усталым сном, стали торопливо собираться.

— Сбирайтесь. Новенькая — подь сюда.

Акулина, уже успевшая обуться, подошла к столу, возле которого на единственном стуле и сидел сержант.

— Дай-ка гляну твою обувку.

— Да ты не стесняйся, он нам тут и за отца родного, и за начальство строгое, и за попа, токмо вот мужа никому заместить не желает, — все та же рыжеволосая баба легонько подтолкнула Акулину к столу.

— Болоболка ты, Марья. Однако баба справная, — говоря всё это, он, наклонившись, внимательно рассматривал обувку Акулины.

— У нас тут сухие, да не стертые ноги — самое главное. С кровавыми мозолями много траншею не нароешь. Да и с простудой свалишься — тоже не работник.

Удовлетворившись осмотром обувки Акулины поднял глаза: "С лопатой?"

— Как председатель велел. — Акулина протянула перед собой черенок лопаты, которую на ночь оставила у дверной притолоки.

Сержант поводил натруженной ладонью по черенку: "Годится".

Отполированный за картофельную копку черенок — хорошо помнил Акулинины руки.

— Идешь в ряд вместо убывшей. На месте всё сама увидишь.

— Становись.

Акулина вздрогнула и не сразу поняла — в чём дело. Но, женщины быстро выстроились, как потом узнала Акулина, в том порядке как работали. Одна из них потянула её за рукав: "Сюды тебе".

Сержант молча, серьёзно оглядывая каждую, обошел всех.

— Предупреждаю — немец рядом. Так что кому по нужде приспичит — никакого самовольства. Бегать куда указано. Обед сегодня будет. Обещали солдатскую кухню прислать.

Женщины ободрительно переговариваясь, направились к выходу.

Сразу за оградой последнего деревенского дома Акулина увидела извилистую траншею, которая одним концом упиралась в березовую колку, а другим — вплотную подходила к какой-то старой деревянной сараюшке. Перед траншеей возвышался земляной вал. Подойдя ближе, Акулина увидела, что траншея местами совсем мелкая, а местами — её с головой скроет. Перед этой траншеей также виднелись какие-то земляные сооружения. В этот момент небо озарил пробившийся сквозь туман луч восходящего солнца. В березовом колке звонко защебетала какая-то птаха. И тут же, перекрывая птичий щебет и тихие звуки раннего утра, что-то жутко ухнуло, потом ещё, ещё…

Кто-то громко взвизгнул. Двое кинулись к сержанту: "Убьют тута, как бог свят, убьют!" Остальные молча спрыгнули в траншею.

— Поясняю для новеньких, — сержант сделал паузу, пережидая разрыв, — сюда снаряды не долетают. Но на случай какого шального — сидеть в окопе и не высовываться всё время обстрела. Ясно?

Акулина стояла как вкопанная — где-то там, под этими жуткими разрывами, под пулями, в такой же холодной и мокрой траншее был сейчас её Тимофей.

— Господи, спаси и помилуй раба твоего Тимофея, Господи спаси и помилуй…

Акулина молча спустилась в траншею и начала копать. Мокрая земля тяжелыми комьями липла к лопате.

"Землица, сколько её Тимофей перепахал, она должна помочь, спасти его в страшную минуту," — мысли Акулины постепенно стали успокаиваться и она, продолжая выкидывать на бруствер тяжелые комья мокрой земли, повернула голову к соседке:

— В рост надо рыть, може наших мужиков спасаем. Да хучь и чужих. Може и наших кто побережет, — но соседка не очень-то махала лопатой.

— Не зыркай на меня. Я тута вторую неделю. Надорвалась вся. Что спина, что низ живота, поди уж и не видать мне деток.

— Не жалься, Мотька! Не вернутся мужики живыми, от святого духа щёль, родишь? Соседка по другую руку от Акулины воткнула лопату в землю и облокотилась на черенок подбородком, отдыхая.

— Бабоньки, бабоньки, перекур объявлю всем. Вместях отдыхать будем, — сержант стоял крайним и вместе со всеми орудовал лопатой. И только тут Акулина заметила, что в том месте на галифе, где должно быть колено расползалось бурое пятно. Она распрямилась, выгнула занемевшие шею и плечи, глубоко вздохнула и как у себя на картошке продолжала копать. Пот заливал глаза. Спины она уже не чувствовала. А сержант все не объявлял перекур.

— Иван Федорович, очумел, щёль? Побойся бога.

— Бабоньки, рядом долбють, слыш — автоматные очереди доносятся. Негде будет мужикам зацепиться. Войдут немцы в деревню. Попробуй их оттуль выкурить.

Какое-то время все копали молча. Потом услыхали какое-то чавканье по проселку.

— Перекур! Девоньки, милые, кухня солдатская, и запах, чуете, каша — в ней вся сила наша.

Женщины выбрались из траншеи, кто платком, кто подолом вытирая потное лицо.

Возница, пожилой солдат, по форме которого ни одна разведка мира не определила бы, к какому роду войск он принадлежит, таким разнокалиберным всё на нём было, остановил лошадь и прокричал: "Подходить со своей посудой и по одному разу".

Все засуетились, доставая из котомок чашки да ложки. Акулина тоже встала в очередь. Есть хотелось так, что, казалось, живот к спине подвело.

Раздав всем по черпаку каши, возница собрался уезжать.

— Бабы, а начальство-то наше где? Не емши останется. В рощу-то ему бежать не с чего, вроде, — Акулина посмотрела по сторонам.

— Есть чего ему в роще делать. Раненый он, а щеб повязку поправить — надо портки сымать. Вот он от нас и хорониться, — Мотька облизала ложку. Положила в чашку. Подошла к вознице. — На двоих.

— Кому ж энто? Не слепой покель. Всех отоварил, — возница стал пристраивать черпак, собираясь уехать.

— Не слепой, да глупый. Солдат тут нами командует. Раненый он. Ложь, говорю, на двоих.

— Ну, дак так бы и сказали, — в чашку шлепнулись две порции каши. И по дорожной грязи опять зачавкали колеса полевой кухни.

К исходу дня все копали молча. Сил не было ни на что.

— Всё, бабоньки, айда домой.

— Счас бы в баньку, — Акулина вспомнила, как после копки картошки банька её спасала.

— Кто ж нам её приготовил?

— Нас вон какая орава. Уж по ведру воды принесем. Баня парит, баня правит, — Акулина шла заложив руку за спину, чуть ссутулившись, да и другим товаркам было не лучше.

Как-то все засуетились, сами не заметили, как и воду натаскали, и дров добыли, и натопили, и веничек, как положено, березовый замочен в ушате был.

— Так, бабоньки, первым идёть Иван Федорович, — и хоть никто не возражал, Марья воинственно окинула всех взглядом.

— Покель он в бане, портки бы его простирнуть, на печь сушить положить, а то от крови да мокрой земли совсем заскорузли, — Акулина достала сменную рубаху, примерилась и оторвала подол.

— Боязно мне, но може кто посмелее — повязку-то ему поменяет, а я покель портки на речке простирну, — и Акулина протянула оторванный подол.

— Давай ужо, — Мотька вздохнула, глянула на дверь баньки и, немного приоткрыв, крикнула в дверь — Иван Федорович, ты как помоешься, сразу не одевайся, а так накинься чем, взайду рану перевяжу.

— Да ежели есть какая тряпица, то сам я, сам.

— Не тяни, сам всех до свету подымешь.

В эту ночь уснули не сразу, и негромкий шелест женских разговоров висел в бывшем правлении до тех пор, пока все не помылись. Но усталость взяла своё. Ещё луна не успела подняться в небо, как сонное дыхание заполонило комнату

Утро следующего дня было таким же сырым и туманным, как и все предыдущие. Накрапывал дождь. К будущим окопам подошли молча. Было видно, что работа в этом месте подходит к концу.

— Девоньки, могёт докопаем, да хучь на день другой домой отпустят? — молодая, красивая девка Настасья с тоской смотрела на свои ноги в остатках размокшей старой пары ботинок.

— Чегой-то тихо, — Мотька покрутила головой, будто старясь чего-то услышать. Все уже привыкли к близкой канонаде, начинавшейся с рассветом каждое утро.

— Всё, бабоньки, заканчиваем здесь и передислокация.

— Никак опять отступаем?

— Нет, забавы ради убиваемся тут.

— Разговорчики, живо все в траншею!

Акулина привычно махала лопатой, стараясь размять спину, руки и ноги. Краем глаза, распрямляясь, поглядывала на товарок. Но что-то в привычной картине было не так. Акулина распрямилась, окинула всех взглядом и увидела, новенькая, только вчера пришедшая молодая женщина, машет почти пустой лопатой. Подхватит небольшой комок земли, не спеша выбросит наверх и опять тоже.

— Это ще же? Никак самая хитрая выискалась? — Марья уже пробиралась по траншее к новенькой.

— А чего пупы надрывать? Все одно немцы тута будуть! — взвизгнула новенькая.

— Опреж немцев нашим мужикам тута биться. Може мужей, да братьев своих от смерти спасем. Дура! — Марья со злости плюнула.

— А нету у меня ни мужа, ни брата. А тапереча, думаю, апосля такой работы уже и дитев не видать, — бросив лопату наверх, она вылезла на бруствер.

— Дура и есть дура. Под суд захотела? Мобилизованная ты. И значит судить тебя будуть по законам военного времени, — Иван Федорович говорил спокойно.

— А мне все одно кака власть. Никуды не пойду. Коровам хвосты крутить, да дитев рожать, хучь при какой власти — бабья участь.

— Да у немцев в Германии своих баб пруд пруди. А тебя, дуру, используют, да опосля пристрелят. Не ты первая, плохо что и не последняя, выискалась. Думаешь — умнее других?! Накось — выкусь! — и Мотька сунула ей в лицо фигу.

— Прекратить разговорчики. Уходить нам отсель до обеда, ежели хотите солдатской кухней попользоваться. Потому как ждать нас она будет за Выселками сразу после полудня. Там и новую дислокацию получим, — и Иван Федорович продолжил орудовать лопатой.

К ночи этого же дня уставшие и вымотавшиеся до предела, промокшие и продрогшие женщины добрались до нового места дислокации.

Разместились в пустом, видать давно заброшенном доме. Но рады были и старой развалюхе с печкой.

— Всем разуваться и сушить обувь. А то тут к утру форменный лазарет будет, — Иван Федорович сидел на корточках у входа, и было видно, что не уйдет, пока все обувку на просушку не поставят. Опасался он не зря, женщины просто валились с ног от усталости.

— Ты глянь-ка, глянь, а матушки мои… — Марья стояла возле новенькой и, не понять — толи с сочувствием, то ли с раздражением, рассматривала её ноги. Зрелище и впрямь было аховым. Не ступни, а сплошной кровавый мозоль.

Та сидела на полу молча обхватив руками колени.

— У-у-у, и за что ж меня бог покарал вами — бабами… — Иван Федорович присел рядом с ней.

— И чего ты молчала? За время-то до такого не допустили бы.

— Скажешь вам чего. Токмо и слышишь, дура, да престрелють. Всё одно сочли бы нарочно.

— Ну, энтого уже не переделаешь. Значит, завтра остаешься по хозяйству. Баня, порядок в хате, кипяток. Опять же, ежели картохи у местных раздобудешь — сваришь. Всё. Отбой, бабоньки.

Дни, как вода из горсти, утекали одинаково тяжелые. Шли медленно, а проходили быстро. Траншеи, окопы, землянки… Сколь их выкопала Акулина, давно уж считать перестала.

Глава 8

ДОЧЕНЬКА

Осенью в Сибирском городе мужиков почти не осталось. Почти всех забрали служить. Но уже по первому снегу стали прибывать составы с укрепленными на платформах станками и другим оборудованием. Людей подселяли к кому можно. Другие копали себе землянки.

Заводское оборудование монтировали прямо под открытым небом. И одновременно возводили над ним крышу. Елену и Надежду срочно направили из ФЗУ на вновь прибывший завод имени Ворошилова, где ускоренным темпом пришлось освоить профессию станочницы. А поскольку роста они были маленького, то работать приходилось стоя на деревянном ящике. Работа была тяжелой и девчонки просто валились с ног, чуть войдя в комнату. Илюшка, тот и вовсе домой приходил не каждые сутки. Спал прямо там, на работе, там же и кормили в столовой по талонам. Работал монтажником-высотником, сваривал металлические фермы будущих цехов над иногда уже работающим оборудованием. Устинья устроилась разнорабочей. Чаще всего — бери больше, тащи дальше. Младшенькую по утрам относили в ясли. А морозы всё крепчали.

Как-то, после очередного рабочего дня, Устинья зашла в ясли за дочкой. Передавая завернутую в толстое стеганое одеяло девочку, нянечка сказала, что она сегодня плохо кушала, а к вечеру ей показалось, что у неё начинается жар. Сердце Устиньи ёкнуло так, что она присела прямо с ребёнком на руках.

— Ну что вы, мамочка. Утром вызовете врача. Обычное дело. У вас, поди, не первый, — нянечка уже направлялась за другим ребёнком. Матери одна за другой, возвращаясь с работы, заходили в ясли за своими детьми. Но сердце заныло тягучей нехорошей болью.

Дома развернула ребенка. Прислонилась губами к детскому лобику.

— Горячая девонька моя, горячая, — постучала в стену, — Татьяна! — никого. Татьяна работала посменно.

Елена и Надежда вернулись после окончания второй смены, около часу ночи. Уставшие и промерзшие, обе прижались к истопленной печи. Устинья молча ходила по комнате, баюкая на руках младшенькую.

— Мам, давай я покачаю, а ты вздремни. Утром Надька сбегает врача на дом вызовет, а я с ней останусь.

Устинья передала сверток старшей дочери. Но даже навалившаяся за день усталость не заставила уснуть.

— Ложись. Всё одно не сплю.

Всю ночь Устинья то ложилась на кровать, укладывая рядом заболевшего ребёнка, то расхаживала по комнате, качая на руках плачущую дочку.

Чтобы не опоздать на работу Устинья раным-ранёхонько побежала в поликлинику. Входная дверь была ещё закрыта и, в ожидании, что подойдут кто-нибудь из врачей, Устинья притопывала на крыльце, чтобы согреть сходившие с пару ноги.

— Ты чего? Птица ранняя? — в приоткрывшуюся дверь высунулась седая борода.

— Дитё заболело. Врача надо вызвать. Да на работу не опоздать. Сам знаешь, не поздоровится, — и Устинья похлопала себя по бокам, для сугрева.

— Заходи. Всё одно открывать. Счас уж подходить зачнут. Доктора загодя приходят. А регистраторша, женщина одинокая, та и приходит рано и уходит позже некуда.

Только Устинье было не до разговоров.

— Увидев первую входившую женщину, она бросилась к ней: "Дохтур, милая, за ради Христа, ребеночек у меня всю ночь горит. Помоги милая".

— Успокойтесь, женщина. У всех либо жар, либо что другое. Вот подойдет регистратор, заполнит карту. Вы первая. К вам первым и пойду на вызов.

Хлопнула входная дверь.

— Вот и она.

Сторож подтолкнул Устинью к только что вошедшей женщине.

Та расстегнув пальто и скинув на плечи шаль, кивнула: "Говорите".

Устинья продиктовала адрес. Сказала, что с младшей её старшая сестра, но после обеда она постарается сама отпроситься.

— Всё, мамаша, идите, не волнуйтесь, врач придет.

На работе Устинья бросилась к начальнику смены: "Миленький, родименький, отпусти с обеда… Дитё малое грудное горить всё. Оставила со старшей дочерью. Да той самой со второй смены итить. Врача вызвала — може за лекарством в аптеку сбегать. Али больничный выпишет".

Устинья путалась в словах. Сердце болело и гнало домой.

— Отпусти, Семёныч. Я за неё эту смену отработаю. А ты, Устишка, талонами рассчитаешься. Сменщица ещё не ушла с работы. А трое голодных ртов дома заставляли её думать о куске хлеба.

— Чтоб завтра как штык. Сама знаешь, время военное.

Устинья мотнула головой: "Завтрева, завтрева…".

На третьи сутки участковый врач после очередного обхода сказала Устинье, что если в течение следующих суток температура не спадет, то придется ребенка положить в больницу.

Вернувшаяся поздно вечером с работы Татьяна, принесла травяной отвар и наговоренной воды.

— На-ка вот, чайной ложечкой губки ей смачивай. А счас давай умоем.

В жарко натопленной комнате ребенка распеленали. Татьяна, склонившись над малышкой, шептала одной ей ведомые слова заговора, положив руку на лоб ребенка. Окончив, окропила принесенной водицей лоб, ручки и ножки девочки. Казалось, ребенку стало легче. Она успокоилась и вроде задремала. Татьяна надвинула ещё ниже свой платок и взглядом показала Елене — выйди.

— Устишка, пошла я, нужно — так стукнешь.

— Ты-то куды? — Елена стояла у дверей, собираясь выйти.

— На двор я, мам. Уж заодно с теткой Таней.

На крыльце остановились.

— Не жилец она. Ты, Елена, присматривай. Если бы моё лечение ей не помогло, то перемогла бы она болезь. А она стихла. Мало ей осталось. Но всё в руках божьих. Мать не пугай. Виду не оказывай. Может, бог даст, я ошиблась.

И Татьяна как-то ссутулившись, что совсем не было похоже на неё, пошла вокруг барака.

Елена ещё немного постояла, чтоб успокоиться, и пошла назад.

Впервые за последние несколько дней ночь прошла спокойно. Ребенок дремал в забытьи. Устинья тоже прикорнула рядом. Илья был на работе. Надежда тоже работала.

Утром, ещё затемно, Устинья встала.

— Ты тут приглядывай, а я схожу водицы принесу, да дров нарублю. Надо печь подтопить. А то кабы не охолонула наша девка.

Елена молча кивнула и стала расчесывать волосы. Устинья, накинув фуфайку, тихонько, чтоб не звякнуть дужкой, взяла ведро и вышла за дверь. Елена присела на край родительской кровати, где на подушке, казалось, дремлет младшая сестра.

— Может, тётка Таня ошиблась. Сама сказала, всё в руках божьих. Поспит, проснётся, да пойдёт на поправку, — придерживая дыхание, чтоб не потревожить сестренку, Елена склонилась над ней. Капельки пота на детском личике высохли. И даже жар на щеках поблек. Дыхание перестало быть прерывистым. Казалось, болезнь отступает. Тихонько скрипнула дверь. Устинья принесла два ведра воды. Елена приложила палец к губам. Мол, всё в порядке, тише, спит. Устинья кивнула и жестом показала, что пошла рубить дрова. Дверь чуть слышно скрипнула закрываясь. Елена сидела рядом с сестрой. И отчего-то ей стало так тревожно, что она вскочила с кровати, кинулась к двери, позвать мать, но остановилась и вернулась к сестре. Детские щёчки уже не горели. Елена прикоснулась к маленькой ручке — та была теплой и безвольной. Дыхание девочки стало чуть заметным. Елена, которая и сама не знала, верит в бога или нет, кинулась к образам. Все молитвы, которым учили её с детства, вылетели из головы.

— Господи, спаси мою сестру, Господи, Господи…

Елена вернулась к девочке. Щечки ребенка бледнели на глазах. Ребёнок умер. Елена, сжав на груди руки, сползла с края кровати на пол и раскачивалась, стоя на коленях, всё ещё не в силах поверить в случившееся. В длинном барачном коридоре послышались шаги. Устинья возвращалась с дровами. Переступив порог, тихо, стараясь не шуметь опустила дрова у печи. Повернулась к Елене: "Щё?". Медленно сделала несколько шагов отделявших её от кровати, где лежала дочка. Наклонилась над ребенком. Поняла всё сразу. Но что-то внутри не хотело верить: "Жар спал, уснула…". Устинья метнулась назад к печи, припала холодными руками к горячей кастрюле, чтоб согреть их. Сбросила с себя на пол фуфайку. Вернулась к кровати, бережно развернула бездыханное тельце.

— Матерь божья, дай мне силы перенести то, что не пожелаю самому злому врагу — пережить смерть дитя свово. Господи, Господи…

Устинья, стоя на коленях у кровати толи тихонько выла от боли, толи так молилась за новопреставленную дочь свою. Елена, размазывая слезы по щекам, запеленала сестру, будто опасаясь, что та замерзнет.

— Врач обещалась сегодня после обеда зайти. Может мне сейчас в поликлинику сходить? — Елена посмотрела на мать.

— Ну щёж, иди, — Устинья сидела рядом с ребенком, ещё не в силах осознать случившееся, но предстоящие заботы требовали внимания.

Елена глянула на тикающие на стене ходики. Еще немного и придет Надежда. А там и Илюшка. Нет, уж лучше дождаться их.

Четвертинку бумаги врач выписала не выходя из их комнаты. Передала Елене.

— Печать в регистратуре поставишь. По этой справке место на кладбище выделят. Там сторож. Больничный закрою завтрашним днём. Больше не могу.

День стоял морозный. Снежные сугробы искрились и переливались блестящими искорками.

Кладбище находилось на горе, которую местные называли Лысой. Да и в самом деле, не было на ней ни одного кустика, хотя у подножия летом буйно цвела черемуха.

Пока до туда добрели по снегу и Устинья, и Елена взмокли от пота. Сторож — выпивший мужик, и бумажку смотреть не стал.

— Готовых могил нет. Рыть их седни тоже некому. Земля промерзла — сами не осилите, — и пошел вперед.

Устинья и Елена пошли следом. Поднявшись на пригорок, указал место: "Вот здеся. Решайтесь как там. А я в сторожку". И поковылял назад.

— Думай, не думай, надо долбить. Взад назад ходить у нас силов не хватит. Да и кто нам в помочь? — Устинья ногой разгребла снег.

— Да ить ни лопат, ни кирки.

— Спросим у сторожа, должны быть. А уж потом ему помянуть поднесём.

Под снежным покрывалом земля ещё не успела окончательно промерзнуть. Но копать было всё равно невозможно. Долбили, откалывая комья, до самого вечера. Уже стало смеркаться, а могилка была ещё мелковата.

— Надо возвращаться. Уж какая есть. И так затемно придём. А Наське и Илюшке в ночь на работу. Заканчивай, — и Устинья осмотрелась по сторонам.

Начинала мести поземка и снег колючими иглами бил в лицо, засыпал под воротник. Это белое, метущееся поле окружал полный мрак. Стемнело так быстро, что обе не заметили как. Месяц ещё не взошел. И только далеко внизу мерцали огоньки Бумстроя. Подхватив лопату и кирку, осмотрелись. Но сторожка просто исчезла в этой бело-черной круговерти. Страх холодной струйкой пробежал между лопаток.

— Клади в могилку. Завтрева отдадим. Куды им тут деться. Да пошли отсель. Не место живым ночью среди мертвых, — и Устинья пропустила вперед себя Елену.

— Куды итить-то?

— Все одно дорогу замело. На свет и пойдем. С Божьей помощью доберемся.

И они побрели по снегу.

В дверях барака столкнулись с Илюшкой.

— Куды ты? — замерзшие губы слушались плохо. Илья буквально столкнулся с Устиньей.

— Искать Вас. Ночь, темень. Мороз.

— Идем, штоль? — от усталости и холода Елена еле стояла на ногах.

В комнате, кроме Надежды, возле маленького гробика, установленного на двух табуретках, сидела Татьяна. Увидав вошедших, она встала: "Надька, стукни Прониным, пусть Людка Елену к себе заберет, а то кабы ещё беды не нажить. А ты, Устишка, пошли ко мне".

Людмила развесила покрытую ледяной коркой одежду Елены над только что протопившейся печкой, напоила её горячим чаем в прикуску с сахаром, дала свои теплые вязанные носки. В комнате Родкиных печку не топили.

Татьяна развесив на просушку одежду Устиньи, напоила её отваром трав. Допив приготовленное питье, Устинья направилась к дверям.

— Послезавтрева мне на работу. Завтра и похороним.

— Не рви себе душу. Думай об живых. Тебе еще троих сохранить надо, да двоих дождаться.

— Дитё моё, малое… — голос Устиньи сдавленно прервался.

— Пойдем, на крыльце постоим, — и накинув плюшевую жакетку, Татьяна открыла дверь.

Морозный воздух ударил в лицо. Дышать стало легче. Устинья подняла глаза к небу: "Царь небесный, Господь — Батюшка, прими дитё моё, уготовь ей светлое место и вечный покой, душе безвинной".

Илья и Надежда ушли на работу. Елену подменила подруга, и она спала на родительской кровати прерывистым, тревожным сном. Устинья так и просидела всю ночь рядом с детским гробиком, лишь под самое утро сон не надолго сморил её. За полночь ушла к себе Татьяна, ей тоже с утра на работу.

На следующий день, дождавшись возвращения Надежды и Ильи, решили, что Надежда останется дома, а Илья, Устинья и Елена пойдут на кладбище. Попрощались дома. Крышку Илье, тоже пришлось заколотить дома. Легонький гробик Устинья на руках вынесла из барака. Поставила на санки. Илья обвязал веревкой, и они направились к Лысой горе. Ветер становился всё сильнее, забивая снежным крошевом глаза. Идти становилось всё труднее. Согнувшись почти пополам, они упорно продвигались вперед.

Время шло. Надежда, как это принято, следом вымыла пол. Принесла дров. Растопила печь. Холодная, выстывшая комната, стала наполняться теплом. Сварила кастрюлю картошки. Обжарила на сале лук и заправила её. В комнате запахло едой, стало тепло и уютно. В другой кастрюле поставила воду для киселя. На стене мерно тикали ходики. Уже бы и время вернуться. Надежда заварила кисель и отставила кастрюлю на край плиты. Часы тикали и тикали, но никто не возвращался. За окном уже стемнело. Порывы ветра хлестали в окно снежной крупой. Прижавшись лицом к холодному стеклу, Надежда звала: "Мама, Леночка, Илюшенька, ну где же вы? Ну, где же вы? Мама…". И слёзы одна за другой катились из глаз.

На гору уже не заходили, а заползали. Увидев странную процессию, сторож пошел на встречу.

— Покойный-то где?

— Вот, — Устинья ближе подтянула санки. Сняла, перекинутую через плечо котомку, достала магазинную пол литру, и завернутое в белую тряпицу сало с хлебом.

— Помяни, чем бог послал, дочь мою.

— Опосля. Это уж как положено, — сторож распихал по карманам бутылку, сало и хлеб.

— Идем, а то сами-то уже не найдёте. Замело здесь всё.

И он направился впереди.

Засыпали могилку смерзшимися комьями.

— Весной растает, придете и всё поправите, тода уж и крест поставите. А пока вот запоминайте место, — и сторож обвел рукой в верхонке мятущееся снежное марево.

Дорога назад ничуть не отличалась от вчерашней. Только у Ильи сильно мёрз стеклянный глаз, и он изловчился надеть шапку так, что она закрывала стынувшую стекляшку.

У входа в барак навстречу кинулась Надежда.

— Мамочка, мама…

— Настыли мы. Пойдем домой, — Илья подтолкнул вперед мать, сестер и, гремя заледеневшей одеждой, пошел следом.

В комнате разделись, накрыли на стол, Устинья стукнула в стену.

— Татьяна!

— Иду.

Помянули, выпив по стакану киселя. Посидели молча. Хотелось только одного, чтоб этот тяжелый день быстрее кончился.

— Пойду я, — Татьяна перекрестилась на образа и вышла.

— Давайте спать. Из утра на работу, — Устинья, чтоб дольше сохранить тепло от натопленной печи, наполовину прикрыла печную вьюшку.

— Мамань, може в баню завтра? — Илюшка выжидательно замолчал.

Жизнь с повседневными заботами брала своё.

Один за другим, одинаковые, как две капли воды, проходили дни. Утром на работу — затемно. Вечером с работы — затемно. Или наоборот. Вечером на работу, во вторую смену — по морозным сумеркам, утром с работы также.

Письма от Ивана приходили не часто и не особо длинные. Читали их по много раз и помнили наизусть.

"Здравствуйте, маманя, сёстры Елена и Анастасия, а так же брат Илья. Письмо Ваше получил. Илья, береги мать, не давай тосковать. С того света уж не вернёшь. Из нашей части едет в командировку специалист. Пока он тут был, его завод переехал к Вам. Я дал ему адрес и мыло, и две банки тушенки. Будет возможность — занесёт.

Остаюсь Вашим сын и брат Иван".

Иногда писем не было очень долго. Иногда приходили по два сразу, хоть и написанные в разное время, содержанием мало отличаясь друг от друга.

"Здравствуйте, маманя, сёстры Елена и Анастасия, а также брат Илья. Я жив, покель не ранен. Здоров. Чего и Вам желаю. Остаюсь Вашим сын и брат Иван".

Последнее письмо от Тихона Устинья получила из под Москвы. В нем Тихон писал, что благодарит Бога, что поторопился перевезти семью подалее от этих мест. Насмотрелся всякого. Чтоб Кулинка, при первой же возможности, бросала всё и ехала к ним. Жизнь сохранить, а там как-нибудь, обживутся. Писал, что часть их теперь переформируют и потому пока писать ему не куда. На днях получит новый номер полевой почты и сразу отпишет им. Ещё писал, чтоб дочери не ленились, а подробнее писали всё, что мать им диктует.

Только этого обещанного письма Устинья так и не дождалась. Отписали по старому адресу. Пришел ответ, что часть расформировали, более подробную информацию по частному запросу представить не могут.

Ожиданье становилось невыносимым. Устинья всё чаще вставала по утрам с опухшими глазами.

— Мамань, заживо-то не хорони, — сердился Илья.

— Знамо дело. Вдруг ранен, али контужен, где по госпиталям, как безродный, — и слезы уже не скрываемые, катились одна за другой.

— Если ранен, оклемается и отпишет.

— Знать бы где? Я б туда дошла, долетела…

— Ага. Долетела!

— Мир не без добрых людей, где на попутке, где пешком. Кабы только знать, куды мне.

— Я завтра со второй. Из утра пойдем в военкомат. Обскажем. Тогда уж и будем думать — как дальше быть, — Илья открыл духовку в печи, пристроил поближе свою и материну обувку.

Глава 9

БУМАЖКА

Утром, проснувшись, Илья увидел мать причесанную и одетую в выходную одёжу.

— Ты чего, мамань?

— Буде дрыхнуть. Обещался в военкомат пойдем.

— Успеем.

— Вставай, уже. Не тирань мне душу.

Окончательно проснувшийся Илья встал, из кружки над ведром умылся. Как смог причесал кудрявые вихры.

Устинья налила в кружку кипятка, отрезала ломоть хлеба, отколола кусок сахара.

— Семой час уже. Покель дойдем, все восемь будут.

Илья глянул на мать. Сна ни в одном глазу. Спала ль сегодня?

В военкомате, не смотря на ранний час, все были на работе, как и не уходили.

— Вы по какому вопросу?

Высокая, одетая в военную форму девушка, смотрела доброжелательно.

— Муж у меня. Адрест изменился. А куды писать, новый не дають, — Устинья волнуясь, путалась в словах.

— Полевая почта у бати изменилась. А нам отписали — военная тайна, сообщить не можем. Маманя убивается. Как бы о Родкине Тихоне Васильевиче весточку получить? — Илья чуть выступил вперед матери.

— Наталья, кто там? — громыхнуло из-за кабинетной двери.

— Да вот — семья солдата…

— Чего там держишь? Входите!

Илья показал военкому два последних отцовских письма. Тот что-то записал себе. Сказал "Угу". Кивнул головой, попросил их координаты. Илья назвал свой адрес. Военком записал, поерзал на стуле.

— Самого — то тебя где найти?

Илья назвал цех, фамилию начальника.

— Ладно. Найду.

Назад возвращались, Устинья втолковывала Илье: "Ежели, богибший, то они бы знали. А раз у них энтих сведениев нет, стало быть — жив".

Илья молчал. Уж ежели с батей беда, пусть мать об этом подольше не узнает. Но, с другой стороны, вдруг и впрямь где в госпитале без ног, али без рук — с бати станется. Мать права. Надо искать.

Ответ пришел даже раньше, чем ожидали.

Илья сидел на будущей заводской крыше и через стекло сварочного щитка следил, как под ёго электродом ложится сварочный шов.

— Родкин! Родкин!

Илья приподнял щиток и посмотрел вниз.

— Спускайся с небес. К начальнику в кабинет.

Отгороженный от цеха дощатой переборкой, кабинет был завален чертежами и папками с технической документацией.

— Ты проходи, проходи… Ну вот, садись, значит.

Такое поведение вечно спешащего начальника было удивительным. Илья сделал два шага и сел на невесть как сюда попавший, венский стул.

— Такое дело, бумага тут из военкомата.

— Мне бы в одну часть с Иваном, брат это мой. Наконец-то. Уж сколь пороги обиваю.

— Не тараторь, слышь. Повестки домой присылают. А тут такое дело военком сам мне позвонил, а бумагу с рассыльным прислал.

Начальник сел за стол и протянул Илье четвертинку бумажки и конверт.

— Читай.

На желтоватой, слегка помятой бумажке, было написано, что рядовой Родкин Тихон Васильевич пал смертью храбрых в боях под Москвой.

Илья вдруг почувствовал, как рука налилась свинцом, стала тяжелой… "Батя, ну как же так, Батя? Его просто перевели в другую часть. Мы будем искать. Мы ходили к военкому".

— Оно и похоронки обычно на дом. А то я думаю с чего бы тебе, а не матери, да ещё на работу, — немолодой, разного повидавший на своём веку руководитель, смотрел на этого мальчишку, который видать был младше его сына.

— Там у тебя ещё письмо…

В письме было отписано, что он Андрей Ухолов, воевал вместе с Тихоном Васильевичем. Вместе их и перевели в другую часть, так как их часть отправили в тыл на пополнение.

— Дак может и батю — в тыл?

— В тыл бумаги — новых солдат набрать. А военный человек, ежели не ранен и не убит, в окоп.

Затем Андрей писал, что Тихон погиб у него на глазах и похоронен в братской могиле. Далее следовало описание как её найти.

Илья, сложив обе бумажки, убрал их во внутренний карман.

— Ладно, иди уж седня домой. Какой из тебя счас работник?

— Матери как скажу? Не, я на работу.

— На верхатуру пока не лезь. Внизу тоже дело есть.

Илья поднял глаза: "Я их убью, я их убью". Слова звучали тихо и отчётливо.

Время шло. Илья совсем перебрался жить на работу. Домой появлялся чтоб в баню сходить, да одёжу сменить. Кроме сварщика освоил ещё одну специальность. И отработав смену на высоте — собирал прицелы к пушкам. Внешне изменился до неузнаваемости. Из мальчишки подростка превратился в молодого парня. Свои буйные вихры сбрил на лысо — не намоешься. Изменился и характер. Злой, часто просто несдержанный, Илья совсем не походил на того Илью, который перед войной загонял вместе с братом Иваном сестер с танцев домой.

Устинья тоже переживала. И уже не в силах скрывать своей тревоги, как-то вечером, когда все были дома, сказала: " Ну, щё? Надо сызнова в военкомат итить. Видать им не до нас. А у меня уже всё сердце выболело. Не в мочь мне более терпеть".

— Ну… На днях и сходим.

Илья лег и то ли сделал вид, что уснул, то ли впрямь усталость сморила. Ну не мог он отдать похоронку матери. Всё откладывал день ото дня.

Устинья услышала в словах сына раздражение и сердце резанула обида. Она накинула на плечи фуфайку и толкнула дверь.

— Мамань, ты куда? — Илья, оказывается, не спал.

— На двор. Спи. Вишь, девки уж спят, — и Устинья вышла.

У входа в барак остановилась. Ночь была звездной. Она подняла глаза, в ярком свете луны, чуть в стороне, светила звезда. Названия Устинья не знала, но когда ещё жили в Покровском и были молодыми, то договорились с Тихоном, который в ту пору часто уезжал то в Москву, то куда в другое место, на заработки, что ежели затоскуют друг о друге, а весточки не будет, то надо посмотреть на эту звезду и она как мостик свяжет их. Устинья смотрела на звезду и слёзы медленно катились по щекам.

В комнате, когда Устинья вернулась, никто не спал. Илья сидел у приоткрытой печной дверки, лицо его чуть освещалось пламенем догоравших дров. Елена и Надежда, прижавшись друг к другу, сидели на кровати.

— Мам, не надо нам в военкомат идти… — Илья провел рукой по стриженой голове, будто приглаживая бывшие вихры.

На стене четко тикали ходики. И на нарисованной на них кошачьей мордочке, в такт ходу смотрели кошачьи глаза.

На какое-то время Устинье показалось, что она видит все происходящее со стороны.

— Мамань, ты чего? Мам!

Ноги Устиньи подкосились и она грузно осела на пол.

— Бумагу покажите, — где-то в душе бился лучик, может без рук без ног, но живой. А они дети, что с них возьмешь?

Включили свет. Илья достал газетный сверток. Развернул и на стол выпали две бумажки.

Елена читала, а голос дрожал как от мороза.

С этого вечера походка Устиньи изменилась. Как она сама говорила: "Шлёпаю".

По вечерам, когда все укладывались спать, часто вспоминали свою деревенскую жизнь. И не было в тех воспоминаниях ни горечи, ни боли. Каждый рассказывал что-то своё. Разговор тёк неспешно, часто надолго прерываясь, но никто не засыпал, каждый видел свои прошедшие мгновенья.

Теперь Илья появлялся домой чаще. Забегал между сменами. Колол про запас дрова, таскал воду. Научился подшивать валенки.

А Устинья, выходя вечерами на улицу, смотрела на далёкую звезду и пересказывала своему Тихону как да что у них в семье. Ведь звезда-то теперь к нему ближе стала.

Всё чаще в разговорах возвращались к тому, что бабушке Прасковье и Акулине надо к ним перебираться. Тем более, что Тимофей не против. А как война окончится — сам приедет. Вот Акулину отпустят с трудового фронта, и пущай едут. Мечтали, как будут встречать их, да как те будут удивляться. Планировали кого куда поместить в комнате. Стул, ещё до войны приобретенный Тихоном специально для Прасковьи, стоял у окна, как бы всем своим видом подтверждая, что всё так и будет.

А война всё шла, шла, шла…

Глава 10

ПРОХОДИТ ВСЁ

Как бы долго не тянулось тяжелое время, но и оно кончается. Теперь уже наши наступали и окопы рыть не надо было. Понарыли когда отступали, да и другая сторона постаралась. Воронками от снарядов, да окопами чуть ли не каждую деревню опоясали.

Взвод, в котором вместе с другими мобилизованными женщинами копала окопы Акулина, распустили по домам, выдав демобилизационные документы. Расходились, сдержанно попрощались. Как сказала Мотя: "Встретились без радости — и разойдемся без печали". Почти у каждой женщины впереди маячила невеселая перспектива. У кого за время отсутствия порушилось хозяйство, у кого и вовсе дом сгорел. А кто просто места жительства лишился, поскольку от того места одни печные трубы остались. У Марьи умерла старая мать. Ещё у одной — сразу двое младшеньких братишек погибли. Как отписали родственники, подорвались на найденном снаряде. Кто-то совсем не получал писем и теперь не знал, что ждёт по возвращении. Но никто ничего хорошего не ждал.

Письма от Устиньи Акулина получала, хоть и не очень часто, но была в курсе всего, что происходило с семьей. Узнав о смерти племянницы и гибели Тихона, по ночам молясь о спасении Тимофея, молилась и за Ивана. О матери своей ничего не знала, потому как ни одного письма из деревни не получила. И мысли были всякие и страшные, и обнадеживающие. От Тимофея тоже перестали приходить письма. На запрос, составленный с помощью Ивана Федоровича, пришел ответ, что часть, в которой служил Тимофей, с боями выходила из окружения и поэтому сведений по многим бойцам, в том числе и по Тимофею Винокурову, на данный момент нет.

Иван Федорович, распустив свой женский взвод, снабдив всех документами и сухим пайком на дорогу, остался не у дел. Потому как нога его после ранения срослась криво и перестала гнуться. Куда такому деться в армии? А от деревеньки, из которой он призывался, не осталось ничего. Узнать о своей семье хоть что-нибудь он не смог, потому что не у кого было. Один бурьян на обгорелых деревяшках раскачивался на ветру, да ничего не говорил. И тогда он решил, что будет пешком обходить все населенные пункты, расположенные поблизости от его деревни — может так и своих найдет, али уж узнает что с ними сталось.

Где на попутках, где на подводах, где пешком — Акулина возвращалась домой. Уже приближаясь к родным местам видела, что война не пощадила их. В Михайловке снаряд угодил в церковную стену. Церковь чудом устояла, но начавшийся пожар уничтожил большую половину первого этажа. От сельсовета остались одни головешки, да люди говорят, партизаны сожгли, потому как немцы там штаб устроили.

Дорога к селу мало чем изменилась. Только ям, да ухабов прибавилось так, что лучше шагать по обочине. Перекинув через плечо лопату, с привязанным к черенку узелком, Акулина шаг за шагом приближалась к дому.

Вот и калитка. Несколько шагов по ступеням крыльца, дверь не замкнута. Сразу за дверями на лавке сидела мать, опираясь на костыль. Вид у неё был воинственный. А по полу расположились все пятеро Натальиных ребятишек. Услышав дверной скрип, Прасковья выставила костыль, отгораживая выход: "Уж я вам набегаю! Только и знай, тепло выпущают". И осеклась. Глаза её различили в дверном проёме неясную фигуру: "Ты, щёль, Наталья?" Но голос дрогнул. Мелковата фигура для Натальи.

— Мам, не пужайся. Это я, Кулинка.

Просковья дернулась, пытаясь встать, вытянула вперёд руки: "Дитятко моё-ё-ё-ё…" Акулина опустила лопату с плеча, положила на стол узелок.

— Ну, будет, будет. Как ты тут? Ни строчки. Душой изболелась, — Акулина прижала к себе материнскую голову и вдыхала, вдыхала… с детства знакомый, такой родной и любимый запах.

— Да некому отписать. Наталья неграмотная, мужика её на войну забрали, да там он, бедолага и остался. Я слепа и тоже неграмотна. А что всех тут собрала, ты уж не ругайся. Чем две избы топить, да бегать из одной в другую с её-то ногами, мы порешили, что уж вместях лучше.

Такого поворота дел Акулина никак не ожидала и была рада, что всё так обошлось.

Вечером все сидели за одним столом и ели из большой алюминиевой чашки перловую кашу, сваренную из сухого пайка Акулины.

— Благодарна я тебе Наталья не знамо как, за то, что мать спасла и дом сохранила.

— Ой, Кулинка, мы ить курей твоих зимой не уберегли. Как воинские части проходили по деревне, то мы курей и недосчитались. Исчезали одна по одной. А уж последнюю долго дома хранили, покель вся моя куча зимой не заболела. Вот мы понемногу и добавляли, щёб детишек поддержать. Ну а я теперь не вдовая, и не замужняя. Пропал мой Антип без вести. Ну как, ну как может человек невесть куда деться? А, думаю я, может бог дасть объявится мой Антипушка?

— Про мово Тимофея тоже отписали, что где он не знают и ответить покель не могут.

Долго ещё в этот вечер три женщины судили да рядили: что было, что будет и мечтали — чем сердце успокоиться. А на следующий день Наталья натопила свою избу и перевела весь свой выводок к себе домой.

Акулина по новой написала в часть, где раньше служил Тимофей, и стала ждать ответа. Тем временем побелила закоптившуюся печь у себя, и в доме Устиньи. Вычистила, выскребла каждый закуток не только в домах, но и во дворах. От Устиньи пришло подряд два письма, в которых Акулину и Прасковью настойчиво уговаривали переезжать к ним, и побыстрее. Но Акулина не могла решиться. Вдруг Тимофей раненый, али как ещё приедет в деревню, а её не будет. И Акулина ответила, что вот теперь уже конец войны не за горами, а там как полная демобилизация пройдет, то видать будет. Да и может она отыщет сама его. Но время шло, а Акулина получала только всякие отписки и никаких сведений о Тимофее. Вернулся по ранению сосед. От обеих рук остались одни култышки. Приехал пьяный и поселился у себя в курятнике. На все уговоры жены перейти в дом отвечал, что ежели бы его медсестра сюда не доставила, то уж лучше в доме инвалидов проживался бы.

— Я теперь всякого достоинства лишен. По нужде и то срамота одна. Не трожьте меня. А то как бог свят, утоплюсь! — обросший, грязный, орал во весь двор на своё семейство.

Это был первый вернувшийся с войны победитель. И его жена, Ульяна, первые дни по его приезду со смешанным чувством счастья и горя металась по домашним делам. С одной стороны — с такого побоища живой вернулся, а с другой боль за увечье мужа. Но странное дело, жалея мужа — куда хуже в крестьянском хозяйстве без рук — Ульяна летала как на крыльях. Мог и погибнуть при таком увечье. Медсестра, которая привезла его, рассказывала, что ежели бы жгуты санитары не наложили, то кровью бы истек. И при одной этой мысли Ульяна бежала в курятник: "Трофимушка, може тебе баньку истопить?" Но пьяный Трофим только мычал. Отчаявшаяся Ульяна пошла по деревенским домам. Говорила везде одно и тоже.

— Бабоньки, миленькие, не давайте моему самогону. Сгинет мужик. От немца получил страшное увечье, да слава богу, жив остался. А тапереча от своих спьяну сгинет.

— Ишь ты, умница. У её мужик. Дак уж и не смей ему чарку поднесть. А ели он один на всю нашу деревню, дак чего бы и не побаловать?

— Одичал он с пьянки. Боюсь — кабы чего худого не случилось.

Толку от её похода было мало.

Акулина всё ждала, когда Трофим протрезвеет, чтоб поговорить, может что посоветует дельное, как ей Тимофея разыскать. Но не дождалась, все жданки съела и пошла к Ульяне на двор.

Во дворе Ульяниного дома, прямо на земле, уткнув голову в култышки, сидел и мучился с жуткого похмелья Трофим. Из приоткрытой двери дома выглядывали трое его подросших за войну ребятишек. Ульяна стояла у ворот. И было ясно, что Трофим рвется сходить опохмелиться, а Ульяна теперь не от немца, а от другой напасти пытается его спасти.

— Чё пришла? Чужому горю любоваться? — обрюзгшая, не мытая морда уставилась на Акулину белесыми глазами.

— Я те счас полюбусь! — на стене дома висело коромысло. Акулина схватила его и не помня себя стала охаживать Трофима по спине, по култышкам, которые он выставлял, по мягкому месту… Как потом сама говорила: "Где ни попадя".

— Дура баба! Дура!!! А!А!А!А!А!

Трофим в мгновенье ока подскочил и кинулся в свой курятник, захлопнув за собой дверь.

— Да мой бы хучь какой, лишь бы живой. А ты, гад, тебе бог жизнь спас, чтоб ты самогон жрал, да над семьей измывался?! Па-ра-зит! Придут другие мужики с фронта, что они тебе за энтот позор рода мужского скажут? Ты рожу свою в зеркале видел? Глянься. Она страшнее твоих култышек. Тьфу! — и Акулина пошла со двора.

— А ты, Ульяна, чего на него как на писаную икону молишься? А по деревне завтрева надо предупредить, ежели какая поднесет ему чарку, на неделю к ней на постой определим.

— Ты щё, Кулинка! Ополоумела? Мой это мужик. Трудно ему счас. Ишь кака умная — на постой! Тока потом его и видал.

— Да кому он такой нужон?! От него же воняет хужей чем от старого козла. Ты пойми, помощь ему нужна. Никто и не спорится. Но ведь он от пьянки образ человеческий потерял и ежели ты счас спустишь — не видать ни тебе, ни ему, а самое главное — детям вашим — добра.

Акулина собралась выходить со двора, когда в щелку приоткрытой двери курятника высунулся Трофим: "А заходила — то чего?"

Акулина остановилась. Поправила платок на голове, потеребила фартук и совсем другим тоном, спросила: "Дак ить я по делу, Трофим Митрич".

— Ну, коли по делу проходь пока в дом, вишь по хозяйству занят. Счас ослобанюсь и как штык. Ульяна, пошли мальца с ведром воды, мне тута по хозяйству одному не сподручно.

— Да уж сама я, сама.

— Неча, к тебе соседка, покель какие свои там бабьи дела обговори. А у нас покель мужики в доме не перевелись поднесут отцу водицы.

Но даже умытый Трофим вид имел страшной.

Однако вошел в дом и чинно сел у стола.

— Дак о чём ты?

— Тимофей Винокуров, муж мой…

— Ну-ть не за тридяветь земель, знаю что твой мужик, что стряслось-то?

И Акулина пересказала всё, о чем пишут ей армейские писари в отвеет.

— Ну, щё тут скажешь, бабонька? Война штука горькая и злая. Може где в плену мыкается. Видел я такие немецкие лагеря смерти, называются. Морят людей голодом, да тяжелой работой, гибнут там солдатики как мухи. Письма от туль не жди. Може в другом плену. Знал и таких. Пристроятся к одинокой бабенке, а там приживутся. Жизнь во многих местах куда лучше нашей. Да так приживаются, что уж и домой ворочаться не хотят. А ежели так, то опять же что писать-то? А может попал снаряд в твово Тимофея — поминай как звали. Даже хоронить нечего. Вот и пропал солдат без вести, ежели никто не видел. Да таких случаев на войне всяких может быть. Только, Кулинка, я вашу семью с первого дня знаю, и тебя и Тимоху. Скажу одно — худого о своем мужике не думай. Уж ежели погиб — не иначе как по геройски, а ежели гибели не видел никто, а тело не найдено, али не опознано — так и не узнает никто никогда о солдатском подвиге. Сколь их таких! Но ты должна в душе знать, что твой солдат — герой. Вот, — и Трофим, подвесив на култышку ведро, крякнул: "Ладно, пойду хозяйствовать…"

— Успокоил, — в лице Акулины не было ни кровинки.

— Ну, ежели душа говорит, что жив — стало быть надежда умирает последней, жди.

Вечерние сумерки разлились по Покровскому и Акулина, стоя во дворе, вдруг почувствовала легкое дуновение, принесшее знакомый запах берёзовых дров и распаренного веника.

— Никак кто баньку затопил? Ладно, завтра из утра водицы наношу, да тоже с матерью баньку истопим, заодно и Натальин выводок помоем, — и Акулина вошла в дом. Уже собиралась укладываться, когда по крыльцу зашлепали тяжелые Натальины шаги.

— Эй, Кулинка, Прасковья, спите, али как?

— Щё стряслось? — встревоженные женщины уставились на темнеющий дверной проем.

— Да, открывайте. Энто я, Наталья — расскажу щё.

Акулина отодвинула задвижку, прилаженную к двери вместо замка: "Входи уже".

Даже в темноте было видно, что новость у Натальи не из печальных. Сидеть Наталье было невтерпёж и она, как наседка крыльями хлопая себя по бедрам руками, переминалась с ноги на ногу, торопясь и захлебываясь словами, рассказывала:

— Стою энто я седни у себя на крыльце, уже вечерело. Чую — банькой пахнет, веничком, значит, распаренным, да дровишками березовыми. Огляделась — над тем местом, где Ульянина банька должна стоять — дымок вьется. А время-то вечернее. Ребятню свою она по субботним дням моет. С чего бы, думаю? Дай-ка гляну. Ну и огородами, огородами, потихоньку подобралась…

Тут Акулина представила как грузная, неуклюжая Наталья "потихоньку" подбирается к Ульяниной баньке и смех, впервые за последние годы, усадил её на лавку.

— Энто как так ты сумела, что Ульяна тебя не услышала?

— Ой! Да ты далее-то, далее слухай… Спряталась я в бурьяне, значит, жду, что будет. А бурьян тама вперемешку с крапивой растёт. Сижу. Уж занемела вся. Но ведь не просто так же баньку на ночь глядя топють?! Терплю. Лишний раз шелохнуться боязно. А крапива исхитрилась, не знамо как, под подолом как жальнёт! Ну, хучь волком вой — чешется. Но я знай — терплю. И тут вижу Ульяна с Трофимом прижавшись друг к дружке, по тропинке идуть. А тропинка узкая. За войну заросла. Да им ни бурьян, ни крапива не почем — идуть, Трофим чегой-то говорить ей, потихоньку так щебечет, не расслышала что, а сам своей культёй понижей талии её всё обнимает. А Ульяна банный узелок в руках несет да знай посмеивается. А по виду, ежели они хучь шаг с тропинки оступятся, то бедная моя головушка — снесёт её Трофимушка, как бог свят, снесет. И страшно мне стало — жуть! А кропива кусая — невмочь. И почесаться нельзя. А страсть как охота посмотреть что далее-то будет.

