Виктор Петрович Поротников

Грюнвальдское побоище. Русские полки против крестоносцев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ВДОВА-ОХОТНИЦА

В село Кузищино приехал как-то осенью тиун боярина Самовлада Гордеевича, который являлся потомственным владельцем этого села. Тиуна звали Архипом, но было у него и прозвище Тумарь. На диалекте смоленских кривичей тумарь означает «скупец, скряга».

Село Кузищино затерялось в густых лесах, от города Дорогобужа сюда вела единственная дорога, и та была вся в ухабах.

Архип прибыл в село верхом на коне, в сопровождении двух боярских гридней. Он сразу направился по извилистой деревенской улице, разбитой тележными колеями, к покосившейся избе, стоящей на отшибе.

Начало сентября в этом году выдалось теплое и не дождливое.

Кузищинские смерды, пользуясь столь благостной погодой, торопились управиться со всеми делами в поле и на огородах. Вот и в этот вечер: солнце уже почти скрылось за макушками вековых сосен, а жители деревни только-только потянулись с полей к своим избам, издали напоминавшим стога сена из-за крыш, укрытых соломой.

Немало любопытных мужских и женских глаз поглядывали на троих богато одетых всадников, которые спешились возле неказистого жилища здешней вдовы-охотницы по имени Мирослава. Она одна во всей деревне не пахала, не сеяла, довольствуясь круглый год лесной дичью и рыбным промыслом.

Мирослава загоняла кур в курятник, когда ее через невысокий тын окликнул тиун Архип, слезая с коня.

– Пустишь ли, хозяйка, на постой? – промолвил Архип, входя во двор через скрипучую калитку. – Вот, ехали мимо, решили навестить тебя.

Архипу уже доводилось бывать в Кузищине, наезжая сюда то вместе с боярином, который любил поохотиться в здешних дебрях, то с боярским сборщиком налогов. Здешние селяне хорошо знали Архипа, от его дотошного нрава пострадали многие недоимщики.

– Нескладно лжешь, Тумарь, – ворчливо обронила Мирослава. – Никогда прежде ты на моем дворе на постой не останавливался, всегда находил избу попросторней моей.

– Что верно, то верно, – неловко усмехнулся Архип, – но ныне я приехал к тебе, Мирослава, по поручению боярина Самовлада Гордеевича.

– За что это почтил меня боярин такой честью? – Мирослава взглянула в лицо Архипу. – Недоимок на мне вроде нету.

– Мне бы с тобой с глазу на глаз потолковать, хозяюшка, – просительным тоном проговорил Архип, переминаясь с ноги на ногу.

Мирослава внешне была статная и крепкая, широка в плечах и бедрах, с большой грудью, с сильными руками. В ней сила сочеталась с женственностью. В синих очах этой сорокалетней женщины было нечто такое, что вгоняло в смущение многих мужчин, знатных и незнатных, с коими ей доводилось встречаться. Мужа Мирославы загрыз медведь-шатун, это случилось больше десяти лет тому назад. С той поры Мирослава замуж больше так и не вышла, жила ради детей своих, сына и дочери.

Мирослава молчаливым жестом пригласила тиуна в дом. Архип уселся на скамью возле печи, сняв с головы шапку-мурмолку.

– А дети твои где, хозяюшка? – как бы между прочим поинтересовался тиун, оглядывая низкий потолок, бревенчатые потемневшие стены со мхом в пазах, небольшие оконца, затянутые бычьим пузырем.

– Дети мои в лесу, вернуться вот-вот должны, – ответила Мирослава, присев у стола на табурет. – А посему излагай свое дело поскорее, Тумарь.

– Не серчай, хозяюшка, что начинаю прошлое ворошить, – начал Архип, не зная, куда деть свои руки. – Я человек подневольный, что боярин мне велел, то и выполняю.

– Ну, ладно, не томи! – нахмурилась Мирослава. – Молви, с чем пожаловал.

– Хозяин мой желает принять сына твоего в свой дом, – промолвил Архип, не смея встретиться взглядом с Мирославой, – ибо это его родная кровь. Ты же родила Горяина от Самовлада Гордеевича. Это всем ведомо.

– Верно, понесла я первенца своего от Самовлада Гордеевича, который надругался надо мной спьяну, – усмехнулась Мирослава. – Это тоже всему селу известно.

– Что было, то было, – смутился Архип. – Пусть принудил тебя боярин силой к совокуплению, зато какого сына-красавца ты от него родила! Это, душа моя, поважнее обид и злобствований.

– Я зла на хозяина твоего не держу, Тумарь, – пожала плечами Мирослава, – но и сына своего к нему не отпущу. С какой такой радости? Двадцать лет Горяша мой рос не признанный своим истинным отцом, и вдруг в боярине Самовладе проснулись отцовские чувства! Передай боярину, Тумарь, что мы в его благодеяниях не нуждаемся.

– Но… – начал было Архип, комкая в руках шапку.

– Разговор окончен! – прервала его Мирослава, поднявшись с табурета.

– Я не все еще поведал тебе, хозяюшка, – сказал Архип, всем своим видом показывая, что так просто не уйдет. – Сначала выслушай до конца, а уж потом и решение принимай. И не руби с плеча, Мирослава. Обидел тебя когда-то Самовлад Гордеевич, но ныне бог его так наказал, что хуже некуда.

Тон, каким Архип произнес эти слова, и выражение его глаз подействовали на Мирославу интригующе. Она медленно, словно нехотя, села на прежнее место.

– Этим летом князь литовский Витовт ходил с ратью в Жемайтию, дабы пресечь бесчинства немцев, творимые там с местным населением, – продолжил Архип. – Вместе с литовскими полками в этом походе участвовали и наши смоленские князья. Самовлад Гордеевич состоит на службе у дорогобужского князя Федора Юрьевича, поэтому он вместе с обоими своими сыновьями тоже побывал на этой войне в составе дорогобужской дружины. В сече на реке Венте немецкие рыцари убили обоих сынов Самовлада Гордеевича, а его самого так мечами иссекли, что до дому гридни довезли его чуть живого. Вот так-то, хозяюшка. – Архип покачал головой и тяжело вздохнул. – Лекари говорят, вряд ли выживет боярин Самовлад с такими ранами, да и годов-то ему уже немало. Прежней крепости в теле у него нету.

– Сочувствую твоему хозяину, Тумарь, – сказала Мирослава. – Но при чем здесь мой сын?

– После гибели сынов у Самовлада Гордеевича остались лишь три дочери, – пустился в разъяснения Архип. – Жена у боярина померла четыре года назад. Он путался с разными наложницами время от времени, две из них разродились от него, но тоже дочерьми. Вот и получается, хозяюшка, что без твоего сыночка боярину Самовладу ну никак не обойтись! Наследство у него немалое, ежели все дочерям оставить, так они замуж повыходят и растащат все богатства по мужниным родственникам. Род у Самовлада Гордеевича древний и в Дорогобуже всем хорошо известный. Предки его служили еще Ярославу Мудрому. Не хочет хозяин мой, чтобы род его пресекся. Потому-то, едва оклемавшись, Самовлад Гордеевич велел мне ехать сюда, в Кузищино. Он готов повиниться перед тобой, Мирослава, готов златом и шелками тебя одарить, лишь бы ты отпустила к нему сына своего. Неужто ты не сжалишься над человеком, который уже одной ногой в могиле стоит.

Архип умолк и в ожидании уставился на Мирославу почти с мольбой в глазах.

– Пусть не покажутся тебе злорадством мои слова, Тумарь, но такова уж участь боярская стоять в сече подле князей, – после долгой паузы промолвила Мирослава. – Это, без сомнения, честь – сложить голову под стягом княжеским в битве, токмо я для своего сына такой чести не хочу. Слово мое прежнее: сын мой со мной останется. Уж не обессудь, Тумарь.

Архип опечалился, завздыхал. Он был смущен и раздосадован такой непреклонностью Мирославы.