Вошли они энто в баньку. Свечку затеплили. К оконцу банному я уж подбираться не стала. Мужняя жена, виданное ли дело — за ними в бане подсматривать, но на своем прежнем месте осталась. А они дверь в баню притворили не вплотную, видать сильный жар собрался, да не так уж я долго я и ждала — вдруг дверь как распахнется, а из бани Ульяна голышом и бегом вокруг неё по крапиве и бурьяну, а Трофим следом за ней и тоже в чём мать родила, да хохочут оба. Изловил он её — и далее я уж вытерпеть не могла, ломанулась бечь назад. Так и убегла. Отдышалась дома. А сердце так и ухает в груди. И туда же, Антип мой из головы не выходит. Деток-то своих, тоже не в капусте нашли.

— Кваску хошь? — Акулина наполнила кружку шипучим, резким напитком.

Посидели, помолчали.

— Ладно, давай по домам, да спать. Даст бог, и наши вернутся — живыми.

На следующий день Акулина таскала воду на коромысле, да приглядывалась, не видать ли Ульяну. Как увидела, чуть замешкалась, а дождавшись, пошла рядом.

— Ты, Ульяна, обиды за вчерашнее не держи… — и хоть стыдно было Акулине вести такой разговор, да Наталья уходя от них вечером очень сокрушалась, чегой-то она дуреха понаделала.

— А что вчера такого особого случилось? — Ульяна даже остановилась.

— А вчера ввечеру ты ничего такого особого не приметила? — в свою очередь удивилась Акулина.

— А чего примечать-то должна была?

— Там по огороду, али возле бани никто у вас не шастал?

Ульяна так и прыснула со смеху.

— Так вот это что за собака была! Идем мы вечером в баньку с Трофимом, а темнота уже загустела. Ну покель истопили, да детвору спать поуложили, направились значит к баньке, я смотрю а в бурьяне да крапиве на обочине вроде кто есть. А Трофим говорит, что мол какая бездомная собака на ночлег устроилась. Мне еще подумалось, уж больно великовата-то для собаки. Ну да не до неё тогда стало. А как охолонуть, значит, жар тама сильный скопился, вышли мы, то собака та как кинется бечь в сторону Натальиного дома, а величиной прямо и не собака, а с цельную корову.

— Корова и была. Дурная только.

— Дыть я так и подумала. Да испугать его побоялась. И точно, говорю, собака.

Подошло к концу лето, а за ним и осень. Наступила зима. Война бушевала далече. Кое-кто из мужиков вернулся уже. Да ни одного неувечного. В деревне ничего не менялось. Жизнь как была беспросветно тяжелой, такой и оставалась. После очередного письма от Устиньи мать завела разговор о том, что вот и глазом моргнуть не успеют, а уж весна, да посадки начнутся. Устишкин огород уже чертополох забил. Не справиться Акулине одной. Помощи и раньше даже за деньги в страдную пору в деревне не допроситься было, а тапереча, когда мужиков по пальцам перечесть, да и те колечные, и вовсе только на свой горб рассчитывать приходится. Как она стосковалась по своим внукам. Натальиных вона пестовала, а хучь перед смертью своих бы увидать.

И Акулина решилась переезжать. Пошла в сельсовет за паспортом. А председатель ни в какую. Отписала Акулина письмо Устинье, что никак не может выходить документ. А без паспорта — куды? Не прошло и месяца, как в ответ получила сразу два конверта. В одном письмо от Устиньи, а в другом вызов на строительство завода. Пошла снова к председателю, уже с казенной бумагой.

— Ну что, Акулина Федоровна, задерживать Вас в таком разе права не имею. Только должен упредить, что выдача такого документа дело сурьёзное, а значит не быстрое. Быстро, оно сама знаешь, только воробьи, потому и мелкие…

— Да ить у меня от трудового фронта все документы есть, вот на их основании и выдайте мне паспорт.

— Есть-то они у тебя есть. Только фамилия в них у тебя написана — Винокурова. А вот ежели ты подтвердишь энто документально, то паспорт в какую неделю выдам.

— Да ты что, совсем ополоумел? Винокурова я и есть. Поди сам нашу свадьбу помнишь.

— Мало ли что я помню. Да энто "помню" к делу не пришью.

— Да что ж я, по-твоему, без фамилии вообче!? — изумилась Акулина.

— Отчего же, вон в церковных книгах запись есть о твоем рождении, так там прописано, что фамилия твоя — Тюрютикова. А вот бумаги, что ты мужняя жена Тимофея Винокурова у меня нет.

— А где ж её взять-то мне?

— Где регистрация была, там и возьми.

— Да и венчались мы тож.

— При советской власти церковный брак не действителен. Мне бумага казенная нужна.

Дома Акулина обдумала председателевы слова и поняла, что нашел он придирку, чтоб её не отпущать. Но делать нечего, надо такую справку добывать. И Акулина направилась в Михайловку, где в райсовете хранились все регистрационные книги. Ожидало там Акулину страшное разочарование. Ещё возвращаясь, видела, что райсовет сгорел, да не думала как это ей отзовется. Отозвалось. Оказалось, что и все хранившиеся там книги, как ей их назвали в новом райсовете, Актов регистрации гражданского состояния — сгорели. Ведь знал председатель, знал. Впервые за все трудные военные годы горькая обида и злость разрывали её сердце. Какой раз бежала она этим проселком в свою деревню. А вернувшись — кинулась в контору: "Энто щё ж меня супротив моей воли развели с моим мужем?! Да такого даже при царе не было".

— Да бог с тобой, Акулина Федоровна, энто ж не влаcть виной, а немцы. Из-за них проклятых, все документы и энти книги погорели. Ты одна пострадала штоль? Глянь, сколь людей маются. У тебя хучь дата рождения сохранилась. А другим-то каково?

Неделю Акулина мучилась, заливалась по ночам слезами, это ж теперь она по документам, ежели их получать — Тюрютикова будет. С любимым мужем развели. Дочь на погосте, тоже Винокурова.

— Дура ты, дура. Энто председатель нашел чем тебя закабалить. Весна придет — рабочих рук не хватает. А тут ты уезжать собралась. Возвернётся Тимофей — зарестрируетесь по новой и вся недолга, — рассудила Прасковья.

— Я с твоим отцом без всяких регистрациев жисть прожила. Так его женой и помру. Потому перед богом венчаны. С тебя церковного брака тоже никто не сымал. Как была так и есть перед богом и людьми жена его.

Председатель уж было успокоился. Хоть одни руки, а к весне сохранил. Не решится Акулина вернуться в девичью фамилию.

Но прошла неделя, другая и на пороге появилась Акулина.

— Выписывай какой ни есть пачпорт. Некому за солдатку заступиться.

Ещё целый месяц мытарилась Акулина, пока оформила все документы на себя и на мать. Потом распродала имущество, оставив из громоздкого только сундук с которым выходила замуж. И тем же путем, предварительно отписав Устинье в письме, когда выезжает, отправилась в Сибирь. Просковья, к удивлению Акулины, не особо переживала, что покидает родные места. Привыкшая жить в большой семье — сильно тосковала по Устинье и внукам и поэтому переезд воспринимала как благо когда-то ей обещанное и вот теперь свершившееся.

Глава 11

СУДЬБА — ЦЫГАНКА

Уже были загружены в багажный вагон тюки, мешки и сундук, Акулину с матерью ждал общий вагон. До отхода поезда оставалось еще больше двух часов и посадку пока не объявляли, Прасковья сидела на перроне на мешке, в котором были собраны необходимые в дороге вещи, да провизия, Акулина стояла рядом.

— Ай, красивая, не пожалей, позолоти ручку, Всю правду скажу.

— Чем золотить-то, сама гол как сокол.

— Ой, погоди, дай-ка ладонь…

Цыганка внимательно посмотрела на Акулину: "Дорога у тебя дальняя".

— Ясное дело. На вокзале стоим.

— Душа твоя болит, позолоти ручку, много не прошу. Детей кормить надо.

— Подмогнуть не в силах. Потому права ты, дорога дальняя, со мной мать престарелая. Но чем смогу… И Акулина достала из мешка, завязанного по углам, и тем превращенного в дорожную котомку, каравай деревенского хлеба. Примерилась и отрезала хороший ломоть.

— Держи. Да детей береги пуще глаза свово.

Цыганка вяла хлеб. Понюхала. Спрятала краюху за пазуху.

— Давай руку, — обхватила натруженную ладонь горячими пальцами, качала головой, что-то говорила скороговоркой, потом подняла на Акулину огромные чёрные глаза:

— Смотри на меня внимательно и запоминай: постигли тебя потери, постой, постой, ой, родная, одна безвозвратная. Но ты не печалься, душа эта возле божьего престола стоит. Придет твой час — свидишься. А ещё скажу тебе — мужика ты потеряла. Но только жив он. Потому как любовь его возле тебя вижу, а смерть его нет. Много, ох много времени утечет, и когда останется до конца твоего жизненного пути два, а может и меньше, года, услышишь стук в дверь — возвернется он, возвернётся. А жизнь твоя будет долгой. И детей ты вынянчишь. Вижу их любовь к тебе, да дети не твои.

Цыганка опустила руку. В горле Акулины застрял ком.

— Объявляется посадка на поезд номер 252, - привокзальное эхо вторило сказанному.

Постепенно все пассажиры распределились кто где. Заняли все багажные полки. Прасковье уступили нижнюю. Акулине пришлось забраться на самый верх, на третью полку. К ночи проводник притушил и без того слабый свет, и под мерный стук колес, в вагоне установилось сонное царство.

Сквозь чуткий дорожный сон, Акулина услышала приглушенный разговор. Сонная тишина доносила обрывки слов и предложений. Говорили за перегородкой, в соседнем отделении. Акулина поближе придвинулась к стенке. Слышно стало лучше. А уже через несколько услышанных фраз, она буквально прижалась к ней, стараясь не упустить ни одного слова, хотя понятное дело, видеть говоривших не могла, но по голосам определила, что говорили двое мужчин, по-видимому, ровесники её Тимохи.

— Я ж тебе говорил, что уж и помню-то её в лицо смутно. Только женился, не успел толком обвыкнуть к семейной жизни, как подошел срок служить. Она мне тихонько, помню, шепчет, беременная, мол. Я туда, сюда, а мне начальник цеха говорит — вот тебе комната, пусть твоя семья живет, отслужишь — вернешься на завод работать. Дитё родится — в ясли определим. Рады мы были оба. Мои-то родители в деревне живут, да там акромя меня — шесть ртов. Не стал я её туда отправлять. В городе, да при своей комнате, ей легшее будет. Да и сам, думаю, вернусь, а жизнь уже устроена. Живи, да радуйся.

— Ага, ежели дождется, при квартире-то…

— Не, ты напраслину-то не гони. Жисть так повернулась, что впору мне на своей голове волосы рвать.

— Дак, ты сколь дома-то не был?

— Дома, эх дома!!! В том-то и дело, что из дома я.

— Не пойму чтой-то тебя.

— Слухай. Человек ты мне чужой, не знакомый. Бог даст, более не свидимся. Обскажу, може хучь на душе полегшеет.

— Первое время писали друг другу часто. Потом она отписала, что дочь родила. И по этому поводу отпустили меня на две недели в отпуск. Побывал дома, будто во сне. До сих пор помню, как маленькая дочка молочком пахла, да руки тело жинки забыть не могут. Прямо в голове кружение делается. Уехал дослуживать, а немного погодя получил письмо, где она сообщает, что уехать-то я уехал, а потомство своё приумножил. Ну, опять беременная, значит. Мужики в части посмеялись, поздравили, мол, не зря ездил. А тут через недолгое время — война. Я ей отписал, чтоб к родителям моим в деревню ехала, нас такую ораву подняли и её с внуками, до мово возвращения не бросят. Да только немец наступал быстрее, чем наша почта ходила. Хотя, оно вышло, что это-то как раз к лучшему. Деревня, где родители жили, оказалась оккупированной, а город, где мы жили — в тылу. Вторая тоже дочь родилась. А война тем временем шла. И я, как заговоренный, шел из боя в бой и, веришь, ни одной царапины. Ну, думаю, не иначе как три женских души за меня перед Царицей небесной молятся: мать, значит, жена и дочь старшая. Младшая-то ещё несмышленыш была.

— Може перекурим пойдем? А?

Послышался негромкий шорох. Оба собеседника спрыгнули со своих полок и направились в тамбур. Однако, пошли в другую сторону, так что Акулина не увидела говоривших. Сон пропал и она, нетерпеливо ворочаясь, ждала, когда ж мужики вернутся.

Курили они, и правда, не долго. Холодный тамбур не располагал к долгому там нахождению.

— Иногда самому страшно становилось. Кругом беда. У кого с семьей беда, у кого с родителями, у кого что, а меня бог миловал. И приснился мне однажды сон. Стою я на крыльце незнакомого мне дома, а в руках держу здоровенный кусок мяса. А оно красное, да жирное такое. Перевернул посмотреть, а с обратной стороны на нём растет ноготь от мово большого пальца с ноги, да здоровая черная волосина. И так мне противно и страшно стало, а глядь, рядом какая-то бабка стоит и говорит: "Я бы мясо-то себе взяла".

— Бери, — говорю, — и мясо-то ей передал. Проснулся, а от сна избавиться не могу. Так с этими мыслями в бой и пошёл. В атаку рванули дружно. Выскочил на бруствер и как в воздух взлетел. Чувствую — земля встала дыбом, а сам я лечу. И легко мне так и в тоже время тревожно, сам не знаю почему. Оглядываюсь кругом, а кругом всё мельтешит, и разглядеть ничего не возможно. Потом вдруг с той высоты, куда взлетел, как ударюсь оземь и боль такая…

Рассказчик заворочался, то ли устраиваясь поудобнее, то ли не зная как ту боль описать.

— Чувствую сквозь боль, что не вдохнуть, не выдохнуть, а глаза не открываются. Поднес руку к глазам, да разлепил один. Не сразу разумел. Люди кругом, солдаты, и все вповалку, многие на мне, от того и тяжесть. Слышу голос бабий: "Божечки, да там один живой!" Тут я сообразил, что это же меня хоронят. Хотел закричать, а губы спеклись и только смог, что прохрипеть. Дернулся, чтоб заметили, не похоронили, и от боли вновь в беспамятство впал.

Сколь прошло времени и как что было, узнал потом. А было так.

Очнулся я, смотрю кругом всё белое, чистое и красивое. Понятно, что не в госпитале. Думаю, может помер? И тут боль почувствовал, но не ту страшную, от которой в беспамятство впал, а вроде как маленький щенок скулит, но терпеть можно. Сколь так лежал — не знаю. Потом дверь слышу — приоткрывается. Я глаза прикрыл, жду — что будет. А сам сквозь щёлки подсматриваю. Вошла молодая женщина. Положила мне на лоб руку. Потом маленькой ложечкой губы смочила. Сам не знаю, как вдруг глаза-то и открыл. А она улыбнулась: "Вот и хорошо. Теперь начнёте силы набирать".

— Где я, — говорю, как дурак, а она:

— Вы пока поспите, потом я вам покушать принесу и всё расскажу. Да вы не беспокойтесь. Немцы далеко отступили. Опасности никакой.

А голос такой ласковый да спокойный. Я и вправду уснул.

Когда окончательно в себя пришел, то ужас меня обуял, я даже разобъяснить не могу какой. Жить не хотелось, и всё тут. Одной ноги нет. Да ноги до самой половинки… потрогать — страсть. Вырвало так, что всего сустава как не было. Однако от потери крови не помер потому, что, Марта говорит, нога на сухожилиях повисла и крупные сосуды с кровью не повредились. Когда она меня из могилы вытащила, то полевой хирург оперировать не хотел. Сказал, что на такую грязь никакого антисептика не хватит. Да и вообще шансов — никаких. Притащила она меня к себе домой полумертвого, собрала дома что ценного было да к знакомому врачу. А он старый, как пень. Сам потом видел. Но согласился. Только, говорит, сил уж нет, и придется ему помогать. Так и отрезали они мне ногу. Похоронила её Марта возле дома. Ходил потом смотреть на это место. А меня выхаживала долго. Но и это бы ещё пережил. Да выяснилось, что когда меня хоронить собрались, то документы похоронная команда, как положено забрала и солдатский медальончик тоже, значит, по всем правилам похоронку отправили. Так что меня вроде и нет на свете. Отписал сначала родителям, что, мол, так и так, ошибка вышла — жив Ваш сын. А мне так скоро ответ приходит, что похоронили их вместе с другими жителями деревни, так как всех вместе расстреляли немцы из-за партизан. Я к этому времени уже себе деревянную ногу сам соорудил. Смотреть срамно, да всё в хозяйстве не в обузу. А тут как такое узнал — запил, хоть был до этого не пьющий совсем. Как-то пьяный свалился с этой самодельной ноги, лежу на земле, смотрю в небо и думаю, что ж это оно не хочет солдата принимать? За что мне муки такие? А Марта нашла меня и волоком, как куль с дерьмом, так до самого дома дотащила. А у крыльца как заорет на меня: "За что ты меня так, за что? Да неужели, говорит, я самая поганая баба!". Эту ночь мы впервые провели вместе. И веришь ли, но никакого дефекта я у себя как у мужика не обнаружил.

— Повезло тебе, однако. Ногу оторвало вона до кель, а хозяйство сохранилось. Видать и впрямь бог планировал, что жисть твоя ещё продолжиться, — сосед нервно хохотнул. Ему явно было не по себе от услышанного. Но прерывать рассказчика, всё-таки, не хотел.

— Время шло. Сразу жене написать о таком своем виде не насмелился. А тут как-то вечером смотрю — Марту прямо наизнанку выворачивает. Чего, спрашиваю, никак отравилась чем?

— Отравилась, говорит, отравилась, — а сама смеётся.

Так и появилась у меня третья дочь. Ну, думаю, она меня с того света достала. Не могу её одну в это тяжелое время бросить. Вот подмогну немного дите подростить и домой. Дома-то похоронка на меня, значит и пенсию получают. А эта как тут? К этому времени документы мне Марта выправила, одной ей ведомыми путями. Только звался я теперь Ёрганом. А фамилия её, Мартина, значит. Но всё лучше, числиться живым, чем ходить покойным. Прошел год. Дочка наша ходить начала. А меня по ночам совесть и тоска стали так допекать, что жить со мной стало невозможно. Много слёз Марта вылила. Сколь раз себе клялся, собирайся да уходи, не тирань бабу. А как подумаю, что приду и всё разобъяснять буду — не могу. Тем временем Марта ещё дочь родила. Как-то тихо так, само собой.

— Я, говорит, женщина замужняя и это всё естественно.

Ладно, думаю, эту вот подращу, а там… Уж теперь и сам не знаю, как быть. Письма жене ни одного не писал, а то с них пенсию за потерю кормильца сымут. А горе она уж давно пережила.

— Ну, а счас-то ты куда направился?

— В деревню, где родители жили. Кто знает, может что узнаю… Али уж могиле поклонюсь.

Мужики еще немного поговорили о том о сём, и затихли. Только рассказчик за стенкой у Акулины всё ворочался и ворочался. То ли отрезанная нога болела, то ли душа, от которой ничего отрезать нельзя.

Акулина лежала и, растревоженная услышанным, молилась.

— Господи, если выпадет испытание рабу твоему Тимофею не на жизнь, а на смерть, помоги, отведи, помилуй. Пошли ему помощь, как послал этому человеку.

И долго ещё растревоженное сердце не давало ей покоя.

Глава 12

НА НОВОМ МЕСТЕ

Состав звякнул, зашипел паром и стал медленно подкрадываться к перрону. Акулина и Прасковья прилипли к окну. Поезд полз вдоль каких-то построек, а они никого из своих не видели.

— Устишку-то видишь, щёль?

— Да чей-то не успеваю разглядеть. Покель не увидала.

— Куды ж нам теперь?

— Погоди. Вот сойдем. Вещи получим. А там видать будет. Может, они письмо не получили.

— Ты ж ещё и телеграмму посылала?!

— Ну щёж, може тоже не получили.

А поезд тем временем запыхтел и остановился. Люди вытащили свои вещи в проход, готовясь на выход. Только брякнул открывающейся дверью тамбур как послышались крики и ругань кондуктора.

— Молодой человек, молодой человек, дай людям выйти.

Что он ей отвечал — Акулина не слышала, но выглянув в проход увидела пробирающегося через чужие тюки Илюшку. Извиняясь направо и налево, он заглядывал в каждое отделение, вспотевший и взволнованный.

— Тута мы, Илья, тута!

— Ну, наконец-то! Второй поезд с энтим номером встречаем. — Илья плюхнулся на сиденье.

— Нечего спешить. Остановка конечная, дальше всё одно не увезут. Вот люди сойдут, а там и мы. Бабушку на вокзале посидеть устроим, а сами пойдем вещи получать. А там машина на завод погрузку закончит, да нас сверху подберет.

— Будет тороторить-то. Чегой-то про поезд-то говорил?

— Дак, тётка Кулинка в письме номер поезда отписала, номер вагона указала, а дату отправки — нет. А такой поезд приходит раз в неделю. Вот мы как письмо получили — кинулись первый же поезд встречать. А телеграмму Вашу только потом получили. Да сегодня мать и девчонки на работе, а я во вторую. Так что приходится одному Вас встречать.

К этому времени проход вагона опустел и Акулина, Прасковья и Илья с тюком, вышли на перрон.

Потихоньку жизнь семьи вошла в привычную колею.

Акулина устроилась работать на строительство жилых домов. Рабочих рук не хватало. Война окончилась. И многие стали возвращаться на прежнее место жительства. За годы войны в городе выросли крупные заводы. Требовалось строить жильё, больницы, детсады, школы. Половина из тех, кого знала Устинья и кто ушел на фронт вместе с Тихоном и Иваном — не вернулись. Многие возвращались калеками. В конце лета 1945 г. на строительство стали поступать японские военнопленные. Акулина таскала кирпич и раствор на строительстве жилых домов, которых одновременно строилось несколько и все они были из кирпича. Поэтому называли их Каменный квартал. Так это название и осталось, хоть есть у этих домов теперь и номера и улицы. А ещё, ближе к Енисею почва была песчаная — там теперь улица Песочная. Таскал носилки вместе с Акулиной маленький, считай как она ростом, японец. Работали добросовестно, дружно. По- другому ни Акулина, ни японцы не умели. От тяжелой работы и непривычно холодного климата, многие японцы заболевали. Но Акулина думала, что тяжелее всего им от тоски по дому и родным. Как могла Акулина подкармливала своего напарника. То принесет варёной картошки, то хлеба с салом.

Как-то тащили на третий этаж кирпич, когда идущий сзади напарник Акулины тихонько охнул и присел, изо всех сил стараясь не выпустить носилки из рук. Его узкие темные глаза пытались улыбаться, но по щекам медленно катились слёзы.

Вечером на домашнем совете было решено, что Акулине надо уходить с этой работы, где и мужикам не под силу. Надорвется. И через некоторое время Акулина нашла работу полегче, хотя поставить на плиту двадцатилитровую кастрюлю, вряд ли легче. Так Акулина попала в столовую.

По вечерам, после окончания рабочего дня, жильцы барака собирались на лавочке возле входа, и играли в карты, чаще в дурака. Проигравший должен был лезть под стол и там трижды кричать "кукареку". Играли и на деньги. По копеечке. Копейки эти игровые хранились в банке из-под конфет "Монпансье" и тот из игроков, кто уходил одним из последних забирал с собой этот "капитал" до следующей игры. Ближе всех Акулина сошлась с Портнягиной Татьяной. Иногда они подолгу сидели на лавочке, или на завалине барака, о чем-то негромко разговаривая. А тем временем Устинья обратила внимание, что Татьяна, и без того невесёлая, день ото дня становилась всё мрачнее и мрачнее. Из своей комнаты почти не выходила. И даже её шагов через тонкую перегородку слышно не было.

На дворе уже стояла поздняя осень. Вечерами темнело рано. И ветер тоскливо завывал в печной трубе. В один из таких вечеров Татьяна стукнула в стену. Они уже давно наловчились разговаривать через тонкую стенную перегородку, а стучали, чтоб внимание обратить.

— Кулинка! Ты дома?

— Дома, дома… Щё?

— Зайди ко мне.

Акулина поджала губы, взглянула на Устинью.

— Никуда покель не уходи, слышь?

— Да слышу, слышу. Иди уж.

Акулина накинула на голову и плечи коричный, в крупную клетку платок с кистями и вышла. Следом хлопнула дверь Татьяниной комнаты.

Татьяна сидела на краю своей кровати. Ладони рук сжаты между колен. На голове белый в серую крапинку платок до самых глаз. Она повернула лицо к Акулине и то ли свет лампы из-под потолка отразился в них, то ли что другое сверкнуло, да так, что Акулину обдало холодом. Татьяна попыталась встать, но ноги подкосились и она тихо, как во сне, опустилась на пол. Обхватила голову руками и в таком же безмолвии раскачиваясь, стала беззвучно причитать. Размазывая по лицу катящиеся слезы. У Акулины холод от жалости и увиденной боли пробежал по спине.

— Устишка, слышь! — стукнула в стену.

— Слышу, слышу!

— Там у меня пузырек на окне. Сердечные капли. Неси.

— Несу.

Кое-как влили Татьяне несколько глотков. Но вид её всё равно был ужасен.

— Пошли к нам. Придешь в себя. Там видать будет, что к чему.

— Пусть Устинья идет домой. Я уже ничего. Уже стерплю.

Устинья краем глаза осмотрела комнату: может похоронка на кого из сыновей. Служили в этот момент оба. Нет, нигде никакой бумажки.

— Иди. Скоро девки вернутся. Ежели что — стукну, — и взглядом показала Устинье, что так будет лучше.

— Помер Николай.

— Все в руках божьих. Татьяна, ты подумай — двое сыновей его на твоих руках остались. И хучь взрослые они, а ежели сейчас ты себя в руки не возьмешь, то бог весть какую беду сможешь на них накликать. Будут они без вины виноватые, а ты всю жисть корить себя будешь. Пройдет время, боль обтерпится, а вот кабы новую не нажить.

— Давно он света белого не видал. Так и помер во мраке. Почти двадцать пять лет заживо был похоронен. Когда красные ворвались, всех белых расстреляли, а он спрятался, впопыхах его тогда не нашли. Думали, пройдет время, отсидится. Как-нибудь документы выправим. Только ничего у меня не получилось. Были мы не бедные и поставили к нам на постой большой военный чин красных. Тут уж куда высунуться — смерть. Так и просидел года три. А там я забеременела. Красный командир всё допытывался — кто из его подчиненных меня обманул. Говорил, расстреляет гада. Ведь знал, что между нами ничего не было. А тут такое. Разговоры всякие пошли. Я в их партийную ячейку ходила. Клятвенно уверяла, что ребенок не его и назвала солдата, который знала — погиб. Николай за это время сильно изменился. Кожа стала белесая, волоса я ему аккуратно стригла, сделались тонкими серыми. Книги все, что у нас были, перечитал. Болеть стал часто. Да не столько болел, сколько нервничал. Из подпола в дом вовсе выходить перестал. Меня извел. Все допытывал, как там сверху, да попрекал меня, что, мол, дура я, а коммунистам скоро каюк придет. Вот тогда он героем поднимется, и буду я, и сын его, им гордиться. День за днем, неделя за неделей. Втянулась я в такую двойную жизнь. Попривыкла. Да и подпол его понемногу обустроили. Отверстие проделали под кроватью, чтоб свет и воздух проходил. Только Леонид подрастал, да стал примечать, что вроде у нас кто в доме посторонний бывает. Когда подрос, совсем стало трудно прятаться в одном-то доме. А однажды говорит мне, ты, мол, маманя, меня нагуляла и опять какой-то мужик у нас в доме бывает. Выследил я. Только уж больно мне от людей позорно — сам нагулянный, невесть от кого и опять ты взялась за старое. А я и ответить ничего не могу. А ночью только хотела в подпол к Николаю спуститься, а Лёнька тут как тут. "Ага, — кричит, — вот я вас и поймал, голубчиков. Полюбовника своего в доме прячешь!". Поднялся Николай. "Не надо, говорит, не зажигай свет. Сын ты мой. Леонид Николаевич Портнягин. А меня судьба прятаться заставила. Поскольку офицер я белый, то ждет меня наверху расстрел. Вот мать и прячет все эти годы. А теперь и тебе сын придётся эту тайну хранить".

Я тогда просто обмерла. Стою не жива, не мертва. А Леонид напротив. Как-то весь встрепенулся, приободрился.

— Ничего, батя. Я теперь понимаю, что раньше вы мне сказать не могли. Мал был, вдруг где проболтался бы.

С тех пор с одной стороны в доме жить стало легче, а с другой стороны — боюсь, кабы Лёнька не сказал где чего лишнего, ребёнок ещё. А тут опять напасть, снова беременная. Порешили мы тогда, что рожу и уедем в такое место, где все люди приезжие и друг друга не знают. Николаю Леонид радиоприемник раздобыл. Отдали мы за него перину, да две пуховые подушки. Вот Николай и определил, что поедем мы в Сибирь. На большую стройку. Только уехать не скоро получилось. Никак не могли придумать, как Николая перевозить. Отчаялся он тогда, хотел идти и во всём покаяться. Я и боялась, и хотела, чтоб пошел. Потому как не жизнь это, а ад кромешный. Да Николай хорохориться-то хорохорился, а поняла я, никуда он не пойдет. Так перед сыном прихорашивается. А однажды прибежал Леонид домой с разбитым лицом, одежонка рваная.

— Не могу, говорит, более терпеть. Маманя, соседские пацаны тебя гулящей теткой зовут. И говорят, что мужиков ты по ночам принимаешь. Потому никого и не видят люди.

Как услышал всё это Николай — стал не просто белый, а серый, смотреть страх.

— Всё, говорит, далее тянуть опасно. Едем. С вечера погрузили вещи на подводу, да оставили во дворе, мол, раным рано на рассвете поезд, вот и изготовились заранее. А на самом деле — ночью Николай на дно зарылся. Так под барахлом и приехал на вокзал.

Бог миловал, пронырнул в багажный вагон. А еда, да вода были заранее припасены и в скарбе попрятаны. Доехали нормально. Выгружались, почтовый работник его увидал, головой покачал: "Куда такой болезный на стройку?" Да видать своих дел хватало. Более никто ничего не спрашивал. А Николая страх обуял, влез он опять в тряпьё и давай скулить, что мы его погибели хотим. Так он опять и попал в подпол. Только подпол у нас в бараке сырой и маленький — могила. А тут документы у меня только на старшего. Выкрутилась, показала справку о рождении старшего, а с собой взяла младшего. Ошиблись, говорю, при выдаче. Сами видите, какой у ребёнка возраст. Посмеялись в поликлинике, да карточку на него завели. Оттуда документы сами собой в школу передали, а как отучился документ получил.

Этот длинный рассказ привел Татьяну в чувство.

— Помоги, — Татьяна подошла к подполу, но от пережитого волнения, сил открыть хорошо притертую крышку — не хватало.

Акулина взялась за железное кольцо и подняла крышку.

В открывшимся проёме, Акулина увидела на деревянной лежанке, застланной чистым белым бельём лежал мужчина: среднего роста, худощавый, светлые волосы аккуратно зачёсаны назад. Одет он был в серые брюки и белую рубаху. В сложенных на груди руках горела церковная свеча. Пахло ладаном, мокрой землей и картошкой.

Акулина подняла глаза.

— Как хоронить думаешь?

— Придется тут в подполе закапывать.

— Нет, энто не дело. Рядом сверху печь. Земля всегда теплая и рыхлая. Смрад пойдет на весь барак. Всё и откроется. Только как потом сама оправдываться будешь? Сочтут убивцей. А сыновьям каково будет? — И Акулина осторожно закрыла крышку погреба.

Сели возле стола.

— Может на кладбище как?

— Как, щёб весь барак не знал, его через весь коридор протащить?

Обе повернулись к окну.

— Сейчас уже ночь. Греметь не сленд. А завтра днём, гвоздочки из рамы повытаскивай, будто моешь. А ночью, как все поснут, раму выставим и Николая твово вытащим. Землица ещё мягкая, супротив окна твово могилку и выроем. Только придется всё Устишке рассказать. Вдвоем не осилим.

Накапали в алюминиевую кружку капель от сердца. Татьяна выпила.

— Я к нему. Посижу рядом последнюю нашу ночь. А ты крышку сверху не закрывай, а замок на дверь повесь. Утром на работу пойдешь, откроешь. Ну, куда деваться. Говори Устишке. Там уж сама смотри, кабы не хуже.

На следующую ночь, дождавшись, когда во всём бараке потух свет, и наступила сонная тишина, переждав ещё немного, вдруг кто со второй смены задержался, три женщины выставили оконную раму. А перед этим вырыли могилку. Двое рыли, а одна караулила, на случай кто пойдет. Луна, будто специально им в помощь, спряталась за тучи. Темень стояла такая — хоть глаз коли. Тело Татьяна сама завернула в стеганое ватное одеяло, поверх в синее тканое покрывало. А чтоб не развернулось нарвала простынь на ленты и как малого ребенка, обвязала.

Зарыли быстро. Но даже полная темнота не скрывала свежевырытой земли.

— Ладно, из утра встану всё рядом вскопаю, мол, огород решились хоть малый завесть. Душа требует. Чай, деревенские мы. А счас пошли по домам. Хватит шоробориться. Перебудим всех, — и Устинья направилась к входу в барак.

Рано утром, когда ещё все спали, Устинья вскопала маленький клочок земли под своим окном заодно с Татьяниным. Но никто внимания не обратил. Правда через неделю соседи с другого края барака под своим окном тоже огородили клочок — летом цветы посадим. Так вдоль барачных окон выстроился самодельный заборчик, весной и летом там полыхали цветы, а то и росла морковь. И только Татьяна ничего не садила на своем клочке. Как-то не заметно для людей обложила его дерном и ближе к окну посадила тополь. Зная нелюдимый характер Татьяны, соседи особенно не интересовались таким её отношением к общему увлечению.

Почти одновременно оба Леонида вернулись из армии. Тот, что постарше, отслужил и призыв по возрасту и войну. А младшему повезло больше — он был призван уже в самом конце войны и отслужил только срочную службу. Старший же ещё и после войны прихватил.

Как-то вечером Илья, насвистывая новую песенку про монтажников-высотников и чувствуя себя её героем, возвращался с работы домой. Проходя мимо своих окон, увидел старшего Леонида. Он вернулся первым. Леонид сидел на завалинке барака, под окном своей комнаты.

— О! Привет Победителям!!! — Илья вошел в загородку под окнами.

— Чего тут скучаешь?

— Да, понимаешь, столько лет дома не был. Привыкаю.

— Ясно, — и Илья протянул цепкую рабочую руку. — Бывай.

А Леонид сидел на завалинке под окном материнской комнаты, под подросшим тополем, у могилы своего отца и молча, глядя на обложенный дерном холмик, рассказывал ему свою жизнь… рассказывал. Отец оставался для него живым, до самого возвращения. Потому что письма на фронт проверяла цензура, и Татьяна не могла написать сыну о случившемся. А Леонид добыл для отца документы и летел как на крыльях, что вот теперь, наконец, заживут.

Глава 13

ПОВИДЛО

На душе у Прасковьи воцарился мир. Жила она в тепле. И хоть комната была только одна, но хлопотать другую для неё и Кулинки никому в голову не пришло. Потому как война всех заставила потесниться. А самое главное, не было ни у кого желания. Все были рады, что снова вместе.

Иван вернулся без телеграммы и предупреждения. Как-то днём, когда дома были только Прасковья да Надежда, в дверь стукнули, и следом же она открылась. Прасковья насторожилась: "Кто энто?"

А Надежда, поправлявшая свою пышную кудрявую шевелюру перед квадратным настенным зеркалом в деревянной рамке, присела и кинулась к дверям: "Ваня! Ванечка! Ваня!!!". И повисла на шее у брата.

В дверях стоял статный военный, в белом полушубке и армейской шапке со звездочкой.

— Здрасте. Вот, вернулся. Где все-то?

— Иван? — и глаза Прасковьи затянула пелена слез.

— Ну что ты, бабушка Прасковья. Ведь жив, не ранен даже. Я тут тебе подарочек припас, — Иван разделся, повесил полушубок на вешалку у дверей и достал банку сгущенного молока.

— Так на работе. Я к мамане сбегаю. Сообщу. Ленка в закрытом цехе. А к Илюшке на верхотуру тоже не докричишься. Уж вернутся и узнают.

— Ладно. Не тараторь. Пойду-ка я пока в баньку схожу.

— Счас, Ванечка, я соберу тебя.

— Вот портки да рубаху исподние батины положу. Ты в свои-то прежние не поместишься, — и Надежда с сомнением осмотрела Ивана.

На мгновенье сердце Ивана замерло: " Батя, никогда уже не свидимся, батя".

— Ложи, — и радость возвращения смешалась с болью потери.

— Полушубок-то оставь. В баню-то лучше в Илюшкиной фуфайке.

— Ладно. Раскомандовалась, — и Иван послушно натянул маловатую фуфайку.

Вечером перед ужином Иван раздавал подарки. Матери привез теплую вязаную шаль, которая много лет потом грела Устинью, а сестрам по тоненькому, прозрачному как воздух, платку. Акулине достался отрез материала, хранила она его потом в своём привезенном сундуке много лет.

— А тебе вот, — и Иван поставил на стол чемодан не чемодан, черный, со скошенной стороной, украшенный перламутровым узором. Привязанным прямо к ручке маленьким ключиком открыл — и все замерли. Внутри оказался аккордеон. Настоящий немецкий аккордеон. О таком Илья даже мечтать не мог.

И тут Иван вспомнил, что приготовленный для бабушки Прасковьи подарок — банка сгущенного молока, отдан ещё днем.

— А это Вам, — и Иван протянул Прасковье пачку печенья из своего сухого пайка. Опустил руку в свою солдатскую котомку, чуть замешкался: "Мам, приготовил ещё вначале войны. Вот", — и Иван протянул Устинье квадратную серебряную коробочку.

— Портсигар это. Для бати. Убери.

В возникшей тишине Устинья открыла ящик комода, купленного Тихоном еще до войны и аккуратно положила туда, где хранила бельё мужа. А потом в этом портсигаре хранились от получки до получки и на всякий случай все семейные сбережения.

Все уселись ужинать.

Самым лучшим подарком оказалось сгущенное молоко. Прасковья отламывала кусочек белого хлеба, макала его в сладкую белую жижу и с видимым удовольствием ела.

На следующий день Иван пошел в отдел кадров и уже через день вышел на работу.

А с первой получки, помня, как Прасковья радовалась сгущёнке, Иван зашел в магазин и купил пол-литровую банку абрикосового повидла. Повидло понравилось Прасковье ещё больше, чем сгущенка. Потом и Иван и Илья, где сэкономив на обеде, где на кино, постоянно покупали ей разных сортов повидло.

— Устишка, энто у нас и яблоки и ягода в Покровском растет, а мы повидлов не делали.

— Яблоки-то растуть, да сахар кусается. Потому и не делали. А тут сахар купить можем, да яблоки кусаются.

— Бабушка, ты не об чем не думай. Знай себе отдыхай, да чай пей. Вон у нас в столовой стали сладкие булочки печь. Ежели седни напекут — после работы принесу, — и Илья нахлобучив ушанку отправился на работу.

Образовалось между Ильей и Иваном соревнование, каждый хотел удивить Прасковью чем-нибудь новым и вкусным. А та радовалась как ребёнок, от чего Иван и Илья ещё пуще старались.

Как-то утром Прасковья не смогла встать.

— Щёй-то мне занеможилось.

— Да кто ж тебя, мама, гонит? Отдыхай, — и Устинья стала собираться на работу.

С этого дня Прасковья всё реже вставала, всё чаще проводила целые дни в постели. Слабла прямо на глазах, хотя никакого видимого недуга никто из семьи у неё не замечал. Так прошло чуть больше трех месяцев. И Устинья решила вызвать врача на дом. Хоть и не молода уж, а может чем поможет.

Врач осмотрела Прасковью. Впервые за всю её жизнь её ослушали, простукали и выписали какие-то бумажки. Что б Устинья принесла её анализы. А вечером зашла медсестра и взяла на анализ кровь. Ободренная таким количеством внимания умных и грамотных людей, Прасковья слабым голосом утверждала, что уж теперь-то она точно на ноги встанет.

В назначенное время Устинья пошла к врачу. Та посмотрела всё анализы, прочитала сделанные при осмотре записи.

— Ну, что тут можно сказать. Для её возраста анализы и состояние самые обычные. Тона сердца, правда, очень слабые. Покой, хорошее питание, да смотрите чтоб пролежней не было, — и врач закрыла амбулаторную карту.

— Ну, може какие таблетки, али уколы. На глазах слабнет.

— Витамины могу назначить, только вряд-ли это поможет.

— Сколь долго ей отпущено?

— Я не господь бог. Не знаю, кому сколько отпущено. Но, судя по годам и моим наблюдениям, может так и несколько лет протянуть, а может и несколько дней. Сердце у неё совсем изношено, — и врач выжидательно посмотрела на Устинью. За дверями ждала очередь.

А тем временем Прасковья всё слабела и слабела. Настал момент, когда одну её уж боялись оставлять дома и рассчитали дежурство так, чтоб кто-то постоянно находился при ней. Зима тянулась долгая и холодная. Прасковья вздыхала: " Уж, дал бы боженька до теплых дней дотянуть. Листочки ещё разок в жизни увидать. Да и вам мерзлую землю долбить несподручно. А вот, как оттает землица, тода бы уж и убраться, раз срок мой пришел".

Снег ещё лежал серыми языками в тени бараков и сараев, а солнце уже во всю пригревало через оконное стекло. Устинья сидела возле матери и думала, что все-таки она выполнила своё желание, чтоб мать в старости не знала голода и холода, чтоб побаловать её в последние её годы. Вспомнила Устинья и их общую мечту — наесться белого хлеба в досталь. Спасибо Тихону. Спас семью и от войны и от голода. Мысль её прервала Прасковья: "Устишка, слышь ли?"

— Тут я, мама, тут.

Прасковья приоткрыла глаза: "Девонька малая совсем. Ещё не ходок. Сидит супротив меня на кровати. А кто такая — не видала, не знаю. Голова в русых кудряшках, да щечки так и горят".

— Накося, водицы испей, — Устинья чайной ложечкой смочила губы Прасковьи. А у самой так и побежали мурашики поспине.

— Устишка, щё за ребеночек. А то вон отец мой и мать вряд стоят, а её не знают.

— Внучка это твоя. Я её тут родила. Тут она и померла. Младенцем, — Устинью била нервная дрожь. Да смелости оглянуться не набралась.

— Ну вот, а то среди своих как чужая. А энто они за мной приходили. Помру я, Устинья, седнишний день".

— Мама, врач сказала, что ещё сколь годков можешь протянуть.

— Ты слухай. Не сбивай меня. Сказать тебе следоват. Да сил уж мало. Не успеть боюсь. Слухай. Тихон твой не зря за тобой жениться гнался. Отец его поп грамотный был. Многие годы в Москве при столичной церкви служил. Да потом к рюмке стал прикладываться. За то и попал в наш приход. Да на то время и наш приход был не бедным. А ещё, говорит, выбрал он его сам. Чегой-то там в книгах старых церковных родовых вычитал, — силы оставили Прасковью.

— Погоди, отдохну чуть, — и Прасковья прикрыла глаза. Дыханье её было еле уловимым, но ровным и спокойным.

Устинья встала, разминая затекшие ноги. Подошла к печи, взяла чайник, подлила в кружку воды, всыпала немного сахара, размешала. Все не одной водой поить мать. Присела вновь рядом. Надо бы дров принесть. Ребята заранее нарубили, да припасенные у печи закончились. А идти в стайку Устинья не решалась. Боязно было мать в таком состоянии оставить. Так и сидела рядом. Глянула на часы, скоро уж Лёнка вернётся с работы, останется с Просковьей. Устинья мыла полы в заводоуправлении, и приходить ей надо было после окончания рабочего дня.

— Устишка… — голос матери стал еле слышен.

— Тут я, мам, тут, — Устинья наклонилась к матери, поправила теплое ватное одеяло.

— Слухай. Тесть твой, отец Тихона мне сказывал, что прописано в тех книгах, что пробабка моя боярского рода. Да сильно царю насолила. Про то, что насолила, толком я не знаю. Но, говорил он, что по рисункам старинным ты точная копия моей пробабки. Была она толи веры другой, толи что похуже. Но казнил её царь. Да сын у неё остался. От него наш род и ведется, — Прасковья облизнула пересохшие губы. Устинья поднесла к её губам алюминиевую кружку, чайной ложечкой чуть влила сладкой водицы в рот матери. Прасковья проглотила. Полежала немного, закрыв глаза, потом, не открывая их, продолжила.

— Спрятал она сына своего среди простолюдинов от гнева царского, чтоб род свой сохранить. А когда отец Василий, тесть твой, по родовым книгам родство наше вычитал, тут вскорости красные нагрянули. Того хуже. В знатном родстве и вообче сознаться нельзя. Вызвал он меня перед смертью. Велел всем выйти. Да и рассказал, — сил у Прасковьи становилось всё меньше. Она и сама это чувствовала. Переведя дух, продолжала: "Только, говорит, до времени никому не сказывай. А то погубишь род, веками сберегаемый. А помирать будешь, кто самый разумный в роду будет, тому и скажешь. Ещё, говорит, Тихон знает. В бытность поповичем помогал те книги читать".

Казалось, Прасковья задремала. Устинья сидела молча. Ни в силах разуметь бред это, или правда. Жизнь, каких только чудес не бывает. И выглянула в окно, на Татьянин тополь.

Лицо Прасковьи разгладилось. Сделалось белым, чуть тронутым румянцем. Устинья смотрела на мать и не узнавала. Та будто помолодела. Только странная неподвижность появилась в нем.

— Морозовы мы, слышь, Устишка, Морозовы…

Дыханье Прасковьи прервалось, и чуть погодя легкий хрип вырвался из побелевших губ.

Ни двинуться с места, ни заплакать Устинья не могла. Сидела как окаменевшая, сжав обе руки в один кулак. И не вдохнуть, не выдохнуть. Ком встрял в горле. Дотянулась до материнской кружки. Сделала глоток, а он сквозь горло не проходит. Так и сидела, то ли воздух, то ли воду глотая.

Похоронили Прасковью по всем правилам. Иван с Ильей расстарались, оркестр добыли. Блестели медные трубы. Пятеро музыкантов вынимали душу не только у Устиньи, а у всего барака. Похоронили её в одной могилке с внучкой, которую при жизни она и не видела. Рассудив, что с бабушкой-то им вместе лучше будет.

Глава 14

КОЛГАН — ТРАВА

Жила семья дружно. Деньги держали все вместе. Вместе и решали, кому что вперед покупать. А поскольку излишков не было, то и покупали тому, у кого что поизносилось вовсе.

Но как-то вечером Акулина после ужина обратилась ко всем, говоря, что дом у неё в Покровском не продан и придется туда ехать. Не бросать-же. Да и неизвестно, как дело обстоит с Тимофеем. Вдруг откуда из госпиталя везти, а денег за душой ни копья.

— Тетка Кулинка, об чем речь. Нас вон какая сила, а ты одна, а все заработанные деньги в семью отдаешь. Вы уж с матерью определитесь сами, сколь в общий пай тебе ложить. А остальное — сама хозяйка. Как, мамань, считаешь? — И Иван обвел всех взглядом.

— Я — "за", — и Илья допил сладкий чай из кружки.

Елена с Надеждой слушали вполуха, явно желая выскочить из-за стола по каким-то своим делам.

— Я и сама думала, что хучь какую копейку скопить. Да с вами скопишь. То на Илюшке обутки сгорели, то Надька слезми исходит — пальтушка мала, не застегивается. Конечно, Кулинка всю свою жизнь на нас тянется. Права она, — и Устинья встала из-за стола.

Со следующей получки Акулина стала отдавать в семью установленную сумму, а остаток денег складывала в тот самый сундук, который был её приданным, заворачивая в холстяное самотканое полотенце, вышитое по краям красным и черным крестом. Когда скопилась небольшая сумма, а ехать ещё никакой возможности не было, Акулина, посоветовавшись с Устиньей, которая ничего отложить не могла, купила швейную машинку. К оставшейся части денег добавили немного от получки Ивана и Ильи и купили два отреза на платья Елене и Надежде. Елене — белое с голубыми колокольчиками, а Надежде голубое с белыми ромашками. Шила Акулина сама. Когда платья были готовы, то порешили, в выходной день пойдут в кино все вместе, на два часа дня. И билеты дешевле, и весь барак платья увидит. Однако Илья с Иваном наотрез отказались. Пообещав, что встретят мать, сестер и тетю Лину у выхода, после окончания сеанса.

Устинья в кино была впервые. Изволновалась и изнервничалась за фильм так, что выходя с удивлением смотрела на солнечный день. От клуба к бараку шли всей семьей. Светило солнце. День был выходной. И, наверно, впервые за последние годы семья была счастлива. Вернувшись, молодежь разбежалась по своим делам, а Акулина с Устиньей устроились на лавочке возле барака. Наступал вечер. Стали собираться жильцы. Вынесли карты и банку из-под Монпансье с "игровым капиталом".

Постепенно угасал дневной свет. Включили лампочку у входа. Беззлобно переругиваясь и перешучиваясь, играли до темноты. Когда же настала пора расходиться, кто-то сказал, что Победа-то пришла, а они её не встретили. Как-то не по-людски это. Поэтому, уже собрав карты, решили, что пока обождут со встречей. Поскольку ещё не все победители домой вернулись. С тем и разошлись. Акулина легла спать, но от множества новых впечатлений сон не шёл. И она, сама не заметив как, стала представлять как они с Тимофеем, когда он вернётся, вместе пойдут в кино. Высокий статный Тимофей, в новенькой военной форме, при наградах, ну чуть прихрамывая, с войны же, поддерживает её под руку, а она в нарядном платье, какого у неё пока не было, идут по Бумстрою и все с ними здороваются.

— Акулина Федоровна, уж не супруг ли Ваш вернулся?

— Дал Бог — вернулся.

— И куда же вы направляетесь? Разрешите узнать?

— В кино идем, — и тут мечтанья Акулины прервались. Послышалось что ли? Акулина прислушалась. Нет, так и есть — уткнувшись носом в подушку, плакала Устинья. А ночная тишина выдавала сдавленные звуки.

— Устишка, ты щё? — подождала ответа.

— Молчишь-то чего? Аль что стряслось? — Акулина окончательно отойдя от мечтания, присела на кровати.

— Никогда уж мне в энто кино с Тихоном не пойти. И не свидимся мы более.

— Мне не легшей твово. Только сопли размазывать не след. Тебе Тихон четверых оставил за себя. А из утра им на работу. Да не пряники собирать. Так что ты прекрати энто дело. Брось сопли размазывать. Перебудишь всех, — и Акулина вновь легла на подушку.

— Душа болить.

— У тебя душа, а у меня барабан натянутый.

— Мамань, теть Лина, давайте уж спать.

Устинья вздохнула, протянула руку за кружкой воды, приготовленной с вечера и поставленной рядом с кроватью, отпила немного и притихла.

Ничего больше не сказала и Акулина. Только долго обе ворочались и всё никак не могли устроиться спать.

Уже второй год как Акулина устроилась в столовую поваром. Работа была тяжелой. Вставать приходилось в четыре утра, чтоб к половине пятого быть на работе. Столовая — срубленная из бревен, топилась дровами и углём, а воду на старой коричневой кляче, возил ещё не старый возница. Мужик аккуратный, непьющий, тоже из деревенских, потерявший за войну всю семью. На работу приходил затемно, рубил дрова, подтапливал печь, чистил конюшню, поил и кормил лошадь, потом ехал по воду. А перетаскав её в котлы столовой, мог бы и идти на отдых. Да идти было не к кому. А поварам надо было не только сварить борщи, но и перенести горячие двадцатилитровые кастрюли с плиты на раздачу. Иван Федорович, так звали конюха, знал, как не подъёмно тяжелы они для женщины — помогал, не считал за труд.

— Акулина Федоровна, если ты не заметила, то мы с тобой почти что родственники, — Иван Федорович, крякнув, поставил на плиту кастрюлю, наполненную водой — для будущего борща.

— С чего бы? Ты откуль сам-то будешь? — Акулина аккуратно и быстро управлялась с луком, слегка отворачивая голову в сторону, чтоб слезу не вышибало. В белой куртке, в белом фартуке, в белой косынке, из-под которой упрямо выбивалась черная, кудрявая прядь, невысокая, тонкая женщина, работала споро, ни на что не никогда не жалуясь.

— Да, ить я к тому, что ты Федоровна и я — Федорович. А там, где я жил — одни печные трубы стоят, да и то не все уцелели. Прямой наводкой по нашей избе. Моя с мальцами в подполе хоронилась, да завалило их. А сверху заполыхало. Вылезть не смогли…

Иван Федорович вытер ладонью лицо, не то не прошеную слезу пряча, не то страшное видение отгоняя.

— Ну, щё ж теперь. Судьба нам, Федоровичам, такая выпала. Терпи, пока мочь есть. А и невмочь — так всё одно, куды деться-то? Терпи. Мало кого жисть помиловала. А то всё больше горе да боль людская, — Акулина закончила с луком.

— Я, Акулина Федоровна, давно к вам присматриваюсь. Ежели можно мне вас спросить, какое ваше семейное положение?

— Оно вам к чему?

— Да как ваша смена, мне на душе вроде как облегченье наступает. Вот и решил узнать — может какое общение с вашей стороны. Вы не подумайте не об чем плохом. Замаялся я в одиночестве. А боль моя, она кому нужна? У всех своей хоть отбавляй.

— Не буду тебе, Федорович, душу травить. Мужик мой на войне пропал без вести. И хучь отписали мне, что видали его возможную погибель, только есть у меня надёжа, что хоть перед смертью, свижусь я с ним. Так что общаться, ну щё ж? Выговоришься, може и полегчает. А уж более не рассчитывай.

Отработав смену, Акулина не спеша переодевалась в раздевалке, когда за приоткрытой дверкой соседней кабинки услышала — шмыганье носом и вроде кто плачет.

— Аннушка, ты щё?

— Уйди отсюда, — и повариха, что готовила вторые блюда, уткнувшись в полотенце, разревелась.

— Ну, будет, будет. Весь день как человек работала, а тут на тебе, — Акулина присела рядом.

— Уйди, Кулинка. На тебе ж ни кожи ни рожи. И сама-то ты не украсть не покараулить. А глянь, Иван Федоровича присушила!!! Уйди, видеть тебя не хочу!

— Дура ты, дура. Никаких особых дел меж нами нет. Беда у человека. Тут с пониманием подойтить, а не хвостом крутить. А мне чужого мужика не нать, хучь золотого, я свово дождусь, — и Акулина пошла менять грязную спецовку.

— Погодь. Ты, похоже, правду говоришь. Неужто правда — с Федоровичем ни-ни?

— Тьфу на тебя. Дура ты и есть дура! Слухать тебя не хочу. И более ко мне с такой дурью не приставай! — Акулина уже переоделась и собралась уходить, когда к ней подошла Анна.

— Акулина Федоровна, ты уж зла не держи. Лет мне уж скоро тридцать. Ни дитя, ни семьи. Что такое бабье счастье только по слухам, от других баб знаю. А тут — одинокий, не пьющий. Ещё не старый. Кто хош на моём месте волком взвоет.

— Дыть, ты тоже языку лишку волю не давай. И напраслину на меня не возводи. Пойдем, щёль?

И две женщины направились по домам. День за днём жизнь текла своим чередом. Наступила осень. Короткие дни в золоте осенних листьев, пролетали быстро, долгие темные ночи — у каждого по-своему. Счастливым — все одно коротки, а когда душа болит, то длинные и муторные. Вот и пойми тут, что же такое "время"? Вроде для всех в бараке солнце одновременно ушло за горизонт и одновременно вышло. Ан, нет.

— Мамань, никак уже утро? — Илья, пришедший заполночь, пятерней расчесав вновь отросшие вихры, схватив с вешалки у порога рабочую тужурку, только и успел сказать: "Я на работу. Буду поздно. Если что не теряйте. Я у друга переночую", — и не дожидаясь ответа, выскочил в коридор.

— Совсем от рук отбился. Ты бы, Иван, посмотрел. Кабы с дуру-то куда не встрял, — Устинья, понимая, что парень взрослый и, как она сама говорила, "дело молодое", очень беспокоилась, зная его горячий характер.

— Да знаю я его друга. К девкам в общагу повадился. Ладно, я вечером гляну.

— Да вы оба глаза-то разуйте. Где аккордеон-то, что Иван ему привез? Уж какой день у "друга на сеновале"? — Акулина сегодня заступала в ночь и поэтому была дома.

— Ах, вихром его скати, куды ж он его подевал? — Устинья так и присела от удивления, только сейчас заметив, что дорогого Иванова подарка на прежнем месте нет.

— Мамань, тётка Лина, вы уж не очень-то убивайтесь. Как есть, всё узнаю, — и Иван тоже ушел на работу.

Аккордеон вечером Иван домой принес. Привел и недовольно огрызающегося Илью.

— Буде уже мной командовать-то. Чай уже не мальчонка. Перед девками — стыдоба.

— Перестань как старый дед бубнить. Ты б хоть об матери подумал. Кажную ночь тебя дожидается, гулевана. Ему "гуленьки", а мать не спи, болей душой.

— Что ж мне до сорока годов от материного подола не отходить?!

— Да кто ж тебе не велит? Но упреждать же надо.

— Ну, дома бы и сказал. А то при людях, при девках…

— Ладно. Возле тебя как медом помазано. Никуда твои девки не дернутся.

С этого вечера воспитанный Иваном Илья всё чаще "упреждал", что ночевать домой не придет.

А через некоторое время и Иван предупредил, что, однако, после первой смены придется во вторую остаться.

Дети выросли и ждали семью большие перемены.

Как-то днем, когда до окончания рабочего дня оставалось ещё много времени, Акулина вернулась домой. Боли в желудке скрутили её так, что она места не могла найти. Пришедшая Татьяна тоже сказала только одно: "Шла бы ты в больницу, девка, да не тяни. А послушай моего совета, утром прямо и иди".

Отправили Надьку к Кулинкиной сменщице, чтоб та её утром на работе подменила, а не спавшая всю ночь Акулина чуть свет пошла на прием. Чтоб очередь занять и быть первой.

Терапевт выслушала её, осмотрела и… дала направление к гинекологу.

— Да щё ж мне тама делать? Когда муж мой с войны не возвернулся? — от обиды и удивления Акулина встала и уставилась на врача.

— Женщина, по-вашему что, беременность только от мужей бывает?

— Какая беременность? Когда возле меня уж сколь годов мужика нет!

— Не морочьте мне голову. Какая беременность вам специалист объяснит. А я вам только скажу, что много женщин погибает от криминальных абортов. Так что не рискуйте. Идите к гинекологу. Становитесь на учёт, рожайте и не задерживайте очередь.

Акулина так и вернулась домой. Боль уже немного отпустила. Со слезами рассказала о приеме врача. Татьяна предложила настоять на водке траву — колган и пить маленькой рюмкой натощак, да ничего не есть хотя бы часа два — три потом. Но боль приходила часто, мучительно. А работа не могла ждать. По Бумстрою ходили слухи, что есть в больнице хороший врач. Работает хирургом. Только уж больно пьющий. И рассказывали, что пить он начал после того как жена его у него на операционном столе умерла.

Рассчитав, что с раннего утра может ещё тверёзвый будет, Акулина направилась в больницу. Но в стационаре приема не было. Однако хирурга она нашла. Выслушав Акулину, велел придти к нему на прием в поликлинику, прямо сегодня. Сказал, что с двух у него прием.

В два часа дня исхудавшая и измученная Акулина сидела у дверей хирургического кабинета.

Осмотр закончился только одной бумажкой.

— Прямо сейчас идёте в стационар. Вот вам направление. Я позвоню. Сегодня же начнем обследование. А с утра завтра я сам буду.

Прошло две недели.

Диагоноз был страшным — рак желудка.

— Если оперировать прямо сейчас, может ещё и можно на что-то надеяться. Но, случай запущен. Говорю вам сразу.

— Доктор, а если без операции? Сколь ещё протяну?

— Только богу ведомо.

— Так, говорят, вы врач хороший, значит тоже не без божьей помощи.

— Дети есть?

— Нет.

— Муж?

— С войны не вернулся.

— Одинокая.

— Нет. Семейная.

— Это как?

— Сестра вдовая, да четверо при ней и я с ними.

— Может год, может три. Не знаю. Думай. Решать тебе.

Холодный и сырой ветер бил в лицо. Люди, отворачиваясь от резких порывов, шли по своим делам. Каждый сам по себе. И никто никому не нужен. Вот так же будут идти и через год, а может… три. И никто даже не будет знать о том, что её больше нет. Да и о том, что была — кому надо. А чего ж — ежели никому не надо, чего ж так себя жалеешь? Помирать страшно. Дак ить все помруть. Всем страшно. А ежели на операцию решиться… Ну, сделають, а потом уход… Комната одна. Да и своих детей нет. Будет в тягость. Устишка, щё ж она вытерпит. Даже виду не окажет. Ну а толку. Намучаю всех, сама намучаюсь. А жить всё одно не более трех лет. Только, жисть тогда — одни муки. А ежели не делать? Тады на одну муку меньшей получается. С такими мыслями Акулина возвращалась домой.

Перешагнула порог. Разделась, что-то было не так. Обвела взглядом комнату.

— Никак щё стряслось?

— Дыть ужин-то, пора уж. Наливать щёль? — Устинья засуетилась у плиты.

— Никак не ели?

— Тетя Лина, не трави душу ни матери, ни нам. Поизвелись уж все. Не до ужина, — Иван встал со стула.

— Все в сборе. Меня щель ждали?

— Кого ж ещё? — удивился Илья.

Акулина вдруг подумала, что ветер хоть и холодный, но для этого времени года погода не такая уж плохая.

— Зябко на улице. Давайте уж поужинаем. А потом поговорим.

Поели, собрали со стола. Но никто не встал и не ушел. И Акулина, вытирая слёзы, вздыхая и шмыгая носом, рассказала все как есть.

— Ежели решишься на операцию, то нас девок в семье двое — выходим, даже об энтом не переживай, — Елена пнула под столом Надежду.

— Чего ты? Страшно же.

— Сколь времени есть, чтоб обдумать? — Иван отодвинул стул от стола и уперся руками в колени.

— Нисколь. Уже поздно. Энто так, чтоб подолее протянуть.

— Тётя Лина, самое главное ты знай, хучь какое решение примешь — мы все готовы руки тебе подставить. И худыми мыслями голову себе не забивай. Тогда болезнь точно верх возьмет, — Илья, было уж приготовившийся "упредить", что ночевать не вернётся, стал раздеваться.

Улеглись спать. И в тишине ночной Акулина услышала, Устишка хлюпает носом.

— Устишка, щё ещё?

— Щё? Щё? Да за щё же мне такое горе? Али грешна в чем?

— Мамань, не рви душу, прекрати, — полушёпот Ильи был даже не недовольным, злым.

— Кому легшей, чем тебе?

— Да щё ж вы меня, никак хороните? Помирать-то я не собираюсь. Мне цыганка долгую жисть нагадала, да перед смертью встречу с Тимохой.

— Ну, слава богу, умные слова завседа приятно слышать. А тапереча всем спать, — и Иван с хрустом устроился поудобнее.

— Мам, можно я с тобой?

— Надька, здоровая уж девка. Да ладно, ложись.

На удивление самой себе, Акулина уснула глубоким и спокойным сном. Утром ей надо было идти или в больницу, или на работу. Но последнее, что подумала Акулина, прежде чем уснуть: "Робу чистую не получила. Буду завтрева в заскорузлом фартуке".

Утром, встав ещё до рассвета, стараясь никого не разбудить, Акулина налила в гранёную старинного стекла рюмку настоя колгана на водке, выпила. Бог его знает, прихватит на работе, а посередь смены — куды деваться?

— За косточками-то подходить? — сонный Надькин голос заставил улыбнуться.

— Сёдне не знаю, варили компот, али нет. Ежели щё, сама принесу. Спи.

Уходила на работу Акулина в первую смену в четыре часа утра, чуть в начале пятого, а все остальные просыпались в половине седьмого. Иногда в столовой варили компот из сухофруктов. И тогда на дне бочка оставались косточки от урюка. От чернослива тоже были, но они горькие, а вот косточки от урюка, то есть сушеных абрикос, Акулина собирала со дна котла, сушила и складывала в трех литровую банку. К концу рабочего дня подходили или Надька или Ленка и забирали эту банку. В последнее время почти всегда приходила Надька. Елена как старшая, стала стесняться.

Устинья наловчилась бить косточки граненым стаканом. Поскольку молоток был только один и, им бил кто-нибудь из ребят. Устинья обхватывала стакан ладонью так, чтобы вся верхняя кромка прилегала к ладони и резким ударом середины дна стакана разбивала косточку. По вкусу они были чуть сладкими с легкой приятной горчинкой.

Болезнь не отступила. Она затаилась и давала о себе знать. Выписали Акулине и таблетки, которые она тоже пила. Но чувствовала, что колган на водке помогает лучше. Каждое утро Акулина выпивала этого лекарства гранёную рюмку из толстого старинного стекла, четко в одно и то же время. В дни, когда боль в желудке особо давала о себе знать, не ела вообще. Внимательно прислушиваясь к своему самочувствию, она отказалась от многих из выписанных лекарств. Другие пила при определённом самочувствии. Выработалась и своеобразная диета. Так Акулина не пила и не ела ничего горячего. Не пила чай. Основу составляла капуста тушеная, в щах, соленая с растительным маслом и луком. И рыба отварная. Жареного она тоже ничего есть не могла. Не ела и сладкого, а также ничего мучного. Делая исключение только белому хлебу, да только чтоб слегка зачерствел.

Но запасы травы у Татьяны подходили к концу. Нигде в здешних местах такой Акулина найти не могла. И тогда она написала в Москву, родственникам, жившим там в Серебряно-Хорошевском Бору. Может где в их краях сыщется. Положив в конверт засушенную травинку, отправила письмо. В ответ пришла посылка. Посылки эти с колган-травой приходили каждый год в течении следующих сорока лет. А страшная болезнь то отступала немного, давая передохнуть, то вновь брала верх. Однако Акулина, на удивление врачам, и не думала сдаваться. Первоначальный страх прошел, а потом пошли новые заботы каждого трудового дня. Потому что перестать работать Акулине даже в голову не пришло. Она то пила траву, то, как говорила, давала себе передохнуть. На повторном осмотре — диагноз подтвердился. Но врач только пожала плечами, когда в кабинет вошла не скрюченная болью пациентка, а возмущенная женщина.

— Я так родить могу у вас возле кабинету. В тот раз меня к гинекологу послали, а в этот раз — карточку с историей болезни найтить не могут. Целый час тут сижу. Мне на работу итить пора.

— Женщина, ну что вы возмущаетесь? Карточку направили главврачу, чтоб на комиссию ВТК подготовить, для назначения пенсии. Кто ж думал, что вы продолжаете работать? Да и вообще — вы понимаете свое состояние?

— В общем я понимаю, что если вы болесть желудка от беременности не отличаете, то уж лучшей определите меня к кому другому в вашей больнице. И лучшей нервы нам с вами друг дружке не трепать. А помирать раньше срока — мне не хотся. Так что давайте без нервотрепки определите мою карточку к другому врачу, а лучшей к тому, что в двадцатой больнице хирургом работает и тут тоже принимает.

— Я ваш участковый врач. У каждого врача свой участок и свои больные. И вам положено не кричать, а у меня лечиться.

— Ежели вы меня по поводу беременности лечить собрались — то ить вы не гинеколог. А другой болести вы у меня не нашли. Так что все мы здесь свои — Советские, а ежели вы не можете, то пойду на прием хучь и к главврачу, потому как жисть моя мне дорога, — и Акулина направилась к дверям.

— Ну куда же вы? Погодите. Хорошо. Я переговорю с Валерием Николаевичем. Если он не против, то передам ему вашу историю болезни. Посидите немного. Я сейчас.,- и врач, не дожидаясь ответа Акулины, вышла из кабинета.

Вернулась очень быстро. Вместе с ней в кабинет вошел тот самый хирург.

— Пойдемте. Карточку Вашу я потом заберу, — и он открыл дверь кабинета.

Глава 15

КОЛЧЕНОЖКА

Была у Тихона сродная сестра — Мария. Мать Тихона и мать Марии были родные сестры. Невысокая, полная, русоволосая, сероглазая. Ходили в Покровском слухи, что знала Мария заговоры на разные случаи жизни. Сама Мария этого не отрицала, но и не особо хвастала.

— На жисть зарабатывать — больно хлеб тяжел. Да и взять могу токмо на пропитанье. За ради денег не могу. Грех, потому. И себя губить не буду, — так она объяснила Устинье своё нежелание пользоваться своим даром и полученными знаниями.

Но было одно обстоятельство, которое обсуждали в Покровском и так и этак. Сама Мария совсем не красавица, да ещё будучи подростком в бане ошпарила себе ногу. Нога долго болела. Отчего высохла, стала заметно тоньше другой, по виду — даже короче, да и в коленке гнуться перестала. Но замуж её взял парень видный, работящий. Жили не хуже, а даже лучше многих. Вот только бог детей не давал. А тут война. Ушел он на фронт, да там и сгинул. Получив похоронку, Мария написала письмо Устинье, что родня в деревне осталась только дальняя, одной в деревне вести хозяйство тяжело, а бедность ещё хуже, чем до войн. Мужиков вернулось мало, те, что вернулись, все при семьях — так что по всему тут ей век вдовой вековать.

Устинья с Акулиной посоветовались и решили, поговорив с ребятами, отписать тётке Марии, что пусть приезжает. Пока у них поживет. Хоть их шестеро в одной комнате живет, ну в тесноте да не в обиде. А там, на работу устроится — хоть маленькую комнатушку в бараке, а дадут.

На тот момент строительство бараков шло полным ходом. И бараки стали строить не засыпные, в каком они жили, а из брёвен. Куда теплее и основательнее.

Мария долго не собиралась. Распродала хозяйство, продала дом и, собрав оставшиеся вещи, приехала к Родкиным. Стали жить в одной комнате всемером. Освоилась она на новом месте быстро. Поняв, что если пойдет работать на завод, то комнату дадут быстро, рабочие руки требовались. Несмотря на хромоту, Мария устроилась работать на основное производство. И правда, не прошло и трех месяцев, как ей дали комнату в новом бараке. Новый, рубленный из хороших брёвен барак, по сравнению с засыпным, в котором жили Родкины, выглядел просто на зависть. Марии дали комнату двенадцатиметровку, как одиночке.

Но не прошло и полгода, как однажды в выходной день, Мария, придя как обычно в гости к Родкиным, сказала, что у неё есть новость.

— На работе вместе со мной работает мужчина. Самостоятельный, видный, непьющий. Звать Павел. Вот предлагает сойтись с ним. Но прямо уж не знаю, сразу расписаться, али пожить, посмотреть, что из него выйдет?

— Семья, дети есть? — Акулина даже не удивилась, будто ожидая чего-то такого.

— Нет и женат не был.

— Энто как же ты такого выискала? Счас и молодым девкам не за кого замуж итить, — Устинья и удивилась, и насторожилась.

— Бог послал. Что ж мне тапереча в пользу девок отказаться?

— Устишка права. Чего тебе терять? Сойдитесь, раз тебе такая охота пришла, поживите. А там видно будет. Уживетесь, так и распишитесь, — посоветовала Акулина.

— А живёт-то где?

— Да где все парни — в общежитии.

— А лет-то твому соколу сколь будет? — спросила Устинья.

— Ну чего взялась душу мне трепать? Не старей меня. Ровесников — то почитай всех война унесла. Дак мне трухлявый пень-то в доме зачем? — вспылила Мария.

— Ну, твово ума дело. Уж не девка. Гляди сама. А серчать чего? Ты сама по себе. Мы сами по себе. Чем могли — помогли. А совет наш тебе, так понимаю, для одного места дверка. Сама себя успокоить пришла. Поступай, как знаешь, — и Акулина поправила кончики головного платка.

— Хоть Тихона и нет в живых, да вы мне всё одно сродственники. Как там далее будет — жисть покажет. А не посоветоваться не могу — сердце не позволяет. А на счёт возрасту, так вон Таврыз и с виду страшной, и старее жены своей, а жисть у Таврызихи — не сахар. Так что года считать — дело пустое. Ну, а за совет — спасибо. Правы, что расписываться и прописывать к себе покель не буду. А там как бог даст, — Мария встала.

— Пойду уж.

— Пошли, провожу до дороги, — Акулина тоже поднялась.

На выходе из барака столкнулись с Еленой. Рядом шел высокий стройный моряк. Елена ему даже до плеча не доставала.

— Здрасте, тетя Мария, — Елена и моряк остановились.

— Вот, это моя тётя Лина, а это моя тётя Мария, — поочередно кивнула Елена.

— Петр Сафонов, — и моряк картинно вытянулся. Видно было, что сам себе нравиться.

— Ну, щё ж, идите домой, Устишка там одна. Я счас провожу тётку Машу и вернусь, — и Акулина заторопилась догонять Марию.

Когда Акулина вернулась назад, то Петр и Устинья сидели возле стола, а Елена стояла возле кровати.

— Вот, свататься пришёл… Али теперь Советская власть по иному энто дело делает, — Устинья нервничала. И ни красавец моряк, ни его "сурьезные" намерения, не могли её успокоить. Уж слишком неожиданно свалился он на её голову.

— Я в отпуске, после госпиталя. Еду домой к матери. Живет она в Алтайском крае в городе Бийске. Одна. Отец от болезни помер, я ещё маленький был. Отпуску две недели. Да неделю добавили, чтоб в Красноярск на завод документы доставить. Я уж вторую неделю тут. Не успею мать повидать. Один я у неё. Прошу, разрешите нам с Еленой расписаться. А то я никак не успеваю. А она без вашего согласия не согласна.

Говорил моряк четко, ясно, хоть и видать по всему — волнуется.

— Какой докУмент есть? — спросила Акулина.

— Вот, — и моряк протянул военный билет с вложенным в него командировочным удостоверением.

Акулина взяла красную книжицу, посмотрела на фотографию, на моряка…

— Ну, щё ж, давайте не будем в спешке энто дело решать. Оно на всю жисть вам обоим.

— Как это не будем? Нам ещё расписаться надо успеть. Да и билеты купить, а то мне как холостому военный комендант только один дает!

— Какие такие билеты? — от неожиданности и удивления глаза Устиньи стали круглыми, как у птицы.

— А мы решили, что как распишемся, я Елену к матери отвезу. А то она одна там. Мне-то ещё на подлодку возвращаться — дослуживать… Да и вообще, мне ещё два года на подлодке ходить. И хоть недельку с матерью побыть.

— Лёнка, ты никак ополоумела. Тебя ж с работы не отпустят. Ни слова, ни полслова. Накося, матерь — думай что хош.

— Ладно, давайте оставим энтот вопрос до завтра. Всё одно враз его не решим. А дров може и наломаем. Давай-ка ты, Петро, завтра заходи, а мы пока тут покумекаем, что да как.

— Счас уж Иван с Ильей подойдут.

— Ладно, пойдем Петя, провожу. Уж лучше их не дожидаться.

— Почему это? Ничего плохого я не предлагаю. Сами-то они тоже монашествовать не собираются, наверно. А я — человек военный, как приказано. Так что ж теперь холостым вековать?

На том и порешили, что вечером всей семьёй обсудят "энтот вопрос", а из утра он придет — всё будет ясно. Потому как утро вечера мудренее.

Весь вечер вся семья судила и рядила так и этак. А Елена, сидя на полатях, уливалась слезами.

— Не отпустите — всё одно сбегу.

— Ноги вырву, — буркнул Иван.

— Да с вами так и останешься девкой-вековухой. С танцев под конвоем домой. В кино — днем. Вечером где-нигде найдете и опять же домой. У-у-у-у-у… — шмыгала распухшим и покрасневшим от слез носом Елена.

— Ой, мамочка, а какой он красавчик! Таких-то кавалеров ни у одной девки из наших бараков нет! Как я тебе завидую! Да пусть хоть на цепь посадят — я б за таким и без спросов убегла, — Надька, мечтательно глядя в зеркало, взбила свою роскошную прическу, поправила высокую грудь и зажмурилась, как кошка.

— А и убегу, ежели по-хорошему не пустите.

— Мамань, энто ж Надька все знала и молчала! У-у-у лахудра! — и Иван сделал вид, что хочет шлепнуть Надежду по мягкому месту.

— Не трож! Всех кавалеров отобьёшь. Ну, примета такая, — объяснила Надька.

— Примета, примета. Вон, полная общага девок. А в замуж идти не за кого. Думаете я с какими гулящими встречаюсь? По большей части девки хорошие. Да война мужиков покосила. А Ленке — судьба улыбнулась. Пусть идет. Только всё чтоб всерьез. Ну, что уедет — жаль. Плохо будет — вернётся. Есть куда. Мы тут. Завсегда подмогнем, — и Илья стал готовиться ко сну.

— А и правда, вам со второй, а мы с Илюшкой из утра идем. Давайте спать. Брось реветь. Замуж выходишь, а не помираешь. Глянькось на себя в зеркало — куды завтра такая невеста? — Иван тоже стал укладываться спать.

— Ой, девка, я тоже тебе не враг. Но как тебя отпущать одну боязно, — Устинья растерянно гнездилась на кровати.

— Дыть не одну. А с мужем. Из утра надо твоё белое платье в колокольчик поутюжить, — Акулина приготовила на ночь кружку воды, чтоб если пить захочется, то никого не тревожить.

Утром, раным-ранехонько, когда ещё Иван и Илья были дома, Петро постучал в дверь.

— Кто ж энто из утра? — Устинья отбросила дверной крючок.

— Ну вот и жених… — растерянность и слезы дрожали в её голосе.

— Слазь с полатей, невеста, — Иван был уже одет и стоял у дверей.

— Ой девка, да куды же ты в таком-то виде? — Устинья так и села на край кровати при виде припухших от вечерних слез глаз дочери.

— Ничего, счас холодной водичкой умоется, да причешется как следует, а там пока по улице пройдут, всё и будет в порядке, — обходя кругом сестру Надежда только вздохнула, — давай уж, не тяни, собирайся.

— Да, Ленушка, давай. Нам сейчас в ЗАГС, чтоб расписали, а то я вчера узнал, так не уволят и билет по воинскому удостоверению не дадут. Из ЗАГСа к тебе на работу, чтоб уволили, а потом к коменданту на вокзал, за билетом, — Петро был чисто выбрит, наглажен будто не спал ночь.

В ЗАГСе подавая документы, Петро объяснил спешку, что в отпуске после госпиталя и едет домой, вот надо оформить жену по закону, а то с работы её не отпускают.

Регистраторша посмотрела на стройного щеголеватого моряка, на кудрявую девушку в платье с голубыми колокольчиками.

— Подождите в фойе. Вас пригласят.

Ждали недолго.

— Проходите.

Вошли, присели к письменному столу, подписали по очереди, где было указано.

— Поздравляю. Именем Российской Советской Федеративной Республики объявляю Вас мужем и женой. Целуйтесь уж.

Елена встала на цыпочки, Петро наклонился, и брак был заключен.

Из ЗАГСа направились на работу к Елене.

— Ну уж нет! Нет! Нет! И нет!!! — начальник цеха, привстав из-за письменного стола, подался вперед.

— Ишь, чего удумала. Уволить её по собственному желанию! Ага! Уж, в крайнем случае отработать по закону положено.

— Уезжаю я сегодня.

— Никак белены объелась? Это невозможно. Некого мне за тебя к станку поставить. Понимаешь?

— Я замуж вышла. Вот муж меня и увозит.

— Ой! Наверно я с ума сошел. Вчера вечером с работы холостая уходила, а утром замужняя вернулась. Документик есть?

— Петя, тут начальство документы требует, — высунулась из-за кабинетной двери Елена.

— Вот. Пожалуйста, — и Петро протянул начальнику свидетельство о браке.

— Ну вот. Так это же другое дело. Это же просто прекрасно. Была хорошая работница. А теперь ещё и работник добавиться. Мы Вас, Петр Ефимович, на руководящую должность определим. С жильем вопрос решим. Не пожалеете.

— Вот отслужу и обязательно вернусь к вам. Благодарю за радушный прием. Но я в отпуске, после госпиталя. И через десять дней он кончается. А мне надо ещё жену к матери в Бийск отвезти. Вот моя краснофлотская книжка, вот отпускное свидетельство. Свидетельство о браке вы уже видели. Так что прошу в виду чрезвычайных обстоятельств, уволить жену краснофлотца без отработки для переезда по месту жительства мужа.

— Не может быть… Быть не может. Вчера вас не было. Елена была холостая — сегодня вы тут и она замужем. И всё за одну ночь… Так бывает только в сказках.

— Нам ещё билеты на поезд надо успеть взять.

— В самом деле правда. Так. Все равно не уволю. Отслужишь, вернешься, и к нам на работу. А мы тут пока вам комнатку в благоустроенном доме подыщем?

— Ну, что ж? Придется идти в партком. Не желаете идти навстречу моряку. Хотите разбить молодую семью?

— Ох, Петро! Приезжай! Не пожалеешь. А жену свою — что ж? Забирай! Совет Вам да любовь. Боже мой, боже мой. Кого же я за тебя сегодня в смену то поставлю, а?

Вечерний поезд увозил семью Сафоновых в город Бийск. На перроне вокзала осталась мама, тетя Лина, братья, сестра и кусок жизни.

Глава 16

ПРИЁМЫШ

Как-то осенним вечером, припозднившись после встречи с Павлом, Мария возвращалась домой. Только вошла в барак и сразу у входа, возле вторых дверей, поставленных для утепления коридора, увидела маленькую скрюченную фигурку.

— Кто тут?

— Не пугайтесь тётенька. Это я, ваш сосед из крайней квартиры.

— И чегой-то ты тут в такой час делаешь? Поди родители заждались.

— Не… Они это, ну, не ждут они… Да я немного тут, а то на улице уж больно холодно.

Голос мальчишки дрожал и прерывался. Сам он был маленький, худенький, в рваном пальтишке, без шапки и в каких-то старых огромных чёботах.

— Пойдем, отведу тебя домой. Пропадешь тут.

— Да я бы и сам ушел. Да они уж полбутыли самогона выдули вот и кобенятся. А бате в таком разе лучше под руку не попадать. Тяжелая она у него. Нет, вы не думайте, так он мужик хороший. Протрезвеет, жалеть будет.

— Ел чего?

— Не-а.

— Пошли. Каша у меня пшенная, на молоке. Хлеба белого цельная булка, чай с сахаром.

— Да, оно конечно, кишка кишке давно протокол пишет. Только неудобно как-то…

— Ладно. Я тоже и устала, и замерзла. Так что пошли уж, — и Мария подтолкнула пацана впереди себя.

В комнате было тепло, чисто. Возле иконы мерцала лампадка. Пахло домашним теплом и ладаном.

— Счас в тазик воды солью. Лицо, да руки умоешь. А я покель печь подтоплю, да кашу согрею.

— Что вы тетенька, сам я, печь-то, а то вроде как нахлебник.

— Мал ты ещё для нахлебника. Дитё ты. Тебя кормить и одевать родителям полагается. А мне не в тягость. Ты ничего не бойся, не переживай. Давай, а то есть и мне страсть как охота, — соврала Мария.

Мальчишка умылся, причесал пятернёй голову и чинно сел за стол.

— А каша-то, каша-то с маслом… М-м-м… — и он облизал ложку. Мария и присесть к столу не успела, как его тарелка опустела.

— Давай-ка, ещё добавлю.

— Оно, конечно, можно. Так а вы-то завтра как-же?

— Тебя как звать?

— Колька.

— Ешь, Николай, да сходим до твоих родителев. А то скажут — ребенка украла.

— Не-е-е-е… Счас мы до них не достучимся. Только весь барак перебудим.

— Поглядим там.

— Не надо. Прошу вас. Я уж лучше один пойду.

— Мал ты по ночам один скитаться. Обувайся, пошли.

Лицо Николая стало пунцовым.

— Не надо, тётенька, не надо…

— Никак чего боишься?

— Ладно. Пошли.

Но сколько не скреблись и не стучались они в обшарпанную дверь Николаевой квартиры, так никто им и не открыл.

— И взаправду всех перебудим. Пошли щёль, спать. Утро вечера мудренее.

Спала Мария в эту ночь тревожно. И отчего-то очень хотела, чтоб и утром Коленька остался.

Встала она с рассветом. Затопила печь. Сварила картошки. Обжарила сало с луком, заправила картошку. И тут заметила, Николай спит, да одним глазом подсматривает.

— Никак проснулся?

— Дух такой, что сердце заходится. Вкуснотища…

— Рано ещё. Я счас на работу пойду. Кастрюлю на печи потеплее укрою. А ты как встанешь — поешь. Только вот как с ключом быть.

— А вы меня тут закройте, если можно конечно… Я бы если чего скажете — всё сделал.

— Да чего ж ты сделаешь? Ладно. Седни отсыпайся да отъедайся. А я с работы уж нигде не задержусь. В четыре уж буду дома.

На лице мальчишки, против его воли расплылась улыбка.

— Я ем немного. Чуть картохи отъем и вам оставлю.

Ни в этот вечер, ни через неделю Коленьку никто не искал. И Мария уже стала привыкать к своему жильцу, когда однажды ночью, вернувшись после второй смены, не застала мальчика дома. Всё было на месте. Только щи в кастрюле даже не тронуты. Проворочавшись до утра, Мария пошла к его родителям, решив, что ребенок заскучал и вернулся домой.

— А-а-а, соседка. Ну, проходь, проходь. Эй, жена, наливай стопарь. У нас гости.

— Да нет. Не пью я.

— Не пьют только телеграфные столбы. У них чашечки к верху дном повернуты. Давай, давай.

Неопрятная женщина, со свалявшимися волосами, в калошах, зачем-то вытерев о свой подол гранёный стакан, неуверенно раскачиваясь, плеснула в него мутную жидкость.

— Не ломайся. Давай. За знакомство.

— Вы лучше скажите, где ваш сын, Николай.

— А-а-а, поганец. Встретил его вчерась возле барака, говорю одна нога здесь, другая там, сбегай-ка родителю за самогоночкой. А он мне поперек всё, поперёк! Мал ещё, поганец, родителя учить. Приложил его чуток, для острастки, так с тех пор и не видал куда запропастился, — и он попытался встать на ноги, но покачнулся и свалился на пол.

— Чего ж вы тута рассиживаетесь? Матерь ты, али нет? Може какая беда с дитем приключилась, да и где он холодный, да голодный скитается?

Поняв, что одуревшие от постоянной пьянки, эти люди не собираются искать ребенка, да и не очень-то о нём помнят, Мария пошла прочь.

Домой идти не хотелось. Решила походить возле барака, у стаек, поспрашивать ребятишек, может кто видал Колю. Встречный ветер пронизывающими порывами бил в лицо. Искалеченная нога, уже через каких пятнадцать — двадцать минут поисков, заныла нестерпимой болью. Так ни с чем и вернулась домой. Кое — как дождавшись утра, пошла опять в знакомую квартиру. Там изменилось только одно: дверь была не заперта, а в тряпье на кровати у стены спал мужчина, с краю, пытаясь прикрыть грязным одеялом голый зад, скрючилась Колькина мать.

— А, черти окаянные! Чтоб вы провалились с глаз людских! — и Мария, прихрамывая, направилась в милицию.

— Ну да, знаем такого. Уже раз сбегал от родителей. Да от таких немудрено. Нашли на вокзале. Изворачивался как мог. Говорит на вокзале тепло и чисто, и тятька не колотит. Да подкармливают проезжающие. Там мол, перезимую. Ну, вернули его домой. А вы ему кто?

— Кто? Я-то кто? Кому? Коленьке щёль? — Мария заволновалась, подумают, что раз чужая тётка, то и искать не будут.

— Сродственница я ему.

— Ладно, идите домой. Как что-нибудь будет известно — сообщим.

Ещё через сутки участковый привел Николая к Марии.

— Вот, заявление от вас поступало. Принимайте, — и отведя Марию в сторону, тихонько добавил: "Нельзя его домой. Уж ежели и вам не нужен, то будем в детский дом определять".

— Я же написала, что сродственница ему. Только вот как с родителями быть? Живуть рядом. Спасу пацану не будет.

— Ну, как могу, остерегу. А так — что ж, самое лучшее — не попадается пусть своему батюшке. Парень башковитый, понимать должен.

— Спасибо, дяденька, да уж понимаю. Ещё как понимаю.

Год этот для Марии был и тяжелым и радостным одновременно.

Родители Николая также пили. Иногда пытаясь разжиться за счёт сына. В бой вступала совсем не робкая Мария, да и участковый слово своё держал. Не забывал наведываться в семью, предупреждая родителей Николая, чтоб людям жить не мешали, да руки не распускали.

А весной Павел сказал, что устал столовские щи хлебать, да встречаться как нашкодившим котятам, украдкой. Пора семью образовывать.

— Я супротив ничего не имею. Но только я уж теперь не одна.

— Да?!

— Ой, да не то, что ты удумал. Что поделаешь. Не дает бог. Но дите у меня появилось.

— Ты про Кольку?

— Про кого ж ещё?

— Пусть живет. Будет нам заместо сына. Вот только хотелось бы мне, чтоб и фамилию мою носил.

— Покель, я думаю, и мы с тобой на разных фамилиях поживем годок, другой. А там — уживемся, зарегистрируемся. А нет, так и суда нет.

— И буду я на птичьих правах. От людей позорно.

— А мы свадьбу справим. Как положено. Сродственников пригласим. Посидим. А что не расписались — неча говорить.

В этот вечер Мария долго не могла уснуть. Всё ворочалась. Никак не могла сказать Николаю эту новость. А говорить было надо. Потому как порешили, через пару недель, после получки, заготовив продукты, устроить свадьбу.

— Мам Маша, ты уж не ворочайся. Говори — вижу чтой-то стряслось. А уж не пойму худо нет ли?

— Да, вот как, ты не против, если дядя Паша будет жить с нами вместе?

— А я што? Я не хозяин. Воля ваша.

— Паша тебя заместо сына признаёт.

— Да есть у меня батя. Худой ли какой, а есть. Вы не волнуйтесь. Я домой вернусь.

— Очумел, щёль? — Мария помолчала.

— Ладно, раз на то пошло, буду век вековухой вековать.

В ночной темноте воцарилась тишина.

— Мам Маша? Мамань? Энто вы из-за меня в замуж не пойдёте?

— Из-за кого ж ещё? С меня тебя одного хватает. Вон в этом году надо в школу собирать. И так на год опоздал. Будешь в классе самый старый.

Прошло несколько дней. Мария к этому разговору не возвращалась. А сама и вправду не знала, как быть.

Как-то вечером, шуруя печку, Коля оглянулся на Марию, читавшую за столом псалтырь.

— Мам Маш, чего уж там. Я, хоть и маленький, а понимаю, молодая вы, а всех дел, что по вечерам божественные книжки читаете. Тоскливо вам. Вы обо мне подумали. И я должен об вас заботиться. Хучь и не хочу, что б с нами кто — никто жил, а только всё равно согласен — выходите замуж. Чего уж. Я про Павла твово у пачанов поспрашал. Говорят, не пьет и не злой.

Мария обняла мальчишку.

— Никогда в обиду не дам. Понял?

Время шло. Павел оказался работящим, спокойным и добрым человеком.

По выходным иногда ходили в кино. А по субботам в баню. Мария в женское отделение, а Павел c Николаем в мужское. После бани дома пили чай. Потом отдыхали.

Как-то вечером Коля забежал в комнату расстроенный.

— Чего стряслось? — Мария у плиты готовила ужин.

— Да, бати уж какие сутки дома нет. Мать тверёзвая, совсем тверёзвая. С похмелья сильно мучается. Смотреть жаль. Поправиться бы ей. Да я не об энтом. Где бате столь долго быть? Меня ж милиция нашла. Може и его найдуть? Али взрослых не ищут?

Хотела Мария сказать: "Да, провались он". Но вдруг язык сам к нёбу примерз. Такое неподдельное горе прозвучало в голосе Коленьки. Родная кровь. И сердце защемило тонкой, пронзительной болью. Будет ли когда о ней в плохую ли хорошую минуту так душой болеть?

— Завтра из утра, до работы пойдем с твоей матерью в милицию. Напишем заявление. Ты зря не переживай. Тебя, мальца, нашли, а его взрослого мужика и подавно найдут.

Но отца Николая так и не нашли. Ни живым, ни мертвым. А через несколько месяцев, в траншее, залитой дождевой водой, нашли Колину мать. Как шла с бутылкой самогона, так и угодила в эту канаву. Были ли какие ещё у него родственники, он не знал. Так и остался Николай жить с Марией и Павлом.

Глава 17

ЗОЛОТАЯ МОЯ, ЗОЛОТАЮШКА…

Своим чередом пришла осень. Листья на деревьях шелестели под вечерним ветерком тонким листовым золотом. И к окончанию второй смены уже совсем темнело. Поэтому встречали Надежду с работы по очереди: то Иван, то Илья.

— Никак кто-то крадётся за нами, — Иван пропустил Надежду вперед и огляделся кругом. Но ночная темень скрывала окружающую картину. И только желтый фонарь под железным колпаком, скрипя и покачиваясь на ветру, выхватывал небольшие куски.

— Мамочки, мне страшно.

— Тише. Иди впереди. А я у тебя за спиной. Да, ежели щё, не визжи, беги домой, за Илюшкой. Враз тягу давай. Ясно? Иди тихо, я послушаю, не крадётся ли кто следом.

В темноте послышался шорох шагов по осыпавшейся листве. Иван отскочил в сторону из освещенного круга, мгновенно став невидимым. Толкнул Надежду в спину: "Беги!" В следующее мгновение Надежда услышала звуки удара и падающего тела.

— А, чтоб тебя! Надька, слышь? Далеко щёль убежала?

— Не-е-е. Туточки я. У забора.

— Не беги. Подмогни мне. У, чертяка. Вот дурак. Энто ж Петька Попов. Вроде как и невелика птица, а тяжелый. В темноте-то я его не узнал, думал бандит какой. Ну и врезал промеж глаз. А он скопытился.

— Эй, — Иван потрепал Петра по лицу, — очухивайся давай. Сколь тут разлёживаться будешь? Из утра мне на работу. Слышь, паря?!

— Чего? Чего вы? — Петро осоловелым взглядом оглядел Ивана, увидел Надежду.

— Сдурел? Чего хлещешь кого ни попадя? — неуверенно поднялся, оглядел себя, стал отряхиваться.

— Извини, паря, не узнал, темень. Встренул сеструху с работы, а тут кто-то сзади крадётся. Ну, я и перестраховался, — Иван только теперь разглядел, что из-под вельветовой куртки у Петра выглядывал белоснежный воротничок рубашки. Брюки наглажены как на танцы.

— Энто куды ж ты на ночь глядя так вырядился?

— Ну что теперь уж только в робе и ходить? Сам говорил рано на работу. Пошли уж, — и пристроился рядом с Надеждой.

— В принципе, если Надя согласна, то я бы каждую смену её и встречал и провожал. Ты ж меня знаешь. Вам с Илюшкой вечерами свободней.

— Ага, так энто вот чего ты вырядился? Так подошел бы у проходной-то.

— Да, я подумал вдруг одна пойдет, а тут ты… Ну, я и не решился. Так и шел позади. Вроде и догнать неудобно, а тут ты со своим кулаком. Тьфу! Дать бы тебе сдачи!

— Ладно, не суетись. Я не нароком. Сказал же, за бандита принял. А по поводу встрену — провожу, так это днем. А ночью жену будешь встречать и провожать. А незамужней девке неча по ночам с холостыми парнями разгуливать. Уяснил?

— Понял, не дурак.

С тех пор Надежду встречали и провожали в ночную смену кто-нибудь из братьев и Петро.

Продолжалось так всю зиму. А весной, как положено, с гармошкой и лентой через плечо пришли сваты. Получилось торжественно и красиво. Сватали при открытых дверях. Так как комната была полна народу, а все желающие поприсутствовать — не вошли. В бараке эта была первая по всем правилам проведённая свадьба. Даже фата, мечта всех Бумстроевских девчонок, была сделана из кружевной накидки. После свадьбы молодые устроились жить у свекрови. Комнат там было две, да ещё кухня. Кроме Петра, его матери — Евдокии, да сестры Валентины, жили там еще два его брата, а еще про одного брата ходили всякие слухи. Будто расстреляли его за то, что он человека убил. Только Надежда никогда об этом не спрашивала, Устинья крепко наказала: "Жисть сама всё, что тебе знать надо — окажет". Соседи подшучивали: "Это ж надо — двух дочерей подряд в замуж выдать и оба зятя тезки — Петр Павлович и Петр Ефимович. Специально по именам подбирала".

В это же год Петр Павлович ожидал своего первенца. От счастья был сам не свой. Берег её как вазу хрустальную. Пришел срок. Отвезли Надежду в роддом. От волнения Петр бегом почти вровень со скорой туда прибежал.

— Ну что вы, папаша, это дело не скорое. Идите домой, а завтра придете и всё узнаете.

— Тут я обожду, — сидеть Петро не мог. Метался по приемному покою и всё шептал: "Золотая моя, Золотаюшка…" — так он звал Надежду.

Прошло четыре часа. Петро то бегал заглянуть в окно операционной, светиться или погасло, то сидел на стуле, уткнувшись себе в колени.

— Женщина, будь добра, узнай как там Попова Надежда. Сходи, а я тут за тебя подежурю

— Я вам счас халат и тапочки вынесу.

— Что? Что? Ну, скажи хоть что-нибудь.

— Я вас к врачу проведу, он вам все и скажет.

Руки тряслись и никак не попадали в рукава.

— Вы присядьте. Люба, накапай валерьянки. И протянул Петру мензурку.

— А-а-а-а?

— Спасти можем либо мать, либо ребенка. Вам решать. Время не ждет.

— Обоих!!!

— Тише! Но если будет жива мать, дети ещё могут быть. Хотя, ей надо ходить и рожать только под наблюдением очень хороших медиков. Стандартная схема невозможна. Ну, так как? — и приготовился выходить.

Сердце ухнуло и полетело вниз.

— Жену.

Маленькое, почти невесомое тельце сына Петро похоронил в той же могиле, где лежала Прасковья и Устиньина младшая дочь. Куда мальца одного. Вот при бабке правнук и правнучка. Впервые в жизни Петро напился так, что войдя в квартиру, свалился у порога.

— Это что мой сын делает? — Евдокия стояла у кровати. Как он оказался раздетым и уложенным, Петр не помнил. Голова гудела так, будто в огромный колокол звонят.

— Думаешь ей там легче? Дети ещё будут. Жаль, сердце кровью обливается. Ну, мужик ты или нет? Ты об ней подумал. Тебе сын. А ей — кощёнок? А сама-то она как? Знаешь?

Петра будто кипятком обварило. Стало горячо и больно так, что он точно узнал — где душа находится. Подскочил, да не тут-то было — с перепою свалился с ног как подрубленный.

— На-ка вот, — и Евдокия протянула кружку капустного рассола. Приведи себя в порядок. Чтоб ни себя, ни её не позорил.

А еще через полтора года Петро похоронил в той же могилке своего второго сына. Только на этот раз у него никто не спрашивал — кого спасть. Жизнь Надежды висела на волоске. И, неверующий Петр, молился сидя на корточках под окнами операционной. Тогда он для себя решил, что станет таким незаменимым специалистом, что о семье его самые лучшие врачи в городе будут заботиться. Потому что на все увещевания Петра взять ребенка сироту, али так обойтись, Надежда категорически отказывалась.

— Матерью быть хочу. Буду рожать. Ты не бойся. Я сдюжу.

Забрав жену из больницы, Петро перешел работать на "Ворошиловский" завод. Выбрал самую трудную и уважаемую специальность в засекреченном цехе и устроился учеником. Начальник цеха недоумевал: "Женатый мужик. Учеником. Какая зарплата?"

Но Петро выучился так быстро, что все диву дались. Работал так, что уже через год задание ему директор завода лично определял. Сложность и точность выполняемых им работ была такой, что практически никто проверить её не мог, только по месту применения — жизни человеческие, да престиж государства. Поэтому дали Петру личное клеймо и комнату в новой двухкомнатной квартире. Соседом у него была семья Скомороховых — главного инженера завода.

А Надежда снова ждала ребенка. Когда время приближалось к сроку родить — её положили в больницу. И тяжелые роды завершились на этот раз счастливым концом.

Назвали девочку Галиной.

— Золотая моя, Золотаюшка… — распевал Петр на весь Бумстрой, а забрав семью из роддома, привез в новую квартиру. Благоустроенную, с балконом на кухне.

Глава 18

БИЙСК

Городок утопал в зелени. Над обрывистым берегом реки Бийя выстроились деревянные домики. Улочки были песчаные, поросшие вдоль палисадников густой травой. Домики ухоженные, как в сказке. А во дворах георгины. Огромные темно-бордовые, нежно-розовые, белые, желтые как солнце, которое грело и слепило ласково и добродушно. На весь город была только одна мощеная камнем улица — Льва Толстого. Правда говорили, что до революции она называлась — Лесозаводской. Так что теперь на табличках домов было написано одно название, а местные жители называли её по-прежнему — Лесозаводской.

— Ну, надо же, два голубка сели у окна и в комнату заглядывают. К чему бы? Весть какую-то принесли. Голуби. Птица мирная. Должно хорошую. Петро обещался в письмах после госпиталя домой в отпуск. Наверно, со дня на день ждать надо. К чему бы два-то голубка? — так рассуждая сама с собой, Анастасия, мать Петра, смахивала невидимые пылинки в чистой и уютной комнате. О том, что сын везёт невестку, узнала буквально за день до их приезда, получила от него письмо их Красноярска. Вот тебе и голуби!

В небольшом, ухоженном домике по улице Кузнецкой было шумно и радостно. Елену встретили хорошо. Но Петру надо было возвращаться дослуживать. И молодая жена осталась жить со свекровью. Работать устроилась на обувную фабрику. Свекровь — Анастасия — работала на хлебозаводе. Жили спокойно, дружно. Заботы и общее переживание о Петре, который служил на подводной лодке, сблизили и объединили женщин. Елена, выросшая в большой семье, привыкла трудиться и заботиться о ближнем с самого детства. Оставшейся в одиночестве Анастасии, была приятна забота невестки, её доверие. На работе невестку уважали, и даже написали про неё статью в местной газете. Что понравилось не только Анастасии, всем родственникам Петра, но и всей улице Кузнецкой. Где все были друг другу либо родственники, либо просто много лет жили по соседству. Вырезанную статью Анастасия хранила всю жизнь. Этот желтый, хрупкий клочок газетной бумаги цел до сих пор.

Прошло лето, осень. Наступила зима. Письма от Петра приходили часто. Вначале он присылал домой одно письмо, но потом Анастасия попросила Елену, так как сама была не грамотной, что бы Петенька присылал ей отдельное письмо, а то ей никому из родственников и соседей не показать. А так хотелось похвастаться. Читали его письма сначала родственники, потом соседи. Письма всегда были интересные, с какой-нибудь историей. И в домик на улице Кузнецкой стало приходить по два письма.