Со двора донеслись юные звонкие голоса, затем девичий смех. Было слышно, что в этом непринужденном разговоре участвуют и молодые гридни, ожидающие Архипа снаружи.

– Ну все, Тумарь. – Мирослава поднялась и направилась к двери. – Дети мои вернулись. Прекратим нашу беседу.

Архипу ничего не оставалось, как подчиниться. Тиун вышел из избы на двор вслед за Мирославой.

Боярские гридни при виде Архипа враз посерьезнели и отступили в сторонку. Красивая статная девушка горделивым жестом указала на две корзинки, полные черники, с довольной улыбкой обращаясь к Мирославе:

– Гляди, матушка, сколь ныне ягод в лесу! Было бы у нас четыре корзины, и те наполнили бы.

– Это где же вы побывали? – промолвила Мирослава. – Неужто до лухариной пади добрались?

– Нет, матушка, – ответил Мирославе ее сын, – мы дальше Сухого озера не заходили.

Сыну Мирославы было двадцать лет, это был высокий широкоплечий юноша с густыми светло-русыми вьющимися волосами, с небесно-голубыми глазами. Он был одет в замшевую длинную рубаху и суконные темные порты, заправленные в короткие сапоги без каблуков.

Дочери Мирославы было семнадцать лет, она совершенно не походила на своего брата. У Ольги были серо-голубые очи, опушенные столь длинными ресницами, что из-за этого цвет ее глаз казался скорее светло-карим. Черные волосы Ольги были заплетены в длинную косу. В чертах ее лица явственно проступало смешение кровей – славянской через ее мать и одного из поволжских племен: отец Ольги был наполовину черемисом. Ростом Ольга была на целую голову ниже брата. Она была прекрасно сложена, унаследовав от матери округлые полные бедра, тонкую талию и пышную грудь.

Архип ответил на приветствие Горяина и Ольги таким цветистым выражением, каким обычно приветствуют детей княжеских или боярских, чем даже слегка смутил брата и сестру.

– Почто это ты, Архип Семеныч, возвеличиваешь нас с Горяшей, – со смущенной улыбкой обратилась к тиуну Ольга. – Мы ведь люди простые, не имовитые.

– Кто-то не имовитый, это верно, – с таинственной полуухмылкой проговорил Архип, – А кто-то достоин лучшей одежки и лучшей доли… Но не ведает того.

Брат и сестра недоумевающе переглянулись.

– Ступай-ка прочь отсюда, Тумарь! – рассердилась Мирослава. – Не о чем нам больше толковать! На ночлег я тебя все равно не пущу, тесно у нас в избе.

Архип отвесил Мирославе поклон, бормоча извинения, и тут же покинул двор вдовы-охотницы вместе со своими гриднями.

– На что это тут намекал Архип Семеныч? – промолвил Горяин, глядя на троих всадников, удаляющихся в сторону дома деревенского старосты. – Я что-то ничего не понял.

– И я ничего не поняла, – вставила Ольга, теребя мать за руку.

– Не обращайте внимания, милые, – небрежно обронила Мирослава. – Тумарь умником прослыть хочет, вот и пытается говорить загадками. Берите корзины, идемте в избу. Ужинать пора.

* * *

Мирослава полагала, что своей непреклонностью и неприступностью надолго отбила желание у боярского тиуна ворошить прошлое, но не тут-то было.

Хитрый Архип, зная людские слабости, решил подобраться к вдове-охотнице совсем с другой стороны.

Остановившись в доме сельского старосты, тиун уже на следующий день стал вызывать к себе по одному местных мужиков-недоимщиков, ведя с каждым задушевную беседу. Так продолжалось несколько дней.

Однажды Мирославу остановил прямо на деревенской улице сельский староста Карп. Это был довольно въедливый старичок, который, несмотря на преклонные лета свои, имел отменную телесную крепость. Он имел прямую осанку, твердую поступь, был зорок и не туг на ухо. В Кузищинской сельской общине от решений Карпа зависело многое. Староста являлся неким связующим звеном между боярином и зависимыми от него смердами.

– Ай-ай, Мирославушка! – с некой укоризной в голосе заговорил Карп, качая седой бородкой. – Привалило тебе счастье, а ты воспользоваться им не желаешь. Неразумно это! Нехорошо, голубушка.

– Ты о чем это, Карп Савельич? – насторожилась Мирослава, поставив на землю ведерко с солодом.

– Боярин Самовлад готов принять сына твоего под свое родительское крыло, а ты противишься этому, – ответил староста. – Умерь свою обиду на боярина, то дело прошлое. О счастье сыновнем подумай, голуба моя.

– Это тебе Тумарь наплел, так? – Мирослава грозно сдвинула брови. – Дубина по нему плачет! Вот прихвостень боярский!

Подхватив деревянное ведро с солодом, Мирослава зашагала дальше по улице, не слушая увещеваний старосты, который что-то бубнил ей вслед с плохо скрываемой досадой.

Придя домой, Мирослава только утерла пот со лба, а к ней на двор уже пожаловали ее соседи Мстирад и Парфен. Оба были многодетные и по уши в долгах. Они без обиняков завели разговор о том, что тиун Архип готов простить им все недоимки, если они уговорят свою упрямую соседку уступить боярину Самовладу.

– Отпусти Горяина на несколько дней в Дорогобуж, – молвил Мирославе Парфен. – Уважь ты боярина, душа моя. Пусть Самовлад перед смертью на сыночка посмотрит.

– Как только Самовлад отдаст богу душу, так Горяин сразу же домой вернется, – поддержал Парфена Мстирад. – Тем самым ты и нас, горемычных, от долгов избавишь, и Горяину дашь возможность в боярских хоромах пожить. Разве плохо, Мирослава?

Ничего не ответила соседям Мирослава, выпроводив их за ворота. Обещала подумать над их словами, хотя в душе была верна своему прежнему решению. Как можно отдать любимого сына в чужой дом!

В последующие дни все повторилось для Мирославы сызнова. К ней шли односельчане, мужи и жены, и у всех на устах была одна и та же просьба. Людям казалось, что Мирослава своей уступкой боярину Самовладу может запросто избавить всю общину от тяжких долгов.

Глава вторая

ГРИДЕНЬ ГЛЕБ

С утра пораньше Мирослава устроила суровый допрос своей дочери.

– Зачем ты даришь улыбки этому гридню? – молвила вдова, поджигая бересту и подкладывая ее к сухим дровам, сложенным в печи. – О чем ты так долго ворковала с ним вчера вечером возле калитки?

Мирослава заплетала волосы в косу, сидя на скамье.

– Мы говорили с ним о сущих пустяках, матушка, – заметно смутившись, ответила Ольга. – И вообще, Глеб приходит не ко мне, а к Горяину.

– Приходит-то этот гридень, конечно, к Горяину, однако с помыслами о тебе, – проворчала Мирослава, присев на корточки возле печной топки. – Приятный младень, ничего не скажешь, но он боярского рода, и мы ему не ровня. Запомни это, дочь.

– Матушка, можно мне спросить тебя о… – Ольга запнулась, не смея продолжить.

– О чем? – не оборачиваясь, проговорила Мирослава.

– Правда ли, что отцом Горяши является боярин Самовлад?

Мирослава распрямилась и повернулась к дочери.

– Истинная правда, – с тяжелым вздохом ответила она.

– Выходит, Горяша ровня Глебу, – заметила Ольга.

– Глебу, а не тебе, глупая, – проворчала Мирослава.

После беседы с дочерью у Мирославы состоялся разговор с сыном, когда тот, позавтракав, удалился под навес в углу двора, где он мастерил стрелы для своего охотничьего лука.

Видимо, Горяин в душе был уже готов к этой непростой беседе с матерью, поскольку он сам пришел ей на помощь, видя, как нелегко Мирославе говорить ему о том, что так долго было тайной для него.