Белый пушистый снег крупными хлопьями падал и падал, пока не засыпал деревянный городок, мощеные дорожки и дворы домов. Хозяева прокапывали от дверей дома до коровника, свинарника и других домашних построек ходы. В один из таких дней Анастасия убирала снег от окна домика. Елена, вернувшись после ночной смены, спала. Кровать стояла напротив окна, и Анастасия, убирая снег, иногда заглядывала в окно. Вид навевал приятные мечтанья о будущих внуках. И вдруг картина изменилась. Елена, казалось, задыхается. Даже больше походило, что её кто-то душит. Но на кровати кроме неё никого не было. Да и пройти в дом незамеченным мимо Анастасии было невозможно. С минуту она стояла как вкопанная. Потом кинулась в дом.

— Лена, Ленушка!!! — Анастасия тормошила невестку, стараясь разбудить. И вдруг заметила на шее у неё красные пятна, будто кто душил за шею. Но ведь никого не было. Она видела!

С трудом раскрыв покрасневшие глаза, Елена кинулась к Анастасии.

— Мамочка, мама, страх, какой страх! Он маленький, лохматенький и ужасть какой сильный. Он меня душил.

— Ленушка, тебе приснилось. Нет тут никого. Я снег у окна разгребала. Смотрела в окно, как ты спишь. Никто в дом не проходил.

Елена плакала навзрыд.

— Я знаю — это домовой. Он меня выживает.

— Ну, что ты говоришь? — и Анастасия осеклась. На шее у Елены четко виднелись красные пятна.

— Ленушка, мы сходим с тобой к бабе Варе. Вон дом напротив. Она и заговорами и травами лечит.

— Ой, стыдно. Скажет молодая, а в сказки веришь.

— Да, если не хочешь, ну скажем, что сильно во сне испугалась. Пусть полечит.

Анастасия и сама была готова поверить в такое предположение.

Баба Варя попросила Анастасию подержать над головой Елены кружку с водой и стала выливать на воск. Плавающую фигурку долго рассматривала. Потом взглянула на Анастасию, Елену.

— Ой, Настасья, скорее всего домовой это. Маленький, горбатенький, лохматый. Не спрося его поселили Елену. А он в том доме да-а-а-вно живет. Вот он рассердился и показывает свою силу. Выживает её. Чтоб так злился — я ещё не встречала. Уж и не знаю, как его задобрить?

У Елены холодок пробежал по спине. Так точно тётя Варя описала, виденное в полусне Еленой.

Тётя Варя дала советы, как задобрить домового. Но не прошло и трех дней, как история повторилась. На этот раз Анастасия была дома и заводила тесто, когда Елена во сне заметалась.

Пригласили батюшку осветить дом. Вроде всё прекратилось. Но страх остался. Елена никогда не ложилась спать, если была дома одна. А потом Анастасия заметила, что по вечерам Елена ставит на печи в укромный уголок блюдце с молоком и что-то шепчет. Вроде кого уговаривает.

А Елена, сама не зная, откуда это к ней пришло, наливала в блюдце молоко, угощала хозяина-домового, прося простить, что въехала без его разрешения. Постепенно напряжение спадало. Петру об этом ничего не писали. Шла японская война, а он служил на подводной лодке. Хотя история эта и напугала, но она же сделала Елену из новенькой жительницы улицы Кузнецкой своим человеком. Анастасию Елена стала звать мамой не по обязанности, а так само вышло. Обоим от этого стало легче и спокойней. И вроде всё вошло в свою колею, только остался у Настасьи осадок на душе. Сколько лет жила в этом доме — всё было спокойно. Что Елена не притворялась, и что это не приступ какой, Анастасия сама видела. Но почему, почему домовой не хочет, чтобы Елена тут жила? Ведь не просто так он показался ей. Заставляет уехать с этого места, или Елена не ко двору? Но спокойная, работящая, голубоглазая, кудрявая и белолицая невестка Анастасии нравилась. Да и что тут можно было сделать? Только Анастасия поменялась на работе сменами так, чтоб они совпадали с Лениными. Вместе уходили и вместе возвращались.

Им повезло. Ровно через два года, живой и здоровый, подтянутый, в матросских клешах, Петро вернулся домой. Елена, соскучившаяся о своих родственниках, стала упрашивать Петра съездить в отпуск. А уж потом устраиваться на работу.

И вот: "Станция — Красноярск. Прибываем. Пассажиры готовимся на выход".

От нетерпения Елена то пыталась выглянуть в окно, то вновь садилась на полку, через минуту вскакивала и опять садилась.

У Петра же были другие мысли. В Красноярске много больших заводов, которые строят благоустроенные дома. В Бийске таких пока нет. Можно хорошее жильё получить, тут Петро вспомнил разговор с начальником цеха, из которого увольнял Елену. Можно и работу поинтереснее найти. Да и зарплата на большом заводе будет больше. Состав лязгнул, останавливаясь, и прервал его мысли.

Мимо окна вагона медленно проплывали знакомые очертания деревянного вокзала. Высунувшись из окна вагона, Елена с нетерпением всматривалась в стоящих на перроне людей.

— Мама-а-а-а!!! Тётя Лина! Илья, Ильюшка! Тут мы, слышь, тут.

— Ну, что ты? Дальше поезд не идет, — и Петро приготовил чемодан, достав из-под полки.

Всего Елена с Петром прожили в гостях около месяца, хотя вначале планировали значительно меньше. Петру предложили хорошую работу, пообещав в первом же построенном доме выделить жильё. На что он ответил, что подумает.

Когда вернулись в Бийск, то монотонная тишина провинциального городка, по сравнению с кипучей жизнью строящегося промышленного центра, стала тяготить Петра. А Елена скучала по матери, братьям, Надежде и тетё Лине. В конце концов, приняли решение, что вначале уедут Петр и Елена, а как получат жильё, то заберут к себе Анастасию.

Глава 19

СЕМЬЯ

Первое время жили всё в той же комнате, что получил Тихон. И хоть ночью пустого места в ней не было, жили дружно. Чистота и порядок соблюдались неукоснительно. Пол в комнате мыли дважды в день: перед обедом и перед сном. Обед и ужин всегда в одно и то же время, все вместе за одним столом. Если кто был на работе, то ему оставляли причитающуюся порцию. Петра приняли на работу в отдел снабжения строящегося нового завода. И очень быстро дали однокомнатную квартиру в новом двух этажном доме. Елена тоже работала, но уже собиралась в декрет. Отдельная однокомнатная квартира с центральным отоплением и водой — чего ещё желать? Петро написал матери письмо, чтоб продавала дом и приезжала. Счастье казалось бесконечным. Чисто намытые стекла окон блестели на солнце. Накрахмаленные салфетки вышитыми уголками спускались с полок этажерки. Взбитые подушки на двуспальной кровати закинуты тюлевой накидкой. На кровати Анастасии из-под голубого покрывала аккуратно выглядывают сплетенные ею кружева. А между ними — детская кроватка. Подготовлена по всем правилам, не заранее, а как ребенок стал шевелиться. Анастасия не сводила глаз с невестки. Казалось, сама помолодела. Да и было ей в ту пору — сорок пять. Был бы её Ефим жив — была бы ягодка…

Родила Елена мальчика. Принесли домой, распеленали — и сердце Анастасии замерло. Будто, молодость вернулась. Настолько внук был похож на сына. Через месяц Елена вышла на работу. Отдавать Валерика в садик Петр наотрез отказался. И Анастасия осталась за домохозяйку и нянчить внука.

Подходил новогодний праздник. Наряженная ёлка украшена настоящими игрушками. Стеклянные часы показывали без пяти двенадцать. Балерина из ваты и тонкой бумаги, сверкала прозрачными блесками. А на верхушке из золотистых бусин с красной серединой — звезда. Пахнет домашней выпечкой и свежей хвоей.

Сразу после Новогодней ночи Валерик заболел. Ребёнок плакал, метался от матери к бабушке. Отец беспомощно кидался от одной к другой, пытаясь подставить свои руки. Вызвали скорую помощь и сына увезли в больницу. Елену не положили. Не положено. Так и дежурили под окнами этой больницы посменно: Елена всё свободное от работы время, Петро сменял её, когда она работала и Анастасия в пересменке между ними, а иногда и вместе с кем-нибудь из них. Состояние мальчика не улучшалось. Не определили даже диагноз. Так прошло трое суток и Петро пошел к главврачу.

— Ну что вы, папаша? Так впору мамам, да бабушкам беспокоиться. Вы же мужчина. Подождите. Пока ничего определённого сказать не могу.

— Я заберу его домой. Пусть участковый врач приходит и лечит, или положите с ним жену, или бабушку.

— Это невозможно. Ваш ребенок не единственный больной. Он лежит в палате вместе с другими детьми и мест для матерей там по нормативам не предусмотрено. Чем Ваш ребёнок лучше других? Почему мы должны делать для него исключение? Да и невозможно это, просто потому, что некуда ложить мамаш. Успокойтесь. Поставим точный диагноз, назначим курс лечения. Пройдет острый период, и заберёте своего сына. Не оставим же мы его себе. А сейчас, извините, меня ждут больные дети, в том числе и ваш сын. И она ушла.

А ещё через неделю Валерика выписали домой. Пояснив при выписке, что всё, что было возможно, сделали, и теперь дело за природой. Остаётся только ждать и надеяться. Загруженный лекарством, ребенок почти не на что не реагировал. Посоветовавшись между собой, женщины решили, что Устинья с Анастасией потихоньку, чтобы люди не знали, сходят в церковь и поставят свечку о здравии, да закажут молебен о здравии младенца батюшке. Однако идти следовало в тайне. Боялись, как бы поход в церковь матери и тёщи не навредил Петру на работе. Потому что "религиозный дурман" совсем не приветствовался властями. Мальчик слабел на глазах. Приходивший участковый врач ничего толком не говорила. И только левая ручка младенца конвульсивно поднималась и опускалась.

Единственная на весь город церковь находилась на левом берегу. Но зима стояла лютая, и Енисей уже встал. Решили, что напрямки, через протоку будет ближе и быстрее. Вышли ещё затемно. Небо было усыпано звездами, а под подошвами валенок снег скрипел и искрился в воздухе миллионами искорок. Дошли до берега, боясь заблудиться в предутреннем сумраке. Но, оказалось — с обрывистого берега, вниз, ведет протоптанная тропинка. В этот день они шли по ней первыми. Вдоль Енисея тянул прошивающий насквозь хиус. В этой леденящей мгле две женщины, согнувшись пополам, упорно шли к противоположному берегу. А под ногами снежная поземка крутила свой танец по Енисейскому льду.

Когда подошли к церкви, уже совсем рассвело. Люди, в большинстве своём пожилые, стараясь быть незаметными, черными тенями проскальзывали в двери. Народу в церкви было немного. День был будничный. И, отстояв заутреннюю службу, выполнив задуманное, Устинья и Анастасия направились домой. С собой у них были санки, так как Петру столь ранний уход из дома Анастасии объяснили тем, что она пошла к сватье за картошкой. Поэтому из церкви пришли к Устинье, достали из подполья ведро картошки, закутали в старое ватное одеяло и привязали к санкам, чтоб по дороге не падало. Немного отогревшись, Анастасия уже собралась уходить, когда в дверь вошла Мария.

— Здорова будешь, Петровна, — и, прихрамывая, прошла в комнату.

— Здравствуйте, — наклонила голову в сторону Устиньи и Акулины. Братья были на работе. Надежда уже жила своей семьей.

Перекрестилась на образа, которые по-прежнему смотрели на всех из переднего угла.

— Мария, ты бы посмотрела. Може чем поможешь? — Устинья придвинула ей табурет.

Анастасия остановилась в ожидании у порога.

— Не знаю. Зря обещать не буду. Но погоди Петровна (так по отчеству стали называть Анастасию не только родственники, но и просто знакомые), схожу с тобой. Только ходок-то я, сама видишь какой. Так что рассчитывай, придем к вам не скоро. Если не смогу помочь, то хучь участь младенца облегчу. Да и Устишка знает, тяжело мне лечить сродственников, с кем одной крови. Болею потом сильно. Ну да об чем разговор. Пошли, чего тянуть, — и они вышли на улицу.

Анастасия перекинула через грудь веревку от санок с картошкой и пошла по заснеженной дорожке. Мария, прихрамывая, слегка отстала.

Вернулись уже к обеду. В теплой комнате мерно тикали ходики. Елена сидела возле сына. За окном серый морозный день вступил в свои права голосами людей и шумом изредка проезжающих грузовиков.

Увидав вошедших, Елена встала навстречу. Измученное переживанием за сына лицо её было мраморно белым. Казалось, нет в нём ни кровинки. Кудрявые волосы, зачесаны назад, открывая высокий красивый лоб. А в глазах стояла такая боль, что даже их цвет невозможно было определить.

Мария и Анастасия разделись, прошли на кухню. Согревшись и помыв руки, Мария подошла к кроватке. Наклонившись над ней, тихо сказала:

— Дай-ка посмотрю…

Потрогала лоб, ручки, провела ладонями вдоль тела ребёнка. На щеках Марии вдруг начал появляться румянец, не тот, что был, когда пришли с мороза, а какой-то больной, ярко очерченный.

— Святая вода есть? — спросила у Анастасии.

— Ещё с прошлого крещенья берегу.

И Мария ещё заметнее прихрамывая, вышла на кухню. Елена вышла следом.

— А ты, девка, иди, побудь с дитем. Сами мы тут.

Всю сегодняшнюю ночь, чуть дремота смеживала веки, Елене виделась её младшая, умершая сестра, и она в страхе склонялась над сыном. Когда же из кухни вышла Мария с кружкой наговоренной святой воды, руки Елены онемели, и никак не желали слушаться.

— Петровна, помоги. Вишь, девка не в силах.

Анастасия подошла к кроватке. Сняла с внука теплое одеялко.

— Отойдите покель, — и Мария, наклонившись, стала умывать и что-то шептать над ребенком. Поза её становилась всё более напряженной. Иногда она поворачивалась и неестественно судорожно зевала. Окончив, она опустилась на стул у кроватки, и, сжав руки под подбородком в кулак, какое-то время сидела неподвижно. Потом встала. Наклонилась над кроваткой. Погладила мальчика по голове.

— Садись, Елена. А мы с тобой, — кивнула на Анастасию, — пойдем-ка на кухню. Водицы попью.

Елена отчетливо вспомнила соседку тётю Таню, и как она отчитывала сестру. Холодок пробежал по спине и замер на кончиках похолодевших пальцев.

— Трудно пока что определённое сказать. Но ежели будет плакать и метаться, значит организм борется с болезнью, тогда как хотите, доставьте меня к вам. Пешим ходом ещё раз такой путь мне не одолеть. Ежели успокоится и ручка биться перестанет — не жилец. Нет у него сил одолеть её. Тут уж божья воля. Более я ничем не помогу.

Подняв глаза, Мария и Анастасия увидели, что Елена стоит, держась за кухонный косяк, из немигающих глаз катятся и катятся слёзы.

К ночи ручка ребёнка биться перестала, а на рассвете он умер.

Рядом с могилкой бабушки Прасковьи, где вместе с ней были похоронены её внучка и два правнука, Петро похоронил своего первенца. Достал дубовых досок, сделал настил, на него поставили детский гробик, тоже из дубовых досок и перекрыли таким же настилом.

— Не сгниют. Чтоб земля на моего сына не давила.

Акулина внимательно следила за Петром. Делал он всё основательно. Не проронил ни слезинки. Только неровные, отрывистые движения, да голос, совсем на него не похож.

— Кулинка, Лёнку, конечно, жаль. Но вы за Петром последите. Не нравиться он мне, — Мария говорила тихо, а сама смотрела, как Петро аккуратно устанавливает узорчатую оградку на могиле сына.

— Не в себе мужик. Скажи Петровне. Кабы чего худого не случилось. По виду он с сыном как с живым обращается, — и Мария подошла к Елене.

— Держись, уж не воротишь. Не одна ты. Бог никогда человеку не даёт такое испытание, кое он выдюжить не может. А уж человек сам распределяет свои силы. Погляди, кроме могилки Валерика, тут Надиных двое, сестра твоя. И матери твоей горе душу изводило, и Надежда испытала тоже, что и ты, да дважды, — так, ровным спокойным голосом, Мария говорила с Еленой, а сама потихоньку вела её к выходу с кладбища.

Подошла к концу зима. На пригорках, под солнечными лучами, стал подтаивать снег.

Последнее время Петро стал часто заезжать на обед к Устинье. Вначале она не придала этому значения. Но потом удивилась. Ведь дома ждала Анастасия, всё приготовлено, а он — к тёще. Потом стала замечать, что обувь у Петра в глине. Откуда бы? Когда кругом песок.

К этому времени за Петром была закреплена служебная машина. И по должности он получил хорошее повышение. Устинья стала внимательнее приглядываться к зятю. Иногда ей казалось, что Петро навеселе. Но ведь середина рабочего дня… Быть не может. И Устинья решила поговорить с водителем, пожилым молчаливым мужчиной.

— Ну, Устинья Федоровна, не след мне не в свои дела нос совать. Да уж дело такое, скажу. Только ты уж как хош, но я тебе ничего не говорил, — он помялся, сел на лавочку у барака, ожидая пока Петр Ефимович обедает.

— Почитай кажный день заезжаем на кладбище к сыночку, значит, Петра Ефимовича. Говорить мне строго настрого об энтом заказано. Да в последнее время Петр Ефимович стал к водочке прикладываться. У меня в машине и прячет. Придет с могилки, сам не свой. Я, говорит, виноват, забрал бы тогда сына из больницы, он бы жил. Я своего сына сгубил. Выпьет мензурку, стаканчик у него там граммов на сто, остальное спрячет, и к Вам — на обед. Дома-то, я думаю, боится, что заметят. Только, Устинья Федоровна, как сказал — я тебе ни-ни. Уж сама думай. Дело ваше, семейное, — и водитель направился к машине.

— Кулинка, уж и не знаю сказать-то как. Только Ленкин Петро на кладбище ездит почитай кажный день. И пить зачал. Бутылочку с собой в машине возит, — Устинья присела на край стула, сжав обе руки в один кулак.

— Да, я уж хотела тебе сказать, что не просто так он на наши щи приезжает. Петровна пироги да шаньги печет, — Акулина аккуратно разгладила складку на покрывале кровати.

— Ну и щё ж делать?

— Щё, Щё? Лёнке сказать. Али уж самим поговорить. А там видно будет. Как думаешь? — Акулина присела на стул напротив.

— Лёнку жаль. Сама знаешь. И моя девка у ней на руках померла, и сын её — первенец, прям уж сама не знаю, как тута быть.

В комнате воцарилось молчание.

— Пойду водицы принесу. А ты покель печь растопи. На завтра мясцо сварим, а уж из утра — щи доварим, — Акулина стала одеваться.

— Илюшка, баламут, седни дров не нарубил. Ладно, я в стайку, — Устинья накинула на себя старый зипун, который ещё Тихона помнил, и направилась за дровами.

Когда в печи потрескивали дрова, а в кастрюле варились кусочки мяса и кости, для навара, Устинья и Акулина присели, одна возле печи, на маленькую скамеечку, другая рядом — на сундук.

— Ну, щё? Решайся. У меня все мысли на раскоряку, — Устинья вопросительно посмотрела на Акулину.

— Я бы рассказала…

— Может, вначале Петровне расскажем? — Устинье было жаль Елену по-матерински. Она знала, что дочь любит Петра и вряд ли сможет правильно понять происходящее.

— Решай сама. Ты — мать.

Дождавшись, когда Настасья придет за картошкой, Устинья рассказала ей, что Петро ездит на кладбище, что стал прикладываться к спиртному. Анастасия сидела насупившись. Разговор ей был в тягость. Она и сама замечала, что сын не приезжает домой на обед, хотя теперь за ним была закреплена служебная машина. А вечером стал часто задерживаться на работе. И хотя причины всегда были уважительные, Анастасия чувствовала, что что-то происходит нехорошее. Да и Елена потихоньку на кухне ей уже говорила, что от Петра пахнет так, будто он днём пил.

— Сама переживаю. Что делать — не знаю. Да и Елена догадывается, что с Петром неладное творится, — Анастасия завернула картошку в прежнее старое одеяло.

— Пойду домой. Ужин ещё не готовила.

— Ну, щё ж, мы сказали. Вы уж там сами решайте. Гнать его не будем. Но кабы не пристрастился, — Устинья встала со стула, прощаясь с Анастасией.

Время шло, но ничего не менялось. Петро частенько забегал к тёще пообедать.

Татьяна, выслушав Устинью и Акулину, сказала, что от водки спасти не может, а от тоски остудный заговор знает. Пообещала приготовить. И принесла стакан воды. Предупредив, как зять попросит напиться, пусть дадут. Тоска по сыну, что ест его душу, сойдет. А вот будет он пить, или нет — тут она не помощник.

И правда, ездить на кладбище, то ли от Татьяниной воды, то ли уж так время пришло, Петро перестал. А пить — нет.

Однажды Елена прибежала вся в слезах.

— Пришел вчера темной ночью. Сытый, довольный и спать улегся. А от самого "Кармен" — одеколоном пахнет, — как могла, Елена старалась удержать слёзы.

— Не трави себе душу, девка. Твой отец тоже, кода в отлучке был, вряд ли монахом жил. Да, жена его — я. Вот и ты — жена свово мужа. Дите родить надо.

— Да, думаю, что понесла. А уж говорить, нет ли — и не знаю. Да свекровь примечает всё. Думаю, что догадывается.

— Куды ж тебе деваться? Може остепенится. Сказывай. Ну, уж ежели совсем худо станет — ты не одна. На произвол судьбы не бросим. Не сумлевайся, — Акулина накапала Елене в рюмку сердечных капель, разбавила водой.

— Уж коли не одна теперь. То думай про дите. Переживай поменее. Оно всё вместях с тобой переносит, — и Акулина подала ей рюмку из толстого старинного стекла.

Узнав о беременности жены Петро, казалось, стал прежним. Даже если случались задержки на работе, то домой он приезжал прежним: уставшим, голодным и строил планы на будущую жизнь. Рассказывал, какой здесь огромный город будет. Ведь это ж сколько народу потребуется, чтоб на таком заводище работать! Только в тех планах будущий ребенок был обязательно сын.

— Петенька, а если дочь родится? Ведь неведомо до рождения узнать — кто, — Елену обижало и настораживало такое отношение мужа.

— Сын у нас будет. И не болтай всякую глупость, — голос прозвучал резко, даже зло.

— Ну, почему глупость? Уж кого бог даст — тот и родится. Даже заведомо зная — сын или дочь — мы с тобой родим того, кого нам определено родить, — Елена старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.

— Ну, вот и глаза на мокром месте. И так должна понять, что каждый мужик хочет, чтоб сын родился. А я одного не уберег, так что теперь уж и не ждать? — раздражение в голосе Петра не проходило.

— Я же не сказала, что обязательно девочка родиться. Но ведь ты должен понимать, что это от меня не зависит, — Елена, не желая продолжать разговор, который не сулил ничего хорошего, постаралась сгладить раздражение мужа.

— Не зависит? А от кого зависит? И прекрати реветь! — Петро уже не говорил, кричал.

— Петя, хватит. Успокойся. Нельзя Елене сейчас так волноваться, — Анастасия вышла с кухни, и, пытаясь погасить бессмысленную ссору, попробовала перевести разговор на другую тему.

— Я вот что спросить хотела, завести на завтра тесто или утром блинчиков напечь?

И хотя было видно, что настроение Петра не изменилось, но ссора погасла.

С этого дня Петра как подменили. Он опять стал возвращаться на подпитии. Елена старалась не замечать, но запах чужих духов на одежде мужа все чаще заставлял Елену плакать. На все вопросы жены Петро отмахивался: "Каких только чудачеств у беременных не бывает? Духами ей пахнет! Общаться-то приходиться с разными людьми. И не только с мужиками. Может какая и пользуется такими духами. Так что ж мне кричать, чтоб ко мне не подходили, а то жена ревнует? Люди засмеют".

Свекровь как могла, оберегала Елену. Жили они дружно. Так, что соседи решили, что это мать и дочь, а Петро — зять.

Лето уже подходило к концу, когда Петро на обед заехал к тёще. Машина, скрипнув тормозами, остановилась у барака. Сидевшая у входа на лавочке Акулина, встала и было направилась в комнату, накрыть стол. Но в машине, рядом с уже знакомым шофером, сидела незнакомая женщина. Акулине бросились в глаза ярко красные губы да вздернутый вверх подбородок.

— Энто кто будет? Петр Ефимович?

— По работе. Иди тётушка, накрывай на стол, а то видишь — меня ждут.

— Устишка дома, она и накроет. Раз торопишься, то нечего рассусоливать, иди, — и Акулина вернулась на лавку.

Петро повернулся к машине, открыл дверку, коротко бросил, что долго не задержится. На что пассажирка ответила с улыбочкой, чтоб поторопился, а то обед короткий.

Акулина поправила подол — не помялся ли, кончики платка на голове, и уже собралась уходить, как дверка машины хлопнула и незнакомка аккуратно вылезла из кабины.

— А вы, извиняюсь, кто Петру Ефимовичу будете? — ярко накрашенные губы, платье шифоновое, туфли на каблучке. Вид явно не рабочий.

— Сродственница. А вы, видать, знакомая. Али по работе?

— Ну… Как бы так сказать… Я, знаете ли… женщина одинокая и вашему родственнику не во вред будет со мной общаться.

— Жена у него в положении, одинокая женщина, ни одинокая, а всё одно женщина — понять должна.

— Ну, уж нет! Мне тоже бабского счастья хочется! Вот ещё, буду я о других печься! Это дело такое — каждая за себя. Да вам-то что, в вашем-то возрасте? И сродственница вы его, а не её. А я женщина видная. Гляньте — какая мы пара! — и она оперлась о крыло машины, отставив в сторону согнутую в коленке ногу.

— Пара! Пара!!! — Акулина ухватила эту тонкую ногу в шёлковом чулке и, не помня себя от захлестнувшей обиды, рванула в сторону. Не успев взвизгнуть, женщина упала на песок. Акулина отряхнула ладони.

— Будешь возле чужих мужиков околачиваться — обе ноги повыдергаю!!!

— Аллочка, что случилось? — Петро, пообедав, как раз выходил из барака.

— Ой, так ногу отсидела, так отсидела… Прямо подвихнулась вся, — и, повернувшись к Акулине, — Ну, что ж, досвиданьица.

— Прощевай. Да помни!

Закончилось лето. Золото осенней листвы освещали ещё теплые лучи солнца. Ветерком невесть откуда доносило тонкие паутинки. Елена дохаживала последние недели. Петровна старалась быть рядом с невесткой.

В эту ночь Елена спала тревожным сном. Снилась ей речка в Покровском и как они, босоногие, ловят рыбу, а вода в реке студеная да прозрачная. Поднялась утром, проводила Петра на работу.

— Ленушка, ты уж без мамы никуда не ходи. Я там телефон на бумажке написал. На кухне под сахарницей. Это диспетчерская, мне сообщат. Мам, вон из магазина напротив, позвонишь.

Елена подошла к окну. Осенний ветер срывал с деревьев остатки листвы. А в воздухе чувствовалась морозная свежесть. Поправив на плечах теплый платок, Елена потянулась прикрыть форточку…

— Ой, ой…

— Бежать? Елена, что? Что?

— Ой, что-то в спину вступило. Да как разламывает. Ой! — так согнувшись она дошла до кровати, присела на край.

— Вроде отпустило.

— Посиди, Ленушка, посиди. Я счас, счас, — наматывая на голову старую шаль, бестолково путаясь в рукавах плюшевой жакетки, Петровна кинулась на кухню.

— Вот бумажка. Я счас скорую вызову, да Петру позвоню. А ты приляг. Я сама ключом замкну. Я быстро. Магазин-то вон, рядом.

— Ну, что вы, мама? Меня вроде отпустило.

— Схватки это, Ленушка. Пока приедут, пока до больницы… Сама знаешь. Пора.

В диспетчерскую Петро попал только перед обедом.

— Петр Ефимович, тут вам телефонограмма.

На половинке табельного бланка карандашом было написано: "Вызываю скорую для Елены. Мама".

— Вагон с кирпичом загнали не в тот тупик, Мария Ивановна, я домой… Я сейчас… Жена родить должна. А тут скорая…

— Петр Ефимович, да что с вами? Не пожарную же на роды вызывать? Ясное дело — скорую.

Петро присел на стул: "Ну, да… Ну, конечно же… Это ж надо! Заполошенный. Сейчас успокоюсь. И в роддом".

Кирпичное двухэтажное здание на седьмом строительном участке, было построено одним из первых. Семьи приезжали молодые. Родильный дом — первая необходимость.

— Тут Елена Сафонова поступить должна. Посмотрите, пожалуйста.

— Да, есть такая. Лежит в предродовой палате.

— Как лежит? Её ещё утром увезли!

— Успокойтесь, папаша. Роды дело не быстрое. Вы что — впервой?

— Нет.

— Тогда понимать должны. Приезжайте к вечеру.

— Может, она какую записку напишет… — и Петро попытался просунуть в окошечко бумажку и карандаш.

— Да, что вы, в самом деле? Не до записков ей счас.

Пётр обошел вокруг дома. Некоторые окна до половины закрашены белой краской, другие ничем не завешаны. Он подпрыгнул. Нет, так ничего не успеешь разглядеть. Отошёл подальше, на пригорок. Но окна только отсвечивали не яркое осеннее солнце.

Он присел напротив и стал ждать, сам не зная чего. Вдруг на втором этаже в двух окнах вспыхнул яркий электрический свет. Сидеть стало невтерпеж.

— Ну, что там?

— Да, что же это такое? Вы же полчаса назад были.

— А вы сходите, узнайте.

— Мне и ходить нечего. Ладно, ждите. Позвоню.

— Маш, слышь, тут папаша беспокоиться. Все, ага, все они беспокоятся. Прямо работать не дает. А у меня еще утренний журнал не заполнен. Глянь там, Сафонова, как она? — и, высунувшись из окна, — Ждёте?

— Ну, что я вам говорила? Всё в порядке. Мучается, как положено. И раньше вечера даже не ждите.

Петро отошел в сторонку. Присел на деревянные откидные стулья. И стал потихоньку вспоминать молитву. Ведь учила же в детстве мать. Даже в войну на подлодке, на себя да на ребят надеялся, а тут надо же… Он встал и пошел к выходу: "На работе время быстрее пройдет. Да к тёще заехать — сказать".

Глава 20

А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

— Ну вот, вот, вот и всё. Умница. Глянь, мамаша, какую красавицу бог дал… — и медсестра показала Елене розовый комочек.

— А плачет-то как хорошо, значит, легкие развернулись, и дышит, дышит как следует.

Сил у Елены уже ни на что не было. Но такое тепло и счастье разлилось в груди, что слёзы тонкими полосками покатились из глаз и защекотали возле ушей.

— Дочь ваша три килограмма семьсот грамм. Сейчас и вас перевезем в послеродовую, — говоря всё это, нянечка привязала к руке Елены скрученным в жгут бинтиком, маленький клеенчатый четырехугольник.

— Такая же у вашей девочки. Чтоб не растерялись, значит.

В конце рабочего дня Петро заскочив в управление, позвонил в роддом.

— Зря волновались. Всё у Вас нормально. Поздравляю. У вас дочь.

Волнение спало. Но в душе зашевелился червячок. Сына, ждал сына. И он поехал к тёще.

— Никак мужик ополоумел! — Акулина на высказывание Петра, что родилась дочь, а он ждал сына, ответила так, что и сама не ожидала.

— Ты, хучь сображалкой своей кумекай! Твоё единокровное дитё. Вырастет — твоих внуков народит. Хозяйка-то она. Ей родить, а не парням! Уразумел? — и Акулина с силой толкнула Петра в загривок.

С работы вернулись Илья и Иван.

— Ну, Ленка, ну молодец! Слышь, Вань, энто ж мы теперь дядьки с тобой! Уяснил?

— Уяснил. Чего валандаетесь? Её теперь кормить надо за двоих. Мать, передачу-то собрала, щёль? — Иван достал выходной костюм и налаживался его одеть.

— Куды ты? — Устинья заворачивала в полотенце, чтоб не остыло, передачу.

— Куды, куды… Чай не кажный день племянницы рожаются. Пойдем вместе. Мужики на работе говорили — в окно могут показать.

Всеобщая суета захватила Петра.

— Так мать, наверно, уж и приготовила и отнесла.

— Ну, ты, паря, даешь. Домой-то щёль не заезжал?

— Нет.

— Машину-то отпустил?

— Нет.

— Давай катись. Мы тут сами.

Петро одел шапку и подошел к выходу.

— Права ты, тётушка. Ну, я до матери и потом в больницу. Если вперед успеете — скажите, всё нормально. Сейчас подъедем.

Подошло время выписки. В наглаженных брюках — клешах, при галстуке, пахнувший одеколоном, Петро вместе Анастасией приехал забирать дочь.

Долго ждали в приемном покое. Вот, наконец, дверь открылась, и медсестра в белом халате вынесла сверток, перевязанный розовой лентой.

— Вы Сафонов?

— Я, — голос почему-то сел.

— Держите, папаша. Берите на руку. Головкой на локоть. Вот так. Осторожненько. Папаша, папаша, вы куда? Мамашу-то забыли, — медсестра в растерянности глядела на стоявшую в стороне Елену и пожилую женщину, мягко и слегка смущенно улыбающуюся. А Петро, взяв дочь на руки, откинул кружевной уголок — дочка спала спокойно, чуть посапывая носиком-кнопкой.

— Знает, на руках у отца. Вот и спит спокойно, — и он направился к выходу. Тут-то и услышал голос медсестры. Он вернулся, подставил локоть жене, чуть отставив в сторону. И тихо, чтоб не разбудить дочь, сказал: "Мам, дверь открой, да придержи, чтоб не хлопнула за нами".

Как назвать ребёнка, спорили целый месяц. Устинья настаивала, чтоб в честь пробабки — Прасковьей. Достойна она такой памяти. Акулина возражала, что по теперешней жисти, надо имя современное выбирать, щёб девка потом не стеснялась свово имени. Илья и Иван тоже давали советы — выбирая, чтоб звучали покрасивше. Свекровь считала, что поскольку это её единственный сын, то и право дать внучке имя, должно принадлежать ей. Удивленные и ошарашенные таким неожиданным вниманием к имени дочери, Петро и Елена сами были в растерянности и никак не могли решить, как назвать ребенка.

К этому времени у Надежды со своим Петром было двое похороненных сыновей. А дочери Галине, только предстояло родиться ещё через год.

Надо было ехать получать свидетельство о рождении. В город как раз приехала балетная труппа. И столько было разговоров о красавице балерине, о прекрасных танцах, что она исполняет, что только глухой мог не знать её имени — Татьяна. Поэтому, когда Анастасия предложила, что пусть будет не по её и не по Устиньиному, спорить никто не стал.

Глава 21

КВАРТИРА НА КАМЕННОМ

Жизнь, казалось, начинается заново. Будущий завод под номером 522, строился невиданными до сих пор темпами. Огромные заводские корпуса из красного кирпича росли на глазах. По железной дороге, надежно укрепленное на платформах, приходило технологическое оборудование. События развивались бурно, захватывая в свой водоворот каждого, кто к ним прикасался.

Пётр Сафонов варился в самой гуще событий. Однако этот человек, который семь военных лет проплавал на подводной лодке (пять лет Отечественной войны и два года японской), так и не смог оправиться от потери сына. Продолжал винить себя в том, что не забрал его из больницы. Придумывал какие-то мифические возможности, которые он якобы мог предпринять, но не сделал этого.

Прямо напротив строящейся центральной заводской проходной, государственная комиссия принимала огромный дом, в центре которого была арка. Широкие лестничные пролёты были рассчитаны на установку лифтов, до которых в то послевоенное время так и не дошло дело. Правда, не дошло оно и до сих пор. На каждом из пяти этажей располагались две квартиры. Каждая квартира состояла из вместительно коридора, такой же большой кухни, ванной с горячей и холодной водой, туалетной комнаты и трёх жилых комнат, разной по величине площади. Каждой семье, которой выделялось жилье, полагалась одна комната, независимо от количества членов семьи.

Как-то вечером Петр пришел домой необычно возбуждённый, таким оживлённым Анастасия и Елена его уже давно не видели. Он, то возвращался поздно и уставший, то навеселе, что случалось всё чаще, то просто в плохом настроении. Так что радостных и спокойных дней в семье становилось всё меньше. Ни устроенный быт, ни любовь и внимание ближних ничего не меняли. Поэтому, когда Петр стал с восторгом рассказывать, какой прекрасный построен дом, какой он большой, сколько там много будет жить людей, а весь первый этаж будет занят магазинами, мать и жена слушали со всевозможным вниманием. А Петр продолжал. Карточную систему уже отменили, так что и товаров там будет всяких — завались. Если их однокомнатную квартиру сдать, а попросить комнату, то ему обязательно дадут. Он уже и соседей присмотрел. Жить будем интереснее и веселее. Николай Давыдов с женой Марией и двумя детьми, да Иван Соловьёв с женой Анной — бездетные. У нас тоже только Танюшка. На такую громадину трое детей и не увидим. Всем места хватит. И если Елену, Анастасию и всех остальных устроит такое соседство, то он тоже напишет заявление, хотя предварительно он уже переговорил по этому вопросу. Женщины потихоньку от Петра посоветовались и решили, что возможно поменяв жильё, и жизнь изменят в лучшую сторону.

В назначенный день Елена и Анастасия поднимались по широким лестницам, из чистых оконных стекол подъезд заливал солнечный свет, пахло новой краской, сохнущим деревом и ещё чем-то, что радовало и заставляло улыбаться. Петровне понравилась комната на третьем этаже. Просторная — двадцать два квадратных метра, с большим окном, выходившим на солнечную сторону. А под окном проходила центральная улица, где иногда проезжали полуторки и даже легковушки. Кроме того, на первом этаже этого дома действительно располагались магазины, возле двухстворчатых дверей которых, уже укладывали асфальт. И, значит, можно будет видеть всё, что привезут в магазин, первыми. Когда купить тюль на окно, или зимние сапоги, большая удача, это весомый аргумент Весомый, но не главный. Главное — желание Петра и надежда, что всё в семье образуется.

Работавшая столько лет на войну, промышленность не могла перестроиться так быстро, как того бы хотелось. Поэтому производить товары народного потребления было просто некому. Предстояло вначале построить заводы, которые будут производить эти товары. А чтобы построить такие заводы, надо было построить заводы делающие кирпич, цемент, краску, взамен танков, прицелов, пороха, патронов. А пока в стране не хватало ситца, пододеяльников, наволочек, подушек, кастрюль, чашек…

Социалистическое производство вначале планировалось, потом утверждалось, потом распределялось, потом строилось, и все масштабное, то есть требующее длительных временных затрат, а пока — окна над магазинами — это большой плюс! Ведь каждый из нас как бы ни радовался успехам своей страны, живет сегодня и у себя дома, и значит надо одеваться, укрываться, наливать суп в тарелки. Осталась позади война, заставившая людей на время забыть о том, что одежда может быть не только чистой и тёплой, но и красивой, что можно всем собираться за нарядным столом с красивой посудой в комнате с окнами, на которых красивые кружева — тюль.

Хлопнула входная дверь, и в квартиру вошли высокий, широкоплечий, русоволосый мужчина и женщина — стройная, с русой косой, закреплённой на затылке. Оба смущённо улыбались и разглядывали не столько новое жильё, сколько Елену и Анастасию.

— Здравствуйте, — голос у женщины был мягким и звучал очень доброжелательно.

— Здравствуйте, — кашлянув, эхом повторил мужчина.

Елена и Анастасия хором ответили и обе заулыбались.

— Вы, наверно, Соловьёвы? Петя говорил нам про Вас, — Петровна внимательно рассматривала пару. Первое впечатление было хорошим. Оба вели себя вежливо, спокойно, одеты опрятно. Было в этой паре что-то такое, что и Елене и Анастасии показалось, что уж не первый раз видятся.

Возле входной двери послышались голоса и в дверь постучали, на лестничной клетке, у порога стояла семейная пара, разительно отличающаяся от Соловьевых. Мужчина был черноволос, кареглаз, под стать ему была и жена, за подол которой держалась кудрявая, тоже черноволосая девочка, а за шею обнимал крепыш — мальчуган.

— Ну, что же вы, проходите, — посторонилась Анастасия.

Вошли чинно, даже немного торжественно.

— Давыдовы. Николай, — и мужчина раскланялся с каждым в отдельности.

— Моя жена Люба и наши дети: Зинаида, — кивнул на девочку, та вежливо наклонила головку, — и Михаил.

— Иван, Соловьев Иван. Моя жена — Анна.

— А вы, наверно, Елена и Анастасия Петровна? — Анна, улыбаясь, оглядела женщин.

— Где же Петр Ефимович? — голос Николая был густым, с легкой хрипотцой.

— Да он нас с мамой оставил, а сам на работу, сказал одной ногой там, другой тут, — Елене тоже понравились новые знакомые.

В это время дверь резко распахнулась, так, что от неожиданности, все одновременно повернулись к ней, и в коридор скорее влетел, чем вошёл, Пётр.

— Ну, что? Будем знакомиться.

— Да, думаю, все уж перезнакомились, — улыбнулся Иван. — Пойдем комнаты смотреть.

Через некоторое время все собрались в кухне. Сразу у входа сверкала новой эмалью раковина, рядом небольшая печка, на стене вьюшка. Не смотря, что дом был пятиэтажным и подключен к новой уже построенной теплоэлектростанции, каждая квартира имела обыкновенную печь, которая топилась дровами и, как покажет будущее, сослужила хорошую службу обитателям квартиры. Стена, у которой располагалась печь, была смежной с подъездом, и поэтому огромные лестничные пролёты и широкие ступени, образующие большое подъездное пространство, всегда были тёплыми, даже без батарей, за счёт тёплых стен от топившихся печей. Окно и панели покрашены голубой краской. Выходило окно во двор, куда уже начали подъезжать первые жильца, на груженных домашними вещами машинах.

— Ну, как? — Петру явно не терпелось.

— Ну и что вы скажите, дорогие хозяюшки? — Николай подмигнул Петру и вежливо раскланялся с женщинами.

— Кухня большая, авось не подерутся, — улыбнулся Иван.

— Ну, если все мужчины "за", то как, Елена, мы тоже не против? — в голосе Анастасии ещё звучало сомнение.

— Да мне тут и до работы ближе. Нет, с чего бы? Я тоже "за".

Анна и Люба согласно кивнули. И все вместе принялись обсуждать детали переезда. Договорились, что вначале перевезут семью Петра, потом Анастасия Петровна посидит с детьми, которых теперь в этой квартире образовалось трое, а они перевезут вещи Давыдовых. Соловьевым, как выяснилось, перевозить нечего, а два имеющихся в наличии чемодана, захватит Петр Ефимович по пути.

Глава 22

БАРАЧНАЯ КОММУНАЛКА

С Устиньей и Акулиной остались жить Иван да Илья. Но по выходным в их комнате собиралась всё многочисленное семейство. Елена с Петром и Танюшкой, Надежда со своим Петром и Галиной, иногда приходила Мария с Павлом. Накрывался стол и через некоторое время зазвучавшие песни служили соседям сигналом, что можно присоединяться. Иногда приходили Таврыз с Таврызихой, иногда Прокоп со своей женушкой, иногда кто-нибудь из друзей Ивана или Ильи. То разливалась заливистая гармошка Прокопа, то затягивал татарскую песню Таврыз. Петь любили все. И никому в голову не приходило выяснять, у кого какой слух, и какой национальности песни поют. Летом из душной комнаты перемещались на лавочку у барака и тут уж не только петь, но и плясать на утоптанном возле входа пятачке можно было. И плясали. Пройти мимо и не присоединится — кто бы мог?! Уставшего Прокопа заменял Илья, которого он научил по слуху играть на подаренном Иваном трофейном германском аккордеоне. Устинья и Акулина водились с внучками, украдкой вздыхая каждая о своем. Устинья жалела, что дед их, Тихон Васильевич, не видит какие красавицы его внучки, да как нарядны его дочери, и зятья — людям на зависть. А сыновья! Оба статью взяли. А уж как Илья играл на аккордеоне?! Акулина украдкой вздыхала, что вот бы Тимофей пришел в такой момент — эх! Как бы они сплясали! А потом прошлись под ручку по Бумстрою.

Расходились затемно. Сонных внучек Устинья просила не тревожить и оставить ночевать у неё.

В этом же бараке жила Ульяна с дочерью Марией. Ходили слухи, что мать умеет делать любовный приворот. Только ни Устинью, ни Акулину до поры до времени это не интересовало. До тех пор пока однажды вдоль длинного барачного коридора не послышались шаркающие по деревянному полу кожаными тапочками шаги, и в дверь не постучали.

— Хто?

— Устинья Федоровна, это я, Ульяна.

Устинья, которая собралась было переодеться, и потому закрыла дверь на крючок, так и замерла с юбкой в руках. Сердце тревожно сжалось. С чего бы Ульяне идти к ним?

— Погоди, я счас, — Устинья накинула юбку, причесала голову гребенкой, которую всегда носила в волосах, и открыла дверь.

— Здравствуйте вашему дому, — Ульяна медленно и как-то неловко прошла в комнату.

— Ты так? Али случилось щё? — Устинья присела на край сундука.

— Уж и не знаю, как тебе сказать. Сама не думала, что так придется мне, — голос Ульяны, чуть осевший от волнения, звучал тихо и прерывисто.

— Не дети. Чего уж, говори как есть, с чем пришла.

— Я знаю, обо мне и про Марью всякое болтают. Да только я не покаяться пришла. Из того, что говорят, не всё правда, хоть и не всё ложь. Только прежде чем говорить, зачем пришла, хочу тебе как на духу признаться — вины моей тут нет, — Ульяна приподнялась, чтобы встать, но передумала и опять села. В руках она комкала белый носовой платок.

— Не тяни душу. Говори, сколь можно вокруг да около ходить? — раздосадованная Устинья терялась в догадках.

— Беременная моя Мария от вашего Ивана.

— Ишь, чего удумала! Женить захотела! А ты об том подумала — каково по принудиловке-то им жить будет!? — голос Устиньи звенел.

— Мово сына в могилу сведёшь и своей девке акромя кулаков, да тумаков ничего не сыщешь! А дитё безвинное, да уж чем помочь ему — не знаю.

— Погоди. Обдумай слова мои. А потом — как бог на душу положит. Не делала я никакого приворота. И не стала бы. Потому как внукам своим — не враг. Да, Марья меня не спросила, а Иван — тебя. Родит — безотцовщина. Настаивать не буду. Марья за Ивана с охотой бы пошла. Да, дело её такое — не возьмёт, и вся недолга. А внук, или внучка, родится — говорю ж тебе, при живом отце, да рядом жить и безотцовщиной? Душа горит. И думается мне, судьбой только это дитё мне в продолжение нашего рода отпущено. Потому не буду Марью принуждать избавиться от ребенка. И тебе, думается, не легко будет родную кровь видеть, да не мочь приветить. Кровь в том дите моей дочери, но и твово сына течет. Уже течет. Обдумайся. Не спеши, — Ульяна поднялась, тяжело, на негнущихся ногах подошла к порогу, повернулась к образам:

— Господом богом клянусь, Ванькин ребенок.

С тем и вышла.

Устинья вскочила с сундука, метнулась к окну, постояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Не такой невестки ожидала она от степенного и рассудительного Ивана. Боже милостивый, как людям в глаза-то смотреть тапереча? Ить с кем только Марья не крутила? А може и не крутила. Напраслину-то возвести недолго. Ну, а с другой стороны, дыма-то без огня не бывает. Кабы точно знать, что дите наше. А так… Откажись Иван, всю жизнь будет душа гореть, вдруг свово бросили? И Устинье представилась картина, будто малец, в детской рубашонке до пят, плачет и тянет ручонки, а личико всё в грязи измазано, рядом Марья с каким-то кавалером и внимания на дитё совсем не оборачивает. А ребенок слезами исходит.

— Свят, свят!! — Устинья упала перед образами. — Господи, прости душу мою грешную. Да, пущай лучшей чужого на ноги поднимем, чем своего на поругание кинем, — Устинья крестилась и вроде как на душе легче становилось. Предстоял ещё нелегкий разговор с Иваном. Была и слабая надежда, что может Ульяна что по-своему повернула. Кое-как Устинья дождалась возвращения Акулины. Та выслушала спокойно.

— Ты погоди решенья-то принимать. Жениться-то не тебе придётся. А Ванька уже не маленький. За ручку не поведешь. Только сам решить может. Да и може мы чего не знаем. Вот придет, поговорим. Дите, конечно, жаль. Да кабы так не получилось, что и ребенку та жисть не в радость будет, и Иван с такой женой намыкается. Уж кусала бы собака, да не знамая. А Марью, рядом живем, как облупленную знаем. И дело не в том, что люди говорят. Свои глаза во лбу есть. Нет у неё стремления к семейной жизни. Всё бы гуляла, да веселилась, да и выпимши её видали не раз. И энто незамужняя девка. Так что сама рассуди, чего путного можно ждать? — от такой длинной тирады Акулина даже запыхалась, щеки покраснели, и она нервно поправила кончики платка на голове.

Иван вернулся поздно. Хмурый, и Устинье с Акулиной показалось, что спиртным пахнуло.

— Вань, али что стряслось? — Устинья решила подождать другого момента для разговора.

— Спать я, мамань, хочу.

— Ты б лучшей нам сказал, с какого такого праздника приложился? — не вытерпела Акулина.

— Да, тверёзвый я. Уж если совсем чуток.

— Ну, коли тверёзвый, то уж знай, что Ульяна к нам приходила. Уж думаю, и сам догадываешься об каком деле говорила, — Устинья было приготовилась лечь в кровать. Да и все остальные готовились ко сну, свет в комнате был погашен. Поэтому лица Ивана не было видно.

— Ну, чего ж теперь?

— Как чего? Дитё-то твое щёль?

— Думаю моё.

— А когда делал то дитё об чем думал? — вставила свое Акулина.

— Ну, теть Лина, будто не знаешь, об чем в таком разе мужики думают, — хихикнул Илья.

— Цыц. Погодь, дойдет и до тебя очередь, — но голос у Ивана был совсем не сердитый.

— Иван, девки возле тебя роем вьются, а Марья, сам знаешь, чего уж тут.

— Роем вьются, да в руки не даются, — опять влез Илья.

— Да кабы в одни руки, и разговору бы не было, — Устинья повозилась в темноте, устраиваясь поудобнее.

— Тебе решать. Только, как подумаю — вдруг наш и вправду. Будет безотцовщиной горе мыкать, — голос Устиньи звучал тихо и жаластливо.

— А вдруг нет?

— Илюшка, чего тебе неймется?

— А чего я? Чего? Вань, девки они знаешь какие?

Дружный смех раздался в ночной тишине и тут же погас. Слышимость в бараке была та ещё. А Татьяне и Таврызовым утром на работу.

— Ладно. Чего уж таперь? Как сам-то решаешь? — Устинья глянула в окно. Но с её места виден был только кусочек ночного неба с отсветом от полной луны. Звезду их с Тихоном было не видно. Что бы он сейчас сказал сыну?

— Кулинка, энто мы с тобой ставни закрыть забыли? Слышь?

— Слышу, слышу.

— А ставни я счас мигом закрою. Фуфайку накину, да выскочу. И, мамань, я, ежели вы не против, то это… ну… Оженюсь.

— А вдруг не твой!

— Сказал тебе, цыц.

— Чей бы бычок не прыгал, а теленочек теперь его, — Устинья не знала, стало ли ей легче от этого разговора. Но уж хоть как-то определилось.

— Всё, давайте спать. Из утра всем на работу, — и Акулина завернулась в стеганное одеяло, под которым она спала даже летом. И уже почти засыпала, когда привиделся ей Тимофей.

— Мамань, вон Ваньку-то почитай принудительно оженили, а обо мне уж и речи нет?

— Ты, щё? Ополоумел? Я тебе оженюсь. Как возьму полено возле печи, да как оженю тебя.

— Чем же я-то хуже?!

— Спи. Сказано, спи. Вот, Кулинку разбудил.

— Давай местами поменяемся. Женись, а я за тебя ещё погуляю.

— Ага, нашел дурака.

— Доколе будете языками чесать? Спите, — Акулина взбила под головой подушку, повернув другой стороной, чтоб сон не перебился.