– Не переживай, матушка, – сказал Горяин, – тебя я не променяю на отца-боярина. И ехать в Дорогобуж я не собираюсь.

– Тебе все же придется поехать в Дорогобуж, сынок, – с печалью в голосе промолвила Мирослава. – Односельчане наши проходу мне не дают, ибо Тумарь-хитрец на свою сторону их перетянул обещанием простить им все недоимки, ежели они уговорят меня уступить боярину Самовладу. Самовлад, сказывают, плох совсем и желает перед смертью с тобой повидаться. Не могу я идти одна против всей общины, сынок. Коль простит боярин долги всей нашей деревне, то люди нам с тобой будут за это благодарны.

Горяин понимающе покивал головой, всем своим видом показывая, что он готов поехать в Дорогобуж по воле матери, но сам туда ни за что не поехал бы.

Если тиун Архип плел свою интригу, не выходя из дома сельского старосты, то оба его гридня все это время были предоставлены самим себе. Один из них, по имени Фома, свел знакомство со здешним скорняком, который сам был когда-то воином. С утра и по вечерам Фома наведывался на двор к скорняку, где стоял тяжелый запах свежесодранных коровьих и лошадиных шкур, дабы в компании со своим новым знакомцем осушить очередной жбан пива или медовухи.

Гридень Глеб ежедневно встречался с Горяином и его сестрой, помогая им по хозяйству или гуляя с ними по лесу. В эту осеннюю ягодную пору из Кузищина ежедневно отправлялись на промысел в лес и стар и млад.

Горяин видел, что у его сестры к Глебу не просто симпатия, но чувство более сильное, это читалось по ее глазам, по тому, как Ольга будто бы невзначай слегка прижимается к плечу Глеба, как она протягивает ему руки при каждой встрече, как ласково ерошит волосы на голове Глеба.

Однажды вечером Горяин застал Ольгу и Глеба целующимися. Влюбленные спрятались за баней, но Горяин отыскал их и здесь.

– Пострелица, тебя мать кличет, – сказал Горяин, обращаясь к сестре. – Уж извините, голубки, что потревожил вас.

– Мог бы сказать матушке, что не нашел меня, – надулась Ольга.

Глеб смущенно топтался в лопухах у нее за спиной.

– Ты же знаешь, Оля, что мою ложь матушка сразу распознает, – проговорил Горяин и направился было прочь, но задержался на месте. – Я жду тебя у ворот.

Частокол, окружавший подворье вдовы-охотницы, лишь упирался в баню с двух сторон, поэтому половина бани оказывалась как бы по ту сторону ограждения. В прежние времена Ольга, если была чем-то обижена на мать, убегала со двора и пряталась за баней среди зарослей крапивы и сорной травы. Это было ее любимое укромное место.

Простившись с Глебом, Ольга наконец пришла к ожидающему ее у ворот брату.

– Матушке об увиденном молчок! – строгим голосом предупредила Ольга брата, заглянув ему в глаза.

Горяин только молча улыбнулся с выражением снисходительного благородства на лице. С самых юных своих лет он был поверенным многих тайн своей младшей сестры.

Ольга условилась с Глебом, что завтра поутру они опять пойдут в лес за ягодами.

Глеб поднялся чуть свет. Умывшись и наскоро перекусив, он поспешил к избе вдовы-охотницы, кутаясь в свой красный военный плащ. Пройдя по переулку, в конце которого стоял дом сельского старосты, Глеб неожиданно столкнулся лицом к лицу с тремя крепкими местными парнями. Один из них, рыжий и веснушчатый, преградил Глебу путь, выйдя из-за ствола кудрявой березы. Двое других выскочили из-за забора, за которым находился чей-то огород.

– Гляди-ка, Кирюха, сынок боярский чуть глазки продрал от сна и уже на свидание полетел, как птица-гоголь! – с усмешкой проговорил самый долговязый из парней, обращаясь к рыжему. – Гляди, какой плащик на плечи-то накинул. Ну, прямо королевич!

– Ходит в одиночку по чужой деревне и никого не боится, – вставил рябой детина с выгоревшими на солнце длинными волосами. – На девок наших таращится, а сестре Горяина просто проходу не дает! Ну и удалец!

Рябой скривился в недоброй ухмылке.

– Послушай, удалец, – рыжеволосый Кирюха подступил вплотную к Глебу, – ты на чужой каравай рта не разевай, а то ведь можешь и без зубов остаться. В своем Дорогобуже девок себе высматривай, нечего к Ольге каждый день таскаться! Уразумел?

– Нет, не уразумел, – проговорил Глеб, высвобождая руки из-под складок плаща. Он уже понял, что потасовки не избежать.

– Тогда пеняй на себя, боярич, – процедил сквозь зубы конопатый Кирюха. – Врежь-ка ему, Матюха.

Долговязый Матюха хотел было двинуть кулачищем сбоку Глебу в челюсть, но тот ловко увернулся и, схватив рыжего за грудки, отшвырнул его в сторону. На Глеба навалился сзади рябой детина, обхватив его мощными руками, словно металлическими скобами.

– Держи его крепче, Митяй, – промолвил Кирюха, поднявшись с земли. – Сейчас я этому удальцу зубы пересчитаю!

Однако рыжеволосый Кирюха успел только замахнуться, но ударить не успел. Глеб первым нанес ему сильный удар сапогом в колено, затем он ударом головы расквасил нос Митяю, который тут же выпустил его из своих стальных объятий. Сбросив с себя плащ, Глеб набросился на долговязого Матюху. Он не бил его кулаками, но, уворачиваясь от его ударов, раз за разом ловил противника на захват и швырял наземь то через бедро, то через плечо. Матюха мигом вскакивал на ноги, свирепея от собственного бессилия, бросался на Глеба с кулаками и опять попадался на захват или подсечку. Наконец, промахнувшись в очередной раз, Матюха со всего маху налетел на высокий тын и осел, полуоглушенный, на сырую от росы траву.

Глеб вновь набросил на плечи свой красный плащ, перешагнул через корчившегося от боли рыжеволосого Кирюху и, насвистывая, зашагал дальше.

Глава третья

КАРА НЕБЕСНАЯ

В путь-дорогу Горяина провожала вся деревня. Все радовались столь внезапному избавлению от долгового бремени. Кто-то желал Горяину счастья и удачи, кто-то благословлял его на новую жизнь, кто-то поздравлял его с обретением богатого и знатного отца… И только Мирослава выглядела хмурой и замкнутой среди улыбающихся радостных лиц своих односельчан. От Кузищина до Дорогобужа всего полдня пути.

В дороге тиун Архип на все лады расхваливал боярина Самовлада, желая, чтобы Горяин проникся к своему отцу хоть каким-то уважением. Горяин ни о чем Архипа не расспрашивал, все больше помалкивал. Более разговорчив Горяин был с гриднем Глебом.

В Дорогобуже хоромы боярина Самовлада стояли возле самого княжеского детинца. Архип и его спутники вступили на боярское подворье, когда над городом уже сгустились сумерки.

Боярская челядь увела притомившихся коней в конюшню. Архип, дрожа от волнения, поспешил в светлицу на втором ярусе терема, где лежал израненный Самовлад Гордеевич.

Боярин пребывал в полузабытьи, но едва до его слуха донесся голос Архипа, как он мигом очнулся и открыл глаза. Нетерпеливым жестом больной велел лекарю пропустить к нему тиуна.

Стащив с головы шапку, Архип склонился над своим ослабевшим от ран господином.

– Исполнил ли ты мое повеление, друже? – прошептал Самовлад Гордеевич. – Привез ли сына моего?

– Исполнил, господине, – негромко ответил Архип. – Здесь сын твой. Только что мы приехали из Кузищина. Сына твоего Горяином кличут. Молодец – просто загляденье!

– Приведи его сюда, – чуть громче промолвил Самовлад Гордеевич. На его бледном лице вспыхнул слабый румянец, вызванный сильнейшим волнением.