Иван негромко завозился, одеваясь в темноте. Осторожно прикрыл за собой дверь. Следом в комнате быстро потемнело, это он закрыл ставни. Вернулся, разделся, крякнул с холоду и быстро юркнул под одеяло.

Не прошло и пяти минут как послышалось ровное, чуть прихрапывающее дыхание спящего Ивана.

И только Илья ещё долго крутился, вздыхал, вставал водицы попить…

На следующий день Иван привел Марью домой, знакомиться. Марья сидела скромно потупив глаза, говорила мало. Черноволосая, кареглазая, статная, с ярко накрашенными и красиво очерченными губами, одетая в дорогое платье, словно диковинная птица, иногда поднимала длинные черные ресница и тут же гасила блеск своих глаз.

При ближайшем рассмотрении Марья понравилась и Устинье и Акулине. Не какая-нибудь, девка видная на зависть. Про таких редкий случай, чтобы зубы не мыли. Тут главное, чтоб в семейной жизни толк был. Чтоб руки откуда надо росли. Сварить, убрать, детей и мужа обиходить. Тут уж не угадаешь. Время покажет. А пока — решили, что Иван и Марья проедут по родственникам, пригласят всех, в выходной день накроют стол. С Марьиной стороны родственников — одна Ульяна. На том и разошлись.

Вечером, только отужинали, Иван, вместо того, чтоб пойти к Марье, уж и прятаться не надо, остался дома.

— Мамань, а где Надькина фата?

— Да она из неё кружевной уголок для Галины сшила. Вот тебе и вся фата.

— Мне-то фата — как корове седло, а вот хотелось, чтоб и Марья моя в фате сидела за столом.

— Иван, Марья дите под сердцем носит. А фату, только девки одевают. Толи не знаешь?

— Знаю, но дите моё и жена моя, значит месяц назад ей фату можно было надеть, а теперь нельзя?

— Выходит так, — Устинья присела на стул. — Она просила?

— Нет. Она молчит. А я хочу, чтоб у меня всё по-людски было.

— Может лучше венок из белых цветов, и видать, что невеста, и когда ребёнок родится — никто пальцем не укажет, — предложила Акулина.

— Где их взять-то? — Ивану понравился такой выход.

— Вон, в ателье, где платья шьют, там и их делают. Да она сама сообразит, где взять, — сказала Акулина.

Свадьба получилась весёлая и шумная. Илья играл на аккордеоне, а рядом с ним сидела пышногрудая красавица — хохлушка, Тамара.

— Ой, Кулинка, чует моё сердце, вскоре ещё одну свадьбу справлять.

— Дети твои, Устинья, выросли. Пора им своими обзаводиться. А нам с тобой — внуками. Всё в жизни идёт своим чередом. Может и мой черёд наступит, уж сколь лет жду.

Устинья неодобрительно глянула на Акулину. Ну, сколько можно? Всё ждет свово Тимоху.

— Мам, мам, чей-то Надьке плохо. Вон, Петро возле её хлопочет, — Илья говорил возле самого уха, мало ли, чтоб никто не слышал.

— Никак тебе худо, дочка?

— Всё в порядке. Надюша беременная. Вот тошнит немного, — Петро с соленым огурчиком на вилочке и мокрым платочком в руках склонился над женой.

— Это ничего, это пройдёт. Бог даст, все обойдется нормально.

— Ну, вот ещё двое внуков на подходе. Нам с тобой Устинья молится о здравии их и их родителей. Какого ж ещё людям счастья ждать — чтоб все были живы, здоровы, поддерживали бы, да уважали друг дружку, да чтоб дети родились и не болели, вот и счастлив человек.

— Предлагаю тост, за нашу тётю Лину, — Илья, с опаской косясь на мать, налил себе полстакана настойки.

Шум за столом прекратился. Все встали.

Акулина поправила кончики красивого головного платка, попыталась убрать со лба непослушный черный локон:

— Будет Вам, уж спели бы, али сплясали.

— Славное море, Священный Байкал… — зазвучал красивый сильный голос, все оглянулись — пела Тамара.

— Эй, баргузин, пошевеливай вал… — подхватил Еленин Петр, да так потом много лет на семейных праздниках Петр и Тамара пели, их слушали и не мешали.

А ещё через полгода после этого события у кареглазой и черноволосой Марьи родился мальчик — голубоглазый, русоволосый Сергей. Да так угораздило, что Устинье казалось, что это не внук, а её маленький сын — Ванюшка, до того сын был похож на отца. Таким похожим природа оставила его на всю жизнь. Изменившись с возрастом, всем своим внешним видом он оставался точной копией своего отца.

Ивану как фронтовику, да хорошему работнику, вскорости дали комнату в коммунальной квартире. Вроде можно жить, да радоваться. Только радоваться не получалась.

Почти одновременно с Марьей Надежда тоже родила сына, назвали мальчика — Владимиром. Наученный предыдущим горьким опытом, Петр позаботился заранее, Надежду задолго до родов положили в больницу под наблюдение врачей и дожидаться трагической развязки не стали. Сделали операцию, и всё обошлось благополучно. Сын — сколько счастья в этом слове! Когда Надежду и ребенка привезли домой, то первый месяц, по совету Татьяны, младенца никому не показывали — чтоб не сглазили. Петр летал как на крыльях. Работал за семерых. И всё ему казалось легко, и всё у него получалось. Мебель тогда была в дефиците. Покупали её чаще на базаре у редких умельцев. Петр сам научился делать гардеробы, стулья, столы и даже диваны, а какой он себе буфет сделал! С тонкой резьбой по дереву, со стеклянными вставками, с ажурными замками, стоял он в их квартире много лет, жив и до сих пор. Стоит теперь на даче, которую Петр для своей семьи построил своими руками.

Прошел месяц. Решили ребенка крестить. Хотя тогда это не приветствовалось, тем более, что Петр был передовик производства, кандидат в члены КПСС. Поэтому подгадали ко дню рождения. Крестной матерью выбрали Елену, а крестным отцом — брата Петра — Леонида. Красавец Леонид был тем ещё шутником, и поэтому после крестин в родне осталась весёлая байка. Когда батюшка задал Леониду вопрос, на который тот должен был ответить "отрекаюсь", Леонид ответил "не зарекаюсь". Скорее всего, это была шутка, потому что к крестинам все относились серьезно. Всех рожденных детей крестили, и обычай этот никогда в родне не нарушался и не обсуждался.

Раз в неделю всех внуков привозили к Устиньи. Сергей бывал чаще других, потому что в этом же бараке жила его вторая бабушка — Ульяна.

— Серёке у вас как мёдом намазано, — сетовала Ульяна.

— У нас веселее. Тут вон какая сила: Танюшка, Галина, Володька. Одному-то Серёжке сидеть радости мало.

Как-то вечером Илья пришел домой нахохленный и явно готовый к разговору.

— Никак случилось щё? — Устинья чистила картошку у печи.

— Да можно дождаться, что и случится.

— Это ты об чём?

— Вы, мамань, как маленькая. Будто уж не понимаете. Сколько ж мы с Тамарой можем под луной встречаться? Чай не дети. Тут в пятьдесят четвертом бараке комната освобождается. Начальство говорит, ежели женишься — тебе отдадим. А холостому — не положено.

— Не морочил бы уж голову мне. А так и сказал: решили с Тамарой сойтись. Так я щё ж? Я не против. Жисть ваша. Вам решать. Я вас вынянчила, выкормила, на ноги оставила. Пора вам своих детей заводить. А мне на вас, да на внуков радоваться, — Устинья села на сундук. Швыргнула носом. Краем фартука вытерла не к месту покрасневшие глаза. Не дожил Тихон до этого счастья. Видеть взрослыми детей своих, нянчить внуков, в тепле да сытости.

— Ну что, тёте Лине сама скажешь?

— Боишься, щёль?

— Дак ить, кто ж её знает. Уж лучше Вы. Мамань, ну я побегу. Тамара в общежитии меня ждет. Скажу ей.

— Беги.

Устинья было продолжила чистить картошку. Но пальцы не слушались. Острый нож скользнул по мизинцу. В воду закапали алые капли. Устинья достала из комода — Петр сделал — чистую тряпицу, и перевязала палец. Да так и осталась сидеть у чашки с недочищенной картошкой, пока не пришла Акулина.

— Ты чего? Никак ещё ужин не варила?

— Ой, щёй-то я? Печь и то прогорела, — Устинья кинулась подтапливать печь. Засуетилась бестолково, неловко.

— Устишка, ты бы уж не вымала душу. Сама не своя. Щё?

— Илюшка жениться вздумал.

— Тю-ю-ю. Дурёха. Я-то уж не знаю что и подумать, как тебя в таком расстройстве увидала. А ты думала он до старости у твоей юбки сидеть будет? Того и гляди нагуляют с Томкой. Уж лучше пусть вовремя женятся. Да и что хорошего парню без семьи болтаться?

— Да я не против. Не об том я. Жисть-то уж почитай прошла. У детей свои семьи. А я как былинка на ветру — одна без мово Тихона Васильевича. И порадоваться-то ему не привелось на своих внуков. И меня он на старости лет одну ки-и-нул…

— У тебя дети и внуки. А у меня ни детей, ни внуков. Всю свою жизнь на твоих положила. Ты не подумай. Я не в упрек. На моих руках выросли. Душой к ним прикипела. Только, Тимоха мой мне люб до сих пор. И хошь смейся, хошь нет, но нет того дня и той минуты, когда бы я его не помнила. Так что тебе от бога грех, от людей стыдно на свою судьбу жалиться. А трудности, так из одних сладостей жизни ни у кого не бывает.

На печи закипела картошка.

— Лук в капусту ещё не крошила?

— Вон чищеный, да маслица влей. Теперь уж Илюшка вернуться должен. Пора ужинать.

— Ну, ещё немного обождем. Нет, так на печи потеплее прикроем, чтоб не остыла. Може и задержится.

А через месяц Илья и Тамара расписались. Им, и в правду, дали маленькую комнатку через барак от того места, где жила Устинья. Только молодые не очень-то спешили переезжать в свою комнату и продолжали жить вместе с Устиньей и Акулиной. Иногда уходили, жили отдельно два-три дня и снова возвращались. Не прошло и года, когда у Ильи родилась дочь — Наталья. Теперь возле Устиньи кружил целый выводок внучат. Три внучки и два внука. Татьяна, Галина, Наталья, Сергей и Владимир.

Как-то вечером Иван зашел как бы в гости, но время уже было позднее, а он всё не уходил.

— Иван, али что стряслось? Щёй-то, я смотрю, ты домой не собираешься? Марья теперь уж заждалась.

— Давай, маманя, ужинать, да стели, у вас ночевать останусь.

— Устишка, давай уж накрывать на стол. Соловья баснями не кормят, — Акулина повязала на голову старенький домашний платок и стала резать хлеб.

После ужина, напряжение немного спало. Улеглись по своим местам. Выключили свет.

— Прямо не знаю с чего и начать. Только правы вы были, маманя, что не хотели, чтоб я Марью брал.

— Ну, зима не без мороза. Поругались, помиритесь. Куды ж вам теперь деваться? Дите у вас.

— Да, я всё понимаю. Только сам того не ожидал. Не очень-то Марья об Серёге беспокоится. Тёща как может старается прикрывать её. Да где уж там. Никаким гарниром не прикроешь. — Иван засопел, заворочался.

— Я тут у печки покурю? — присел на маленькую скамеечку, приоткрыл печную дверку, чиркнула спичка. Ещё какое-то время молчал, успокаиваясь.

— К бутылочке Марья прикладывается. Прихожу домой с работы, а там весёлая жена. Первое время теща прибегала. Уберет все, наварит, Серёжку обиходит, а к моему возвращению уйдет. Будто это не её, а Марьиных рук дело. Да только я-то не слепой. И день ото дня всё более в раж входит, — Иван замолчал. В комнате повисла гнетущая тишина.

— Може приструнить её как? — Акулина думала о том, что если Иван уйдет от Марьи, каково будет мальцу при такой-то матери? Может Иван преувеличивает. С чего бы Марье в такую беду пускаться?

— Поругал бы. Пристыдил.

— И ругал и стыдил. Вчера видели, Серёжка у тещи был?

— Ну, был. Он и у нас был. Все местные лывы с Наташкой измерили возле ограды. Устишка ведро воды извела, покель отмыла.

— Ну, так я вчера Марью в комнате замкнул. Воду, еду и ведро — оставил, и замкнул, а Серёгу ещё с вечера к тёще отвез. Вечером домой возвращаюсь, а она на кровати — ни тяти ни мамы — валяется. Пьяная. Видать где-то спрятала. Ну, с такой без толку разговаривать. А утром встал пораньше, на неё смотреть жаль. Клянётся, что в рот более эту дрянь не возьмет.

— Може и воздержится. Дитё у вас.

— Ага. Сегодня домой с работы пришел — на столе грязь, Сережка немытый, теребит её, а она… Хотел вмазать, да тут тёща пришла. Ну, я хлопнул дверью, да ушел, — Иван докурил, бросил окурок в печь, прикрыл дверцу. Но сон у всех троих — как рукой сняло.

— Вань, ты только руки не распускай. Кулак у тебя тяжелый. До беды не далеко, — голос Устиньи на удивление был спокоен.

— Знал, кого берёшь. Видели очи, что брали к ночи, повылезайте, да ешьте. Дите ещё малое. Пробуй, может возьмет себя в руки, да, с божьей помощью, наладится, — Акулина получше завернулась в одеяло. Встречала она несчастных женщин — пьяниц, никто из них эту беду не бросил. Так и мыкались по жизни. Но, то были чужие, а тут своя, да и Серёжка…

— Душа винтом пошла. Боюсь — не сдержусь. А рука, ты права — тяжёлая.

— Кому хужей-то сделаешь? Себе, да свому дитю. И мыслев таких не держи. Покрайности и развестись можно. Времена теперь не прежние, — Устинья думала, что на худой конец и Иван, и Марья сами себе хозяева. Иван без Марьи не пропадет. Сергея тоже не бросит, да и они рядом. Чай, не война, при живом отце хоть и отдельно будет жить, всё одно — не пропадет. А для себя решила, что завтра зайдет к Ульяне и поговорит, сама не зная на что надеясь. С тем и уснули.

Глава 23

ДЕТСТВО РАБОЧИХ ОКРАИН

Прямо под окнами барака, где жили Устинья и Акулина, образовалась большая, не высыхающая даже в жаркую погоду, лужа. Как называла её Акулина "море разливанное". Дно у лужи было песчаным. Стеклянные бутылки никто не бросал, стоили двенадцать копеек каждая. А булка хлеба — восемнадцать копеек. Пробросаешься. Поэтому осколки стекла были редкостью. И по луже, завязав узлом подол, так как лужа доходила до колена, а то и выше, можно было ходить. А можно было выстругать из кусочка коры или доски лодку, укрепить на неё бумажный парус и дуть в него, изображая ветер, пускать эту лодку по луже как по морю. Следом за лужей располагался овощной магазин. Это был бревенчатый рубленый дом, почерневший от дождей и пропахший черносливом и какими-то восточными пряностями. Две стеклянные витрины, разделялись прилавком с весами из двух алюминиевых тарелок, из-за которых виднелся целый набор гирь. От самой маленькой, можно было купить сто граммов семечек, или грецких орехов, до большой — килограммовой. А сразу у входа стояли прямо на полу огромные весы, на них взвешивали кули с картошкой и луком. Правда, пользовались им очень редко, потому что весь Бумстрой садил картошку на лысой горе, рядом с кладбищем. Там её и до сей поры садят. Самым же притягательным местом для ребятни был базар. Начинался он прямо от магазина и представлял собой большой песчаный пятак, на котором были выстроены деревянные столы, вдоль них располагались лавки. Там же, в небольшом домике, за небольшую плату выдавали чашечные весы, гирьки и квитки за оплату торгового места. А еще был на базаре большой магазин "Уцененный", продавался в нем всякий залежалый товар, который даже во времена всеобщего дефицита, имел место быть. Чего там только не было! Плетеные нити бус из белого, черного и цветного бисера, подмокшие картонные коробочки с пудрой, выцветшие куски ткани с витрин, и целые рулоны материи, выбракованной на заводе. Иногда Акулина вела в этот магазин Татьяну, Галину и Наталью. Прилавок находился на уровне глаз и, чтоб увидеть, что лежит на витрине, надо было взяться за поручень, огораживающий её, встать на цыпочки, немного подтянуться, и можно было разглядывать всю представленную красоту. Иногда покупались всем разноцветные бусы, иногда материал — каждой в отдельности на платье. С мальчишками было сложнее, но и для них находилась покупка. Соломенный картуз, или пластмассовая машинка, а то и что посерьёзнее, например, детские кирзовые сапоги или небольшой, чуть поржавевший, складник. Черные бисерные бусы из нескольких перевитых нитей, живы до сих пор, как память о светлых и добрых днях.

День подходил к концу. Торговцы салом, редиской, луком, вязаными носками, старыми, но ещё пригодными к носке вещами, самодельными комодами, табуретами и другим необходимым добром, потихоньку расходились. Летний день догорал. Сквозь дыру в дощатом заборе Володька наблюдал, когда все разойдутся и сторож, сделав свой обход, уйдет в сторожку. Позади Володьки нетерпеливо топтались его сестры: Галина, Наталья и Татьяна.

— Ну, долго ты? — Наталье явно не терпелось.

— Подожди! — отмахнулся Володька. — Сторож ещё и до середины не дошел.

Наконец все четверо пролезли через дыру в заборе на базар. Оказавшись на плотно утрамбованной сотнями ног базарной площади, они разделились на две пары. В пыли и песке возле опустевших базарных прилавков можно было, при внимательном поиске, найти мелкие монетки, нечаянно оброненные покупателями или торговцами. Поскольку деревянные столы и скамейки были абсолютно пусты, то для сторожа не представляли ни какой заботы, и он за все ребячьи набеги так ни разу и не вышел из сторожки. Наталья и Володька направились в одну сторону, Галина и Татьяна — в другую. Обойдя, таким образом, всю территорию, все вернулись к прежнему месту.

— Вот, — на Володькиной ладошке красовалась двадцатикопеечная монета. Редкая удача. А вообще-то ему везло больше всех. Он чаще сестёр находил монетки и, как правило, мог похвастать самыми крупными находками.

Ещё нашли пяти и трёхкопеечную монеты.

— Давайте положим в копилку, — как только вылезли назад, предложила Галина.

— Не-е-е, пойдем и купим какао, — возразил Володька.

— Конфет, подушечки, — предложила Наталья.

— Лучше черносливу, в овощном, — настаивала Татьяна.

Однако спор был недолгим.

— Больше всех денег нашел Вовка. Значит, как он хочет, так мы и сделаем, — определила Наталья. У них с Володькой вкусы совпадали чаще. Татьяна и Галина обычно имели другое мнение. Однако широта интересов не препятствовала монолитности коллектива. Разногласия, возникая, решались как-то сами собой, а в особо сложных случаях приходилось бежать к бабе Устинье или бабе Лине. На этот раз, поскольку решение было принято, направились в магазин. Тот самый, сложенный из бруса магазин, в котором Устинья покупала хлеб в первый день своего приезда в Красноярск, на первые заработанные Тихоном три рубля.

Кубик спрессованного какао с сухим молоком и сахаром стоил семь копеек, а такой же кофе — восемь копеек. Если покупать какао, то хватало всем по одному. Но Татьяна с Галиной были категорически против и им отдали их долю — четырнадцать копеек сдачи. Хватило на серу, такая натуральная жвачка, которую продавала бабушка, сидя на табуретке и расположив свой товар на застеленном клеёнкой ящике в тарелочке с водой, чтоб не липла. Довольные, все вернулись в барак. Вечером после работы должны были зайти родители и увести свои чада по домам. Но расходиться не хотелось. Четверка прекрасно ладила. Устинья с Акулиной тоже не очень спешили вернуть внуков родителям. Привыкшие к большой семье, чувствовали себя сиротливо в тихой и свободной комнате, когда оставались одни. Правда, случалось это не часто. Иногда к четверке прибавлялся Сережка, но был он ещё мал и за ним, кроме бабы Устиньи и бабы Лины, следила баба Ульяна, которая жила с другого края барака, да и была она несколько другого характера, поэтому такой воли, как этой четверке, ему не давалось.

Как-то вечером, когда всю ребятню разобрали по домам родители, по коридору пошаркали знакомые шаги, в обитую снаружи остатками старого пальто дверь глухо и вежливо постучали.

Акулина откинула крючок.

— Входи, Ульяна, входи, — и она придвинула ей табурет.

— Садись, в ногах правды нет

Уж было раздевшаяся Устинья накинула на плечи шерстяной платок.

— Ты так, али дело какое? — Устинья чувствовала, что неспроста Ульяна припозднилась, да и не было меж ними особой дружбы, чтоб просто так повечерять прийти.

— Шла и всё думала: как начать разговор? Ну, а уж коли сами спрашиваете, то и не буду мудрствовать. Обскажу как есть, — Ульяна потопталась немного и уселась на стул, облокотившись на край стола.

— Позавчера вечером Марья должна была за Сережей прийти, не пришла, ну я забеспокоилась, утром, промните? Привела его к вам, мол, мне по делам надо, а сама до них. Ключ у меня от их комнаты есть. Да только Марья не на работе, а дома была, — Ульяна запыхалась от длинного диалога и волнения и замолчала.

— Никак заболела? — спросила Устинья.

— Уж не то слово. Под глазом синяк. Величиной с грушу. В подушку уткнулась и плачет. Я спрашиваю, что да как? Может хулиган какой или мало ли что, а она: "И не спрашивай, мама. Потому как это Ваниных рук дело". Ульяна опять замолчала.

— Ну ить не на пустом же месте. Что-то значит промеж их произошло? — Акулина присела напротив.

— А хоть что. Рукам волю пусть не даёт. Я предупредить хочу. Плоха моя дочь — пусть уходит. Дите я помогу вырастить. Притензиев не имеем.

— Ты, Ульяна, всё ли знаешь? А если всё, что утаиваешь? И не досказываешь? Ежели за правдой пришла, то и говори правду. И не крутись как уж на сковородке. Потому как ежели какую другую цель выкручиваешь, то ить разговор об родных детях идет. И мы тоже кое-что знаем, — Устинья обошла вокруг стола, наклонилась к десятилитровому бидону с квасом, зачерпнула кружку:

— Хошь?

— Налей чуток. В горле пересохло, — щеки Ульяны покрылись пятнами.

— А ещё, тебе, Ульяна, скажу — не вздумай свои чудеса творить. Энто я неспроста говорю. Упрёждаю всурьез, — и Устинья поставила на стол пустую кружку.

— Ну, не без греха. Так, где бы поругался, где как. А так случаем искалечит или того хуже, Тут не только мне горе, но и Ивану — тюрьма.

— А знаешь ли в чем грех-то?

— Ну, бывает, выпивает Марья. Я думала замуж выйдет, ребёнка родит — отступится от зелья. Но ни мои уговоры, ни отвары трав, ничто не помогает. Какое-то время держится, да бывает — срывается.

— Раскудахтались две наседки. Вы подумали об том, что это их дело? — Акулина говорила тихо и внятно.

— Вы-то поймите, одна она у меня. Я её без мужа вырастила. Кровиночку мою.

— Знаешь, Ульяна, вот у меня на руке пять пальцев, а какой не порежь, одинаково больно. Так и дети. Хучь один, хучь четверо, все одно — за каждого больно.

— Ты бы, Ульяна, лучше почаще у них бывала, когда Иван на работе. Может Марья остепениться. Пореже прикладываться будет. Теперь уж щё? Карауль. А расходиться им, али нет, Кулинка верно сказала, дело не наше. Сами решат.

— Ну, что ж? Вот и поговорили. Пойду я. Хоть и горько мне, и стыдно, а всё одно — дитё своё в обиду не дам, — и Ульяна вышла из комнаты, тяжело ступая и придерживаясь за косяк.

Устинья с Акулиной какое-то время лежали молча.

— Кулинка, спишь щёль?

— Уснешь тут с вами! Желудок расходился, сил воли нет терпеть, — Акулина встала, достала настойку колгана, выпила рюмку, подумала, выпила ещё грамм двадцать.

— Не война сейчас. Дите Иван не бросит. Будет помогать. Да и куда на такую мать бросить? — Акулина пыталась улечься поудобнее, чтобы утихомирить боль, но та как назло разыгралась вовсю. — Опять же мы, покель живы, от свово внука не откажемся.

— Ну что ж мне, Ваньке советовать разойтиться?

— Разойтиться, не разойтиться, а руки пущай и в самом деле не распущает. Ульяна права — до греха не далеко. Да и дите перепугают с такой жистью.

Устинья уснула, а Акулина так и проворочилась полночи от нестерпимой боли в желудке. К утру немного полегчало, и она тоже уснула, да сон был недолгим, пора было вставать на работу.

Глава 24

ИВАН ДА МАРЬЯ

С этого времени Иван всё чаще стал ночевать на Бумстрое. Устинья лишних вопросов не задавала. Как-то вечером Иван и Илья чистили погреб, в построенной рядом с бараком стайке. Тамара и Акулина кроили для Наташки платье. Устинья была занята у печи. За окнами уже стемнело, когда вернулся Илья.

— Иван-то, щё? Даже не умылся, домой уехал? — спросила Устинья.

— Да он тута. Счас придет.

Иван действительно скоро вернулся. Но обычное в последнее время подавленное настроение исчезло. Он с аппетитом поужинал, посмотрелся в зеркало:

— А давно я в баньке не был! Схожу-ка завтра. Есть у меня что тут из одежи, а? Мамань?

— Дак ить воинское все твое постиранное. И портки, и кальсоны. Рубаху хошь отцову дам, хошь Илюшкину. А щё в баню-то наладился? Дома-то ванная, сам говорил.

— Ванная она и есть ванная, косточки попарю. Языком с мужиками почешу. Душа устала. Отдыха просит.

— Ну и ладно. В баню так в баню. Худого в том ничего нет.

Поскольку Иван остался ночевать, то Илья с Тамарой пошли к себе домой. Наталья, вцепившись в Устиньину юбку, выпросилась остаться тут.

Но не судьба была Ивану на следующий день в баню сходить. Пришла Марья, красивая, улыбаясь как ни в чём ни бывало:

— Ванечка, будет тебе уж у матери-то ночевать. Пошли домой. Ой, каких я пирогов тебе напекла. В полотенце да Сережкино одеяло укутала, чтоб не остыли. Пойдем.

Не очень охотно, скорее растерянно Иван кивнул:

— Ладно, мам, я в другой раз в баньку схожу…

— Ну щё ж. Банька-то никуда не денется.

Не прошло и недели, как Иван вновь появился, только теперь уже с узелком.

— Вот, взял смену белья. А то, как в баню-то итить.

В этот день он опять ночевал у Устиньи. Вечером, когда выключили свет и все устроились на своих местах, Акулина спросила:

— Иван, никак ты совсем от дома отбился?

— Серёгу жаль. А то бы и отбился. Хотя, сами видите, он всё больше у тёщи. Не могу я его с Марьей оставить. Мал ещё. Ему уход нужен. А Марья навеселе — обычное дело.

Ни Устинья, ни Акулина больше ничего не сказали. Что тут скажешь? Теперь в дни получки Иван большую часть денег относил Марье, оставшуюся отдавал Устинье. Вся одежда оставалась у Марьи. И потому, считалось, что дом его как бы там. На самом же деле Иван жил на своем прежнем холостом месте.

Как-то вечером Устинья возвращалась с работы, перемыв полы в заводоуправлении после окончания рабочего дня. И хотя время было ещё не позднее, вечер уже вступил в свои права. Легкий сумрак лег на крыши бараков и длинные тени почти сравнялись с вечерним светом. Возле ограды соседнего палисадника о чем-то тихо разговаривала парочка. Устинья пригляделась. Ванюшка! Рядом стояла его давняя знакомая — Анна. Устинья знала, что до знакомства с Марьей Иван какое-то время встречался с Анной, потом оставил её и женился на Марье. Устинья отвернулась, будто не заметив, ещё сама не зная как быть? Но только она миновала парочку, как услышала:

— Мама, мам! Погоди, — позади Устиньи послышались торопливые шаги.

— Домой? — Иван догнал Устинью.

— Куды ж ещё?

— Встретил сейчас Анну. Она тоже замужем. Ждет ребенка. Живет с мужем на закрытой территории.

— Ну и слава богу, что у неё все хорошо.

— Да что-то я особого счастья не заметил.

— У всех свои заботы.

— Так-то оно так. Да какая-то она… как потерянная.

— У тебя своя "как потерянная". Вот и думай об себе, а не о чужих женах.

— Да уж всю голову сломал. А что тут придумаешь? Марья и раньше к бутылочке прикладывалась. Да, покель вместе не жили, я особого значения не придавал. Ну, иной раз позволит себе, да и то при мне. Даже интересно было. Думаю теперь, и без меня позволяла, да Ульяна это дело ловко скрывала. А дома уж почитай месяц не был. Да и есть ли у меня энтот дом? — голос Ивана звучал глухо.

— Вань, ну ить не об Марье речь. Баба она взрослая, здоровая, видная, жить по-человечески захочет — не пропадёт. А как с Сережкой быть?

— То-то и оно, мамань. Вся душа изболелась, — Иван замолчал. Так и дошли до самого барака. У входа Иван остановился:

— Сергей-то больше с бабой Ульяной. А деньгами я, сама знаешь — не обижаю. Да и квартиру — то же для него. А там — видно будет. Жизни у нас с Марьей не получилось. Ты, мать, ещё не всё знаешь. А рассказывать, уж не обижайся, не буду. Потому как, я тоже живой человек и своё самолюбие имею, — и Иван пропустил Устинью впереди себя в двери барака.

Глава 25

АННА

Ранее летнее утро шелестом молодой черёмухи под окном и щебетом птиц врывалось в окно. Почти всю ночь Анна не спала. Переживала, что ничего про свою горькую семенную жизнь не решается матери рассказать, а уж ребнка ждёт. Вспоминала вечернюю встречу с Иваном, и на душе становилось так тепло, что щекотало под ложечкой. Перебирая в памяти плохое и хорошее, прислушалась, мать проснулась.

— Никак не спишь?

— Да так что-то.

— Успевай. Вот родишь, не скоро выспишься. Уж какая ты ревучая была — не приведи господи. До трёх лет я только и мечтала, что настанет пора, когда и ты спать захочешь. Вот тогда и я высплюсь. Потом, вроде, полегчало. Да ненадолго. Маленькие детки — маленькие бедки, а как подрастать начинаете — греха не оберёшься. Вырастете, всё одно не легче. Сердце вынимаете. Потому как вы что большие, что малые — всё одно для матери — дети… Так до самой смерти для родителей детьми и остаётесь, — говоря всё это она умылась, заправила свою постель и уж было хотела о чем-то спросить Анну, но та спала, под ровный звук родного с детства голоса, спала тихим, безмятежным сном, как спят только рядом с мамой.

В этот же день Анна уехала к себе домой, пообещав матери выправить пропуск для въезда в зону, где строилось что-то секретное и Анна жила там с мужем. До родов было ещё далеко, и поэтому Марфа решила, что соберет денег и купит дочери пуховую шаль, а уж потом будет готовить приданное будущему внуку или внучке.

Время шло, наконец-то пришло письмо от Анны, что пропуск готов, и она может приехать в гости. Было это письмо каким-то неровным. Ничего в нем толком не говорилось ни о здоровье, ни о семье. Лето уже закончилось. А Сибирская осень, известное дело, дожди, холода, да ранние заморозки. А там и глазом моргнуть не успеешь — снег лёг.

Получив письмо, Марфа долго не раздумывала, собрала самое необходимое, а также купленную для дочери пуховую шаль, и поехала к ней. Телеграмму она не давала. Ну, ведь это не другой город, а тут, по Сибирским меркам, рядом. И ехать-то всего ничего, на автобусе. А приезжает он туда вечером. Значит, будут дома. И Марфа пустилась в дорогу. Доехала, и правда, быстро и без приключений.

Городок был небольшой, чистенький. По улицам фонари горят. Витрины магазинов светятся. Только зайти в них Марфа не могла, уж больно нагрузилась котомками да узлами. Люди после работы торопясь домой забегали в магазины и выходили оттуда с торчащей из сеток колбасой, виднелись банки тушенки и сгущенки. Это ж такие товары свободно можно купить! Марфа порадовалась, что дочь устроилась жить в хорошем месте и, подхватив свои котомки, двинулась к нужному дому. Анна ей ещё в свой приезд подробно описала, на всякий случай, где живет и как с автобусной остановки добраться.

Дверь открыла Анна. В полинявшем байковом халате и старой серой шалью на плечах, с большим животом, в старых стоптанных мужских тапочках.

— Мама… — голос дрогнул жалобно и растерянно.

Марфа протащила через дверь свой багаж, бережно отстранила Анну от входа и прикрыла за собой дверь. Просквозит.

Блекло желтые обои, местами затертые прежними владельцами, тусклая лампочка без абажура под потолком. Железная кровать с тонким матрасом и старым одеялом поверх, вместо покрывала. Круглый стол покрыт клеенкой с весёлыми розовыми цветочками, как не отсюда. Окно без тюли.

— Твой-то где?

— На работе задерживается. А ты что ж не предупредила, что приезжаешь? Я бы встретила.

— Ну, приехала и приехала. Ладно. Давай-ка мои котомки разбирать, — с одного взгляда Марфе стало ясно, что тяжело живется её дочери в этом хорошем месте. Только пока понять не могла почему? То ли в какую беду муж её попал, то ли она на свою беду в замуж попала. Решила дочь зря не волновать. Все и так станет ясно, раз уж она здесь. Ещё не успели разобрать все привезенное Марфой, как в дверь тяжело ухнуло. Анна метнулась открывать. Только щелкнул замок, как та сама распахнулась, и прямо через порог ввалился здоровенный мужчина. Растянувшись прямо у входа, поднял голову и промычал: "Не видишь, муж твой пришел. Выпимши с устатку". Голова безвольно рухнула на пол, и он тут же захрапел. Анна пыталась раздеть его. Да больно тяжел.

— Слышь, дочка, подложи ему что-ничто под голову и не тревожь более. Тебе ли в твоем положении такие тяжести поднимать? Очухается малость, сам разденется.

За несколько прожитых у дочери дней Марфа поняла, что муж её горький пьяница. Не понимала Марфа только одного: как угораздило её дочь выйти за такого? А поскольку теперь в упрёках и выяснениях никакой пользы уже не было, Марфа решила зря Анну не тревожить бесполезными разговорами. Лучше помочь, чем может. Одежды у Анны к зиме — никакой. Старая, с девичьих времен, не налазила на располневшую перед родами дочь. Новой не было вообще. Хорошо хоть шаль привезла. До родов оставалось всего ничего, а ни пеленок, ни распашонок. Разговор с зятем ничего хорошего не обещал. Как муж может её содержать — так пусть и живет. А что пропивает всё до копейки — так пусть найдет себе другого, не пьющего, и он ей будет разносолы приносить. Счас мужики на вес золота. И его, ежли он её Анне не пара, любая баба с радостью приветит. И обогреет, и накормит, и напоит, и… что самое главное, упрекать не будет. А то в дом ему, как тёща приехала, хоть не ходи.

Припасённые Марфой деньги кончились. И она решила, что съездит домой, может что продаст, или подработает и вернётся. Так и договорились с Анной.

Марфа торопилась, душа её болела и ныла. Собрав, самое необходимое, она поехала назад. И хотя автобус пришел в тоже вечернее время, Анны дома не было. Не зная куда идти, Марфа села у порога на привезённых узлах. Через недолгое время подъездная дверь хлопнула, и по лестнице раздались шаги. На площадке напротив неё остановилась женщина средних лет:

— Вы, наверное, Анина мама?

— Мама, — эхом ответила Марфа.

— Да вы не пугайтесь. С Аней все нормально. Вчера вечером я ей скорую вызвала. Дома она была одна и начались роды. А сегодня после работы я зашла узнать как там моя соседка, сказали — мальчик родился. Может пока к нам пройдёте? — в этот момент дверь напротив отварилась, оттуда выглянул розовощекий мальчуган:

— Мама, ну чего ты, мы с папкой ужасть как есть хотим, — он оглядел Марфу, стоящую с котомками в руках. — Бабушка, вы к нам?

— К нам, к нам. Скажи отцу, пусть плитку включает. Я сейчас. Только руки помою, — и, повернувшись к Марфе, — Да вы не стесняйтесь, проходите. Сейчас ужинать будем".

— Нет, спасибо. Мне только вот на пока вещи оставить. Я бы до роддома, как мне дойти? Будьте добры, подскажите, — последние слова Марфа договаривала стоя в коридоре. Пахло жареным луком и ещё чем-то незнакомым, но так приятно. Из кухни вышел лысый в очках мужчина. В полосатой пижаме и с полотенцем через плечо.

— Нет уж. Ничего у вас не получиться. Простите, не представился. Николай Аронович. А вы, наверно, Анина мама — Марфа, уж не знаю, простите, как по отчеству?

— Да. Только мне к дочери надо.

— Прием передач до семи вечера, а сейчас уже начало восьмого. Поэтому поход к внуку придется отложить до завтра. А пока проходите. Вот вернется с работы ваш зять, тогда вас и отпустим.

Ошарашенная вниманием и бескорыстной заботой этих людей, Марфа в растерянности продолжала стоять у порога.

— Да вы не волнуйтесь. У соседей на следующем этаже есть служебный телефон. Вот сейчас поднимемся и позвоним. Вы всё сами услышите.

— Ань, Аня? — в черной трубке что-то шуршало и щелкало, — Аня? Это ты? — Марфа знала про телефон и видела его, но чтоб самой говорить? Ну да сейчас ей было не до этого. — Аня, как ты? Чего? Звоню откуль? Да я не звоню. Вот твои соседи звонят, а я разговариваю. Чего? Внук! Слышу, слышу. Внук. Анечка, седни меня уж к тебе не пустят, а из утра я с передачей приду. Хорошо, говоришь, кормят? Ладно, ладно. Нет, не волнуюсь. Нет, не плачу, насморк это. Радая я, Анечка. Внук у меня! А? А? Аня? Аня? Гудки тама?

— Значит, разговор окончен. Вы и вправду, не волнуйтесь. Всё хорошо.

Уже и ужин был окончен. И, не зная куда себя деть от стыда в чужой квартире, Марфа тихонько сидела на кухне за столом и делала вид, что пьет чай, когда услышала шаги по лестнице и звук отмыкаемой двери.

Марфа даже не удивилась, увидав зятя пьяным и грязным. Она молча перенесла привезённые вещи в квартиру, где жила дочь. В какой-то полудрёме, сидя на стуле и положив голову на подоконник, дождалась утра. А утром Иван, так звали зятя, с трудом встав плеснул себе в лицо холодной водой и, глядя на неё мутными глазами, спросил: "Чего надо? Или ты не уезжала? Или опять тебя черти принесли?".

— Ты хоть знаешь, что жена родила?

— Наше дело не рожать. Сунул…

Договорить у него не получилось.

— Ах, ты, гад проклятущий! Да чтоб я своё дите на такую муку покинула! — и Марфа с размаха толкнула Ивана в грудь. Не ожидавший такого, с глубокого похмелья и так еле державшийся на ногах, мужик полетел назад, ударился спиной в дверь, тонкая фанера лопнула, щелкнул выскочивший из гнезда язык замка и здоровенный, лохматый мужик вылетел на лестничную клетку.

— Дура!!! Кому твоя дочь с дитем нужна? Дитё то моё. Поняла?! Катись отсюда. А то я твою Анку брошу. Пусть одна ребёнка подымает, — подъездное эхо наложило окончания слов в сплошную неразбериху.

— Иди отсюда, кобель проклятый. И в пьяном виде чтоб не ворочался.

Сгребая в кучу какие-то свалившиеся с него тряпки, Иван поднялся.

— Ну, ладно. Посмотрим, как ещё твоя доченька за мной побегает. Попью я вашей кровушки. Попомнит она матушкино обращение с зятем, — и тяжело держась за поручни он, оступаясь на ступеньках и натягивая на плечи драную куртку, стал спускаться в низ. Марфа захлопнула дверь. Прошлась по комнате. Мысли никак не приходили в порядок. Ну, уж там, когда Анна выпишется, потихоньку разберутся. А пока надо как-то дверь закрыть. Хоть и нечего здесь воровать, а всё одно, негоже. И Марфа постучалась к единственно знакомым здесь людям — соседям.

— Вы уж извините меня, только более спросить мне не у кого, где бы мне найти кого, кто бы мог дверь починить?

Соседка, видимо, уже собиралась уходить на работу, потому что открыла дверь в пальто и шляпке.

— А никого искать не надо. Пойдите в ЖКО, скажите адрес — вам слесаря пришлют. Правда, приходится им рубль-два дать, а то весь день будут ходить, то одного нет, то другого. Так ничего толком и не сделают. А за рублёвку — быстренько.

— Спасибо. Только где оно?

Выяснив как найти ЖКО, Марфа для себя решила, что сначала сходит за слесарем, а потом уж, пока ждет его, наведет в комнате порядок.

ЖКО и вправду оказалось рядом. Пришел мужик здорово похожий на её зятя, да и воняло от него также. Однако время поджимало, а ещё к Анне в роддом. И Марфа выложила ему рублёвку, предупредив, если быстро дверь починит, да замок поменяет, даст ещё одну. Мужик крякнул, почесал за ухом грязной пятернёй:

— Это мы махом, — и действительно, не прошло и часа, как дверь была в порядке, а новенький замок укреплён блестящей металлической полоской, на всякий случай.

За то время пока налаживали дверь, Марфа начистила и отварила картошки, обжарила сало с луком, всё с собой привезла, нашла стеклянную банку, плотно уложила картошку в банку, укутав всё это полотенцем, положила на газетку пару солёных огурцов и, решив зайти в магазин купить молока, направилась в роддом.

Принимая передачу, пожилая нянечка, улыбаясь, говорила: "Ну, что вы беспокоитесь. Мы мамочек кормим. У нас еда отменная. Вот седни на завтрак каша на молоке, хлеб с маслом и сладкий чай. А на обед и первое, и второе и третье. Да ещё до ужина полдник бывает. Дополнительно кормим, ведь они у нас сами — кормящие". Марфа улыбнулась, на душе немного потеплело. Ничего, главное чтоб дочь, да внук здоровы были, а там всё образуется. Чай не безрукие. Дождавшись возвращения, спросила: "Как там?".

— Внук у вас, скажу вам, красавчик. Счас кормление, так он при ней. Вы здание обойдите, а там от угла второе окно, крикните, может в окно покажет, — Марфа кивнула, поблагодарила и заспешила, сама не зная почему.

Разглядеть в окно крошечный сверток было невозможно, но в груди поднялась такая волна радости и счастья, что Марфа и улыбалась и плакала и притопывала на месте одновременно.

— Ань, я вечером опять приду. Чего принесть?

— Мам, ничего не надо, всё есть.

— Ладно, сама посмотрю. Да у окна-то, у окна не стой, простынешь.

Вернувшись в квартиру, Марфа мыла, выскребала и наводила чистоту. А вечером, купив в магазине сметаны и булочку, опять побежала к Анне. Возвращаться не спешила. Жизнь странным образом наполнилась счастливыми заботами. Вроде и те же, что из утра, ан, нет! И воздух свежий. И люди улыбаются. И фонари вон как светят. Квартира есть. Сама Анна грамотная, институт закончила. Внук, бог дал, здоров. А гада этого она на порог не пустит! Ещё поднимаясь по лестнице, увидела, Иван сидит на ступеньках. Замок-то она сменила. Такой же грязный, но видать — трезвый.

— Чего это, я уж и к себе домой попасть не могу. Ишь, раскомандовались тута!

Она остановилась.

— Квартира эта моей дочери, как специалисту, после института дадена. А издеваться над ней и моим внуком — не позволю!

— Чего на весь подъезд раскудахталась! Дома и разберёмся.

— Ежёли опять скандал учинишь, али с пьяной мордой придешь, сдам в милицию. Попомни моё слово. А там как Анна решит, так тому и быть, — и она отомкнула дверь.

Весь вечер зять пытался мыться, чистить обувку, толокся без толку, и было видно, что давно уж человеческий облик потерял, и навряд ли он к нему вернётся. Марфа смотрела, вздыхала и никак не могла понять: как её умная, грамотная Анна, могла сойтись с таким человеком?

— Каким же боком ты к моей Аннушке-то подкатился?

— А летом дело было. Поход. Река. Гитара. Там все девки от зависти позеленели.

— Ой-иии…

— Ну, я тогда самую малость прикладывался. Пообещал — брошу.

— Дак бросай.

— Ну да, вот счас, возьму и всё брошу!

— Тады: вот бог, вот тебе порог!

— А это не вам решать! Я её муж! И деться ей некуда! Кто её с моим дитем кормить будет, да одевать!

— Это ты-то кормишь, да одеваешь? — Марфа распахнула створки старого, скрипучего шифоньера: на трех вешалках болталось старое, ещё девичье пальто Анны, тёмно-зеленая вытертая мужская тужурка и отдельно висел чистый ситцевый халат.

— Тебя спрашиваю, где одёжа-то, где? Это одежа, это?! — больше там ничего не было. Марфа осмотрелась по сторонам. Но в комнате просто негде было спрятать что-нибудь из одежды. Под кроватью стоял старый коричневый, оббитый дерматином, чемодан. Она резко выдвинула его, откинула крышку, но кроме старенького, поношенного нижнего белья, да приготовленных, тоже видно из старой простыни, детских пеленок, там ничего не было.

— А шаль, шаль-то, что я в тот приезд привезла где?

— Больно нужно мне в вашем бабьем тряпье копаться! Может она ту шаль, пока я выпимши, куда прогульбанила…

— Это с пузом-то прогульбанила? Обдумайся, что болтаешь.

— Все бабы одинаковы. Чем твоя Анька лучше? Переспала со мной ещё до регистрации. Вот теперь и думай, прогульбанила она шаль или кто украл!

— Значит так, ежели хоть раз придешь выпимши — вызову участкового. А жить буду у вас. Понял?!

— Чего добьешься? Девок счас — как грязи. А парни — все наперечет. Меня любая пригреть за счастье сочтет.

— Вот и осчастливь какую другую, а нас оставь в покое.

— А видал я вас… — он схватил шапчонку, накинул на плечи куртку и выскочил за двери.

"Видать, более невтерпёж тверезому находиться", — подумала Марфа, но, замкнувшись, поняла, что рада его уходу, потому что опасалась с пьяным ночевать. Долбанет кулаком, а много ли ей в её возрасте надо?

Глава 26

МОТОЦИКЛ

Случилось невероятное. Никому и в голову прийти не могло. Кто б подумал, что так бывает. Ну, может где и бывает, конечно, только не с нашим Илюшкой.

А приключилось следующее. Как-то вечером Илья вернулся домой, и положил на стол цветную бумажку.

— Вот, мотоциклет купил.

— Совсем, малый, ополоумел. Это на какие же деньги? — не обратив никакого внимания на эту бумажку, Устинья беззлобно пожурила сына за глупую шутку.

— На обедешные. Ты мне на обед в столовой семьдесят копеек давала? Давала. Так вот я купил порцию щей и четыре куска хлеба с чаем, а на оставшиеся тридцать копеек — лотерейный билет. Говорю ж тебе — мотоциклет выиграю.

— Ладно, болабон. Вот через три дня твоя Тамара от своей матери возвращается, ты бы хоть сходил, комнату проведал.

— А чего её проведывать? Стоит где стояла. Барак, я шёл — видал, никуда покель не переехал.

Устинья убрала цветную бумажку в комод. Слыхала, люди по рублю, а то и по три выигрывали. И стала накрывать стол. Время подходило к ужину.

Прошло месяца полтора или два и как-то вечером Илья пришел к матери с газетой.

— Вот розыгрыш прошел и таблицу выигравших номеров пропечатали. Доставай-ка, мать, билет — проверю, как там мой мотоциклет? Когда получать?

— Какой ещё билет? — Устинья совсем забыла о купленной сыном лотерейке.

— Мамань, да неужто потеряла?

— Энто та бумажка, что ты вместо обеда купил, щёль?

— Она, мамань, она, — расстелив на столе газету, Илья выжидательно смотрел на мать.

Устинья потопталась на месте, потом открыла один ящик комода — нет, сюда не ложила, другой — нет.

— Тьфу, я ж его в портсигар положила, — и достала привезенный Иваном для отца подарок.

Щелкнул замочек и среди трехрублевок, и даже одной пятирублёвой купюры, свернутый пополам, лежал тот самый билет.

С работы вернулась Тамара. С улицы прибежали гулявшие там дети. Номеров в газете была целая страница. Дети облепили Илью, все ждали, если совпадет номер, но не совпадет серия — то выигрыш — рубль.

— Так, так… Хм… Номер совпал.

— Не суетись. Смотри серию, — Акулина подошла поближе.

— Смеётся, поди, — недоверчиво улыбнулась Тамара.

— И серия совпала, — Илья разгладил газету.

— Не спеши. Смотри внимательнее. Может, ошибся, — посоветовала Устинья.

— Давайте я проверю, — Тамара наклонилась над газетой.

— Совпадает. Всё совпадает.

— Хучь бы рублей двадцать пять выиграть, — вздохнула Устинья.

— Мотоцикл "Урал", — Илья прочитал вслух газетную строчку.

— Вот, я же говорил! Говорил! — и он заплясал на месте.

В этот момент в комнату вошел Иван. Выслушав сообщение, сам ещё раз проверил, и удивленно посмотрел на детей. Они грустной стайкой сидели на диване.

— Чего не радуетесь? Чай покатаетесь.

— Ну, это ещё будет когда, а вот если бы рубль, то мороженое сегодня, — вздохнул Володька.

— Ну, по такому поводу — мороженое всем! — и Илья достал из кармана три рубля.

— Тётя Лина, тебе уж с детворой за мороженым идти.

Это был первый личный транспорт на Бумстрое. Что бы было где поставить мотоцикл, Иван и Илья построили нечто среднее между стайкой и гаражом.

Как с одним глазом Илья получил права — его тайна. Но ходили слухи, что рябой мужик, которым Устинья пугала не желавших укладываться спать внуков, по данной ему для этой устрашающей цели клички — Юрка-Бобка, прошел окулиста за Илью, поскольку фотографии на справке не было.

Лето было в разгаре. Великолепная, никогда не высыхающая лужа, согретая солнцем, притягивала детвору как магнитом. Задрав подолы ситцевого платья, три сестры: Татьяна, Галина и Наталья — мерили лужу. Было примерно до колена. Из дверей барака вышел босоногий, в трусах и майке мальчишка. В руках кусок хлеба, отрезанный через всю булку, намазан маслом и сверху посыпан сахаром.

— Вовочка, на улице не едят, — сделала замечание брату Галина.

— Не хочешь — не ешь, — и он, зажмурив от удовольствия глаза, откусил кусок.

Все находившиеся рядом с лужей зрители проглотили слюнки. А было этих зрителей пять или шесть. Точнее не сочтешь. Потому что в бараке напротив проживала многодетная семья Ёскиных. Старшая — Вера и шестеро младшеньких, мал мала меньше. Бойкие и неунывающие дети. Вера им была и за мать и за отца. Поскольку мать сбивалась с ног с такой оравой. А вечно пьяный отец пропил последние портки и, оставшись в черных сатиновых трусах до колен и синей майке, редко выходил на улицу.

Не успел Володька глаз открыть, как соблазнительный кусок из его рук был выхвачен и покусан одним из младших представителей семейства Ёскиных.

Последовавшая драка сопровождалась сопением обидчика и обиженного, а также дружными криками наблюдателей. На крики выбежала Вера и тётя Лина. Дерущихся развели в стороны. Промер глубин в луже тоже был прекращен. И обе стороны уже были бы рады помериться, да были разведены по своим баракам для помывки и кормления.

А лето незаметно и, как всегда в Сибири, быстро подошло к концу. Картошка, посаженная напротив кладбища на Лысой горе, уродилась хорошая. Выкопав, ссыпали в кули и на мотоцикле, на зависть всем соседям, возили домой, в погреб. Остальные ждали возницу и поочерёдно на подводе перевозили урожай.