Архип с поклоном удалился из опочивальни, стараясь не топать сапогами по дубовым половицам.

Горяин впервые в жизни оказался в столь огромном доме, полном слуг. Он выглядел немного растерянным. Когда Архип повел его в боярскую ложницу, Горяин несколько раз споткнулся на крутых ступенях, ведущих наверх.

В ложнице, озаренной мягким желтым светом нескольких свечей, Горяин увидел могучего бородатого мужчину с немного изможденным лицом, лежащего на широкой кровати под толстым шерстяным одеялом. Длинные волосы больного были заметно светлее его темной с проседью бороды.

Горяин застыл на месте, ощутив на себе его пристальный взгляд. Архип мягко подтолкнул юношу вперед, ободряюще прошептав:

– Смелее, младень! Это и есть твой отец.

– Присядь, сынок, – тихим голосом промолвил боярин. – Благодарю тебя, что согласился приехать ко мне. Видишь, я тут от ран загибаюсь. Уж и не знаю, сколько еще протяну. Поговорить мне надо с тобой.

Архип придвинул к кровати стул и тем же мягким жестом усадил на него нерешительного Горяина. Потом тиун направился к двери и потянул за собой толстого лекаря, который с нескрываемым любопытством взирал на все происходящее перед ним.

– Господь наказал меня за грехи мои, – заговорил боярин после долгой паузы, не спуская глаз с Горяина. – Грешил я много, когда молодой был. Да и в зрелые года свои тоже нагрешить успел. Теперь, ежели помру, то род мой пресечется, ибо в потомстве у меня остались одни дочери, которые со временем все едино по чужим семьям разъедутся. – Больной вздохнул поглубже, чтобы придать большую силу своему голосу. – На тебя вся моя надежда, Горяин. Ибо ты – мой сын. С матерью твоей я поступил некрасиво двадцать лет тому назад, силой затащил ее в постель. За это я готов ныне повиниться и перед ней, и перед тобой, сынок. Рассказывала ли тебе обо мне твоя мать?

– Нет, не рассказывала. – Горяин отрицательно помотал головой. – Я лишь недавно узнал, что… Что мой отец – боярин.

– Это похоже на твою мать, – проговорил Самовлад Гордеевич. – Она гордая и независимая! Здорова ли она?

– Здорова, – ответил Горяин, неприметно оглядывая обширный покой с высоким потолком и бревенчатыми стенами.

– Есть ли у тебя еще братья? – вновь спросил Самовлад Гордеевич.

– Нет, токмо сестра Ольга, – сказал Горяин.

– Почто мать твоя сюда не приехала?

Горяин молча пожал плечами, хотя прекрасно знал истинную причину нежелания своей матери ехать в Дорогобуж.

– Согласишься ли ты признать меня своим отцом? – после недолгого молчания спросил Самовлад Гордеевич. – Для меня сие очень важно, сынок.

– Твое отцовство я готов признать, боярин, – промолвил Горяин, – но жить в твоем тереме не хочу. Я погощу у тебя несколько дней и вернусь обратно к сестре и матери, в село Кузищино. Там мой дом.

– Ты можешь и мать с сестрой в мой терем пригласить, места здесь всем хватит, – сказал Самовлад Гордеевич. – Им ни в чем тут отказа не будет. Слово даю, сынок.

– Матушка не поедет сюда, а значит, и Ольга тоже не поедет, – возразил Горяин. – И уговаривать их бесполезно, боярин. Тиун твой уже пытался это делать.

Беседа отца с сыном, впервые увидевшим друг друга, получилась недолгой. Как ни удерживал Архип лекаря за дверью опочивальни, тот все равно прорвался к раненому, беспокоясь за его самочувствие.

– Понять этого толстяка можно, – молвил Горяину Архип, шагая с ним по теремным переходам в трапезную. – Ему за лечение боярина звонкой серебряной монетой платят, вот он и старается изо всех сил. А как помрет Самовлад Гордеевич, так лекаря этого в шею вытолкают из терема. Уж я-то знаю! – Архип усмехнулся было, но поймав на себе холодный взгляд Горяина, поспешно проговорил: – Токмо ты не подумай, дружок, что я желаю смерти отцу твоему. Я многим Самовладу Гордеевичу обязан! Служу ему уже который год. Бывало, делил с ним и радости и горести. Потому и тебя прошу, младень, не бросай его, пропадет он без тебя!

В трапезной за ужином собрались все дочери Самовлада Гордеевича: три законные от его покойной жены и две, рожденные наложницами.

Боярышни так и впились глазами в своего нежданно обретенного брата, о котором они тоже узнали недавно, еще перед отъездом Архипа в Кузищино. Девушки полагали увидеть эдакого деревенского увальня, курносого и с веснушками, в грубой полотняной рубахе и онучах. А перед ними предстал статный стройный молодец, кудрявый, голубоглазый, с правильными чертами лица, одетый в синие суконные порты и белую льняную рубаху с красным оплечьем. На ногах у него были добротные яловые сапоги. Рубаха была подпоясана узорным пояском, на котором висел нож в ножнах.

– Здравствуйте, красавицы! – с приветливой улыбкой обратился к боярским дочерям Архип. – А это – ваш брат. Зовут его Горяин. Отныне он – единственный наследник вашего батюшки.

Девушки, сидевшие в ряд на длинной скамье у стены, встали все разом, когда тиун подвел к ним Горяина.

– Знакомься, Горяша, – с добродушной бесцеремонностью промолвил Архип, указав на самую старшую из боярских дочерей. – Это Анфиса. Норов у нее крутенький, поэтому палец ей в рот не клади!

Перед Горяином стояла крупная девица с широкими бедрами и плечами, на ней было длинное белое платье, расшитое красными, голубыми и сиреневыми цветами. Пышной груди девицы было явно тесновато под облегающей тканью платья. Ее густые золотистые волосы были заплетены в две косы, переброшенные на грудь. Под цвет волос у Анфисы были и ее слегка закругленные брови. Сочные алые уста девушки были капризно поджаты; у нее был чуть выступающий вперед упрямый подбородок, довольно широкий нос и большие серые очи с заметным изъяном: у Анфисы была явная косоглазость.

– Здравствуй, братец! – негромко обронила Анфиса с кокетливой улыбкой.

Горяин не успел ответить на приветствие Анфисы, поскольку Архип уже представил ему следующую из боярских дочерей.

– Это Анна, – молвил тиун, – она на два года моложе Анфисы, которой ныне исполнилось двадцать лет. Аннушка у нас умница! Грамоту разумеет славянскую и латинскую, ко всякому рукоделью приучена, поет красиво. Одна беда – замуж не хочет выходить. И это при ее-то красоте!

Горяин всего на миг задержал свой взгляд на Анне, но и этого мига ему было достаточно, чтобы заметить ее большие темно-синие очи с длинными ресницами, красиво изогнутые брови, прелестные уста. Анна была заметно ниже ростом и гораздо стройнее Анфисы. На ней был голубой сарафан с длинными рукавами. Ее светло-русые волосы тоже были заплетены в две косы.

Анна не проронила ни слова, взирая на Горяина со спокойным достоинством. Было видно, что эта девушка не привыкла кокетничать и попусту тратить слова.

– Это Пелагея, любимица Самовлада Гордеевича! – по тону и по выражению лица Архипа можно было догадаться, что следующая из боярских дочерей также и его любимица. – Пелагее шестнадцать лет. Она у нас чистейшей души человек! Сердце у нее золотое!

После слов тиуна Пелагея не посмела взглянуть в глаза Горяину. Она стояла перед ним, смущенно опустив очи к полу.

Это была невысокая, еще ниже Анны, девушка с белокурыми косами, миловидным румяным лицом, на котором сразу бросались в глаза ее красиво очерченные уста. У Пелагеи были темные брови, нежные пухлые щеки и мягко закругленный подбородок. Одета она была в длинное платье светло-бежевого цвета, с восточными узорами из блестящих ниток у ворота и на длинных рукавах.