Взрослые дети, здоровые внуки, хороший урожай, вроде и не хуже других живут. Только все чаще по вечерам, как погасят свет Акулина стала говорить, что дом её в Покровском так и не продан. Что надо бы съездить. Поискать. Ведь у неё сохранилось письмо Тимофеева сослуживца, там прописано, где искать его могилку. Уж почти двадцать лет как война окончилась. А она так ни разу и не была на могиле дочери.

Наконец, Акулина решилась ехать и взять с собой Наташку. К поездке готовилась тщательно. Написала письмо родственникам в Покровское и в Москву, что заедет их повидать. Накупила подарков. Сшила себе и Наташке по новому платью. Купила белые босоножки себе и коричневые новые сандалии Наталье.

Вот билеты в плацкартный вагон в руках и поезд медленно отходит от перрона.

Глава 27

ВОТ МОЯ ДЕРЕВНЯ, ВОТ МОЙ ДОМ РОДНОЙ…

Поезд, лязгнув буферами, остановился на перроне. За окном была Москва. Та и не та Москва, из которой уезжала Акулина почти двадцать лет назад.

— Суета сует. Как же мы с тобой, девка, тут разберёмся? — Акулина с волнением смотрела на многолюдный перрон. Все куда-то спешили, толкались. Народу-у-у-у…

— Баба Лина, а я читать умею. Вон, там всякие указатели, там и найдём, куда нам дальше идти, — довольная Наталья крутилась с пятки на носок, в ожидании нового, еще не виданного зрелища — Москва!!!

В горле встрял ком. От волнения Акулина села на полку, руки и ноги — онемели. Вот и молодость позади. Давно ли уезжала с этого же перрона. А уж двадцать лет прошло. И перрон не узнать. А ить домой едет. Дом у неё не продан. Они с Тимохой его построили. Хозяйка она в этих краях. Хозяйка!

— Ну, с Богом, — и Акулина подхватила чемодан.

Всё оказалось даже проще, чем она ожидала. Пригородный автобус вез их по той же пыльной, просёлочной дороге, по которой она уезжала много лет назад. Сердце щемило, и на глаза наворачивались непрошенные слёзы. Будто не в автобусе ехала, а время мимо бежало вспять. Ничего на неухоженных полях не изменилось. Ничего.

Автобус остановился, съехав с асфальта на пыльную обочину. В нескольких метрах от вытоптанного за многие годы пятачка автобусной остановки, крутыми зигзагами уходила вдаль просёлочная дорога. Шагать по ней, как и двадцать лет назад, пришлось пешком. Духота стояла такая, что даже дорожная пыль из-под ног не оседала, а прилипала к мокрому от пота лицу. Набитый подарками чемодан, Акулина сноровисто поставила себе на плечо, и, придерживая его руками, зашагала по той самой дороге, по которой последний раз провожала Тимофея.

— Всё. Не хочу в твою деревню. Поедем назад в Москву. Там газировка холодная. И мороженое есть, — ныла Наташка, волочась следом.

— Нечего теперь стонать. Надо итить. Може какой возница поедет, подвезет.

Наташка с тоской оглядела пустую дорогу.

— Ага, жди! — и села в пыль.

Акулина продолжала шагать ровным шагом.

— А-а-а-а-а… А-а-а-а…

Акулина всё также шагала вперёд, поднимая пыль.

— Я устала. Не видишь что ли? — поднявшись и догоняя её, ныл ребенок.

— Вижу. Но тебя унести не в силах. И или ты останешься тут, или иди немного в стороне, чтоб пыль дыхание не забивала. Уж не так много осталось.

И Наталья, поняв всю тщетность своих слёз, поплелась следом.

Вот то место, где Акулина последний раз прощалась с Тимофеем. Она поставила чемодан на обочину. Наклонилась, провела ладонью по земле. И пережитые чувства с новой силой вспыхнули в ней. Закрыв глаза, медленно сделала несколько шагов, чуть повернулась и вновь почувствовала прикосновение губ, рук и такой знакомый и родной запах… От неожиданной реальности этих ощущений Акулина зажмурилась, тряхнула головой, но ощущение не исчезало, ей показалось будто она задела плечо Тимофея.

— Тимоха, Тимоха, я пришла, слышь? Пришла.

— Баба, баб! Ты чего? Ну, чего ты? — Наталья теребила её за юбку, явно не понимая происходящего.

Акулина нехотя стряхнула с себя наваждение. Если б могла, она бы упала на этой дороге, скрутилась в клубок, и пусть бы этот сон продолжался ещё долго — долго.

— Баб, пошли. Ну, пошли, — в голосе Наташки слышалась явная тревога.

— Идем, — Акулина окинула взглядом место, будто ещё надеясь кого-то увидеть. Подняла чемодан на плечо, и они пошли дальше. Идти и правда осталось немного.

Околица ничуть не изменилась. Так же виднелся заросший яблоневым садом старый заброшенный дом. Так же вилась пустая пыльная дорога. Акулина продолжала шагать. Наталья, с опаской оглядываясь вокруг, жалась как кутёнок к её ноге.

— Не крутись под ногами. Иди рядом. Наступлю ненароком.

Вот её дом. Краска на ставнях облупилась. И лишь чудом уцелели в покосившихся окнах стекла.

— Ну, будет, будет брехать-то! Кого там принесло?

На лай собаки из дома вышла хозяйка. Щёлкнула щеколда.

— Уж и не признаю. Вы к кому?

Акулина сняла с головы платок, вытерла им с лица дорожную пыль, размазав ручейки слёз.

— Не узнаёшь щёль?

— Кулинка! Кулинка! Васёк, Верка!!! Слыште щёль? — хлопая себя руками, как наседка крыльями, перебирая толстыми босыми ногами, Наталья смотрела на Акулину и плакала, плакала… Забыв пригласить в дом, обо всём забыв…

Хлопнула дверь и на крыльце показалась здоровенная деваха, по внешнему обличью сильно напоминавшая саму Наталью в молодости. Аккуратно отстранив её плечом, вышел мужичёк.

— Ну, что ж мы? Ты чай в свой дом приехала. Проходи, проходи. Прямо уж и не знаю, как сказать: гостья дорогая, али хозяйка?

Акулина молча подняла чемодан, подтолкнула вперёд себя Наташку и, медленно ступая, поднялась на крыльцо. Приложила ладонь к толстым дверным доскам, на минуту закрыла глаза и… вдруг услышала, как босые детские ножки шлёпают за дверьми. Она рванула дверь, мгновенно задохнувшись от спазма, резко и неожиданно сдавившего горло. Привалилась к косяку. В сумраке неосвещенной комнаты на земляном полу бегала, гоняясь за котом, маленькая девочка.

— Кулина, ты щё?

— Устала я, Наталья. Дорога дальняя, — радуясь, что в этом полумраке её лицо почти не различимо, она прошла к печи и опустилась на лавку.

— Вижу жисть без изменений.

— Да уж, хучь бы хужей не было. И то рады. С тобой-то кто?

— Устишкина внучка. Илюшкина, значит.

— Ну, а это моя Верка. Поди ещё совсем дитём помнишь? Да муж её Василий. Да девка их. Остальные-то отдельно живут. В своем доме двоих оставила. А уж, думаю, что твой зря пустовать будет. Вот тут и притулились.

— Ты не переживай. Я не за домом приехала, — оглядывая убогую обстановку и пол, так и оставшийся не покрытым, Акулина благодарила Бога, Тихона, Устинью, свою Судьбу, что довелось ей отсюда уехать. Не выжить бы ей здесь. Давно бы уж вместе с дочерью покоилась. До Москвы и двухсот километров нет. По Сибирским меркам — не так и далеко. А глушь и нищета такая, будто время тут остановилось.

Ужин привел Наташку и Акулину в уныние. Вареная картошка да капуста. По случаю приезда гостей — молоко. А так всё молочко на продажу. Ведь надо на что-то одёжу и обувку покупать. Да дров на зиму. Да мало ли нужд. Копейка в доме всегда требуется. Вон пол так и не застелили. И не потому, что дом Акулинин. Уж привыкли, почти за два десятка лет, как к своему. А копейки лишней нет.

Выпив кружку молока, Наташка, свернувшись клубком, уснула прямо на лавке.

— Ох, давно ли сами такими были? — Наталья старшая смотрела на приезжую гостью со странной смесью грусти и завести. Вот, поди ж ты, тоже Наталья. А и сравнивать нечего. Вот не увез бы дед Тихон её отца отсюда, чем бы её жизнь отличалась?

Акулина осталась без ужина. Больной желудок требовал очень осторожного обращения. И если остаться без ужина она ещё могла, то такая еда ничего хорошего ей не сулило. Надо было подумать о пропитании.

— Може где магазин поблизости есть?

— Как не быть. Вон, к Марье стукнем — откроет. Так-то она там не сидит. Что ей — глазами торговать?

— Москва недалече. Там товару всякого — чего только душа пожелает.

— Энто в Москве. А у нас кроме "дунькиной радости", да тройного одеколона может, что и есть, да я не припомню. Давно была.

На следующее утро Акулина принесла из местного магазина килограмм затвердевшей карамели и кулек галет, не менее твердых. Оставив все это на столе и наказав Наташке никуда со двора не уходить, направилась на другой конец деревни. Все так же, как много лет назад, струился утренний туман, где-то звякнули пустым ведром, промычала корова, которую хозяйка почему-то не выгнала в стадо. Пустынная улица совсем не изменилась. По спине у Акулины пробежали мурашки. Она перекрестилась: "Господи, помилуй". И направилась в конец улицы. Вот последний дом. Ещё немного. Она остановилась, осмотрелась. Поросшая травой трухлявая валежина — всё, что осталось от поваленной когда-то старой бёрезы, на которой она, молодая и влюблённая, сидела на вечерних посиделках. Вот тут с деревенскими парнями стоял Тимофей. Она присела на остатки берёзы. Закрыла на минуту глаза. И почувствовала, как сердце наполняется теплом и любовью. Не было в душе не боли ни горя, её Любовь все ещё была с ней.

Вернувшись Акулина застала суетящуюся Наталью:

— Ты нам дом оставляешь, а нам тебя и покормить-то нечем.

— Я счас в Москву за продуктами съезжу. Наташку у вас оставлю. На реку её не пущай. Девка городская. Не дай бог не убережем.

— Ой, какая река? Ты щё? Там давно воробью по колено.

— Наталья, ты окуньков-то помнишь? — Акулина смотрела на подругу своей юности и вспоминала, как уезжала на трудовой фронт, как оставляла на неё мать и этот дом.

— Так дура я, дура. Может и правда я тогда куда тех окуньков задевала? Мне б мово Антипа хоть одним глазком увидать… А только бумажка пришла, что пропал он без вести. Так что пенсии за него детям не дали. Глядишь, была б похоронка, все легшее было бы.

— Мне вот тоже отписали, что Тимоха мой без вести пропал. Да получила я письмо от сослуживца его, что видел он его гибель, примерное место, где могилку искать описывает.

— Энто ты такую даль к свому Тимохе и приехала? — Наталья опустилась на приступок крыльца.

— Надёжу имею — жив он. Ну а коли нет, своими глазами хочу могилку его увидать и поклониться.

— Могил-то тут, сама помнишь, какие бои-то были…

— Ну, щёж. Завтра в Москву — продуктов вам привезу, да пусть моя Наташка у вас побудет, а я уж поищу. Может, найду. А нет, далее ждать буду. Значит, есть надёжа.

— Кулинка, сколь лет-то после войны прошло? Помнишь ли?

— Щё я, по-твоему, дура щёль? Давай-ка, спать. А из утра на автобус. Вот только с кем бы договориться, чтоб к приходу автобуса на подводе подъехал, да меня с сумками забрал.

— А утром и пообещаем Ваньке — соседу, что чекушку Московской привезешь, он и встренит.

Из Москвы Акулина привезла три битком набитых продуктами сетки. Босая и грязная Наташка, уже нагостившаяся досыта, ревмя ревела, требуя ворочаться назад домой. Кое-как уговорив её погостить ещё немного и пообещав, что сходят с ней в Москве в Детский мир, Акулина направилась на деревенское кладбище. Уж какой день тут, а дочь не попроведала.

Старое деревенское кладбище заросло так, что не то, что могильных холмиков, а и крестов не видно из травы. Искала долго. Вначале нашла могилку своей бабушки, Прасковьиной матери, выдрала траву, заранее заготовленной лопатой обровняла могилку. И только потом, по темно-зелёному островку травы среди разросшихся белых соцветий, нашла могилу дочери. Вот, это же Тимофей обложил её тогда дерном, так и растёт трава, рукой отца уложенная.

Акулина приводила в порядок могилку дочери и потихоньку разговаривала, разговаривала… Будто хотела выговориться за все прожитые годы.

А на следующее утро с попутной возницей уехала в сторону той деревни, где по описанию находилось место гибели Тимофея и, значит, его могилка.

Не было Акулины трое суток. Наташка пробовала реветь, сидеть молча на печи, но особого впечатления её рёв ни на кого не произвел. Оставалось только ждать.

Вернулась Акулина уставшая, пыльная и задумчивая.

— Сколь могилок просмотрела. Есть где безымянные, но они под описание, где Тимоху последний раз видели не подходят. Да и документы у него при себе были. С чего бы он безымянным был?

— Мово Антипушки нигде фамилии не встречала?

— Нет, и твово нет. Поклонилась я им. Ежели в какой Тимоха, пусть простит, что не узнала. Не в силах моих. Но к нему и дочери ехала. Кто знает, может в последний раз.

Глава 28

МОСКВА

Билет на обратную дорогу был куплен заранее. Однако из деревни выехали на день раньше, решив заехать в Москву, к родственникам. Письмо, что приедет, Акулина отписала им ещё из Красноярска.

Москва встретила шумом и сливочным мороженым. Наташка доскакала на одной ножке до ближайшей тележки с газировкой.

— Баб, пить хочу, пить хочу…

Акулина достала трёх копеечную монету,

— Мне с двойным сиропом, и стакана два, нет, три…

— Лопнешь, отвечай потом перед твоими родителями…

Наташка выдула все три стакана.

Светило солнце. Чемодан был наполовину легче. Подарки в деревне розданы, а их место заняла трава колган, которой Акулина лечилась от своей страшной болезни. Траву ей в деревне заготовили заранее, когда получили письмо, что она приедет в гости. Поэтому, чтобы не таскать чемодан зря, Акулина достала из него два оставшихся не подаренных пока платка и мужской одеколон с парой носков, это подарки для Московской родни, переложила в сумку, а чемодан сдала в камеру хранения. Решив, что сейчас съездит с Наташкой в Детский мир, а к вечеру поедут к родственникам в Серебряно-Хорошевский бор. Как раз те с работы вернутся. Может в разговоре что-нибудь о своём брате узнает, когда-то они писали, что случайно видели его. Но письмо письмом, а так может какую подробность, да, мало ли что.

На вокзале жизнь кипела, несмотря на ранее утро. А город ещё только просыпался. Привокзальные часы показывали восемь часов пятнадцать минут.

— Наташка, магазин работает с десяти. Так что пока, давай-ка, на Красную площадь сходим. А то были в Москве и не побывали на Красной площади.

Наташке было всё равно, поскольку магазин ещё не работает. И они, выбрав нужный автобус, направились к Мавзолею. Но оказалось, чтобы попасть в него, надо отстоять длиннющую очередь, хвост которой был в сквере и тянулся через всю площадь. Акулина заняла очередь и, купив Наташке пирожок, привычно встала в очередную цепочку. Медленно, шаг за шагом, люди шли через всю площадь. Казалось, очередь бесконечна и пол-России выстроилось в ней, а вторая половина все подходит и подходит.

Наташка терпела. Детский мир стоил того. Приходилось слышать ей, что там продают говорящие куклы, или даже ходячие. Очередь подошла только к обеду. Наташке показалось, что они спускаются в какое-то прохладное, чёрное подземелье. Черный блестящий камень стен, музыка, от которой у неё по спине побежали мурашки, отсвет от красных знамен, но более всего её удивило то, что там был не только дедушка Ленин, но и ещё один усатый человек. Только она хотела спросить: "Кто это"? — как баба Лина приложив палец ко рту, показала, помолчи мол.

А на улице вовсю светило солнце, и все люди уже не стояли в очередь, а двигались кто куда. Наташка закружилась и запрыгала на каменной мостовой: " В магазин! В магазин! В магазин!".

Детский мир — это же целая страна! Вот юла, которая когда кружится, играет музыку и сверкает огоньками. Вот маленькие волчки с ключиками, заводишь и они кружатся, кружатся… А тут под стеклом витрины, расположились красивые коробки, затянутые прозрачной пленкой, под ней настоящая мебель, только маленькая, кукольная. Вот наборы посудки: кастрюльки, ложки, тарелки… У Наташки перехватило дух.

В результате всех переживаний, волнений и восторгов купили три игрушки, на коробках которых было написано: "Шагетки. Дюймовочка". Нажимаешь на пружинку, и начинает крутиться цветок, потом он раскрывается, а внутри сидит маленькая девочка — Дюймовочка. Ещё Наталье достался набор посудки, а Володьке и Серёжке купили по пистолету и пачке патронов. Вкладываешь бумажную ленту и: щёлк, щёлк, настоящие хлопки выстрелов! Ну, как бы они из Москвы без подарков вернулись?

Родственников оказалось много. Сколько переехало из деревни. А куда ближе, чем в Москву? Ну, а коли из одной деревни, то как поищешь, и точно — родственники.

Кирпичный барак в Серебряно-Хорошевском бору стоял в ряду таких же. И занимала там родня одну комнату, под окном которой покосившийся забор огораживал небольшой клочок земли, заросший малиной. Вспоминали деревню, молодость, пели песни, свои деревенские, старинные, протяжные. Уже за одну эту встречу следовало ехать за все эти тыщи километров! И тут выяснилось, что они тоже запасли траву для Акулины, а для этого специально дядя Ваня брал отпуск и ездил в деревню на сборы. Ну не могла такая трава не помочь. Не могла! Сила такой доброты, любви и бескорыстного тепла что хочешь одолеет. И одолела. Пила Акулина своё лекарство ещё почти тридцать лет.

Поезд "Москва — Красноярск" отбивал равномерный такт на стыках рельс. Наташка спала на верхней полке, зажав в руке заветную "шагетку". За окном мелькали станции и полустанки. Плацкартный вагон спал. Акулина смотрела в темное вагонное окно, и боль воспоминаний смешивалась с теплом встреч и предстоящими заботами. Наташке в этом году в школу. Устишка там одна со своей "оравой", теперь уж ждет не дождется её. Илюшка кабы чего не натворил. За ним глаз да глаз нужен, хоть и женат давно. Вот Иван… И Акулина, возвращаясь потихоньку в свою теперешнюю жизнь, вдруг подумала: "Ведь правду тогда предсказала цыганка". И детей вырастить довелось. И она их любит, и ей грех обижаться. Дети не её? Так у них с Устишкой все едино — кровь одна. А потом, ежели так все совпало с предсказанием цыганки, то совпадет и последнее: вернётся её Тимоха, ну хучь перед смертью — вернётся!

А ночь за окном всё мелькала и мелькала огнями полустанков.

Глава 29

АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ

Выписали Анну из роддома к обеду. Забирала её Марфа одна. Квартирка сияла чистотой. Натёртые газетной бумагой стёкла блестели солнечными зайчиками. Запах наваристого борща выбивался даже на лестничную клетку.

Ни в больнице, когда Марфа пришла за ней одна, ни по дороге домой Анна ничего не спросила про мужа. И только дома, распеленав сынишку на пахнувшей чистотой пастели, тихо спросила:

— Мам, а что Иван? Был дома?

— Анечка, доченька милая, ну можешь не слухать меня, старую, да только всё одно это не жисть, а наказание господне. А тебе теперь не только об себе, но и про дитё думать надо.

— Мам, да я не о том. Ну, надо же знать, как же дальше-то?

— А что дальше? Я гляжу, чай ты уже нажилась с таким-то мужем. Хужей горькой редьки такая жисть покажется.

— Да уж. Хватила горького до слёз.

— У меня пенсия. Хоть и маленькая, а всё кусок хлеба. Да и с ребёночком буду водиться. А ты же грамотная, институт закончила. Не пропадем.

— Боюсь я. Придёт, да устроит скандал. Ему пьяному море по колено. А трезвым я его уж и не помню.

— Ну, оно конечно, можно в Красноярск уехать, пока в декрете. Да только тут с ребёнком сподручнее. Всё-таки и вода горячая и холодная, и тепло. А там, сама знаешь — барак. Оно конечно, с пьяным мужиком нам не управиться. Да живем-то не в диком лесу. Я схожу, уговорюсь с соседями. Если что — шумну, пусть милицию вызывают. Я тебя с внуком не кину. А уж вдвоем как никак — справимся.

Человек предполагает, а бог располагает. На следующий день Иван, как ни в чём не бывало, пришел домой. Не понять, то ли с тяжелого похмелья, то ли уж допился до такого состояния. Удушливый запах перегара повис в комнате. Анна накрыла ужин. Накормив мужа, отошла к сыну. Марфа стирала в ванне.

— Обмывать-то сына думаешь?

— Так, Ваня, денег нет. Сам знаешь. У тебя получка должна быть.

— Домой хоть не приходи. Только зашел, одно слышишь — денег дай! А нет, чтобы спросить — мне может хоть в петлю. А я, всё ж таки, отец твоему пацану, а не хрен собачий.

— Да, Вань, потому и спрашиваю, что отец. Ребенку питание требуется. Да и я без пальто на зиму осталась.

— Во, придумала! Не знает уж как денег выманить! Ребёнку две недели от роду, а она ему деньги на питание требует. Титьки-то у тебя на что? Корми. Ты мать.

— Вань, да ведь мне чтоб молоко было, тоже надо есть.

— А ты нахлебниц повыгоняй, вот и будешь жить поэкономней, — Иван кивнул в сторону Марфы.

— Как ты можешь, мы на её деньги и живем.

— Вот змея подколодная, чашкой щей упрекнула! Да подавитесь вы! — он схватил кастрюлю с остатками щей и швырнул на пол. От грохота ребёнок проснулся и заплакал.

— Цыц, сказал. Ещё ты вопеть будешь! — Иван заметался по комнате. Анна в страхе замерла. Испугавшись за внука и дочь, Марфа выскочила в коридор:

— Помогите, будьте добреньки!!! — Забарабанила она в соседскую дверь. В этот же момент следом за ней, держа в руках свою единственную фуфайку выскочил Иван.

— Провалитесь вы все пропадом. Ноги моей тут больше не будет, — и кинулся вниз, прыгая через несколько ступенек.

Ноги его и вправду больше не было. Куда делся этот человек ни Анна, ни Марфа так и не узнали. Да и, правду говоря, не очень-то стремились. Больше опасались, чтоб назад не вернулся.

Успокоившись немного и наведя дома порядок, обе женщины присели к столу. В чашках стыл чай, намазанный маслом хлеб лежал не тронут. Мать и дочь обсуждали очень важный вопрос — как назвать новорожденного? Уже улеглись спать, потушили свет, и только уличный фонарь отбрасывал блики на противоположную стену, когда, наконец, решили: назовём Андрей.

— Мама, есть такая толстенная книжка, называется "Война и мир", так там князь Андрей, прекрасный человек!

— Ну, вот и ладно, пусть и у нас князь Андрей растёт хорошим человеком.

Кончился декрет. Андрюшка подрастал. Уже сидел и, улыбаясь миру голубыми глазами, тянул губы трубочкой.

— Ой, мам, смотри, смотри — он уж разговаривать пытается!

— Да что ты, дочка. Рано ещё. Это он так, балуется.

Анна вышла на работу, а Марфа, опасаясь надолго оставить комнату в бараке без присмотра, моталась взад-вперед. Иногда проведать комнату в город ездила Анна. Вот в один такой приезд она и встретила возле соседнего барака Родкина Ивана. Знакомы они были давно. Да жизнь развела по сторонам. Постояли, поговорили. Анна сказала, что надо печь протопить, вот пошла в стайку за дровами.

— А что муж-то не помогает?

— Разошлись мы. Так что некому мне помочь. Ладно, иди, а то жена не похвалит.

— Да и меня хвалить некому. Давно уж больше холостякую, чем женат. Вот живу с матерью, как в прежние времена, — и направился впереди Анны в стайку, за дровами.

Огонь в печи потрескивал и шуршал сухими полешками. Анна аккуратно накрывала на стол, даже не спросив Ивана, будет ли есть. Ясное дело, человек с работы пришел. Потом Анна мыла посуду и изредка вытирая слёзы тыльной стороной мокрой руки, рассказывала историю своего замужества.

— Так что растёт у меня Андрей Иванович без отца. Иван молча курил у приоткрытой печной дверки. Было уже далеко за полночь, когда он собрался уходить.

— Мой Сергей Иванович. И рад бы быть при нём, да не выходит. Ладно. Мать не спит. Ждет. И так припозднился, — и он, стараясь не скрипеть, прикрыл за собой дверь. Как-то так получалось, что Иван всё чаще стал видеться с Анной. Особых разговоров это ни у кого не вызвало. И когда он сказал дома, что собирается сходиться с Анной, никто не удивился.

Теперь почти всегда по субботам проведать Марфину комнату приезжала Анна. В один из таких вечеров Иван зашел к Анне и увидел упакованные рулоны обоев.

— Никак ремонт делать собралась?

— Надо. А то на стены смотреть страшно.

— Ладно, к следующему выходному оформляй пропуск, подмогну вам.

— Да как-то неудобно.

— Неудобно одной обои клеить. Так что оформляй.

Через неделю Иван шел по чистому и уютному городку. Встречные люди шли степенно, не спеша заходили в магазины, так же не спеша выбирали дефицитные в Красноярске продукты. Многие друг друга знали, вежливо раскланиваясь о чем-то спорили, или просто разговаривали, и шли дальше.

Иван тоже зашел в магазин. Купил два больших красных яблока и банку сгущенки.

Дверь ему открыла Анна. Марфа держала на руках русоволосого, голубоглазого мальчонку.

"Точно как мой Сергей", — подумал Иван, и сердце жалобно екнуло. "Тоже Иваныч… и без отца, точно как мой".

Мальчишка заулыбался и спрятался на груди у бабушки.

— А ну-ка, ну-ка, мужик, иди сюда, — Иван протянул к ребенку руки.

Теплые детские ручки обхватили за шею, и нос-пуговка прислонился к его колючей щеке. Пахло от Андрюшки молочком, детством, его деревенским детством.

— Баба Марфа, помой-ка парню яблоко, — кивнул на пакет Иван.

Потом разводили самодельный клей, заварив муки, кроили и клеили обои. Старые-то Анна с Марфой уже ободрали, готовясь к ремонту. Андрей всё это время сидел на кровати и обеими руками держал яблоко, пытаясь его укусить. Анна смеялась:

— Кусачки ещё не выросли, — как вдруг яблоко выпало из рук ребёнка и бухнулось на пол.

— А-а-а-а… — Андрей как мог, выказывал свое недовольство потерей. Марфа подняла яблоко:

— Аня, Ваня, гляньте, гляньте… — морщинки лучиками разбежались от её глаз.

— У него же первый зуб прорезался!

На яблоке четко был виден след — тонкая белая полоска. Все смеялись, радовались, а Андрей, сидя на Ивановой шее, обхватив его голову руками прижимался к ней щекой, иногда пытаясь взглянуть на вдруг так близко оказавшуюся лампочку.

Обои поклеились легко и ровно. Решили, что не худо бы было ещё окно и пол покрасить, поэтому к следующему выходному Марфа с Андреем должны уехать в Красноярск, а Иван и Анна, за время их отсутствия, всё покрасят.

Как-то вечером Иван после ужина попросил:

— Мам, Анна ремонт делает. А всего-то времени — выходной день. Не успеть. А если на долее растянуть, то Андрюшку надо к бабе Марфе хоть на неделю переселять.

— Ну, так щёж?

— Подмогни. Мало ли, если ей куда надо будет, так ты не против чтоб к нам принесла?

— Дитё, он и есть дитё. Пусть кипят уж заодно.

Ещё через некоторое время Иван переехал жить к Анне, устроившись работать на то же предприятие, где работала Анна. А на Бумстрое у бабы Устиньи по выходным дням, как она говорила, "кипели" уже шестеро внуков. И самый младший — Андрей Иванович. После развода Иван и Анна зарегистрировали свой брак. А так как по стечению обстоятельств отчество Адрюшки было тоже Иванович, то и хлопотать о его перемене не пришлось. В бараке даже пошушукались, что Андрюшка, скорее всего, и в самом деле Родкиного Ивана, потому и у Анны жизнь с первым мужем не сложилась. Когда эти слухи дошли до Ивана, он только улыбнулся. Удивившись, что на самом деле ему они были приятны. Пошушукались и забыли. У всех своих проблем хватает. В родню Родкиных Анна вошла естественно, да так и осталась на всю жизнь. Уготовила судьба вырасти Андрею Ивановичу в дружной семье, любимым сыном. Только правду говорят, что всё тайное когда-нибудь становится явным.

Осенние вечера в Сибири короткие и тёмные. Устинья загнала всю ребятню домой. Была суббота, и внуков оставили ночевать. Это был день в неделе, когда всех приводили к бабушке.

— Кулинка, воду-то согрела щёль?

— Вон, в тазике. Давай сначала девок перемоем, а уж потом ребят.

— Ага, я чистый. Не буду я в тазике мыться, — пряча за спиной грязные ладошки, Володька явно хотел избежать мытья.

— Вовочка, я тоже не буду в тазике мыться. Нас мама в ванной под краном купает, — Галина тоже не желала мыться, но была самой чистой из всех.

— Так, первая Татьяна, — и Акулина взялась умывать старшую внучку.

— На, — передала Устинье. Та вытерла ребёнка и посадила на кровать.

— Ага, меня вымыли, а свою Наташечку нет, — высказала та своё неудовольствие.

Андрей с Наташкой мылись сами, пыхтя и фыркая. Обращаться с тазиком они умели, потому что жили в бараке, в отличие от своих братьев и сестёр, живших в благоустроенных квартирах.

Татьяна легла спать с Акулиной, как-то так уж сложилось. Возле Устиньи шёл делёж. Кому где спать.

— Устишка, ложись поперёк кровати, да под ноги себе табуретку подставь. С одной стороны лягут девки, с другой парни, а то мы так до утра всему бараку спать не дадим, — Акулина устроилась поудобнее, пытаясь заснуть.

— Ну, куды ж деваться? — и Устинья устроилась поперёк кровати, раскинув руки. Слева легли Наталья и Галина, справа Володька и Андрей. Ещё какое-то время слышалась возня и сопение, но буквально через пятнадцать-двадцать минут ровное детское дыхание заполнило комнату.

Распластавшись поперек кровати, Устинья сморённая дневной усталостью, уж было начала засыпать, как в этой полудремоте ей показалось, что кровать покачивается, да нет, это уже не кровать. Это товарный вагон поезда. И на одной руке у неё спят Лёнка и Наська, а на другой Илюшка и Иван. Вон и Тихон у щёлки в вагонной стене всматривается в мелькавшие придорожные фонари. Ощущение было таким ярким, что Устинья невольно застонала, просыпаясь.

— Отлежала что, щёль? Ложись уж на диван, не мучайся, — дремотно проговорила Акулина.

— Я счас, — Устинья встала, накинула на плечи старую Иванову фуфайку, — До ветру, — и шлепая обутыми на босу ногу туфлями, вышла из комнаты.

А небо, как назло, осеннее Сибирское небо все было затянуто тучами, и их с Тихоном звезды не было видно.

Устинья подняла глаза к небу, руки сами собой сложились на груди крестом. И она стала разговаривать с мужем так, будто он был рядом и всё слышал, только вот ответить не мог.

Глава 30

МОРОЖЕНОЕ

Прямо на выходе с базара, того самого, что располагался рядом с Устиньиным бараком, стоял синий деревянный киоск, мечта всей окружной ребятни. Сверху белыми буквами по голубой фанере значилось: "МОРОЖЕНОЕ". Если встать на приступочек, и заглянуть в его темное нутро, то можно было увидеть алюминиевые бидоны со льдом, внутри которых и хранилось мороженое.

В дни получки, или в праздничные дни, ребятне везло — всем покупали по мороженому. Молочное — семь копеек, шоколадное — восемь копеек, а сливочное в глазури — одиннадцать копеек.

Рядом с киоском, на деревянном ящике сидела полная, опрятная пожилая женщина. Напротив неё на таком же ящике, но застеленном чистой газеткой, в блюдечке с водой плавали столбики "серы", жевать которую любили не только дети, но и взрослые. Маленький кусочек — пять копеек, большой — десять, но можно было купить и совсем маленький за три копейки. А ещё она иногда продавала "петушки", варенные из сахара конфеты на палочке, красного, желтого и даже зелёного цвета.

День был воскресный. Зима только начиналась, и поэтому днем снег смешивался с песком и дорожной грязью, от чего всё кругом казалось серым и пасмурным. Ребятишки то бегали на улице, то возвращались погреться. Устинья, приготовив ужин, собралась пойти за хлебом. Достала старый коричневый кошелек на защелке — пусто. Придется доставать из отложенных. Она открыла ящик комода, достала заветный портсигар, щелк… Устинья пересчитала деньги раз, ещё раз… Хотя там и считать-то нечего было. Несколько трёхрублёвых бумажек и самая крупная купюра — пять рублей. Но именно её-то и не было. В комнату вошла Акулина.

— Ты щё растележилась? Хучь бы ящик закрыла.

— Кулинка, не знамо как, но только пятирублёвки нет.

— Куды бы она делась?

Акулина подошла к комоду, собственноручно просмотрев всё, вдруг куда завалилась, хоть и понимала, что не могла бумажная пятирублёвка никуда завалится.

— Устишка, неужто кто из ребят? Был Илюшка и Иван.

— Илюшка из утра забегал. Сгреб из-под порога старые сапоги, говорит, на работе требуются, и убёг. В комнату-то и не проходил. Иван был в обедах. Поел и ушел. Я как раз выходила, а в комнате он да Танька с Галкой оставались.

— Неужто Иван? — Акулина даже села от такой неожиданности. За всю их жизнь, и бедную и трудную, никогда ничего не пропадало. Другого, на кого бы могли подумать, не было. Решили дождаться Ивана. Вдруг у него какая срочная надобность, а их дома не было. Где хранятся деньги — знала вся семья.

Иван забежал, и, торопливо выкладывая на стол мелкие сапожные гвозди, говорил на ходу:

— Илюшке передадите. Какой день обещаю. А мне пора, а то на автобус опоздаю, — и только тут обратил внимание:

— А вы чего, как в воду опущенные?

— Ваня, ты случаем денег из портсигара не брал?

— Каких денег? Мамань, говори уж. Времени нет. Не тяни.

Услышав о случившемся, предположил:

— Ну, ежели бы кто посторонний, так все забрал. Это свой. А кто — ума не дам. Так, на вечерний автобус уже не попаду, — и уселся на табурет возле порога. — Вы что, никак на меня подумали? — и не понять было чего больше, обиды или растерянности, прозвучало в его голосе.

А тем временем Елена ехала на автобусе к матери, собираясь забрать домой Татьяну. Остановка находилась чуть дальше базарного входа, возле которого стоял киоск "Мороженое", поэтому ещё в дверях автобуса увидела свою дочь и Галину. В руках у каждой было не менее десятка стаканчиков с мороженым, которые обе несли, прижимая к себе и направляясь в сторону кинотеатра. Холодный ветер дул девчонкам прямо в лицо, сгорбившись, чтоб не растерять свою ношу, они не заметили Елену.

— Это вы куда направляетесь?

— В клуб, — почти хором ответили сёстры.

— И что вы там делать собрались?

— Мороженое есть. На улице-то холодно, — Татьяна смотрела на мать, продолжая прижимать к груди, завернутые в вощёную бумагу мороженки.

— А где денег взяли?

— Дядя Ваня дал, — ответила Галина.

— Так, ну ладно. Дал так дал. Только почему же вы не домой идёте? Пошли, — и Елена подтолкнула девчонок в сторону барака.

Когда на пороге нарисовались Татьяна с Галиной, держа в руках по охапке мороженого, а следом вошла Елена, всё стало понятно без слов.

— Так, давайте-ка сюда сдачу и мороженое, — Акулина пересчитала сдачу.

— Сколь времени? Пошли, а то через пятнадцать минут киоск закроется, а до завтрева оно растает, — и подтолкнула сестёр к выходу.

С продавщицей мороженого разговор был коротким.

— Не видишь, что у детей таких денег быть не может?!

— Моё-то какое дело? Мне заплатили, я продала. А мороженое в основном дети и берут.

— Совесть иметь надо. И головой думать. На то она тебе и дадена, а не чтоб шапку носить. Забирай, — и Акулина вывалила на прилавок мороженки.

— Три штуки назад не приму. Подтаенные.

— Ладно. Бери остальные.

Галина и Татьяна стояли рядом, красные не от холодного ветра, а от стыда. Назад возвращались елё передвигали ноги, так что Акулине приходилось поторапливать их. Иван так и сидел на табуретке, теперь уж торопиться было некуда. До следующего автобуса было ещё далеко.

— Что мороженого очень хотелось, понять могу. Но вы же меня вором выставили, ведь знали, что кроме вас и меня дома никого не было, — в голосе Ивана звучала такая обида…

Если бы дядя Ваня стал ругаться, как-нибудь наказали бы, ну виноваты, вот и наказали, а тут…

— Это значит, на меня можно подумать, что я у своей матери последнюю копейку краду, — Иван резко провёл рукой по лицу, будто хотел стереть всё случившееся, как наваждение.

— Ладно, пойду я а то и на последний автобус опоздаю, — и он собрался уходить.

— Мам, можно я останусь тут ночевать? — Татьяна смотрела на Елену с таким выражением лица, что та только и могла сказать:

— Ладно.

Растаенное мороженое Акулина поделила на всех, кроме себя. Ей желудок не позволял. А когда уже собирались ложиться спать и немного успокоились, то сказала:

— Сами видите, и вкуса никакого, и стыдоба одна получилась. Наперёд думайте. И запомните, от ворованного добра не жди.

Татьяна, как всегда, спала с Акулиной, а Галина с Устиньей.

Запомнили обе. На всю жизнь.

Глава 31

ТЁПЛАЯ РЕЧКА

Если стоя возле барака поднять вверх голову, то увидишь, как в небо, до самых облаков, уходят столбы серого дыма из новых высоченных труб КрасТЭЦ. А ещё с теплоэлектростанции вытекала тёплая речка, все женщины из бараков ходили на эту речку стирать бельё, а ребятишки — купаться. Чтобы дойти до речки, надо было миновать кусочек Сибирской природы, превращенной в парк. Среди почти не тронутых рукой человека зарослей, вились неширокие асфальтированные дорожки, на обочинах которых были расставлены гипсовые статуи. Но самое замечательное, была там настоящая карусель. А это уже даже не киоск с мороженым. Кому в детстве не хотелось кружиться, с замиранием сердца видя у своих ног ветки придорожных кустов? Иногда, по выходным дням, Акулина собирала всех, чтобы кого ненароком не обидеть, и вела кататься. Но это по выходным дням. В простые же дни карусель не работала. Поэтому, когда Акулина сложила в тазик бельё, готовясь пойти на речку, вместе с ней собрались только Татьяна и Галина. День стоял солнечный, жаркий. А в теплой речке ещё и вода теплая. Дорога представляла собой широкую песчаную тропинку, на которой то и дело встречались женщины, кто-то неторопливо шёл в сторону речки, кто-то уже возвращался.

— Ульяна? Здравствуй.

— Здравствуй, Акулина.

— Давно тебя не вижу. Сережка тоже у нас не бывает.

— Да, живу у Марьи. Алименты Ивановы по почте приходят. Так что не жалуемся.

— Ты б хучь иногда Серёжку к нам приводила. А то он своих братьев, сестёр не видит.

— Не ближний свет. А Марью одну оставить нельзя. Ваньку вашего за то, что бросил её, не виню. Не думай. Да и она зла не держит. Ну, развела судьба. Чего теперь?

— Да не судьба, Ульяна, а выпивка, проклятущая. Может надо было тебе построже с дочерью.

— Ой, Акулина Федоровна, чего только я не делала. И травами всякими поила, и отворотную воду наговаривала, и стыдила… Ничего не помогает. Но ты не думай, что вот прямо уж совсем никудышная у Серёжки мать. Пока я жива, как-никак с этой бедой справляемся. Да и Иван иногда бывает. То сгущенки занесет, то ещё что. То замок в дверях наладил вот, — Ульяна поправила платок.

— Ладно, пойду я.

— Заходи, да зла на нас не держи. Понять должна — худого свому внуку единокровному не пожелаем.

И женщины разошлись в разные стороны.

После этой встречи Ульяну вновь одолели мысли о том, как вылечить дочь от страшной болезни. Что это болезнь, Ульяна не сомневалась. Потому как смотреть на Марью было жалко. Каждый раз, протрезвев, Марья обещала, что больше в рот не возьмет. Клялась. Божилась. Но проходили считанные дни, и всё повторялось. Жизнь как Тёплая речка, текла в прежних берегах.

— Теплая речка, Тёплая речка… Ну, дак более не ходить к этой речке, — Ульяна испугалась, неожиданно услышав собственный голос. Однако мысль, пришедшая в голову, засела надёжно. Всю ночь Ульяна крутилась с боку на бок, садилась на кровати, подходила к окну. Кое-как дождавшись восьми часов утра, направилась к Устинье.

— Устинья Федоровна, доброго здоровья.

— Проходи, Ульяна, проходи, — и, обмахнув полотенцем, подставила стул.

— Ты в гости, али по делу? Не томи. Больно час ранний. Уж не случилось ли какого худа?

— Ну как тебе сказать? Жизнь моя стала как наша Тёплая речка. Вроде и вода тёплая, и даже мелкая рыбешка водится, а пить нельзя. Вроде и дочь красавица, и внук — людям на зависть, а жисть — одни слёзы.

— Щё удумала?

— Хочу попросить Вашу Марию полечить мою Марью. Слыхала, она много чего знает.

— Тут я тебе не помощник. Дочь твоя. Тебе решать. Только, думаю, вреда от энтого нет. Ежели отвратит её от зелёного змия, счастье и тебе, и Серёжке. Да и Марьи такая жисть не в радость. Ну, а коли не выйдет, то и вреда всё одно никакого.

— Ладно. Вот потому с утреца и пришла к тебе. Може прямо счас и сходим?

— Ну, что ж? Она ещё должна дома быть, — и Устинья стала одеваться.

Небольшая, чистая комнатка в бревенчатом бараке насквозь пропахла ладаном. В переднем углу, перед образами, теплилась лампадка. На этажерке аккуратно сложены школьные учебники и чернильница — непроливайка. У входа — деревянный ящик со слесарными инструментами. На комоде, прикрытые вышитой салфеткой, толстые старинные книги, то ли библии, то ли псалтырь, не разобрать.

Мария выслушала внимательно, не перебивая.

— Ну, что ж? Дело хорошее. Только путь твой Ульяна труден будет.

— На всё согласная.

— Ты-то согласная, а вот согласиться ли дочь твоя?

— Говорила бы уж, Мария, щёль! — Устинья волновалась уже не меньше Ульяны.

— Ну, во-первых, найдёте другую квартиру. Чтоб была далеко от этого места. Не жалей, поменяйся. Чтобы после лечения товарок своих пьющих она не встречала, да и люди бы об её худом прошлом не знали. Заново начать ей ещё можно, а на том же месте из этой пропасти ей не выбраться. Как подберёшь место, сразу не меняйся, чтоб не успела и там она такую же историю начать.

— Что же делать-то?

— А дам я тебе воск церковный, и в то время, когда она будет пить и закусывать, подсунь тот воск ей в рот, чтоб она его куснула. Принесёшь его ко мне, сделаю я на него заговор. Зашьешь ёй этот воск в одежду. Вот в тот день и переезжайте. Ещё не плохо бы в церковь сходить, да молебен о здравии заказать.

Так и уговорились.

Глава 32

ИЛЮШКИНЫ ДЕТИ

Наташка уже собиралась в первый класс. Вот и новенький портфель уже купили. Коричневое шерстяное платье и два фартука. Белый и чёрный. Белый с крылышками и тонкой кружевной каймой по краям. Два огромных белых банта дожидались своей очереди, прикреплённые по углам зеркала. А ещё Наташка ждала братика или сестрёнку. А поскольку ждать оставалось совсем немного, то Наталья ночевала у бабы Устиньи.

Как-то утром Илья забежал взволнованный: "Мам, отправил Тамару в роддом. Как думаешь, счас бежать, или к обеду?".

— Думаю, иди на работу, а я в роддом. Прогуливать не след. Семья-то подрастает, — Устинья стала собираться. Акулина ещё на рассвете ушла на работу.

— Ну, оно конечно. Только что-то у меня душа не на месте. Прям, как кто часы внутри завел.

— Ну-ть теперь ты не помощник. Всё в руках божьих.

В этот же день Тамара родила мальчика. С этой вестью, украдкой вытирая непрошенные слёзы, Илья пришел к матери.

— Сын мой, говорят, помереть может. Только свет белый увидел, а уже сердце больное. Может врачи ошибаются? — и хоть прячь, хоть не прячь, из больших зелёных глаз катились крупные, солёные капли.

Умер ребёнок на третий день. Роды были тяжелыми, и Тамару ещё не выписали из больницы.

Утром Илья вошел со свертком на руках. Ребенок был запеленат так, будто был жив. Аккуратно и бережно нёс Илья своего сына. Похоронили мальчика всё там же, где двух Надеждиных сыновей, Устиньину дочь и бабушку Прасковью.

Вот и корни образовались. Семья уходила корнями в Сибирскую землю. На Лысой горе, на отведенном под кладбище месте, бабушка Прасковья нашла вечный покой в окружении внучки и трёх правнуков.

Прошел год. Наташка окончила первый класс. Училась хорошо. Ещё пыталась научить писать Устинью. И та старательно выводила буквы. Так, что научилась расписываться, и теперь, получая получку, вместо крестика писала: "Родкина". На этом её учёба закончилась, но даже таким умением Устинья очень гордилась. Сама свою фамилию писала, собственноручно!

А ещё через полтора года Тамара родила Илье ещё одну дочь. Назвали девочку Еленой. Такие красавицы бывают, наверное, только в сказках. Большие зелёно-синие глаза, голубые белки, длинные чёрные ресницы и роскошная русая копна волос. Матовая кожа светилась как лучший воск. Дар этот родительский или божий, остался ей на всю жизнь.

А жизнь, тем временем, текла своим чередом.

Подошла очередь, и Илье дали двухкомнатную квартиру в новом панельном доме.

Новая, отдельная двухкомнатная квартира, с окнами на солнце. Отчего же нет радости? Кому ещё такое счастье привалило?

Перевезли из маленькой комнатки в бараке немудрёное имущество. И сразу стало видно, что имущества-то нет. Кровать с панцирной сеткой. Старый шифоньер, тумбочка, да две детских кроватки. Зарабатывал Илья хорошо. Как-то в один из выходных дней, когда вся родня собралась у Устиньи, кому-то пришла в голову идея: съездить в Москву, и столицу повидать и заодно телевизор Илье купить. Уже на следующий выходной был готов план. Поедут Петро с Еленой, возьмут с собой Татьяну, да Тамара, возьмёт с собой Устинью. Наталья уже Москву видала, когда с Акулиной ездила. А Илью с работы не отпустили.

И вот уже колеса отбивают нехитрый такт. За окном проносятся поля и перелески. Устинья неотрываясь смотрит в вагонное окно. Дорога сюда помнилась так, будто только вчера громыхал на стыках товарный вагон и… Тихон сидел у щёлки в стене. Да, весь этот мягкий купейный уют отдала бы она за одно вернувшееся мгновение той трясучей дороги.

По купе разносили чай, суп и винегрет в железных мисках. А на станциях бабушки продавали горячую варёную картошку, укутанную так, чтоб не остыла, и малосольные огурчики. Ехали с удовольствием. Все было в новь. И новые города, проплывающие за окном, и бескрайние поля, и мелькающие в ночи огни полустанков. А когда наступала вечерняя пора, и в вагоне загорался приглушенный ночной свет, все примолкали. Мерное покачивание и перестук колёс навевали каждому свои мысли. Дремотное нечто уносило каждого в свой мир грёз.

Москва встретила суетой магазинов и величием соборов. Жить поселились все у сестры Петра Попова — Валентины Солдатовой. Сразу после того как Петро женился на Надежде, его сестра Валентина вышла замуж за служившего в Красноярске Алексея Солдатова, коренного москвича. И когда служба окончилась, молодые уехали на родину солдата. С тех пор все родственники, их знакомые, друзья и знакомые знакомых, приезжая в Москву, останавливались у Солдатовых. Так продолжалось все следующие пятьдесят лет. Когда у Валентины выросла дочь Ирина, то статус по наследству перешел к ней.

Расписание было жестким. Первым делом все пошли на выставку народного хозяйства — ВДНХ. Целый день ходили из павильона в павильон. Ноги гудели, от впечатлений рябило в глазах.

— Мам, глянь, яблоки прям вдоль аллеи, где идем, растут.

— Тамара, не зарься, кислые они, — Устинья устала и хотела быстрее вернуться домой. Однако молодежь была неугомонна. Петро и Тамара, перебивая друг друга, хотели зайти ещё туда, туда и туда вот. Елена относилась ко всему спокойно. А Татьяна, пользуясь отпуском по полной программе, выясняла, какое мороженое они ещё не пробовали.

— Ух! — Тамара, встав на цыпочки, всё-таки сорвала яблоко. Аккуратно вытерев его о бок платья, откусила…

— Прямо жаль, что нет фотоаппарата! — Петро и все остальные смеялись от души.

Выйдя с выставки, зашли в магазин. В этом царстве невиданных яств и огромных стеклянных витрин все растерялись. Ходили гуськом друг за другом и прикидывали чего бы такого попробовать. И тут Тамара выбрала. Это что-то было круглое, зелёного цвета, похожее на мелкие неспелые помидоры. Лежало на витрине в белых эмалированных ванночках. Стоило не очень чтобы дорого, но и не дёшево.

— Я в книжках читала, это всякие артисты и директора едят, — заявила Тамара. И, наклонившись, прочитала этикетку: "Маслины".

— Не будете вы их есть. Они солёные, — сказала Елена.

— Мам, они же ягоды. Вишь, на виноград похожи. Кто ж ягоды солит? — предположила Татьяна.

— Вы уж или берите, или пойдёмте, — заключил дискуссию Петр.

И Тамара купила двести грамм маслин, чтобы, значит, всем попробовать хватило. Не удержавшись, прямо тут же в магазине, бросила сразу несколько штук в рот. Огромные, черные глаза блеснули по сторонам в поисках мусорницы. Но, ничего такого не нашли, Тамара кинулась к выходу, все следом за ней.

— Они и вправду солёные! Хуже неспелых помидор. А ещё такие деньги дерут! — возмущалась она.

— Кто ж тебя заставлял их покупать? — не удержалась Устинья.

— Деть-то их теперь куда? Дорогие — не выбросишь. А домой нести — вдруг Валентина засмеёт, — сокрушалась Тамара.

— Ну, хватит. Вот мусорница, бросай и пошли дальше, — распорядился Петр.

Обедали в кафе. Небольшое помещение занимали автоматы, за стеклом располагались полочки, на каждой лежало по бутерброду, а при входе кассир продавала жетоны стоимостью в тот или иной бутерброд. Опускаешь жетон в прорезь, и полочка опускается, можешь брать бутерброд. Так же наливалось кофе или чай. Всем понравилось это современное заведение, так, что и про голод забыли. Здорово!

На следующий день купили телевизор. Суеты вокруг них в магазине было много. Ясно, покупка, по тем временам, даже для москвичей не дешевая. Купив всем оставшимся дома родственникам по подарку, по магазинам больше не ходили. Оказалось в Москве столько всего, что и за жизнь можно не успеть посмотреть. Поэтому торопились. А потом, везде очереди. В музеи занимали с раннего утра. Из дома выезжали с первым автобусом. Побывали и в Мавзолее. Ленин и Сталин лежали рядом. Холодный черный мрамор стен и траурная музыка навевали уныние. Но на улице светило солнце и было лето. А отпуск подходил к концу.