«Хорошенькая!» – машинально отметил про себя Горяин.

А тиун уже расхваливал ему девушку, стоящую после Пелагеи.

– Это Рута. Ей семнадцать лет, – молвил Архип. – Матерью ее была невольница, привезенная откуда-то из польских земель. Мать ее была на диво красива! Жаль, она скончалась до срока. Рута тоже любимица Самовлада Гордеевича. Танцует она просто глаз не оторвать! И поет хорошо. И на лютне играет.

Горяин задержался подле девушки с густыми рыжими волосами, которые были уложены в замысловатую прическу из кос и прядей. Красоту и оригинальность этой прическе придавали также нитки мелкого жемчуга, вплетенные в косы, и золотые заколки с блестящими разноцветными драгоценными камешками. Помимо этих украшений на рыжеволосой боярышне были еще золотые браслеты, цепочки и ожерелья из самоцветов.

У Руты были очень красивые светло-карие очи, чуточку озорные, с ослепительно белыми белками. У нее был небольшой прямой нос, изумительной формы уста, тонкие брови вразлет. В чертах ее лица не было ни малейшего изъяна, красота ее сразу притягивала взгляд. Рута с древнеславянского так и переводится – «рыжая, огненная». Заметив, с каким интересом посмотрел на нее Горяин, озорница Рута улыбнулась и подмигнула ему.

Одета Рута была в платье западного покроя с широким вырезом на груди, это ее длинное до пят одеяние было сшито из шелковой четырехцветной ткани, основным фоном которой был узор из переплетений голубых, белых, розовых и багряных лепестков.

Столь красивой девушки с такой изумительной прической, одетой в такое роскошное платье, Горяину до сих пор встречать нигде не доводилось. Поэтому его восхищение Рутой невольно отразилось у него в глазах.

– А это Кира, наша младшенькая, – сказал Архип, представив Горяину последнюю из боярских дочерей. – Ее мать какое-то время была служанкой у Самовлада Гордеевича, ныне она живет в тереме, не обремененная никакой работой. Кире тринадцать лет. Она у нас молчунья, иной раз за весь день пары слов не скажет. Но она не глупышка, не думай.

Горяин встретился взглядом с настороженно-печальными светло-серыми очами стройной невысокой девочки, и ему стало слегка не по себе от этого не по-детски серьезного взгляда.

«Эта девочка далеко не глупышка!» – промелькнуло в голове у Горяина.

Лицо Киры имело форму слегка вытянутого овала, у нее был высокий лоб, густые темно-русые брови, ее тонкий прямой нос смотрелся весьма гармонично с бледными щеками и небольшими розоватыми устами. Русые волосы Киры были расчесаны на прямой пробор и стянуты на лбу узкой тесемкой. Своими распущенными по плечам волосами и простеньким льняным платьем без всяких узоров Кира напомнила Горяину простых деревенских девушек, в том числе и его сестру Ольгу.

Представив Горяину всех боярышень, Архип дал знак челядинцам накрывать на стол. По его уверенному поведению было видно, что он в тереме второй после боярина человек.

Ужин проходил в молчаливой, немного скованной обстановке. Горяин смущался устремленных на него девичьих глаз, поэтому ел мало и еще меньше говорил. Боярышни тоже были немногословны, поскольку не решались на свои обычные проделки за столом, не желая испортить впечатление о себе в глазах Горяина.

Зато Архип позволил себе поразглагольствовать, не забывая при этом и про яства на столе. Тиун рассуждал о том, что род боярина Самовлада теперь не пресечется и все его богатства не развеются по чужим людям в качестве приданого его дочерей. При этом Архип украдкой поглядывал на Горяина, дабы видеть его реакцию на свои слова.

На другой день в тереме Самовлада Гордеевича объявился его родной брат Давыд Гордеевич, который был помоложе летами. Поговорив о чем-то с глазу на глаз со старшим братом, Давыд Гордеевич затем встретился с Горяином.

– Это просто какое-то наказанье господне свалилось на наше семейство, – сетовал Давыд Гордеевич в беседе с Горяином. – У нашего отца нас, сыновей, было пятеро. Еще было три дочери. У меня же родился всего один сын, а дочерей родилось шесть. У Самовлада родилось два сына и три дочери. Еще у двоих наших братьев тоже было по двое сыновей, а девок у одного было четыре, у другого пять. Самый же младший из наших братьев и вовсе умер бездетным.

Однако, по мнению Давыда Гордеевича, беда была не только в том, что дочерей у них в роду стало рождаться больше, но в том, что мужское потомство гибло в сражениях, не успевая собственными детьми обзавестись.

– Из нас, пятерых братьев, в живых остались лишь я да Самовлад, – продолжил Давыд Гордеевич. – Мой сын жив пока, недавно женился и первенца уже ждет. Оба сына Самовлада пали в битве, так и не успев семьей обзавестись. Из четверых других моих племянников трое тоже погибли на войне бездетными, а четвертый хоть и успел жениться, но жена родила ему двух дочерей. Поэтому Самовлад повелел мне, чтобы я подыскал тебе невесту, племяш. – Давыд Гордеевич похлопал Горяина по плечу. – Я устрою тебе смотрины, а ты пригляди себе девицу ладную да пригожую.

В конце беседы Давыд Гордеевич сказал Горяину, что ему, как сыну Самовлада Гордеевича, необходимо вступить в дружину дорогобужского князя.

– Так исстари повелось, племяш, – пояснил Давыд Гордеевич. – Предки наши честно и достойно служили князьям смоленским и дорогобужским. Через многие славные битвы прошли наши деды и прадеды бок о бок со смоленскими князьями. В этом и состоит земное предначертание нашего боярского рода, а значит, и твое жизненное предначертание, племяш.

Глава четвертая

КНЯЗЬ ФЕДОР ЮРЬЕВИЧ

Смоленские Мономашичи обособились от Мономашичей киевских и ростово-суздальских еще при Мстиславе Великом, знаменитом сыне Владимира Мономаха. Мстислав Великий посадил на смоленский стол своего сына Ростислава, который за свое тридцатилетнее княжение украсил Смоленск великолепными каменными храмами, обнес город мощными бревенчатыми стенами, выстроил каменный детинец. При Ростиславе Мстиславиче Смоленск возвысился настолько, что стоял вровень с Киевом и Новгородом Великим.

После смерти Ростислава Мстиславича сыновья его увязли в межкняжеских распрях, борясь за киевский стол с черниговскими Ольговичами и ростово-суздальскими Мономашичами. Эти распри длились больше двадцати лет и завершились тем, что Киев окончательно утратил свое главенствующее положение, а Русь распалась на обособленные княжеские уделы, одним из которых стало сильное Смоленское княжество. В Смоленске прочно утвердились потомки Мстислава Старого, внука Ростислава Мстиславича.

Сыновьям Мстислава Старого выпала нелегкая доля пережить монголо-татарское нашествие на Русь. До Смоленска татары хана Батыя тогда не дошли, и город избежал разорения. Внукам Мстислава Старого пришлось противостоять натиску усилившегося Литовского княжества, которое стремительно и неудержимо поглощало ослабленные и разоренные набегами Орды южно-русские земли и города. При князе Александре Глебовиче, правнуке Мстислава Старого, войско Золотой Орды подвергло Смоленск разграблению. При сыне Александра Глебовича Иоанне на Смоленск обрушилось моровое поветрие, от которого вымерла большая часть населения города.

Уцелевшие жители Смоленска в ужасе от случившегося рассеялись по небольшим окрестным городкам, иные подались в Тверь, Москву и Владимир. Смоленск на какое-то время совершенно обезлюдел.