Лязгнули вагоны. Устинья второй раз в своей жизни покидала этот вокзал. Перрон плавно проплывал мимо окна. В приоткрытое стекло врывался людской говор и гудки поездов. Устинья оперлась руками о вагонную раму, выглянула на всю эту кишащую суету, подняла глаза к выцветшему летнему небу с клочками мелких белых барашков облаков: "А и небо-то тут с овчинку…", — как-то грустно и безжалостно сказала она. Устинья ехала в Сибирь. Домой. Ну, слава Богу, домой. Оно, конечно, в гостях хорошо, а дома всегда лучше.

Дома… Кто-то пригодился там, где родился. Кто-то попадает в такие места, о которых даже не думал. Пути Господни неисповедимы и проходят через души человеческие. Кому-то судьба начертала выбрать "дом" для будущих поколений. И тогда обстоятельства складываются так, что человеку приходится отправиться в места, где будут жить его внуки и правнуки. Невероятным, интуитивным шестым чувством Устинья понимала — продолжение их рода будет в Сибири. Она никогда не рассуждала об этом. Зачем? Чтоб наступило завтра, надо прожить сегодня. И каждый день своей жизни она жила как единственный, неповторимый.

— Лёнка, слышь, щёль?

— Слышу, мама, слышу.

— Ты пересядь-ка сюда. Щёб мне не шуметь. Ну, вот. А то всех перебудим. Кто знает, что ждет каждого из нас. Вот, удумала тебе рассказать. Может ещё и рановато, но душа требует сейчас. Еду вот в энтом мягком купе, а душа в том товарнике мается.

Устинья замолчала. Но мерное покачивание вагона да колесный перестук будили в ней воспоминания прошлых лет.

— Мам, может, в коридор выйдем?

— Нет, щёй-то меня морозит. Да и Тамарка, и Петро спят, вона как Храповицкого давят. Колеса стучат, громыхают на стыках. Садись ближей.

Мать и дочь закутались в клетчатые вагонные одеяла и устроились на одной полке. Тусклый синий свет покачивал в купе странные тени. Непроглядный ночной мрак в вагонном окне иногда взрывался грохотом встречных поездов и мельканием жёлтых огней полустанков.

— Девичья моя фамилия-то Тюрютикова.

— Мам, да что я фамилию своей бабушки не знаю? — шепотом, чтоб никого не разбудить, удивилась Елена.

— Откуль фамилия-то повелась, знаешь ли? Ещё ранее нашего отца на деревне Берендеевым отродьем кликали. Значит, шел он от рода Берендеев. А Тюрютиковых в нашем Покровском почитай половина. Дед говорил, что было в старину племя Тюрков, да двигались к нашим местам Татары, насильничали и грабили. Всё своим конникам безнаказанно дозволял. Вот наши Тюрки с князем Святославом объединились да Татар тех и разбили. А как уж Тюрки пришли в эти места, то прозвали их Бродниками, или Берендеями. К нашим местам татар не допустили. Потом часть Тюрков в Рязанских лесах осела, а часть за моря ушла, лучших мест искать. Оттуда мы голубоглазы и белокожи, как племена Святослава, но кудрявы и черноволосы как Тюрки. Из наших же мест род боярыни Морозовой. Помирая, бабка твоя Прасковья говорила мне, что пробабка она наша. Своенравна да свободолюбива. Царю-Батюшке и то не покорилась. Но оно ить известное дело, супротив ветра писать — только обрызгаться. Кто знает, поняла ли это боярыня, али как судьба по-другому рассудила, только сама-то она сгинула от царской немилости, а сына свово через верных людей среди своей кровной родни, специально для этого дела причисленных к простолюдинам, спрятала. А чтобы отыскать можно было, да род не затерялся бы, кликать велела потомком Тюрков, народ потом уж так и звал — род Тюрютиковых…

— Мамань, Ленушка, ну ночь же глухая. Вам что, дня не хватило наговориться? — Петро недовольно натянул одеяло на голову.

— Уж все уши пожужжали. Давайте-ка спать, сколько в самом деле можно? — Тамара сонно пробормотала что-то ещё, скорее из солидарности с Петром. И тут же ровно засопела, будто и ничего не говорила.

— Ладно. Не последний день живем. Покель доедем, далее что знаю — расскажу. А счас, и в самом деле, давай спать.

— Мам, может и правда, выйдем в коридор? А?

— Нет. Щёй-то душа у меня винтом зашлась. Спи. Я покель помирать не собираюсь. Доскажу. Да и Кулинка много чего знает. Иди, — и Устинья распрямила затёкшие ноги.

Сон не шел. Елена лежала с открытыми глазами. Громыхали на стыках рельс вагоны. Поезд уносил в Сибирь. А перед глазами мелькали невиданные, неслыханные, бог весть откуда взявшиеся, картины.

Вот на лесной поляне русоволосый и голубоглазый красавец прыгает через костёр, а следом за ним в вихре искр летит тоненькая, белолицая, кудрявая и черноволосая девица. Вот Берендей догоняет её среди весенних трав, она оборачивается, и Елена видит другое лицо — свою тёзку, младшую дочь Ильи — красавицу Елену. Вот они в своем доме, и люлька, и лапти у печи…

— Ленушка, уж скоро обед. Вставай. Пойдем, умоемся, — Петро уже давно проснулся и смотрел в окно. Однако пообедать не помешало бы. Вот и Тамара тоже не против. Надо жену с тёщей будить.

— Лен, ну вставай. Ещё выспишься. Дорога дальняя.

Елена открыла глаза, но странное ощущение, будто оказалась не в том месте и не в том времени, заставило её вновь зажмуриться. Вот, сейчас она вернётся в весенний лес…

— Лен, ну что с тобой?

Она глубоко вздохнула. Только ощущение нереальности происходящего не покидало её весь день.

Устинья тоже была молчалива. Она и так-то не особо разговорчива была. А тут, прижавшись к вагонному стеклу, всё смотрела и смотрела на мелькающие леса и перелески.

Глава 33

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Встречал Илья на мотоцикле. Надёжно упакованный телевизор со всеми предосторожностями поместили в люльку. Туда же положили связку книг, которые для Ильи накупил Петро.

— Вот, Надька хотела своего Петра отправить. Все-таки у них машина. Все бы вошли. Да его с работы не отпустили. Срочный заказ. А ему, куда деться? Все ж таки и квартиру, и машину, и даже гараж возле дома дали, — суетился Илья.

— Да, ладно. Забирай свою жёнушку. Главное телевизор доставить в целости, — улыбнулся Петро, которому порядком надоела и московская суета, и дорожная теснота.

Тамара же наоборот, вдруг заметила, что и вокзал какой-то маленький, не то, что в Москве. Да и ехать на заднем сиденье мотоцикла не очень-то хотелось. Да и Илюшка… Чего разговорился? Надька вон на машине, как барыня… А разве она хуже? Вон как мужики в Москве на улицах, чуть шеи себе не вывихнули. Петр и то заметил. Так и сказал, что, мол, глаз да глаз за ней нужен. А при хорошем-то мужике…

— Томка, ну чего ты? Давай подгребай к мотоциклу, а я пока нашим помогу до остановки чемоданы донести, да в автобус посажу. А то неудобно. Мы как баре, а им…

— Да, ладно. Раскудахтался. Иду, — и она, запрокинув голову, шагнула к мотоциклу.

Илья с удивлением и неудовольствием взглянул на жену, но в руках уже был тяжёлый чемодан и он поспешил догонять родственников.

В один из дней, ближе к вечеру, прикинув, что либо Илья, либо Тамара будут дома, Акулина направилась в гости посмотреть, как телевизор кажет. С собой у неё была сумка с продуктами: картошка, квашеная капуста, кусочек сала, да кулёк конфет для девчонок. Дома был только Илья. Он то пытался читать книгу, то ходил от одного окна к другому. Вслед за Акулиной вернулась из школы Наташка.

— Слышь, малый, Ленку-то из садика кто приведет? Тамара-то видать на работе задержалась?

— Садик под окном. Счас схожу.

— Пап, я сбегаю.

— Ну, давай. Я в окно посмотрю.

Наталья привела Елену. За окном стало темнеть. Всем было не до телевизора. Ждали Тамару. Акулина из принесённых продуктов приготовила ужин. Но нервозность Ильи передалась всем. Есть никто не хотел.

— Ладно. Пора мне домой. Из утра на работу. А Устишка утром к вам приедет, девок в школу соберет.

— Угу. Давай, тётушка.

Уже выйдя на улицу из подъезда и оглянувшись вокруг, Акулина заметила, как на противоположном углу дома остановилось такси. А из такси вышла… Тамара. Только что из отпуска. Денег ни копейки. Акулина потому и тащила картошку, чтоб помочь. Какое такси? — Здравствуй, тётушка. Ты от нас?

— Откуль ещё?

— Как там мой — поди бесится?

— Ну ить переживает. Да и девчонки нервничают.

— Вот уж и на работе задержаться нельзя, — Тамара поправила причёску, вздернула голову.

— Ну, что ж? Работа и есть работа. Ладно, пойду я. Вставать мне рано. Да и твои тебя заждались.

С этого дня Тамара стала всё чаще задерживаться на работе. Наталья училась со второй смены. Чтобы отправить ребёнка в школу, Устинья каждое утро, ещё до ухода Тамары и Ильи на работу, приезжала к ним. Мыла, варила, стирала, убирала. Помогала, как могла. Но мир и покой из дома Ильи исчез. Илья уходил на работу раньше, Тамара ещё некоторое время была дома.

— Тома, щёй-то не пойму я, меж вами как чёрная кошка пробежала. Дети у вас. Об них подумайте, — Устинья нервничала и голос её дрожал, прерываясь лёгкой хрипотцой.

— Мама, Вам я за всё благодарна, но жить так более не хочу. Посмотрела, как другие люди живут. Я ещё молодая! И одеться хочется, и не на мотоцикле, а на машине ездить. Опять же, в театр или в ресторан сходить. А Илья… Ну, сами поймите. Да и скандалы его мне надоедать стали. Это кому хочешь надоест.

— Оно так. Скандалы кому хочешь надоедят. Жисть хуже горькой редьки покажется. Да ить какой мужик вытерпит, чтоб жена кажный день на работу как в кино наряжалась. Я не к тому, что одёжу жалко, сама знаешь о чём я. Да возвращаешься день ото дня всё позднее и позднее. Какая уж там работа? Он хучь и простой работяга, а не дурак.

— Ну что мне всю жизнь так и прожить без охоты?

— А когда замуж выходила, охота была? Детей рожала его?

— Вы ж вспомните, жила в общежитии. Да что я тогда понимала? Слаще морковки ничего не видела.

— Это где ж ты увидать успела? В Москве щёль?

— Ну, хоть бы и там.

— А и там деньги с неба не валятся.

— Ну, пока молодая и всё при мне, — Тамара провела руками по крутым бёдрам, — надо этим пользоваться.

— Ты же замужняя женщина, а не гулящая девка. Как же энто ты решила "пользоваться"?

— Ладно, мама. Пора мне. А то на работу опоздаю, — Тамара выскочила за дверь.

На душе Устиньи остался тяжелый осадок и предчувствие чего-то нехорошего.

В новой, двухкомнатной квартире, ни порядка, ни уюта, ни чистоты, ни красоты… Устинья понимала, что ничем хорошим это не может кончиться. Но надеялась, что Тамара после Москвы подурит, да и поймет, что детей у них двое, что зарабатывает Илья хорошо. Жить, да радоваться.

Вечер был тёмный, холодный. Ветер, подхватив с тротуара опавшие листья и всякий мусор, взметнув вверх, бросал в лицо. "Волга", уже не в первый раз подвозившая её домой, остановилась за углом дома. Захлопнув дверку, Тамара посмотрела вперёд. Домой идти не хотелось. Очередной скандал не обещал ничего хорошего. Топтаться на улице холодно и глупо. Она брела к своему подъезду и думала, что надо что-то придумать, чтоб жизнь изменилась так, как она того хотела. Подъездная дверь, подхлёстнутая ветром, больно ударила по спине. На большинстве этажей лампочки не горели. Придерживаясь за перила, и аккуратно ступая по грязным ступеням, она не спеша поднималась домой с заранее готовым объяснением, где была. Стучать не хотелось, но в дверном замке, с внутренней стороны был вставлен ключ. Тамара зажмурила глаза, глубоко вздохнула, расправила плечи — ну, в самом деле, если бы не Николай Фёдорович, могла бы и карпеть вечерами на работе, так что уж не совсем и враньё, да и… В этот момент ключ с внутренней стороны двери тихонько повернулся: "Мам, проходи". Тамара удивлённо вошла в квартиру.

— Папа пьяный спит. Бабушка уже уехала. А я тебя жду. Слышу, кто-то у двери шебуршится, подумала, ты. Тише, папа сильно злой. И сильно пьяный. Леночка спит, — и Наталья забралась под одеяло.

Тамара молча кивнула, тихонько разулась и прошмыгнула в детскую комнату.

Ночь провела рядом с Еленой. На маленькой детской кроватке было тесно. Пьяный Илья храпел и что-то говорил во сне, но выходить в другую комнату Тамара не решилась, так и продремала до утра.

Обычно по утрам Илья уходил раньше. Тамара же, дожидаясь свекровь, собирала Наталью в школу, Елену в садик. Леночка росла слабеньким ребёнком. Болела часто и от того много времени проводила дома с бабушкой.

Раннее утро разогнало ночную мглу. Устав лежать, скрючившись на детской кроватке, Тамара вышла на кухню. включила чайник, присела у стола. В утренней тишине звонко скрипнули пружины панцирной сетки, послышались шлепки босых ног, потом, видимо натолкнувшись на дверной косяк, чертыхнулся Илья. Тамара вся сжалась. Внутри кипела обида, злость и страх.

— Что сука, явилась? — он подошел к крану и, наклонившись, долго пил струящуюся воду. С трудом распрямившись, рывком сбросил со стола посуду.

— Убью-ю-ю-ю суку, — голос был хриплым. Маленькая кухня заполнилась водочным перегаром. Он повернулся к ней лицом, под ногами хрустнул осколок разбитой посуды.

— У, стерва, — перед глазами Тамары что-то мелькнуло, в тот же момент она почувствовала, как затылок ударился о стену. В глазах потемнело. Она пыталась вскочить, но сильный толчок бросил её на место.

— Папа, папочка, не надо, не надо!!! — босая, с растрепавшимися косичками, Наташа стояла в дверях кухни.

— Спи иди. Мы… мы… м…марш, — ещё не протрезвев, Илья с трудом ворочал языком.

— Не надо! Леночка боится! Мама всю ночь рядом со мной спала. Папа, папочка!

— У… — Илья хотел что-то ещё сказать, но посмотрел на пол и увидел растекавшуюся из-под ноги красную лужу.

— Тьфу! — плюнув, и оставляя по полу кровавые следы, пошёл в комнату.

Схватив пальто, Тамара выскочила на лестницу. Голова кружилась и гудела, но оставаться дома было страшно. Холодный ветер, завывая где-то на чердаке, долетал до самого низа и хлопал разбитой входной дверью. Щёлкнул дверной замок. Уйти? Уехать? Дома остались дети. Она на цыпочках подкралась к двери, в квартире было тихо. Не доносилось ни звука. Завернувшись в пальто, Тамара присела на корточки у двери, чутко прислушиваясь к происходящему за ней. Там, по-прежнему, было тихо. Оставалось ждать пока приедет Устинья. Вдруг на этаж выше хлопнула дверь. Тамара поднялась и сделала вид, будто замыкает дверь. По лестнице заухали тяжелые неровные шаги.

— Здорово, соседка, — но ответить она не успела, подъездное эхо повторило раздирающий кашель. Повернувшись, Тамара увидела жившего над ними мужчину. Опухшее лицо, мятая одежда и все тот же отвратительный запах перегара.

— У-у-у-у… — Тамара закрыла лицо руками. Ей хотелось бежать, бежать без оглядки. Туда, где трезвые мужчины не воняют перегаром, пальцы пробежали по распухшему уже глазу, и не бьют женщин.

— У-у-у-у… — Уже не обращая внимания на продолжавшего спускаться и кашлять соседа, она закрыла лицо руками. Была бы волком, завыла бы на луну. Но она женщина, и за этой облезлой фанерной дверью оставались с пьяным отцом её дети.

— Чевой-то ты, девка? — Устинья кое-как поднялась по лестнице, и уж было решила отдышаться, как увидела свернувшуюся в комок под дверями невестку.

Тамара отняла руки от лица и поднялась.

— Матерь Божья! Никак ополоумел! Ну-ка, отойди-ка в сторонку, а то кабы с дуру-то ещё не добавил, — Устинья поняла всё без слов.

Тамара шагнула в сторону. Обиды на Илью не было. Была злость на себя. Чего ждала? Надо о себе и детях думать. А она…

В этот момент на стук Устиньи Илья открыл дверь. Он уже немного пришел в себя.

— Хватит, мать, на неё работать. Пусть сама дом и хозяйство ведет. Чтоб знала почем фунт лиха.

— Ой, малый, хучь и сын ты мне, а скажу тебе, что счас в тебе не ты, а водка говорит. Давай-ка проспись, а там как решите, так и будет. Никто за вас вашу жисть не проживет, — говоря все это, Устинья потихоньку оттеснила Илью в комнату. Тамара быстро оделась, плеснула в лицо холодной водой.

— Наташа, я у подъезда буду ждать. Собирай Алёнку, — и вышла из дома. Утро только начиналось и жильцы спешили на работу, поэтому Тома, в ожидании дочерей, то так, то эдак поворачивалась, чтобы не было видно её распухшее от слёз и удара лицо. Куда деться самой, и как быть дальше она ещё не знала.

Хлопнула подъездная дверь.

— Мам, мама!!!

— Я тут.

— Мам, бабушка велела передать, что Леночку из садика заберёт. И днем у нас будет. Папа на работу собирается. Мам, пойдем, а то он сейчас выйдет.

— Пошли, — Тамара приподняла воротник, будто прикрываясь от холода, и направилась к садику. Подождала, пока Наташа завела Леночку в садик, проводила её в школу. Что теперь? Идти на работу в таком виде невозможно. Не идти тоже невозможно. И вообще идти некуда. Было жалко себя, своих детей и почему-то Илью.

Ну, ведь о чем-то она думала, когда в первый раз, как бы невзначай, очень близко наклонилась возле Николая Фёдоровича. О чём думала? Думала ничего не получиться. А что должно было получиться? И сама не знала. Вот, получилось. Как-то так будто само собой. Надо позвонить. Позвонить на работу и сказать, что болеет. От этой мысли стало легче. Ну вот, хоть один вопрос решила.

Возле телефонной будки никого не было. Гудок, второй…

— Ало? — Несмотря на ранний час, Николай уже был на работе.

— Это… это я… — голос предательски задрожал. Нет, ничего просить и плакать она не будет. Что она, побирушка? Слезы и сопли капали на воротник, она шмыгнула носом.

— Тома? Тамара! Ты где?! Ты меня слышишь?

— Слышу. Коль, Николай Федорович, я заболела, — сопли опять предательски текли вместе со слезами, приходилось шмыгать носом, платка с собой не было. — Можно я сегодня на работу не выйду? — провела рукой по глазам. — И завтра…

— Ты где? Слышь? Где? Я сейчас машину пришлю.

— Ой, нет. Нет! — терпеть больше не было сил. Она заплакала, горько, навзрыд.

— Где тебя искать? Томочка, где?

— У "Баджея" в телефонной будке. Только машину не надо.

— Я сам, слышишь, сам подъеду. Только никуда не уходи. Слышишь? Не уходи, — в трубке раздались гудки. Она огляделась вокруг. Желающих звонить не было. Лучше тут постоять. Надо как-то привести себя в порядок. Заплывшие от слез глаза. Верней глаз, второй на ощупь — и не выскажешь. Нос натерла. Косматая. Ну, кому такая нужна? Хоть бы маленькое зеркальце и платочек. Она руками пригладила волосы. Постаралась перестать плакать. Глубоко вздохнула. Ну, ведь она и не собиралась ничего для себя выпрашивать. Пусть будет так, чего она на самом деле достойна.

У обочины дороги остановилась черная служебная "Волга". Тамара сжалась. Сейчас выйдет водитель — срам. Но из машины торопливо даже выскочил, а не вышел Николай Фёдорович. Без пальто, в одном костюме. Он оглянулся вокруг. Пошел в одну сторону, в другую… " Уедет", — почему-то испугалась Тамара.

— Я тут, — она приоткрыла дверцу телефонной будки.

Усадив её на заднее сиденье, он достал платок, попытался вытереть ей нос…

— Поедем. Сейчас отвезу тебя в служебную гостиницу. Ну, куда мы командировочное начальство селим. А как освобожусь, подъеду. Ладно?

Она кивнула. На душе сразу стало легче. В машине тепло. Холодный ветер не лезет за воротник. Ладно. Всё перемелется — мука будет.

Николай Федорович пересел на водительское сиденье. Машина рыкнула и тронулась.

Гостиница представляла собой небольшое строение, сразу за входом в которое находился коридор с несколькими дверями, красной ковровой дорожкой на полу, и ухоженной полной женщиной, встретившей их на пороге.

— Нина Ивановна, вот, у человека сложные жизненные обстоятельства. Моя личная огромная просьба к вам — накормите, обогрейте. Я чуть позже подъеду, — он слегка отвел женщину в сторону и то ли дал ей денег, то ли что-то ещё сказал. Тамара не разобрала.

— Хорошо, хорошо. Не волнуйтесь. Все будет в порядке.

— Коль, Николай Федорович?

— Я быстро. Ну, сама знаешь, дела.

— Я не о том. Там девчонки мои.

— Они сейчас где?

— В школе и садике.

— Значит, время есть. Я вернусь, и мы все обсудим. Не волнуйся. Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Веришь?

Она только кивнула. Но и вправду верила.

Ванна была теплой, с пушистой пеной. Пахло цветами и чем-то незнакомым. Белый кафель на стенах сверкал чистотой, не то, что дома, темно-синие стены и унитаз рядом с ванной.

— Я тут вам махровый халат принесла. Можно?

— Да, да. Спасибо. Я сама.

— Ну что вы. Это моя работа. Самый маленький выбрала. Мужские все, да размеры не на худеньких, — она улыбнулась, вешая халат на блестящий золотистый крючок. Дома гнутый гвоздь в стене. А халат — старый, рваный, ситцевый.

— Вы пока отдыхайте, а я в аптеку. Сыновья у меня. Так что к вечеру в лучшем виде будете. За бодягой сбегаю. Да и продуктов надо купить. А то уморю вас с голоду. Вот будет мне от Николая Федоровича.

— Я… Нет, мне ничего не надо.

— Да вы не волнуйтесь. Во-первых, в холодильнике представительские продукты ну просто пропадают, а во-вторых, Николай Федорович велел не стеснять вас ни в чем. Так что деньги есть. Ну, я пошла?

Тамара только кивнула. Господи, пусть бы такая жизнь не кончалась. Ей бы Наталью, да Леночку сюда. Да чтоб не вывешивать за окно дефицитное мясо, морозилки-то в их "Кузбассе" нет. Да не видеть больше убогой обстановки и пьяной Илюшкиной рожи. Да не слышать бы больше, что другие ей позавидовать могут. Получает её муж больше других. Квартиру дали. Телевизор купили. Обзавидуешься… Тьфу! Теперь-то она знает, что можно жить по-другому. Есть другая жизнь. Есть. И она будет бороться за такую жизнь для себя и своих детей.

Уже лёжа на диване с примочкой на глазу, Тамара услышала, как хлопнула входная дверь.

— Лежи, лежи. У меня есть полтора часа. Так что давай подумаем, как дальше быть.

Тут вся жизнь наперекосяк. А у него — полтора часа. Слезы опять покатились из глаз. Так, а на что надеялась? Радуйся, что у "Баджея" утром не оставил. Нет, слезами да истериками свою жизнь лучше не сделаешь. И она взяла себя в руки.

— Да, Коленька. Мне так не хочется тебя утруждать. При твоей-то занятости. Прости, дуру, — и Тамара слегка поморщилась, приложив руку к компрессу.

— Болит?

— Ой, Коленька, душа-то хуже болит. Не хочу я ни твоей семье вредить, ни работе. Я всё понимаю. Только… Только… — и Тамара перешла на шепот, — я жить без тебя не могу.

А про себя подумала: "Не могу, и не хочу". От этой мысли слёзы ещё сильнее покатились из глаз.

— Я страшная, я некрасивая сейчас. Не хочу, чтоб ты меня такую видел.

— Ну, возвращаться сегодня тебе домой нельзя. Надо подождать пока немного уляжется всё. А ты пока с мыслями соберись. Я оформлю будто ты в командировке. За детьми, думаю, пока свекровь присмотрит. Как?

Сердце у Тамары так и оборвалось. Но ведь не бросил. Приехал. Да и, в крайнем случае, ему тоже надо думать, а то жена нажалуется в партком. Там за это при его должности по головке не погладят. Нет, так она ничего не добьется.

— Я так тебе благодарна. Только, я уж как-нибудь сама. А к тебе у меня будет только одна просьба…

— Томочка!

— Не бросай меня, не бросай, — она, давясь слезами от обиды на свою жизнь, почти прошептала эти слова.

— Боже мой, Тамара, у меня вся рубашка мятая. Надо же, как мы неосторожно. Как домой покажусь?

— Мелочь. Утюг тут есть?

— Нина Ивановна!

— Ой, что ты?

— Ладно. Она и так всё поняла. Надо же нам где-то встречаться.

— Коленька! Тамара целовала пахнувшую хорошим одеколоном макушку, гладила покатые плечи, трогала губами мочки ушей.

— Томочка, опоздал уже. Тома! — он сердился довольным, покровительственным тоном.

— Ну, хоть брюки-то, надеюсь, не будешь гладить?

— Не буду, если ты их будешь аккуратно вешать, а не бросать как мальчишка у постели.

Такое сравнение привело его в прекрасное расположение духа.

— Всё, всё, я пошел. Машина сейчас вернется. Ты собирайся. Обговори все со свекровкой. Скажи в командировку едешь. Дай ей денег. Скажи, премию выписали. Нет, лучше командировочные дали. Чтоб дети не нуждались. А там, ты женщина умная. Я думаю, всё наладится, — и он, уходя, чмокнул её в нос. — Пока. Я вечерком после работы забегу.

Договориться с Устиньей Тамаре не составило труда. Нехорошие подозрения у Устиньи были. Но говорят, по себе погонишься — не ошибешься. Вот и Устинья, ни разу за всю жизнь не изменившая мужу, ни до его гибели, ни после, погналась по себе. Ну, работает невестка, иногда допоздна задерживается. Вот в командировку едет. Хочет жить лучше. Старается копейку в дом заработать. А Илья не понимает этого. А через это одни неприятности. Попивать стал. Пьяный-то он сильно нехороший. А кто пьяный хороший? Даст бог, перебесятся. Тамаре бы тоже пыл умерить. Илья, как не крутись, неплохо зарабатывает. Да и дети малые. Ну, разойдутся. Кому они нужны?

— Мам, командировку заранее планировали. Не могу я отказаться, работа это моя. Вот и командировочные выплатили. Мне и половины хватит. Это вам. На детей. Очень вас прошу, поживите пока у нас. Может Илюшка проспится, да образумится. Вон у Надежды машина. Мы-то чем хуже? Вот и стараюсь зарабатывать.

— Не судья я теперешней жизни. Только думается мне, что пусть бы Илюшка на ту машину зарабатывал. А ты больше об детях думала. Он в работе да твоей заботе может так и не пил бы. А детей пригляну. Чего ж теперь, коли всё одно едешь.

— Мама, вы скажите Илье, что была я. Ну, сами там. Я уж и не знаю, как его убедить.

— Не буду я меж вами встревать. Я вас не сводила и разводить не буду. А чтоб руки окоротил, поговорю. Да, думаю, мало толку. Ежели что в голову себе вбил, то хоть вдоль, хоть поперёк, всё ему едино.

Вот из школы вернулась Наталья. Устинья объяснила ей, что мать отправили в командировку, и поэтому пока она у них поживет. Нужен же пригляд за ними с Леночкой, да и за отцом. Наталья выслушала бабушку и убежала прыгать в классики. Приготовив ужин, Устинья сходила в садик за Леночкой, и осталась на лавочке возле подъезда. Пусть дети погуляют. Вот придет Илья с работы, пойдут ужинать. Не прошло и часа, как с сеткой в руках к подъезду подошел Илья.

— Мамань, никак домой собралась?

— Нет. У вас седни ночевать останусь.

— Ну и ладно. Моя-то дома?

— Велено передать тебе, что отправили Тамару в командировку. И даже командировочные выдали. Она часть дома оставила, говорит, ей хватит.

— Какую командировку? Куда?

— Уж это я не знаю.

На лице у Ильи набухли желваки.

— Значит, опять домой ночевать не вернётся?! — Илья с размаху бросил сетку на лавочку, развернулся и пошел прочь от подъезда.

— Малый, ты куда? Илья! Слышь, щёль?!

В ответ он только повернулся в пол оборота и махнул рукой.

Приближалась ночь. Во вдруг осиротевшей квартире вечер тянулся медленно, как смола. Девочки прижавшись друг к другу, так и уснули на одной кровати. За окном было уже совсем темно. Единственный фонарный столб с лампочкой в железной тарелке выхватывал из ночной темноты кусок прилегающей улицы. Устинья сидела возле кухонного окна в тщетной надежде разглядеть, не идёт ли Илья. От нервного напряжения ноги просто одеревенели. И когда пришлось дойти до туалета, то казалось, что ступней нет, а передвигает она тапочки, набитые чем-то тяжелым. Слух улавливал каждый звук в подъезде, а в голову лезли самые страшные мысли. Когда уже не было никаких сил волноваться, она придумала, как Илья опоздал на последний автобус и теперь идет откуда-то пешком. Потом вдруг пришла мысль, что вот она тут душой болеет, а их, молодых, разве разберёшь? Вот сейчас тихонько постучат в дверь, да придут вместе Илья и Тамара. Но в подъезде было всё также тихо. К середине ночи измученная ожиданием Устинья прилегла на диван и уснула. Но недолгий, тревожный сон не принёс отдыха.

Утром, отправив Наталью в школу, Леночку в садик, Устинья поехала к старшей дочери, чтоб вместе с ней решить, где искать Илью.

— Мам, ну взрослый мужик поругался с женой. Тоже мне невидаль. Вечером придет домой. Надо же умыться и переодеться.

— Нет, девка, душа болит. Кабы какое худо не приключилось.

— Ну, ладно. Я сейчас с работы отпрошусь, да к Илье на работу съезжу. Он наверняка там. А ты тут меня пока подожди, — и Елена убежала отпрашиваться к начальству. Не было её долго. Наконец она вернулась, села напротив.

— Ну, щё душу тянешь?

— Мам, мы позвонили по телефону на работу к Илье. Там сходили на участок, но он сегодня не пришел. Прогулял, говорят.

— Мать Пресвятая Богородица, лишь бы жив был.

— Мама, ну что ты такое говоришь? Может он уже дома. Ты езжай назад, а то скоро Наталья из школы придет, а дома никого. Я после работы к Наде забегу, потом к тебе. Там видно будет что делать. Может уж найдется наша потеря.

Ничего другого не оставалось. Устинья кивнула и направилась к выходу.

Возле дома на лавочке сидела Наталья и болтала ногами:

— А я тебя жду. У нас сегодня одного урока не было, и нас раньше отпустили, — она запрыгала по нарисованным на асфальте классикам.

— Пошли, — и они направились в подъезд.

Ещё не дойдя до своего этажа, услышали, что кто-то возится на их лестничной клетке. Пьяный и грязный Илья пытался устроиться спать под дверью. Ключ, вставленный в замочную скважину, так там и торчал.

— Слава богу. Цел, — Устинья толкнула дверь, протащила в квартиру Илью. На лице Натальи отразились смешанные чувства страха и удивления. Таким отца она ещё не видела. Тащить дальше коридора сил не хватало. Устинья разула сына, подложила под голову старую фуфайку, прикрыла сверху старым кожаным пальто. Казалось, сил больше нет. А надо было ещё сходить в садик и привести Леночку. Поднявшись ещё раз по лестнице, Устинья поняла, что даже просто ходить по квартире ей невозможно. Ноги болели, в голове стоял сплошной звон. Прилегла на диван, ведь сколько не пыталась ночью, так и не уснула, а тут… Мысль оборвалась на полпути. Устинья спала. Наталья щелкнула переключателем телевизора. Экран засветился ровным серебристым светом, и по нему побежала рябь. Она устроилась рядом с бабушкой, а серебристая рябь как-то превратилась в сонную сказку.

Утро только чуть забрезжило за окном, когда Устинья поднялась. Устроила поудобнее Наталью, спавшую рядом. Поправила одеяло на Леночке. Илья лежал в той же позе. Прошла на кухню. Поставила вариться кашу для девчонок. Достала трехлитровую банку солёных огурцов, нацедила кружку рассолу. Вышла в коридор. Присесть на корточки, не позволили больные ноги. Она села рядом с сыном прямо на пол. Положила свою ладонь ему на плечо и тихонько погладила. Он тягуче вздохнул, попытался открыть глаза, но разлепить смог только один.

— Мам, воды…

— Счас, счас… — Устинья кое-как поднялась на ноги, принесла из кухни кружку воды и кружку приготовленного рассола. Илья, неуклюже хватаясь руками за стену сел, вытянув ноги через весь коридор.

— Накось…

Кружку с водой он выпил залпом. Немного посидел, закрыв глаза, протянул руку и стал неспешно, с перерывами, пить рассол. Устинья опять села на пол. Илья допил рассол, посмотрел на мать.

— Что, страшен?

— Да, ведь вечером Ленка с Надькой были. Перепужал ты нас. Мы, было, искать тебя кинулись.

— Нужен-то я вам…

— У-у-у-у… Дурак, он и есть дурак. Кабы не нужен, так и речи бы об тебе не велось. Давай-ка вставай, покель девки спят, умывайся да на работу. Детей-то твоих кто кормить, обувать, одевать будет?

— Ладно. Всё одно голова деревянная. Ничего не соображает, — Илья, шатаясь и стукаясь об углы, направился в ванну.

— Иди-ка вот, кашки поешь.

— Ну, вот ещё не хватало, детскую кашку есть.

— Детская, не детская, а для желудка пользительна. Так что не кочевряжься, а садись и ешь как след.

Илья проглотил пару ложек.

— Не могу. Душа не принимает, пойду я на работу.

— Рано ещё.

— Я пешком. Хоть в себя приду. Моя-то куда подевалась?

— По работе её послали в командировку. Она мне всё обсказала. Часть денег командировочных на девчонок оставила.

— Куда послали? Когда вернётся? Сказала?

— Говорит недолго. Куда, я не спросила.

— Ладно, — один глаз Ильи стал из зелёного серым. И только стеклянный оставался всё таким же зеленым и прозрачным.

— Ладно, пошел я.

— Не дури, малый, об детях подумай. Чего творишь?

— Их матери тоже надо бы подумать.

— Ну, работа она и есть работа.

Илья пригладил пятернёй непослушные вихры и вышел из квартиры.

Прошла неделя. Почти каждый день Илья приходил домой "навеселе". Всегда находился какой-нибудь повод. Молча ужинал и устраивался на диване с книгой. Читал он много. Мемуары, исторические романы. За неделю перечитал все, что привез ему Пётр из Москвы. Как такую нагрузку выдерживал единственный глаз — бог весть.

А в субботу из командировки вернулась Тамара. Устинья, увидев невестку, обрадовалась. Муж да жена — одна сатана. Сами разберутся. И, решив, что лучше не мешать молодым и не встревать в их дело, уехала к себе домой.

Тамара ходила по квартире, берясь то за одно, то за другое. Решила ужин приготовить… Набор привычных продуктов поверг в уныние. Ничего похожего на ассортимент в гостиничном холодильнике. На плите в кастрюле, заботливо укутанной полотенцем, чтоб не остыла, картошка с кусочками мяса, которые пересчитать можно. В уродливом "Кузбассе" банка солёных огурцов, капуста, томатная паста да маргарин. На кухонном столе алюминиевая кружка, тоже не хрустальный стакан. Тамара вздохнула, провела пальцем по пыльному подоконнику. Нет, Илья не плохой. И не то, что бы она без любви замуж выходила. Но, приехав из деревни, что знала, что видела в жизни деревенская девчонка? Она подошла к зеркалу. Молодая, черноволосая, кареглазая, с тонкой талией и высокой грудью, в старых стоптанных тапочках и облезлом полинялом халате, с десятью рублями в поношенной сумочке, которая висит на гвозде у дверей. А её девчонки? Та же соленая капуста, липкая кухонная тряпка, стоптанные туфли и постоянная забота, что на ужин сварить. Ночью три минуты любви, когда не то что любви, а от усталости и давящих забот, вообще ничего не хочется. Уснуть бы как-нибудь. А нельзя. Муж. Но ведь есть тонкий пеньюар, благоуханный аромат, белоснежные простыни, и руки не трясутся от усталости, и душа не болит, чем завтра за садик платить. Пусть, пусть она плохая! Но она хочет, очень хочет жить той, другой, подсмотренной жизнью. Да она за возможность такой жизни для себя и своих дочерей будет верной как домашняя собака. Она всё вытерпит. Пусть плохая, но счастливая, чем хорошая и несчастная! Что? Это не счастье? Это обман? Обман — это когда тебе плохо, а ты себя убеждаешь что хорошо! Хуже нет — себя саму обманывать! Илья не инвалид. Молодой, здоровый мужик. Вон сколько женщин одиноких. Она детей с собой заберёт. И им жизнь только лучше станет. Надо как-то пробраться в эту другую жизнь. И путь у неё один — через Николая Федоровича. Надо взять себя в руки, подумать, успокоиться и действовать наверняка. Хоть бы сегодня Илья домой не пришел. Ну, загулял бы где-нибудь с друзьями. Запил. Самое главное сейчас, найти в себе силы вырваться из привычного общепринятого круга сложившейся жизни. Ох, как трудно, трудно и страшно. Никто её не ждет. А девчонок двое. Нет. Нет, всё равно, она даже представить не может, что завтра и послезавтра ей приходить сюда, нет!

У дверей что-то бухнуло. Из детской выскочила в ночной сорочке Наталья:

— Мам, это, наверное, папа пьяный. Он, пока ты в командировке была, часто такой приходил.

Под дверями кто-то шароборился пытаясь попасть ключом в дверь. Стало страшно. Скандал, побои? Чего ждать?

— Иди, доченька, спи. Я открою.

Наталья юркнула в детскую и притаилась. Тамара повернула ключ в замке, дверь открылась и Илья, с трудом держась за дверной косяк, ввалился домой.

— Явилась, сука. Эк-эк-эк! Тьфу! — он размашисто пролетел в зал, ударился о гардероб, и как был, грязный и одетый, плюхнулся на кровать. Поднял голову:

— Зарежу, суку… — попытался встать, упал на пол. Мыча что-то невнятное, ещё раз попытался подняться, грубо выматерился и захрапел.

Тамара смотрела, прижав к груди руки. Страх, жалость и отвращение боролись в ней. Это её муж. Это отец её детей. Это она ему изменила. Это она виновата. Это она плохая, а он хороший. Пьяный Илья дрыгал обутыми в грязные ботинки ногами и храпел. Сопли и слюни булькали в его горле. Это она плохая, она, а он — он хороший! Она смотрела на него, и ей становилось легче. Она плохая. Она плохая. И она уйдет от него, хорошего. Заберет детей. Даже квартиру ему оставит. Надо собрать вещи. Какие там вещи?! Но первое время надо хоть во что-то одеваться. Да и как знать, что там ждет впереди. Только она точно знала — хуже не будет.

На рассвете, пока Илья ещё не пришел в себя, а первые автобусы уже пошли, она тихонько собрала детей и вышла из дома. Денег хватило на один взрослый билет в общий вагон и один детский. Леночка ехала "зайцем". Тамара везла детей в деревню к матери.

Глава 34

СЕДИНА В ГОЛОВУ…

После утренней планёрки он, найдя какой-то предлог, зашел в техотдел. Но рабочий стол Тамары был пуст. Может вышла куда? Он задавал начальнику отдела какие-то вопросы, а сам ждал — должна же вернуться. Наконец, всякие разумные поводы были исчерпаны, и ничего другого не оставалось, как спросить прямо.

— Ах да, Родкиной сегодня на работе нет. Она звонила, предупредила, что повезла детей в деревню к матери и просила оформить неделю без содержания.

Николай Федорович кивнул головой и направился к дверям. У дверей остановился:

— И до какого просила оформить?

— Ну, на неделю, начиная с сегодняшнего дня. Да я всё сделаю. Пока просто не успел. Я всё оформлю, она добросовестный работник, вы не подумайте, не какая-нибудь прогульщица, — и он растеряно поправил на носу толстые линзы очков, глядя через начальственное плечо на Марью Ивановну, которая выразительно крутила пальцем у виска.

Николай Фёдорович шел по коридору. Подтянутый, строгий, в тщательно отутюженном черном костюме, он оставлял за собой шлейф дорогого мужского аромата. Знакомый подарил. Ездил во Францию в командировку, а что из Франции привезти? Вот и привез презент. Ну, ладно. Дети есть дети. К бабушке, так к бабушке. Подходя к служебному кабинету, он уже был захвачен мыслями о работе, хотя, войдя в кабинет, всё-таки отлистал на столе перекидной календарь и на седьмой страничке поставил красный восклицательный знак.

Вечер был обычным. Черная служебная "Волга" мягко затормозила у подъезда. Жена встретила в дверях.

— Надо же, в кои-то веки ты вовремя домой. Прямо не знаю где и записать. На потолке что ли? — располневшая, уже немолодая женщина, с проблесками седины в густых темных волосах, с перекинутым через плечо кухонным полотенцем, подала ему комнатные тапочки.

— Ладно. В самом деле, выдался свободный вечерок, так и тот с упрёков начинается. Видеть не хочешь? Так и скажи, что надоел, мол, катись на свою работу.

— Коля, ну что ты? Совсем шуток не понимаешь?

— Какие уж тут шутки. Так за день "нашутился", душа покоя просит. А тут ты со своей болтовней.

Она поправила волосы, провела кончиками пальцев по своей щеке, губам… Как-то неопределённо кивнула, будто что-то сказать хотела, но отвернулась и пошла на кухню.

— Коля, там письмо я тебе на стол положила. От сына. Пишет, что может в отпуск отпустят. Давно ли маленький был, а уже год в армии отслужил.

Ужинал он с удовольствием. За многие годы совместной жизни совместными стали и вкусы, и любимые блюда, а готовила она чудо как хорошо. Сытый желудок и спокойная привычная атмосфера настроили на благодушный лад. Да, в конце концов, Тамара в деревню к матери поехала, а не на южный курорт. И он удобно устроился возле телевизора.

Всю неделю в семье царил мир и покой. Казалось, жизнь продолжает катиться по привычной, накатанной многими годами, колее. Николай не задерживался на работе. "Волга" в положенное время останавливалась возле подъезда, и он степенно поднимался домой. Войдя, первым делом спрашивал, нет ли письма от сына, потом ужинал и дремал у телевизора, или играл в шахматы, перезваниваясь по телефону с давнишним партнёром. Иногда брал книгу, читал и засыпал, прикрывшись ею.

Тамара вышла на работу в понедельник. Первым делом пришла в профком и попросила пристроить её временно в общежитии. Объяснив, что расходится с мужем и поэтому жить ей пока негде. Что детей временно отвезла к матери, а там после развода и размена, она сразу освободит место в общежитии. В профкоме поохали, поахали, но слухами земля полнится, и решили, что найдут хорошему работнику место. Ну, в самом деле, не ночевать же на улице?

Подготовили бумагу и после обеда принесли на подпись к начальству.

Николай Федорович прочитал. Удивился. Оставил документ у себя и попросил секретаря вызвать Родкину в кабинет.

— Ну, путешественница, что стряслось ещё?

— Ничего. Вы не волнуйтесь. Я… ты… потом я что-нибудь придумаю. Я понимаю, что не ровня вам. Вот, глупая женщина. Двое детей, а голова закружилась, да так, что… Я, прости, пожалуйста, прости, мне пока ночевать негде, вот и прошу койку в общежитии.

— Какую койку? А дети?

— Пока их к маме отвезла. Душа, конечно, болит. Но сама виновата.

— Но ведь у вас есть квартира?

— Пока суд да дело, а на кулаки пьяного мужа тоже страшно нарываться. Так что, если можно, я понимаю, что мест и так не хватает… — Тамаре так стало жалко самой себя, что слезы помимо её воли одна за другой покатились из её красивых чёрных глаз.

— Ну, вот что. До конца рабочего дня ещё два часа. Встретимся в той кафешке. Ну, помнишь? Я что-нибудь придумаю. Ну, ладно, ладно. А то скажут, начальство работников до слёз доводит, — и он протянул ей свой носовой платок.

С этого дня жила Тамара в скромном гостиничном номере. Обшарпанная мебель и влажные простыни которого совсем не походили на красивую жизнь. Зато Коленька, Николай Фёдорович то есть, мог приходить каждый вечер. День ото дня он уходил все позднее и позднее. Ужинали иногда в ресторане гостиницы, иногда Тамара импровизировала, получалось удачно, уж очень старалась. Казалось, все налаживается. Но у кого-то налаживалось, а у кого-то ломалось.

Домой Николай Федорович приезжал всё позднее и позднее. Сытый и отстранённый от домашних забот и волнений. Даже про сыновы письма забывал спросить. Супруга плакала, нервничала, пытаясь выяснить, что же происходит. Однако ничего кроме раздраженного окрика в ответ не получала.

— Где ем, где ем? Будто не знаешь? То встречи, то ещё какие деловые переговоры. Мы что на улице, на лавочке сидим? Да и сколько можно? Вечером никакого отдыха! — засыпал на диване. Так утром и уходил, не ложась в супружескую постель.

Однако гостиничная жизнь долго продолжаться не могла. Кроме чисто бытовых неудобств, ещё и дорого. Поэтому решили, что лучше жить на квартире. И уже через несколько дней черная служебная "Волга" увозила Тамару с небольшим чемоданчиком и хозяйственной сумкой в маленькую однокомнатную квартирку, снятую у пожилой женщины, которая переехала жить к дочери, а квартиру берегли для внучки, на вырост.

Служебная "Волга" всё чаще и чаще подъезжала по утрам к этой квартирке. И вроде все хорошо. Но Тамару стали одолевать другие мысли. Дочери жили у её матери, но как отнесётся Николай Федорович к тому, что по вечерам в их уютном гнёздышке окажутся две девчонки? И как бы Тамара не старалась создавать уют и покой, её черные глаза всё чаще выражали тоску и тревогу.

— Томочка, ну что с тобой? Хочешь, в выходной на природу закатимся? Или билеты в театр возьмем?

— Коленька, вся душа изболелась. Прямо не знаю как тебе и сказать. Но одной мне без сильного мужского плеча не выдержать.

— Ну, а я кто, по-твоему? Или плечо ослабло? Или брошу свою "любушку" без помощи?

— Девчонки мои… Скучаю и душа изболелась. Забрать бы их?

— Так. Так, так… С работы сейчас отпустить тебя не могу. Сама знаешь, какая ситуация, — он, задумавшись, стал ходить взад-вперед по комнате. Сердце Тамары билось так, что звук ударов отдавался в её ушах. Своих детей она ни на какую жизнь не променяет. Но столько было порушено, пройдено, что остаться у "разбитого корыта"… Ладно, будь что будет. Не пропадет. Вырастит детей и одна. Уж если так. Конечно, какому мужику нужны чужие дети?!

— Да… Будет так. Вышлешь матери телеграфом денег.

— Коль, не в деньгах дело, — голос её сел, ком в горле не дал договорить.

— Ну да, счастье не в деньгах, а в их количестве, — он кашлянул. — Ну не могу я тебя сейчас отпустить с работы. Ведь с детьми ничего плохого не случилось. А о нас и так уж до парткома дошло. Сама понимать должна!

Тамара ладонью размазывала слёзы по щекам. Голос пропал. Только предательский ком всё также давил грудь.

— Ну что плохого, если твоя мама сама привезет сюда девчонок! Не понимаю! В конце концов, со мной тоже надо считаться!!! Не вижу ничего плохого, что девчонки какое-то время пожили в деревне у бабушки. Это лучше чем наблюдать семейные сцены и пьяные дебоши.

— Коля… Коля… — Тамара уже не плакала, а рыдала. У меня деньги есть. Я тут немного скопила, — все ещё продолжая плакать, она уткнулась носом ему в плечо.

— Слушай, ну вот!

— Ой, прости. Я нечаянно, — на рубашке отпечаталось мокрое пятно.

— Она открыла старенький шифоньер и достала свежую белую рубашку.

— Вот. Переоденься.

— Ладно, — уже спокойнее сказал он. — А ревела то чего?

— Думала, скажешь — пусть девчонки там живут.

— А то я не знал, что у тебя дети есть? Дурочка, эх дурочка ты моя, — он гладил её черные как смоль волосы, вдыхал их аромат, и сердце билось гулко и сладко. Таким мудрым и сильным, таким счастливым он себя давно не чувствовал.

— Коль, что скажем-то им?

— Всё, некогда мне. Пусть сначала приедут. А там видно будет. Будем решать вопросы по мере поступления, — за окном прошуршали колеса и пискнули тормоза остановившейся "Волги".

Уже через неделю обе дочери Тамары недоверчиво заглядывали в углы чужой, незнакомой квартиры. Их бабушка, вздохнув: "Ну, дочка, Дай-то Бог, чтоб ты знала что делаешь", в тот же день уехала назад, в деревню к корове, курам и свинье.

Леночку перевели в детский садик поближе к новому месту жительства, а Наталья до начала учебного года то проводила день-другой на Бумстрое, с Устиньей, то сидела одна дома. Отношения с прежней свекровкой Тамара не рвала. Рассудив, что кроме добра она от неё ничего не видела, а кровная связь через детей, которые ей родные внуки, есть. Устинья, со своей стороны, хоть и не рада была такому поведению невестки, но тоже считала, что детей против матери настраивать не следует, да и самой терять связь с внучками не хотелось.

Как-то утром, сразу после планёрки, Николаю Федоровичу позвонили из парткома. Да не из партячейки, а из райкома партии. Вежливый голос секретарши предложил прийти к пяти часам вечера.

Когда он зашел в назначенное время в приёмную, было видно, что секретарша уже подготовилась и стоит на старте. На столе чисто, ни бумажки. Лампа выключена. Элегантная дамская сумочка дожидается свою хозяйку на краю стола. Она нажала кнопку переговорного устройства: "Николай Федорович дожидается. Хорошо".

— Проходите. Я сейчас чай вам приготовлю и уйду.

С чего бы вдруг ему всё это докладывала чужая секретарша? — удивился он. Но пристальнее взглянув на женщину, вдруг понял и зачем вызвали, и почему в самом конце рабочего дня, и с чего вдруг секретарь такая вежливая. Ладно. Он кивнул головой. Мол, понял, не дурак. А был дурак, потому что раньше не понял.

Лёгкая прохлада и тишина заполняли кабинет.

— Проходи, садись, — и хозяин кабинета, выйдя из-за стола, отодвинул стул у длинного приставного стола.

Николай Федорович прошел, сел на соседний стул. Знакомы они были давно. Когда-то вместе в одном цехе начинали после института. Скрипнула дверь, секретарь поставила на стол разнос с чаем и печеньем и вежливо спросила: "Если больше ничего не надо, я пойду?"

— Да, да. Конечно. Мы тут сами.

Какое-то время молчали.

— Ну что, Николай, не знаю, как и начать. Догадываешься — зачем пригласил?

— Чего уж там? Понял. Да только сам не знаю, как быть. Сын в армии. Ну, не могу я ему сообщить, мол, развожусь, сынок. Думаю, приедет, сам поймет. Да и с другого краю — девчонок двое, как с ними поладить?

— Да, да… ты что? Ополоумел?

— Ну, да и возраст… тоже не того.