Возрождать опустевший Смоленск выпало на долю Святославу Иоанновичу, в правление которого произошла славная Куликовская битва. Золотая Орда слабела год от года, зато Литва только усиливала натиск на приднепровские земли Руси. При князе Гедимине литовцы подчинили себе Черную Русь, Полесье и Полоцкую землю. При Ольгерде, сыне Гедимина, литовцы захватили почти всю Волынь, Подолию, киево-черниговские земли и все Посемье. При нынешнем литовском князе Витовте, внуке Гедимина, под властью Литвы оказалось Торопецкое княжество в верховьях Западной Двины, а также земли по Южному Бугу до самого Греческого моря.

Святослав Иоаннович изо всех сил отстаивал независимость Смоленского княжества, лавируя между Москвой и Литвой. Ему удавалось сдерживать литовцев, уже захвативших Оршу, Витебск, Брянск и Рославль. Мир с Москвой Святослав Иоаннович покупал заключением союзных договоров, направленных прежде всего против Твери и Золотой Орды.

Сыновья Святослава Иоанновича, Юрий и Глеб, не обладали мудрой прозорливостью своего отца и его удачливостью на поле битвы, поэтому Глеб долгое время провел в плену у литовцев, где был вынужден жениться на дальней родственнице Витовта. Глеб сложил голову в сражении с золотоордынцами, отстаивая интересы литовского князя. Юрий бросался из сечи в сечу, пытаясь отвоевывать у Литвы утраченные ранее земли. Однако за каждой его победой неизменно следовало поражение, и в конце концов Юрий Святославич остался без войска, без казны и без союзников. Свою жизнь он закончил на чужбине, скитаясь с горсткой слуг и дружинников по городам Северо-Восточной Руси. Его призывы ополчиться на Литву так и не были услышаны ни в Рязани, ни в Пронске, ни в Нижнем Новгороде, ни в Ярославле, ни в Ростове…

Тем временем Витовт хитростью захватил оставшийся без князя Смоленск и поставил в городе литовский гарнизон.

Сын Юрия Святославича Федор вернулся в отчий край и утвердился в Дорогобуже, куда его призвали местные бояре и ремесленный люд. Дружина у Федора Юрьевича состояла из отчаянных храбрецов, которых он набирал во время своих скитаний. Среди гридней Федора Юрьевича было немало простолюдинов и даже беглых преступников. Среди князей о Федоре Юрьевиче шла недобрая слава, поскольку он был отъявленный безбожник, с легкостью нарушал данные клятвы, без стеснения творил неприглядные дела, был жесток и злопамятен. Однако литовцы с ним считались. Все попытки Витовта изгнать Федора Юрьевича из Дорогобужа завершились полнейшей неудачей. Этот князь имел разбойничьи повадки, нападал чаще всего по ночам или в сильную непогоду, воины его, выросшие на злодействах, не знали жалости к врагу. У Федора Юрьевича повсюду были глаза и уши, поэтому застать его врасплох было невозможно.

* * *

Горяину посчастливилось встретиться с дорогобужским князем в тот же день, когда он познакомился со своим дядей.

Горяин и Давыд Гордеевич трапезничали в гриднице, когда к ним прибежал челядинец в белой рубахе навыпуск и сообщил о прибытии князя.

– Идем, племяш, – промолвил Давыд Гордеевич, поспешно вставая из-за стола. – Познакомлю тебя с нашим князем. Токмо ты ничему не удивляйся, племяш. Федор Юрьевич весьма необычный человек. К нему сперва надо присмотреться, а уж потом выносить свое суждение о нем. Твоего отца Федор Юрьевич всегда ценил и уважал, помни об этом, племяш.

Спустившись на широкий теремной двор, Горяин увидел Федора Юрьевича, который по-братски обнял сначала Давыда Гордеевича, а потом и его. Небольшая княжеская свита, спешившись, стояла в отдалении подле лошадей.

Давыд Гордеевич стал рассказывать князю про самочувствие своего брата и про Горяина, который волею случая оказался единственным мужским отпрыском из всего потомства Самовлада Гордеевича.

Внимая Давыду Гордеевичу, Федор Юрьевич слегка покачивал головой, поглядывая то в лицо собеседнику, то на стоящего тут же Горяина.

Во внешности Федора Юрьевича было что-то необычное. На вид ему было лет тридцать. Он был невысок и крепок телом. На нем был кафтан половецкого покроя, но со славянской вышивкой, порты на князе тоже были половецкие, удобные для верховой езды. На ногах у него были желтые сапоги из мягкого сафьяна. Под цвет сапог был и княжеский кафтан. Голова князя была не покрыта. Его выгоревшие на солнце светло-русые волосы пребывали в легком беспорядке, взъерошенные ветром, маленькая бородка и усы были заметно светлее шевелюры. От этого молодой князь выглядел так, будто его усы и борода совершенно поседели раньше срока. Бледно-голубые глаза князя тоже выглядели бесцветными. Федор Юрьевич часто щурился, как это обычно делает человек, вышедший из темного подвала на яркий дневной свет.

В чертах лица Федора Юрьевича не было ни красоты, ни возвышенного благородства. У него был довольно покатый лоб и две небольшие залысины по краям головы, это широкое лицо обретало некоторую привлекательность, лишь когда Федор Юрьевич улыбался, не размыкая губ. Если Федор Юрьевич начинал смеяться, широко открыв рот, то сразу можно было заметить, что сверху и снизу у него во рту не хватает нескольких зубов.

Тонкие выцветшие на солнце брови Федора Юрьевича были едва заметны, от этого князь выглядел безбровым. Морщины на его лбу и в уголках глаз придавали князю некоторую суровость. Взгляд у Федора Юрьевича был тяжелый, пронизывающий и настороженно-оценивающий. От этого взгляда Горяину делалось не по себе.

Голос у князя был негромкий, чуть сиплый, с оттенком некой мужиковатости. Создавалось впечатление, что Федор Юрьевич либо вырос в глуши среди простолюдинов, либо искусно притворяется эдаким добродушным простаком.

Давыд Гордеевич повел именитого гостя к своему больному брату. Горяин не отставал от них, неприметно приглядываясь к дорогобужскому князю.

Присев на стул возле постели израненного Самовлада Гордеевича, Федор Юрьевич завел речь о том, что всякие сетования на свою греховность и желание вымолить у Бога прощение есть дело зряшное и ненужное.

– Я думаю, Всевышнему наплевать на все и на всех! – молвил князь таким тоном, словно вел беседу о достоинствах своих охотничьих псов. – Ежели Господь такой мудрый, как о нем талдычат священники, все видит и все слышит, почему же он тогда не предупреждает о грядущих бедах свою паству. Это говорит о том, что Богу или нет никакого дела до людишек, или Его самого попросту нет! А посему, боярин, не изводи себя ненужными мыслями и гони в шею своего духовника. – Чуть наклонившись вперед, Федор Юрьевич осторожно пожал руку Самовладу Гордеевичу, лежащую поверх одеяла. – Ты всегда был предан мне, друже. Я такого не забываю. О Горяине я позабочусь, возьму его в свою дружину, отменного воина из него сделаю. Ежели у тебя имеются просьбы ко мне, молви. Душа моя всегда открыта для тебя, боярин.

– О чем я хотел тебя просить, княже, ты сам только что высказался, – слабым голосом промолвил Самовлад Гордеевич. – Прими сына моего под свое крыло, а более мне ничего не нужно.

В трапезной, разговаривая с Горяином, Федор Юрьевич постоянно шутил и смеялся. Горяину это не очень понравилось, поскольку князь всего минуту тому назад с печальным лицом находился в опочивальне у Самовлада Гордеевича, и едва вышел оттуда, как принялся балагурить и заигрывать со служанками.

Федор Юрьевич словно прочитал мысли Горяина.

– Вот ты думаешь, младень, князек-то наш двуличный и бессердечный. Только отошел от постели больного и сразу давай похохатывать да челядинок за груди хватать! – заговорил с юношей князь, согнав со своего лица добродушное выражение. – Ну, угадал? Да ты не робей! – Князь вновь улыбнулся. – Подумал и подумал, это же не преступление. Я растолкую тебе кое-что, а ты, братец, покумекай над моими словами. Не бойся смерти, как не боюсь ее я. Ежели есть жизнь на небесах, как твердят монахи, то выходит, что смерти вообще нету. Есть сплошная жизнь с рождения и после кончины. Коль выживет твой отец – хорошо, не выживет – его жизнь продолжится на небесах, куда и мы с тобой вознесемся когда-нибудь. Скорбь уместна не при виде раненых и павших, ибо все люди и так смертны, но при попрании чести, достоинства и справедливости. Кто-то родился богатым, кто-то бедным, но всякий человек, знатный и простолюдин, имеет возможность творить добро и быть справедливым. Токмо кто из людей задумывается над этим?

– Князь, ты своим глубокомыслием совсем озадачил племянника моего, – вставил с усмешкой Давыд Гордеевич.

– Пусть внимает, – сказал Федор Юрьевич, насаживая на вилку пучок тонко порезанной капусты. – Не замочив ног, речку вброд не перейти.

Давыд Гордеевич обменялся незаметным взглядом с Горяином, многозначительно поведя бровью.

«Привыкай, племяш! – говорил его взгляд. – Вот такой у нас необычный князь! А другого нет».

Глава пятая

НЕВЕСТА

Поиском невесты для Горяина Давыд Гордеевич занялся без промедления. Для начала обошел всех дорогобужских бояр и купцов, у кого имелись девицы на выданье. Дорогобуж городок небольшой, тут всякий новый человек сразу оказывается на виду. Слух о внебрачном сыне боярина Самовлада Гордеевича живо разошелся среди здешней знати. Многим имовитым горожанам захотелось взглянуть на Горяина, который вдруг из грязи вышел в князи.

В терем боярина Самовлада зачастили гости. Гостей встречал тиун Архип, который не меньше Давыда Гордеевича был заинтересован в том, чтобы Горяин породнился с боярышней помилее и познатнее. Иногда вместе с гостями приходил и Давыд Гордеевич, дабы вовремя надоумить Горяина, как и кому кланяться, о чем говорить с одним гостем, о чем с другим, когда изображать из себя скромника, когда умника.

Самыми первыми посмотреть на Горяина пришли те из бояр и купцов, у кого дочери были неказистые или имение невеликое. С этими гостями Архип и Давыд Гордеевич особенно не церемонились, поскольку цену себе знали.

Горяин теперь всюду появлялся одетый, как подобает боярскому сыну. Челядь ему поклоны отвешивала, простолюдины на городских улицах дорогу ему уступали, знатные молодцы разговаривали с ним, как с равным. Все это было непривычно для Горяина, и в то же время его влекло в эту новую, необычную для него жизнь.

Однажды Давыд Гордеевич объявил Горяину, мол, пришла пора ему самому в гости наведаться.

«У хозяев две дочки заневестились уже, – подмигнул дядя племяннику. – У них товар, у нас – купец! Ты, главное, не тушуйся, племяш. Приглядись к девицам получше».

С волнением в душе Горяин отправился вместе с дядей на эти смотрины. Но он, как оказалось, волновался совершенно напрасно. Девицы оказались весьма недурны на лицо, но телесной статью совсем не блистали, обе были тощие и долговязые. Давыд Гордеевич по глазам Горяина сразу смекнул, что сестры эти явно не в его вкусе. Поэтому засиживаться в гостях дядя и племянник не стали.

«Лиха беда начало, племяш! – сказал Горяину Давыд Гордеевич. – Такие дела быстро не делаются».

Со временем Горяин освоился с ролью богатого наследника и на смотрины ходил уже без дрожи в коленях. К тому же он, побывав в нескольких боярских домах, успел заметить, что знатные боярышни зачастую не превосходят деревенских девиц ни умом, ни красотой.

За этими свалившимися на него заботами Горяин совсем позабыл, что обещал матери погостить в Дорогобуже несколько дней и вернуться обратно в Кузищино.

В конце октября Самовладу Гордеевичу полегчало настолько, что он уже стал подниматься с постели и с трудом, но передвигался по своей просторной опочивальне.

Как-то под вечер у Самовлада Гордеевича состоялся разговор с братом Давыдом.

– Как идут поиски невесты, брат? – поинтересовался Самовлад, лежа в постели на высоко взбитых подушках.

– Утешительного мало, брат, – честно признался Давыд. – Горяин, конечно, молодец видный, однако многие имовитые девицы нос от него воротят, ибо по матери он все же простолюдин. Горяин загляделся тут было на дочь Федосея Еремеича Ксению, но та сразу заявила отцу, мол, таковский жених ей не нужен. Ксении чистокровного боярича подавай!

– Сие неудивительно! – покачал головой Самовлад Гордеевич. – У Федосея Еремеича жена красавица и гордячка, а дочь его нравом и статью в мать уродилась. Эдакой паве небось и боярича не надобно, она, поди, княжича себе в мужья ищет!

– Ну и пусть себе ищет! – махнул рукой Давыд Гордеевич. – И помимо Ксении-задаваки найдутся для Горяина красавицы на выданье.

– Ты же говорил мне, что в Дорогобуже уже всех знатных девиц перебрал, – заметил Самовлад Гордеевич. – Одни Горяином брезгуют, другие сами ему не по сердцу. Где еще невест искать будешь, брат?

– Князь наш собирается на днях ехать в Смоленск, – сказал Давыд Гордеевич. – Я с ним поеду и Горяина с собой возьму. Может, в Смоленске улыбнется нам удача. Город большой, имовитых девиц живет там немало.

– По какой надобности едет Федор Юрьевич в Смоленск? – спросил Самовлад Гордеевич. – Ежели он опять намеревается подбивать тамошних бояр, чтобы те позвали его на смоленский стол, то лучше бы ему туда совсем не ездить. С огнем играет Федор Юрьевич! Витовт не отдаст ему Смоленск без боя.

– Совсем не за этим Федор Юрьевич в Смоленск собирается, – промолвил Давыд Гордеевич. – Лингвен Ольгердович зовет его в гости.

– Будь все время подле князя, – повелел Самовлад Гордеевич брату. – От Лингвена всякой пакости ожидать можно. Он же вечно сует свой нос, куда не следует! Нельзя допустить, чтобы Лингвен опутал Федора Юрьевича лестью и втянул его в какую-нибудь свару.

– Я все понял, брат, – проговорил Давыд Гордеевич.

Князь Лингвен Ольгердович правил в Смоленске четвертый год, и все это время он не сидел спокойно на месте, но постоянно где-то воевал, помогая Витовту одолевать его врагов. А врагов у Витовта было много, ибо он враждовал даже с родными и двоюродными братьями.

До того как сесть на смоленский стол, Лингвен Ольгердович княжил в Новгороде Великом. Новгородцы сами позвали его, когда поссорились с Москвой. Назревала война с московлянами, поэтому новгородское боярство искало сближения с Витовтом, который был враждебен Москве. Московский князь Василий Дмитриевич сумел замириться с дерзкими новгородцами без войны. Когда же Витовт захватил Торопец и приблизился вплотную к владениям великого Новгорода, тогда настроение новгородцев резко поменялось: они прогнали Лингвена Ольгердовича и взяли себе князя из родственников Василия Дмитриевича.

Лингвен какое-то время сидел на княжении сначала в Торопце, затем в Полоцке. Он был воином до мозга костей, смелый, но осторожный. В битвах Витовт всегда ставил Лингвена в центре боевого построения, давая ему свободу маневра и полагаясь на его ратный опыт. Дорожа недавно захваченным Смоленском, Витовт отправил сюда Лингвена, когда вновь стала назревать распря с Московским княжеством.

Для Горяина, выросшего в деревенской глуши, даже небольшой Дорогобуж казался весьма обширным градом. Но, оказавшись в Смоленске, Горяин был поражен размерами и великолепием этого древнего города, основанного славянами-кривичами в верховьях Днепра шесть столетий тому назад.