— Того не того. Если б не знал тебя столько лет, не таким бы разговор был. С ума сошел. Разведется он! Ты что, на следующую ступеньку своей карьерной лестницы нагадить решил? Да не то слово, ты же вниз полетишь. Хоть сам-то понимаешь?

— У меня в тресте вроде никаких упущений.

— Упущений!? У него в тресте!? А про партийную дисциплину забыл? Семья ячейка социалистического общества. Ты какой пример подчиненным показываешь?

— Ладно. Только агитировать меня не надо. "Сагитированный". Я не гуляка. За всю жизнь жене ни-ни. Да и в голове всю жизнь одна работа и была. Как сын вырос — не увидел. Оглянулся, жена уже седая. А тут вдруг… Ну, не хочу я ничего менять. Не хочу! Все последнее время только о работе и думал. А теперь поглядел, оказывается, на тополях молодые листочки так пахнут! Воробьи в лужах купаются. Могла бы вся жизнь пройти, а я бы мимо всего этого ходил, и только кабинетную дорожку видел.

— А заплеванную лестницу в "Задрючинске", вместо квартиры в центре ты увидеть не желаешь?

Тягостное молчание повисло в кабинете. Оба знали, о чем разговор.

— Значит так, пока официально до верха это дело не дошло, давай завязывай с листочками и воробышками. А её мы в другое управление переведём. От греха подальше.

Вечер тянулся долго и тягостно. Поболтав ложкой в тарелке, отхлебнув остывшего чаю, буркнул: "Спасибо". И сел у телевизора.

— Коля, я же не дура. Вижу, что у тебя другая женщина. Ну, срам сплошной. Перед людьми стыдно.

Он встал и молча вышел в другую комнату. Подошел к окну. Поливальная машина медленно ползла по проспекту. Закат был красным. Наверно, день будет ветреным. Тамара форточку не закроет, прямо в голову надует. Тьфу. О чем он?

— Люди-то тут причем? Дело только нас с тобой касается.

— Коля, да столько лет прожито, что ж теперь… Коту под хвост!

— Оно конечно. Прожил я с тобой молодые свои годы, и жаловаться грех. Все было в любви и согласии. Сына ты мне родила. Вырастила. Спасибо.

— Ну вот. Так чего вдруг сейчас все рушить будем? Мало ли, вон, люди ж не зря говорят — седина в голову, а бес в ребро. Ну, покуролесил и будет. Давай уж как прежде жить, тихо да мирно. А то у меня уж всё сердце изболелось.

— Сердце-то о тихой да мирной жизни изболелось, да только не обо мне.

— А я замуж по любви и по доброй воле выходила. И клялась тебе быть верной и клятву свою соблюла! Не то, что некоторые, при живом муже чужих уводят.

— Ты о чем?!

— Ладно, ладно. Ну, уж не защищал бы. Замужем, при детях, а туда же. Что скажешь, хорошо?

— Ничего я говорить не буду, но и ты меру знай.

Уже лёжа в постели и пытаясь уснуть, почувствовал, как мелко вздрагивает под ним матрац, как сдавлено и неровно дыхание жены, представил её припухшие заплаканные глаза, теплые мягкие руки…

— Ну, что ты, что? Я же тут, дома. Вот, хоть пощупай, — попытался пошутить.

Она повернулась к нему, обняла так, как много-много лет назад.

— Я же люблю тебя! Люблю. Сильней, чем раньше. Раньше просто любила, а теперь ты мне родной за столько лет стал, — дыхание её прерывалось. Вытирая слёзы то о пододеяльник, то о его плечо, она целовала его лицо, уши, всё, что попадется.

Почти месяц он исправно возвращался домой, стараясь гнать от себя всякие мысли о Тамаре. Но кроме жалости к жене, в душе каждый день помимо его воли, наполняя её до краев, жила Любовь. Он старался лечь первым, закрывал глаза, и на губах ощущал прикосновение Тамариных губ, казалось, чувствует запах её волос. Он даже потихоньку разговаривал с ней, когда принимал вечером ванну и специально оставлял приоткрытым кран. Потом совесть подбросила уважительный предлог: Тамара ушла от мужа и теперь одна с детьми. Каково ей-то? И это всё из-за него. Он старше, умнее, и потому должен был предвидеть и предусмотреть. А значит, виноват в том, что с ней случилось. Надо бы помочь.

К этому времени приказом из главка Тамару перевели на другое место работы, в связи с производственной необходимостью, предложив оклад побольше и должность, хоть и не большую, но с повышением.

В один из теплых, ласковых вечеров, нагрузив сумки дефицитными продуктами, он молча кивнул шоферу. Ехал и волновался, что вот постучит, звонка там не было, а Тамары нет. Когда подъехали, вышел из машины, шагнул к подъезду, покрутил головой, вот неряха, вернулся к машине, водитель уже доставал из багажника продукты.

— Вы идите, я занесу.

Он кивнул.

— Погоди немного, если сразу не выйду. Может, съехала.

— Нет, вон детская мордочка в окошке. Видите?

Спать ему пришлось на полу. Утром отвез Леночку в садик, Тамару на новую работу и кое-как сам успел к началу планерки. В этот день у него всё получалось, все само собой клеилось. В конце дня позвонила Тома и сказала, что хлеба и молока купила, а вот картошку не дотащит. Он сказал: "Угу". И ворчливо добавил: "В следующий раз на бумажке пиши с вечера, чтоб я знал что покупать".

На следующий день, выходя из служебного автобуса, Тамара прикидывала, что сначала — в магазин за продуктами, а потом в садик за Леночкой, или наоборот. Вдруг в магазине очередь. Да и скорее всего. У забора детского сада стояла и явно кого-то ждала хорошо одетая, уже не молодая женщина. Тамара как-то сразу, ещё издали обратила на неё внимание и с каким-то смешанным чувством страха и неловкости, подходила к калитке.

— Это вы Родкина Тамара Васильевна?

— Да. Что вы хотели?

— Я от вас ничего не хочу. А вот что вы от моего мужа хотите? — голос от звучащего в нём нервного напряжения звенел и прерывался.

— Вы кто?

— Что, не знает кот, чьё мясо съел?!

— Пропустите. Нам не о чем разговаривать.

— Ну да, постелилась под моего мужа, а со мной уж и разговаривать не о чем. Что молчишь? Бесстыжими глазами водишь! Оставь мужика в покое. Добром прошу.

— Не любит он Вас.

— Двадцать лет любил, пока тебя не встретил, а теперь на тебе. Не отдам его тебе, слышишь, не надейся. Сыну напишу в армию, чем его отец тут, пока он служит, занимается. Тьфу! — и она плюнула в Томину строну.

— Ты пожила, теперь дай мне пожить. Я тоже за свою любовь буду бороться. Поняла? И больше меня не встречай, и на пути мне не попадайся. Ты в одном права, я молодая и сильная. Попадешься, все твои космы выдеру! — внутри все тряслось от пережитого волнения. Отстранив женщину, Тома прошла в садик.

Дальше всё закрутилось как в кино. Партийные собрания, разбирательства… И в самый напряженный момент — письмо от сына. Николай перечитывал и перечитывал строчки: "…если отец уйдет от нас, то я не знаю, что с собой сделаю. Автомат всегда со мной. Прости меня, мама. Не плачь. Не твоя в этом будет вина…" Картины одна страшнее другой рисовались перед его глазами. В заплаканных глазах жены уже не было мольбы, была горечь обиды и, наверное, злость.

Ответ писали вместе, сидя за школьным столом сына, в его комнате. Он на его стуле, жена принесла стул с кухни. Писали по очереди, стараясь не прикасаться друг к другу. Что, мол, поссорились два старых дурака. Прости сынок. Вот, видишь, рядом сидим и по очереди тебе письмо пишем. Что бы чего плохого не подумал. Запечатав письмо, он забрал конверт, кивнул жене: "Ну, я пошел. Звони. Держи в курсе. Да головой думай, что солдату в армию писать".

— Придет, всё равно узнает.

— Он дома будет. Да и я с тобой расхожусь, а не со своим сыном. Его бросать не собираюсь. Да и ты не держи зла. Тоже ещё не старая. Наладишь свою жизнь. Ну и я чем могу — помогу.

— Ничего мне от тебя не надо. Только ты сам. Уйдешь — обратной дороги больше не будет. Ну, а сын пусть всё узнает, когда вернётся.

— Прощай, — он оглядел прихожку. Боль в душе собралась в такой комок, что перехватило дыхание. Он резко открыл дверь и торопливо зашагал по лестнице.

На работе тоже было не сладко. Из партии, правда, не выгнали, только выговор объявили. Зато в должности понизили, не то слово понизили. Перевели в захудалый филиал управления в маленьком и грязном городишке. Чтобы другим неповадно было. Но все эти передряги странным образом не сказывались на их отношениях с Тамарой. Забот с двумя детьми хватало. Но тепла и любви в их доме меньше не становилось. "Откуда это?" — удивлялся он. "Любовь — это дар божий. А мы только люди. Не дано нам знать откуда. Да и дар он и есть дар. Кому сочтет нужным — тому и подарит", — отвечала она.

Как-то ночью она долго возилась у него под боком, то подушку поправляла, то одеяло сползало.

— Том, ну угомонись, что ли?

— Вот как скажу, так посмотрю, как ты угомонишься.

— Ну, скажи, скажи… — уже в полудрёме предложил он.

— Беременная я, — чуть слышно прошептала ему в ухо.

Он всхрапнул. Прошла секунда, другая…

— Том, мне тут такое приснилось…

— Какое?

— М…м…м… ты что-нибудь говорила?

— Говорила. Не приснилось тебе.

— Проверься.

— Ты что!

— Ох, да боюсь я сглазить. Лет-то мне сколько?

— Ладно. Не прибедняйся.

— Все равно. Завтра к врачу. И полный список продуктов на стол. Что б никаких сумок. Поняла? — он немного полежал.

— Томка, слышишь? Том?

— Угомонись. Ну, чего возишься, — и оба тихонько смеялись сидя на кровати.

— Сын у меня есть. За тобой дочь. Вон каких красавиц родила. Давай третью.

— Нет уж. Сын нужен. У меня две дочери. Им братик нужен.

— Никто мне не нужен. И не думайте. Водиться не буду! Вот! — в дверях вырисовывался Наташкин силуэт.

— Ты чего не спишь, подслушиваешь?

— Поспишь с вами. Пошла в туалет, слышу, хихикаете, думала что смешное, а вы… И не мечтайте! — и она зашлёпала босыми ногами.

Время шло. Беременность стала очевидной. Девчонки, вначале не желавшие ни сестры, ни братика, постепенно нашли положительные моменты. Леночка, очень не любившая ходить в садик, быстро сообразила, что мама будет дома, и ей не надо будет туда ходить, и самое главное есть там, когда не хочешь и то, что не хочешь. Наталья же, будучи постарше, смирилась с неизбежным. Жизнь входила в нормальную колею. Опала на работе закончилась, и Николай Федорович с новой семьей вернулся на прежнее место. Квартира ему по должности была положена, да и семейство уже было немаленьким. Тамара родила третью дочь — Татьяну. Наталья и Леночка, вопреки опасениям матери, сестру любили и, как могли, берегли. Как-то вечером Тамара накупала Танюшку, Наталья стояла рядом и помогала матери на правах старшей. После купания, Наталья присела на край кровати.

— Мам, пока ты постелю стелишь, можно я Танюшку подержу?

Тамара хотела отказать, уж больно мал ребенок, но, глянув Наталье в глаза, протянула крошечный свёрток: "Держи". И аккуратно передала ребенка. Сама стала поправлять детскую кроватку. Возилась и краем глаза следила за Натальей. Та вначале просто с любопытством смотрела на маленькое личико, потом стала медленно покачивать ребенка, лицо девочки не то улыбалось, не то просто светилось теплом и добром. Поняв, что младшенькая спит, Тамара подошла к Наталье: "Давай, положу". Наталья подняла большие зелёно-голубые глаза: "Нет. Пусть поспит. Я ещё подержу".

Вроде всё слава богу. Дом — полная чаша. Муж, лучше не пожелаешь. В семье мир. На удивление хорошо девчонки ладили с Николаем. Тамара старалась воспитывать их в строгости, а Николай утверждал, что строгости они в жизни ещё наглядятся. И кто как не родители могут их побаловать.

— Вот ты от шоколадки или билета в цирк будешь счастлива? Вот. А в детстве человек умеет радоваться каждому дню, каждой малости в этом дне. Кто знает, что их ждёт впереди. Пусть, коли есть возможность, сейчас будут счастливы. Да и не балую я их. Вон, Наталья всю посуду перемыла, а Леночка, глянь, все игрушки свои по местам разложила. Молодец.

Казалось, мечта сбылась. И красивые платья, и туфли, и махровый халат в ванной с белым кафелем по стенам. И муж — серьезный, умный. Идешь рядом, и понимаешь: встречные женщины от зависти мрут. Если и был у неё вначале корыстный расчёт, то теперь любовь и гордость переполняли её душу.

В один из вечеров Николай долго не возвращался. Обеспокоенная Тамара позвонила ему на работу. Телефон в кабинете не отвечал. Она позвонила в гараж. Там ответили, что служебная "Волга" Николая Федоровича вернулась в обычное время. Сердце Тамары оборвалось. Она подходила то к одному окну, то к другому, молясь про себя: "Господи, пусть быстрее вернётся". Дети уже спали. Ужин в какой раз остыл, когда в дверь аккуратно позвонили. Она бросилась открывать, запнулась за собственные тапки, резко щелкнула дверным замком.

— Ой, слава Богу. Я уж извелась.

Он устало и как-то вяло прошел в прихожку, присел и стал, не глядя на неё, разуваться.

— Коля? Коленька? — она присела рядом.

— На следующей неделе сын возвращается из армии. Он ничего не знает. Надо как-то помягче. Не могу я с плеча рубануть.

— Ты, ты там был? — она спросила почти шёпотом.

— Да. Не ел весь день и есть не хочу. Давай хоть чаю попьем. А то что-то нехорошо мне, — он повесил пальто, прошел в ванну, вымыл руки. Зашел в их комнату, разделся, аккуратно повесив костюм, и уже в домашней одежде вышел на кухню.

Руки Тамару слушались плохо. С той женщиной он больше двадцати лет прожил. Вот, сын из армии возвращается.

— Том, да ты что? Ну, он хоть и взрослый, а для меня мой ребёнок. Не могу я в первый же день его так оглаушить. Сама пойми.

— Что же теперь будет? — голос её звучал глухо.

— Ну, пока несколько дней придётся пожить там. Это когда он придет. А там как-нибудь объясню ему всё. Тома? Ну что ты? Никуда я от вас не уйду. Что я, мальчишка какой! Только душу мне не тяни. И так тяжко. Мне, думаешь, легко своего родного сына так обманывать? С души воротит. Да ничего придумать не могу. Да и перед вами каяться, а грех за мной один, что тебя люблю, хоть и не по возрасту мне это.

Ах, ночь была! Какая эта ночь была! Что до рассвета не хватило времени.

— Том, ну ты мне котомку-то как на войну не собирай. Там же какая-никакая одежда есть. Ну, не новая. Да, думаю, недолго. Перебьюсь. Придет. Встретим. А через день другой выберу момент, поговорю.

Тамара стояла в спальне, вполуха слушая Николая. Взгляд остановился на ящичке, где хранились носовые платки. Она достала не новый, но выстиранный и старательно отутюженный носовой платок, капнула на него своими духами, этот запах так ему нравится: " Коля, ну хоть платок-то носовой чистый возьми". Подошла к нему, черные волосы рассыпаны по плечам, тонкая ночная сорочка сползла с плеча. Прижалась, вдыхая его запах, подняла на него блестящие чёрные глаза: "Платочек-то вот", — и положила его в карман костюма.

— Ладно. Машина ждет. Вечером, значит, чтобы позвонила в кабинет. Ну, пока.

Оставшись одна, Тома подошла к кухонному окну. Вот он вышел из подъезда, подошел к дверке "Волги", открыл…

— Если посмотрит на окна, то вернётся, — загадала про себя.

Он придержал рукой дверку, наклонился, поставил на сиденье портфель. Сердце у Тамары стучало гулко, комок в горле не давал ни вздохнуть, ни выдохнуть.

— Нужна-то я ему… — оконное стекло холодило разгорячённый лоб.

Всё также придерживая дверку, он распрямился, поднял голову и стал приглядываться к блеску оконных стёкол. Потом поднял руку, чуть махнул, сделал вид что кашлянул и сел в машину.

Тамара сидела возле батареи. Её трясло то ли от оконного холода, то ли душа не в силах была выдержать напряжение.

— Да какой там расчёт!? Люблю я его! Люблю… — и слёзы ручьями катились по её смуглым щекам.

— Мам, в садик опоздаем, — Леночка, хлопая большими зелёными глазами, стояла возле косяка кухонной двери.

— Умывайся, доченька. Давай. И, правда, уже много время.

В ванне зажурчала вода. Тамара намочила кухонное полотенце, приложила к лицу.

— Мам, дядя Коля мне ещё вечером велел, чтоб я тебе если что, то сказала…

— Наташенька, что? Что? Что "если что"?

— Ну, я думаю, что вот счас и есть "если что". Он сказал, что возвращаться не будет.

Сердце у Тамары оборвалось.

— Возвращаться не будет, потому что никуда не уходит. Вот. Должен же он сына встретить? Ну, как ты не понимаешь?

Слёзы текли так, что при всем желании остановить их Тамара ничего поделать не могла. "Ну, вот. Наверное, это и есть истерика. Да, русской бабе только в истерику и впадать… А я хохлуша", — она поискала глазами часы.

— Девочки, девочки, давайте быстрее. Уже опаздываем, — умылась, чуть подкрасила припухшие губы. А больше ничего и не требовалось. Длинные чёрные ресницы и под стать им, будто кисточкой художника выписанные брови, да от слёз опухшие веки. Какая уж краска.

В детской раздался плачь.

— Ну вот, разбудили Танюшку. Мам, вы бы с Леночкой поменее шумели. А то пока ты её в садик водишь, мне хоть караул кричи.

Тамара, уже готовая к выходу, вернулась в спальню.

— Ну, ну, ну… Баюшки, баюшки, — ребёнок, увидев мать, немного повозился и успокоился.

— Мам, шли бы вы уж. Она скоро совсем проснётся.

— Идём. Идем. За привычной суетой душевная боль как-то сжалась, одеревенела. И этот кубик из боли с жесткими углами, поместился где-то в груди, отдавая болью под лопатку. Звонить вечером она не стала. И только вглядывалась в лицо третьей дочери. Странно, но Танюшка была так похожа на своих старших сестёр, будто и не было у них разных отцов.

— Мам, мама, телефон. Не слышишь что ли?

Громкость звонка на аппарате и вправду была убавлена, чтоб не тревожить служебными ночными звонками Танюшку, которая по причине своего малого возраста была изрядной рёвой.

Леночка стояла возле кровати и теребила Тамару.

— Иду. Вздремнула, наверно, — Тома вышла из комнаты.

— Ну, ты как? Том?! Это ты?

— Я.

— Ты почему не позвонила? Мне тут выкручивайся!

— Вот, не успела…

— Тома, потом будем нюни разводить. Как Танюшка? Ты её кормила?

— Ну, конечно. Что ж теперь голодом держать.

— Тома, ты мне перестань! Я тоже не железный. Совесть имей. Чем Танюшку кормила? Молоком? Ну, да понимаю. Я про грудь. А то пока меня нет там, наделаешь делов. Приучишь к соске. Дай Наталье трубку. Потом. Ну, потом. Наталью, говорю, позови.

— Наташа, как там мама? Рядом стоит? Ладно. Я буду говорить, а ты молчи если правильно. Если не правильно, говори "нет". Поняла? Чего молчишь? Тьфу!

— Наташа, ты чего стоишь и молчишь?

— Мам, я не молчу. Мы разговариваем.

Глава 35

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Ну, вот. Будто и никуда не уезжал. Не было позади казарменного быта, тяжелой солдатской работы и ноющей тоски по дому. Когда в первую армейскую ночь пришлось лечь на казенную кровать, а рядом в два этажа теснились такие же, кто-то храпел, кто-то ворочался, старослужащие слушали музыку и лампочку тушить не велели. До зубной боли вдруг полосонуло чувство, что так будет завтра, послезавтра и… ещё много-много дней. Уснул — как провалился в яму.

Ну, ладно. Все позади. Теперь дома. Вон с кухни тянет таким ароматом, что ноги сами туда несут. Вдруг вспомнилась армейская каша. Да… Он заглянул в родительскую спальню. Вешалка с рабочим костюмом отца почему-то висела на дверке гардероба, а не внутри, как обычно. Странно. Батя такой аккуратист. От костюма пахло любимым одеколоном отца. Вроде все как всегда. Но, какая-то странная напряженность в доме не давала покоя. На вечер были приглашены гости. Мать суетилась на кухне. А вот отец, который обычно помогает ей крошить лук, чистить рыбу, картошку, открывает банки, ну и командует "парадом", по его собственному выражению, ходил по квартире от окна к окну, лишь изредка заглядывая в кухню: "Тебе помочь?"

— Пап, случилось что-нибудь?

— С чего ты взял?

— Да ты какой-то сам не свой.

— Сегодня у нас праздник. Дела в сторону. Всё потом.

— Что "всё"? — насторожился Дмитрий. И в этот момент в дверь позвонили.

— Иди, Дмитрий Николаевич, открывай гостям, — как-то натянуто улыбнулся отец.

Вечер прошел шумно и суетливо. Компания сама собой разделилась на две половины. Взрослые вспоминали свою молодость, пели песни. Мужская часть подолгу курила на балконе. Молодежь, Дима и трое его закадычных друзей, посидев немного для приличия, ушли гулять. В дверях остановила мать:

— Дима, долго-то не ходите. Неудобно. Праздник в честь тебя.

— Да мы только немного пройдмся.

Вернулись, когда гости стали уже расходиться. Тетя Маша, уходя, уже в дверях, прижалась к Димкиному уху:

— Ну, слава Богу, отец твой образумился. Вернулся в семью. А то видать правду говорят: седина в голову — бес в ребро.

Сыто икнула и, дотянувшись, погладила замершего Димку по голове. С тем и вышла.

Выпить при родителях он постеснялся. Только первый тост пригубил. В этом отношении правила в их семье были строгими. Но тут, в голове зашумело как от вина. И странное материно письмо. И необычное поведение отца… Ну, мало ли. Может поругались, да помирились. Бывает. А в душе будто кошки заскребли.

Наконец все разошлись.

Отец, немного потоптавшись в праздничном костюме, спросил у матери:

— Пижаму мою старую не выбросила?

Мать молча подошла к плательному шкафу и подала отцу аккуратно сложенную, давно не ношеную пижаму.

— Ну, хватит с меня загадок.

Дмитрий усадил мать на диван. Напряженная тишина повисла в комнате.

— Поругались что-ли? — родители молчали, только из глаз матери беззвучно покатились слёзы.

— Ну, вы как дети малые. Уж кто там прав, кто виноват, столько лет вместе прожили, а туда же.

— Я виноват, — отец положил на стул так и не одетую пижаму.

— Мам, видишь? Ну?

— Димочка, папа ушел от нас. Это он тебя встретить. А так… — она уже не в силах была сдержать слез и размазывала их по щекам кухонным полотенцем.

— Как? Куда?

— Сын, так получилось. Я не бросаю твою мать. Я ей сколько раз говорил: помогать и содержать как прежде буду.

— И что, под старость лет, будешь бездомным жить?

— Почему же бездомным? У него теперь другой дом и семья другая. Какая старость?! Это я старуха. А он, он… У тебя сестренка есть.

— Батя, я не понял — ты бросил маму и ушел к какой-то б…

— Молчать! Как ты смеешь? Ты человека не знаешь!

— Не ори! Ишь, кино тут разыграл. Стыдно от людей. Вот и прячешься.

— Я не вор. Ни от кого не прячусь. А поступил честно, как мужик. Люблю я её. И она меня тоже. Сестра у тебя — Татьяна. А мать твою не обманывал, все честно сказал.

Дмитрий стоял у окна. В голове крутились образы смазливых девчонок, вот на одну из таких отец и променял мать.

— Уходи. Я тебя видеть не хочу. Он мать содержать обещал! Моя мать не содержанка. Понял? И без тебя не пропадем.

— Сынок, не надо. Нельзя так. Что бы ни случилось, а он твой отец.

— Если он останется, уйду я, — Дмитрий заметался по комнате.

— Зачем ты так, сынок? Сынок?

— Ну, как ты не понимаешь, мама, он нас бросил. Бросил! И мне в армию всё врал, вот и вся его честность!

— Сопляк! Ты мой сын! Как ты можешь со мной так говорить? Ты не имеешь права.

— Это ты теперь тут не имеешь права! — Дмитрий прямо поверх праздничной рубахи накинул свой солдатский китель и выскочил в коридор.

Николай Федорович почувствовал, как вдруг заныла мышца на груди, потом боль поползла под лопатку. Ноги ослабли и он, боясь упасть, схватился руками за угол шкафа, но предательский скользкий угол выползал из рук.

— Отдышусь. Сейчас, отдышусь…

— Дмитрий, помоги… Дима! Где ты?

— Ничего. Вернётся…

Скорая приехала на удивление быстро. И потому, как молоденькая фельдшерица сама бросилась звонить к соседям, чтобы помогли носилки спустить, было ясно — плохо, очень плохо.

— Сердечный приступ. Вот сейчас срочно в кардиологию. Вы не волнуйтесь. Вам сейчас волноваться нельзя.

Глава 36

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…

В реанимационную палату Тамару не пустили.

— Вот немного оклемается. Переведут в кардиологию. Вы не волнуйтесь так, — немолодая санитарка с сочувствием посмотрела на заплаканное лицо Томы.

— Да и опять же, сами посудите — куда я вас с таким лицом пущу?

— А что с ним?

— Зареванная вы. А ему сейчас надо думать, что все не так уж и плохо. А на вас как глянет — одно расстройство.

— Я завтра утречком приду. Всё как следует будет.

— Моё дежурство в восемь кончается.

— Я в семь прибегу. К восьми мне дочь в садик вести.

— Ничего не обещаю. Слышь? Ничего.

Холодные компрессы и валерьянка сделали свое дело. Ещё не было семи, а Тамара уже стояла у служебного входа. Боясь кого обеспокоить, тихонько постучала кончиками пальцев. Немного подождала. Никого. Уж было собралась повторить, как дверь приоткрылась, вчерашняя знакомая, выглянув, критически осмотрела её:

— Я у врача ещё вчера разрешение спросила. Сказала, что две-три минуты, не более. Поняла? Чтоб там никаких "ещё побуду".

— Да, да…

И она вошла в залитое ярким дневным светом помещение. На больничную палату оно мало походило. Возле каждой кровати стояли какие-то приборы. Да и сами кровати стояли далеко друг от друга. Сама-то она только в роддоме лежала. Так там по две к ряду. Рядом с Николаем стояла небольшая ширма, почти не раздвинутая. К одной руке подключена капельница, к другой — какой-то прибор.

— Коль, меня только на две минуты пустили. Ты молчи. А то выгонят и пока в общую палату не переведут — не пустят. Врач сказал — самое страшное позади. Коля, я самое главное скажу — люблю тебя.

— Девчонкам купи фруктов, скажи — я передал.

— Всё, всё… Успеете наговориться, если сейчас поостережетесь, — санитарка легонько подталкивала её к выходу.

Она наклонилась и коснулась своими губами его губ.

— Я как-нибудь ещё проберусь. Или вечером, или рано утром.

— Ладно, — но она заметила, его глаза чуть улыбнулись!

Через неделю врач, ещё молодая, на удивление обстоятельная женщина, присев на краешек кровати, немного помолчав, сказала:

— Что ж, будем готовить Вас к переводу в общую палату, хотя для Вас, если хотите, есть распоряжение предоставить отдельную.

— Не хочу. Что ж я там буду один как бирюк. На миру и смерть красна.

— Ну, зачем же Вы так? Тем не менее, должна Вас предупредить, что обширный инфаркт миокарда бесследно не проходит. Думаю, Вы это и сами понимаете. На восстановление трудоспособности уйдет немало времени. И… интимные контакты пока придется исключить. Впрочем, до выписки Вам ещё далеко. Так что подробную инструкцию отложим на потом, — и она улыбнулась. Николай заметил ямочки на щеках, и внимательный добрый взгляд.

— Ну, слава богу, переведут. Значит и вправду самое страшное позади. Самое… самое… Так, старый хрен. Куда же тебя, старый хрен, теперь деть, — весь смысл произошедшей с ним перемены он только сейчас стал осознавать. Ну, зачем молодой и красивой женщине живой труп? Нянькой при себе Тамару сделать? Нет! Этого он не допустит. А что допустит? Так, ну ладно, сейчас он болен и немощен, но он столько лет трудился на благо своей семьи, да и жена уж не молодая. Множество разных мыслей, порой совсем непохожих, кружились в его голове. Вот ведь, одно мгновенье и уже ничего не надо. Николай чувствовал, что с ним происходит не только физическая перемена, что-то поменялось в душе. Но умирать он не собирается. А про смерть на миру — это он так, к слову пришлось.

Постепенно он всё больше склонялся к мысли, что надо вернуться к первой жене. Тамаре жизнь не губить и себе, кто знает, сколько ещё теплых и солнечных дней господь пошлёт. Тем более что жена приходила, правда, стараясь не встретиться с Тамарой.

Сколько готовился к разговору с женой, а получилось всё не так, как ожидал.

— Ну, здравствуй, — она поближе пододвинула хромоногий стул, и аккуратно присела, поставила на колени сумку, из которой достала укутанную в полотенце стеклянную банку: "Тут пельмешки, как ты любишь".

Немного помолчав, добавила: "Наверно, уж в последний раз навещаю. Далее уж неудобно как-то. Да и Димка сердится".

— Сам-то ни разу не зашел, — хотел добавить что-то ещё, выплескивая свою обиду, но жена перебила:

— Первые-то сутки он так в приёмном покое и просидел. А потом, говорит, все обошлось. А теперь и вправду не хочет идти.

Неожиданно для самого себя Николай Фёдорович, забыв про приготовленные слова, спросил: "Ну что, домой-то заберёшь?" Хотел добавить: "Инвалида", да слово это застряло в горле.

— Коль, тебе ещё сколько лечиться? Не спеши. Если уход нужен, так я сам знаешь, всегда тут. Только врач говорит, что если соблюдать все рекомендации, да в специализированном санатории отдохнуть, то жизнь на этом не кончается.

— Так значит, отказываешься?

— Николай, давай об этом потом поговорим. Рано тебе ещё нервничать.

— Ну да, раз жизнь не кончается, то и нервничать ещё много придётся. А только я думал, вы с Димкой рады будете, что все как прежде.

— Прежнего уже не будет. И болезнь твоя тут не причем. Разлюбил ты меня. Что уж тут поделаешь?

Он хотел что-то сказать про никому ненужного инвалида, про пенсию… Но внутри словно что-то перевернулось. Да не пропадет он. И дочь свою младшую на произвол судьбы не кинет. А женщины, ну что ж, это вопрос второй… Поживем, увидим.

— Да я и сама хотела тебе предложить домой вернуться, но решила Диму подготовить, а он… Он — против.

— Да ладно причитать надо мной. Но ты права, приходить и верно уже не надо. Обойдусь. Не трать время.

— Коля, ну зачем ты так?

— Посетители, пожалуйте на выход. Влажная уборка, — и санитарка, громыхнув ведром, широким жестом в жёлтой резиновой перчатке, показала на дверь.

— Я потом, потом ещё приду, — она наклонилась и поцеловала его в щеку, прижалась своей к его лбу.

— Зла на тебя не держу. И ты не обессудь. А что будет дальше — жизнь покажет, — и она вышла, оставив на тумбочке тёплую стеклянную банку с домашними пельменями.

После обеда из ординаторской он позвонил старому другу, должность которого позволяла решать многие вопросы, и попросил, чтоб к выписке ему комнатку организовал. Понимающий баритон в трубке, кашлянув, приободрил: "Ладно. Мы с тобой ещё попьём коньячку. Тебе он теперь вроде как лекарство".

Тамара забегала по два раза на дню. Утром отводила Леночку в садик и прибегала к нему, буквально на минутку. Вечером они сидели в рекреации, как здесь называли четырёхугольный закуток с продавленным диваном и старым фикусом у окна. Она рассказывала о прошедшем дне, о детях. Он внимательно слушал и думал, как бы ей про комнату сказать. И уж было, совсем решился, да она его опередила.

— Коль, я тут с врачом говорила. Скоро домой, слава Богу. Я, правда, немного с ним поспорила, он прямо сразу и в санаторий тебя отправить хочет. Коля, да дома и стены помогают. Немного отдохнёшь от больничных стен, а там и в санаторий. Тут твой водитель приезжал. Привез путёвку с открытой датой, мол, как пожелаешь, и велел спросить, ту комнату, что ты просил, на тебя или сразу на сына ордер выписывать. Так я говорю, чего тут спрашивать, вон у нас какие хоромы. Конечно, о сыне беспокоится. Коля, ты не думай, я всё понимаю. Он твой ребёнок. Потихоньку всё как-нибудь образуется. Может, ещё в гости к нам приходить будет, — и она деловито засобиралась. — Так, я всё правильно? — спросила без тени сомнения, явно на всякий случай.

"Хорошо, что говорила долго. Успел сообразить. Это ей и в голову не пришло, что он… Ах, дурак, дурак", — в груди стало тепло и спокойно.

Глава 37

РОДНАЯ КРОВЬ

Акулина посмотрелась в зеркало. Потускневшее от времени, оно продолжало служить верой и правдой.

Поправила кончики капронового белого платка на голове, спрятала выбивающуюся на лоб ещё черную кудрявую прядь. Оглянулась на пустую комнату. И так ей стало не по себе. Комната в бараке на Бумстрое опустела. Иван переехал жить в "девятку" к Марии, Илья получил квартиру, да вот все у него как-то пошло наперекосяк. Тамара ушла. Он пьет до чертиков. Устинья, боясь оставить его одного, живет с ним. И лишь иногда приезжает домой.

Привыкшую к большой и дружной семье Акулину такой покой тяготил. Она по привычке варила большую кастрюлю щей, а за отсутствием едоков, ставила её на порог комнаты, чтоб не прокисла. По вечерам выходила на крыльцо барака, там, на деревянной лавочке, за самодельным столом коротали за картами, играя в подкидного дурака или лото, жители барака.

В один из таких вечеров, громыхнув деревянными бортами, напротив лавочки остановилась полуторка.

— Акулина Федоровна!? — окликнул знакомый голос, она как раз сидела спиной к дороге. Следом хлопнула дверка и, повернувшись, Акулина увидела Тамару. Та стояла возле подножки кабины в нарядном синем с красными розами шифоновом платье. Туфли на высоком каблуке, в руках маленькая сумочка.

— Здравствуйте, — поздоровалась с остальными Тамара.

— Здравствуй, — Акулина смущенно кашлянула. — В комнату-то пойдем?

— Конечно. Я, правда, ненадолго. Девчонки одни дома, — тоже с явным волнением ответила Тамара.

Войдя в комнату, окинула её взглядом. Всё по-прежнему. Ничего не изменилось. Присела на край такого знакомого дивана. Однако ни тоски, ни угрызений совести не почувствовала. Да и задерживаться здесь ей вовсе не хотелось.

— Тётя Лина, я приехала сказать, что и Вам и свекрови своей, Устинье Федоровне благодарна. Ничего худого от вас не видела. И не хочу, чтобы вы зло на меня держали, — от волнения дыхание у неё перехватило.

— Кваску? — Акулина взяла кружку.

— Спасибо. Резкий, — Тамара выпила почти всю.

— Пить некому. Не то, что раньше, настояться не успевал, — вздохнула Акулина. — Я в вашу жизнь не вмешиваюсь. Только вот что я, что Устишка, сильно о девчонках скучаем. Сама знаешь, выросла Наташка на наших руках. Как тут душе не болеть? Да и опять же, родная кровь…

— Я затем и приехала, — как-то даже с облегчением сказала Тамара. — Николай не против. Он говорит, что вы их родные бабушки. И если хотите, то в любое время можете приезжать к внучкам. Я это и хотела передать. Вот, это наш адрес и телефон. Можно и позвонить, — Тамара вытащила из сумочки половинку клетчатого тетрадного листка и положила его на край стола. Потом объяснила, как до них доехать. Ещё раз попросила позвонить, если соберутся, а то вдруг дома не застанут. Встала, посмотрела на Акулину своими большими карими глазами: "Прости, тётушка, если что не так". И вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Оставшись одна, Акулина подошла к комоду, достала портсигар, в котором деньги хранили, свернула бумажку, положила внутрь, задвинула на место ящик, и на минуту замерла. Тамара даже не обмолвилась об Илье. Будто и не было его в её жизни.

— Видать по всему, и помнить не хочет, — решила про себя Акулина.

Обычно Устинья приезжала домой в конце недели. Оставляла одну одежду, брала другую. Ходила в баню. Ну, что это за мытьё в "корытце"? Это она про ванну. А по вечерам, уже лёжа в постели, подолгу разговаривала с Акулиной, то замолкая, то вновь заводя разговор…

В этот её приезд обе сестры долго не могли уснуть. Разговор затянулся за полночь.

— Мне, ясное дело, Наташку, да и Ленку, увидать хочется. Да не могу я туда поехать. Кабы только девчонки там жили, а то и Томкин хахаль. Как Илюшка на энто дело посмотрит?

— Ну, не "хахаль" ни какой. А всё по-людски. Они зарегистрировались. И третью девчонку он на себя записал. Томка приехала, как картинка, а на твово Илюшку самим-то глянуть срам, не то, что людям показать.

— Может он так и не пил бы, если б она хвостом не крутила? — с явным неудовольствием выговорила Устинья.

— Она ему и квартиру оставила и на алименты не подала. Найди себе кого хошь и живи. Она не помеха. А он пьет без просыпу. Кому такой нужен? — возразила Акулина.

— Может Томка ему весь свет застит? От того и никого не находит и водку пьет, — заступалась за сына Устинья.

— Ладно, это дело уже сделано. А вот дёвчонок увидать душа требует. Да и им обида. Вроде бабушки не помнят о них. Сколь ночей Наташка у тебя под боком проспала? Помнишь ли? — тихо, с перерывами говорила Акулина.

Помолчав немного Устинья вздохнув, решила:

— Ты езжай. Подарки от нас с тобой подготовим. И своими глазами увидишь как там да что, и мне расскажешь.

На том и порешили.

Глава 38

В ГОСТЯХ

Акулина, поставив на стол швейную машинку, прострачивала по кромке новый носовой платок. Устинья сидела напротив, сжав между колен натруженные руки.

Вдруг Акулина подняла голову:

— Устишка, помнишь? — кивнула на машинку. И обе, переглянувшись, заулыбались, вспомнив давнюю историю.

Акулина что-то готовилась шить. Машинка также стояла на столе, а рядом на стуле устроилась Наташка, с явным намерением покрутить ручку.

— Не трожь, кому говорю! — спохватилась Акулина.

— Я немножко, — захныкала Наташка.

— Нет, и покель я жива, чтоб не трогала, без разрешенья. — Строжилась Акулина.

— Ладно. Зато когда ты умрешь, я буду сколько хочу ручку крутить! Правда, Вовочка? — Обратилась она за подтверждением к брату.

— Дура, ты! — такой ответ поразил Наташку.

— Ладно вам. Я покель помирать не собираюсь, а потому марш отсюда.

Вспомнив эту наивную детскую историю, обе женщины на какой-то миг окунулись в свою прошлую жизнь. И таким хорошим показался им тот прожитый период. Война кончилась. Сыновья Устиньи оба остались живы. Дочери вышли замуж. Внуки пошли. Про голод уж и думать забыли. И только боль о потерянных на войне мужьях мучила и томила, никак не уходя в прошлое. А теперь… Что теперь? Все живы, здоровы, если не считать пьяницу Илюшку, да может Бог даст образумится. А на душе было муторно, от чего и сами не знали.

Надев на себя новое шерстяное платье, чистая шерсть темно-зелёного цвета, сшито в ателье по её, Акулины, заказу. Ещё ни разу не одевала. Так про себя мысль таила, вдруг Тимоха объявится… Вот она это платье оденет… Ну да ладно, она потом ещё сошьет. Сумка с подарками стояла наготове. Отрез на платье для Наташки, Тамара хорошо шьет, будет Наташке обновка. Бумажный кулёк с конфетами, две банки сгущенного молока и пачка печенья. На дорожку присели. От волнения щёки Акулины порозовели, и она очень удивлялась Устиньиному спокойствию.

— Ну, живут в достатке, знамо дело. Тамару я знаю, девок в обиду не даст. Да и Наташка уж большая, ежли что — прибежала бы. Чай не за тридевять земель. Так что особо переживать не об чем, — рассуждала она. Акулина же только махнула рукой и направилась к выходу.

Жила Тамара в центе города. В огромном девятиэтажном доме. У Акулины даже голова закружилась, когда она, глядя вверх, попыталась определить, где же хоть примерно их окна. На восьмой этаж поднялась в лифте. Почему-то подумалось: "Прямо как в Москве".

Дверь открыла Тамара. И сразу засуетилась. Видно было, что не ожидала. Оказались все дома. Наталья, не раздумывая долго, пристроилась с ложкой к банке сгущенки. Тамара не знала, куда усадить гостью. Лена, вежливо поздоровавшись, продолжала заниматься своими делами. Младшая, Татьяна, её Акулина ещё не видела, сидела в кроватке, не то готовясь ко сну, не то только проснувшись.

— Ну, здравствуй Федоровна! — красивый статный мужчина в белой рубашке и наглаженных брюках вышел из спальни. — Выходит, по отчеству тёзки мы с тобой? Ничего, что я на "ты"? Все-таки не совсем уж и чужие, — улыбался он так спокойно и добродушно, что Акулина понемногу перестала смущаться. От угощенья отказалась, напомнив Тамаре о своей болезни, но за стол села. Николай Федорович оказался человеком душевным и, казалось, совсем простым, хотя Акулина знала, что начальник он большой. Слово за слово, разговор тёк сам собой. Потом хозяин взял гармонь… Положил на край голову, и пальцы тихонько пробежали по кнопкам.

Возвращалась Акулина, когда в окнах уже горели лампы. Автобус натружено гудел и медленно полз по городским улицам. Народу было мало. После работы все разъехались по домам. И Акулина, сидя у окна, погрузилась в свои мысли. Выходило, что Тамара живет хорошо, дети тоже не обижены. В доме достаток, чистота, уют. И видно, между собой у них лад. А с другой стороны, Наташку и Ленку родного отца лишила. Но тут же вспомнилась пьяная Илюшкина рожа и пропахшая перегаром, со старой рухлядью, вместо мебели, его квартира. Даже привезенный из Москвы телевизор давно сломался и стоял в углу без дела. Нет, не поворачивалась у Акулины душа осудить Тамару. А Устишка, что ж? Ясное дело, Илья ей сын. Тут смысла спорить нет. И она стала готовить слова, как бы так сказать Устинье обо всём увиденном, чтоб её не обидеть.

Глава 39

АНДРЮШКИНО ГОРЕ

Беда, как это чаще всего бывает, свалилась откуда не ждали. Приехала Анна. И как только она вошла, сразу стало ясно, с плохими вестями.

— Иван заболел. Лежит в больнице, — а сама места себе не находит. То присядет на краешек дивана, то подойдет к комоду, что-то рассматривая на нём.

— Не томи. Говори, что с ним, — Устинья продолжала стоять у печи, которую только что растопила.

— Увезли прямо с работы. Толком мне ничего не говорят. Да только я сама не первый день там работаю и знаю… — Анна замолчала, пытаясь сглотнуть подступивший к горлу комок.

— Испей, — Устинья зачерпнула из ведра кружку холодной воды.

— Диагноз, какой ставят-то? — спросила Акулина.

— Говорят — все органы по очереди отказывают.

— Да ты щё, девка, с ума сошла. У него ж косая сажень в плечах. Не пьет. Опять же живёте в достатке. С чего? — не хотела верить в худшее Устинья.

— Думаю с работы. Облучился он. От чего другого такое может приключиться? — Анна больше вытерпеть не могла и, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло, заплакала навзрыд.

Какое-то время в комнате стояла тишина.

Болел Иван и вправду недолго. Возле него дежурили по очереди Елена, у нее был неиспользованный очередной отпуск, Акулина, подменяясь на работе, и Анна, ей выписали больничный по уходу за больным. Устинья могла только навещать сына. Потому что ноги совсем плохо слушались свою хозяйку.

Похороны организовало предприятие. И вроде все чинно и благородно, только кому от этого легче? По желанию Устиньи похоронили на Шинном кладбище в Красноярске. Там уже целый семейный клан образовывался. Пережив потерю сына, Устинья, как она говорила, "совсем обезножила". Ходила, шлепая ступнями, с большим трудом. Однако засидеться не давал Илья. Постепенно превращаясь в беспробудного забулдыгу. Только материнский уход, хоть как-то и помогал поддерживать человеческий вид.

Тяжелее всех переживал потерю Андрей. О том, что Иван ему не родной отец, он не знал. Из малыша, у которого прорезался первый зуб, за прожитые годы Андрей превратился в подростка, когда всё в первый раз. И первая радость, и первое горе. То дома вещь отцову найдет: молоток, баночку сапожных гвоздей, то вечером в подъезде вдруг послышатся мужские шаги и будто к ним в квартиру… Отвлекай, не отвлекай, все было без толку. Мальчишка только глубже уходил в себя.

Как-то вечером бабушка Марфа вернулась домой, неся в руках подметку от своего ботинка.

— Андрюшка, глянь-ка. Жаль выкидывать. Ещё послужат. Прибил бы, — и протянула внуку ботинок с оторванной подметкой.

Андрей взял "лапу" — тяжеленную железяку, специально приспособленную для ремонта обуви. В своё время Иван научил сына и подмётки прибивать, и разные другие ремонтные работы производить. Присел на табурет, зажал "лапу" между колен, приспособил бабушкин ботинок, и низко наклонив голову, принялся за ремонт. Марфа, занимаясь своими делами, изредка бросала взгляд на внука. Уже давно перестал стучать молоток, а Андрей всё продолжал сидеть, согнувшись над железной "лапой". Она опустилась на колени возле внука. По заднику ботинка расползались мокрые капли. Покрасневший нос и чуть припухшие от слёз глаза больно кольнули её. Уж что только не пытались делать, тоска по отцу не отпускала мальчишку. И Марфа решилась на крайний шаг.

— Андрюша, ты, внучок, не плачь. Я, вот знаешь, уж коли такое дело, что тебе расскажу, — она перевела дыхание, набираясь решимости.

— С чего ты взяла? Я вовсе и не плачу. Так. Видишь, делом занят, — и он, аккуратно отставив "лапу" в сторону, отвернулся к окну.

— Внучок, Иван-то Родкин не родной тебе отец. Так что и убиваться так не след, — она хотела ещё что-то добавить, но Андрей резко повернулся в её сторону:

— Врешь ты всё! Врёшь!!! Я сколь себя помню столько и папку. А ты, а ты… Эх! — он выскочил из комнаты, схватив на бегу куртку с вешалки. Уже в дверях обернулся:

— Помню, маленький я, а лампочка близко. Это батя меня на плечах держит, — и выскочил, хлопнув дверью.

Проклиная всё на свете и собственную дурость, Марфа кое-как дождалась возвращения с работы Анны.

Уже стало темнеть, а Андрей все не возвращался. Анна обошла всех друзей и соседей. Обежала все лавочки в округе и подворотни. Домой вернулась сама не своя.

— Мама, ну кто, кто тебя просил?

— Хотела как лучше. Уж больно он убивается, — оправдывалась Марфа.

— То одна беда была у парня. А теперь две. Спасибо тебе, — выговаривала Анна.

— Ну чего ж теперь? Казни меня старую.

— Не о нас с тобой речь. Лишь бы с Андрюшенькой всё нормально обошлось, — Анна не могла найти себе места. То возле кухонного окна вглядывается в уличную тьму, то подойдет к комнатному, прижмется лбом — не идет ли кто. Только подъездная дверь хлопнет, вся в слух превращается, может это Андрюша.

Так всю ночь и прометалась.

А утром с первым автобусом отправилась в Красноярск, к Устинье. Вдруг там.

В бараке ещё редкие окна светились. Зато дымок от печных труб уже понимался к небу.

Анна с замиранием сердца стукнула в дверь, прислушалась к шаркающим шагам, узнала, Устинья.

— Кто? Кого бог такую рань послал?

— Это я, мама, Анна.

Брякнул дверной крючок, и Анну обдало теплым домашним воздухом. Она перешагнула через порог. Из приоткрытой печной дверки блики падали на старый диван. На нём, укутавшись в одеяло и прижавшись к дерматиновой спинке, сидел Андрей.

— Андрюшенька, — только и смогла выговорить Анна.

— Ну что, Анна, малый-то тут невесть что говорит. Мол, отец не родный… — опережая её слова, заговорила Устинья.

— А я ему, ты в зеркало-то смотрелся. Родкин ты. И вся недолга. А уж какие толки люди толкуют, внимание не оборачивай.

Анна присела на край дивана. Обняла сына.

— Мам, прости. Сам не знаю, как так получилось. Только всё равно не понимаю, как баба Марфа могла? Зачем?

— Ну ить жаль тебя. Хотела тебе облегченье сделать, а вышло вон как, — пояснила Устинья.

День за днём, как листки перекидного календаря, промелькнули ещё три года, и Анна решила рассказать Андрею всю правду.

С трудом подбирая вроде уже давно подготовленные и обдуманные слова, она присела на табурет у кухонного стола и замолчала, не решаясь продолжить самой же начатый разговор. Молчание не было тягостным. Андрей, сидя рядом, чинил электроплитку. Возился с нехитрой работой, иногда поднимая на неё свои серые глаза.

— Мам, ты не думай ничего такого… Тогда ночью… Ну, у бабушки Устиньи… Мы с ней полночи проговорили… я папу помню и…люблю. Всё как было, ну когда он жив был…

— Сынок, я… я не хотела тебя обманывать. Понимаешь, так уж… — она замялась, подбирая слова.

— Ты мне самого лучшего в мире отца нашла. Ладно. Давай об этом больше не будем. А?

Content

Буденкова Татьяна Женская верность

Буденкова Татьяна Женская верность

Глава 1 ВЕЧЕР В ПЯТИЭТАЖКЕ

Глава 2 АКУЛИНА

Глава 3 СИБИРЬ

Глава 4 ПОКРОВСКОЕ

Глава 5 ЖИТЬЁ ГОРОДСКОЕ

Глава 6 ОКУНЬКИ

Глава 7 БАБОНЬКИ

Глава 8 ДОЧЕНЬКА

Глава 9 БУМАЖКА

Глава 10 ПРОХОДИТ ВСЁ

Глава 11 СУДЬБА — ЦЫГАНКА

Глава 12 НА НОВОМ МЕСТЕ

Глава 13 ПОВИДЛО

Глава 14 КОЛГАН — ТРАВА

Глава 15 КОЛЧЕНОЖКА

Глава 16 ПРИЁМЫШ

Глава 17 ЗОЛОТАЯ МОЯ, ЗОЛОТАЮШКА…

Глава 18 БИЙСК

Глава 19 СЕМЬЯ

Глава 20 А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 21 КВАРТИРА НА КАМЕННОМ

Глава 22 БАРАЧНАЯ КОММУНАЛКА

Глава 23 ДЕТСТВО РАБОЧИХ ОКРАИН

Глава 24 ИВАН ДА МАРЬЯ

Глава 25 АННА

Глава 26 МОТОЦИКЛ

Глава 27 ВОТ МОЯ ДЕРЕВНЯ, ВОТ МОЙ ДОМ РОДНОЙ…

Глава 28 МОСКВА

Глава 29 АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ

Глава 30 МОРОЖЕНОЕ

Глава 31 ТЁПЛАЯ РЕЧКА

Глава 32 ИЛЮШКИНЫ ДЕТИ

Глава 33 ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Глава 34 СЕДИНА В ГОЛОВУ…

Глава 35 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 36 ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…

Глава 37 РОДНАЯ КРОВЬ

Глава 38 В ГОСТЯХ

Глава 39 АНДРЮШКИНО ГОРЕ