Смоленск раскинулся на холмах на левобережье Днепра, здесь был Старый Город, обнесенный мощными валами и деревянными стенами. Новый Город располагался на правобережье Днепра и был соединен мостом с более древней частью Смоленска. В центре Старого Города на Соборной горе возвышалась белокаменная крепость, туда вела широкая дорога, идущая от Крылошевских ворот. Вдоль этой дороги теснились высокие терема здешних бояр. На Соборной горе стоял каменный княжеский дворец, напротив которого возвышался огромный Успенский собор, выстроенный при сыновьях Владимира Мономаха. Позолоченные купола и кресты Успенского собора были хорошо видны не только из любой точки Старого Города, но и за несколько верст от Смоленска.

Федор Юрьевич ехал на коне во главе своей свиты по улицам Смоленска и недовольно ворчал себе под нос:

– Вот тут княжили мои отец, дед и прадед. А ныне здесь литовский князек обосновался, как ворон в опустевшем ястребином гнезде. Давно пора Лингвену голову отрезать и вернуть стол смоленский Мономашичам. Не пойму, чего бояре здешние робеют, неужто сомневаются, что я поддержу их. Эх, робкие душонки!

– Княже, здешние бояре куплены Витовтом вместе с потрохами, – промолвил Давыд Гордеевич, поравняв своего рыжего скакуна с вороным княжеским иноходцем. – А кто не куплен, тот давно отсюда изгнан или убит.

– Может, мне самому Лингвена прикончить, – как бы в раздумье произнес Федор Юрьевич. – Не по душе мне этот литвин. Что скажешь, боярин?

Князь бросил быстрый взгляд на Давыда Гордеевича.

– Смоленском не Лингвен владеет, а Витовт, – резонно заметил Давыд Гордеевич. – Лингвен в ратном деле смыслен, поэтому Витовт и поручил ему Смоленск охранять. Вот кабы нам удалось поссорить Лингвена с Витовтом, это было бы весьма полезно роду Мономашичей. Ежели Лингвен с нашей помощью разобьет Витовта, тогда он в Литве вокняжится, а нам уступит Смоленск.

– Отличная мысль, боярин! – усмехнулся Федор Юрьевич. – Я намекну на это Лингвену при встрече с ним, а ты, друже, с боярами смоленскими тайно потолкуй о том же. Пусть смоляне потихоньку да помаленьку подталкивают Лингвена к ссоре с Витовтом.

Услышал этот разговор и Горяин, который постоянно держался рядом с Давыдом Гордеевичем.

Дорогобужского князя и его свиту Лингвен Ольгердович встретил у входа во дворец. На обширном дворцовом дворе стало тесновато из-за нескольких больших возов с сеном, доставленных сюда еще утром. Лингвен, по своей привычке, сам спустился во двор, чтобы проследить, как его конюхи сгружают сено с возов. В это самое время в дворцовую цитадель въехал конный отряд дорогобужского князя.

Лингвен и Федор Юрьевич обнялись, как давние закадычные друзья. Глядя на то, как дружески беседуют эти двое, улыбаясь и похлопывая один другого по плечу, невозможно было поверить, что в душе оба князя недолюбливают друг друга.

Лингвен Ольгердович был старше Федора Юрьевича лет на десять. В одной из новгородских летописей сохранилось описание Лингвена Ольгердовича: «Из всех сыновей Ольгерда от тверской княжны Ульяны Лингвен был самым младшим. В нем с ранних лет стал виден сильный нрав и тяга к ратному делу. В облике Лингвена проступали мужественность и бесстрашие; он был силен и ловок, умел биться пешим и конным. Опасностей Лингвен не страшился, но и не бросался бездумно на недруга. Дожив до преклонных лет, Лингвен почти не имел на теле своем шрамов, хотя воевал часто. Мечом и копьем Лингвен владел мастерски, далеко не всякий мог выстоять против него в поединке. Дружинников своих Лингвен лелеял, как родных чад. Потому-то все, кто ему служил, не бросали его ни в бедах, ни в горести…»

Как оказалось, Лингвен Ольгердович пригласил к себе в гости, кроме Федора Юрьевича, еще одного князя, державшего свой стол в городе Мстиславле. Мстиславль стоял на реке Вихре, притоке Сожа. Это было довольно сильное удельное княжество, которое временами даже выходило из-под власти смоленских князей. Ныне в Мстиславле сидел воинственный Юрий Глебович, доводившийся Федору Юрьевичу двоюродным братом. Юрий Глебович был еще молод, ему лишь недавно исполнилось двадцать пять лет.

Уединившись с обоими русскими князьями в одной из светлиц своих каменных хором, Лингвен Ольгердович поведал им о причине столь спешного вызова.

– На прошлой седьмице Ягайло заключил перемирие с Тевтонским орденом, – объявил Лингвен. – Витовт, как вассал Ягайло, тоже обязан прекратить войну с крестоносцами в Жемайтии. Перемирие заключено до дня Ивана Купалы следующего года.

Юрий Глебович и Федор Юрьевич переглянулись. Оба готовились к осеннему походу в Жемайтию, куда собирался со смоленской ратью и Лингвен Ольгердович.

– Что подвигло польского короля пойти на это перемирие? – спросил Юрий Глебович, обращаясь к Лингвену.

Но вместо Лингвена ответ своему двоюродному брату дал Федор Юрьевич.

– Все яснее ясного, – проворчал он. – Поляки не могут оправиться от сентябрьского поражения под Велунем. К тому же Витовт осаждает замки крестоносцев в Жемайтии и не оказывает никакой поддержки полякам.

– Это верно, – Лингвен хмуро кивнул головой. – Витовт в войне с Орденом преследует свои цели, а Ягайло свои. Витовту нужна Жемайтия, поэтому он не шлет свои войска в Померанию, где поляки воюют с крестоносцами. Однако главные силы Ордена находятся в Пруссии и Померании, а значит, и исход войны решится там.

– Этот разлад между Витовтом и Ягайло выгоден немцам, – заметил Федор Юрьевич. – Если Витовт и Ягайло не объединят свои войска, то скорее всего они будут разбиты крестоносцами порознь.

– Ягайло тоже понимает это, поэтому он пошел на перемирие с Орденом, чтобы договориться с Витовтом о совместных действиях в Померании, – сказал Лингвен. – Кроме того, Ягайло намерен найти еще союзников для войны с тевтонцами. Он отправил послов в Венгрию, Богемию, Москву и Новгород.

– Крестоносцы тоже даром времени терять не будут, – промолвил Федор Юрьевич. – Им тоже есть к кому за помощью обратиться.

– Что ж, ежели поход в Жемайтию отменяется, значит, у меня будет больше времени, чтобы с женой помиловаться, – улыбнулся Юрий Глебович.

Он совсем недавно женился на дочери трубчевского князя Серафиме Изяславне. Юную жену свою Юрий Глебович очень сильно любил, даже краткая разлука с нею была тягостна для него. Во все недалекие поездки Юрий Глебович неизменно брал супругу с собой. И на эту встречу с Лингвеном Ольгердовичем он прибыл вместе с ней.

Для свиты дорогобужского князя были отведены покои на втором ярусе дворца с окнами, выходившими на крепостную стену Смоленска, идущую вдоль Днепра. Отсюда, с высоты Соборной горы, хорошо просматривалась самая широкая и длинная улица Смоленска, названная Большой дорогой. Эта улица была застроена домами знати, она служила своеобразной границей между старинными городскими концами Смоленска, Крылошевским и Пятницким.

Горяин, отобедав в трапезной, принялся слоняться по комнатам и переходам дворца. Таких огромных каменных чертогов ему еще не доводилось видеть! У дорогобужского князя терем был бревенчатый, ничуть не больше терема боярина Самовлада Гордеевича.

По каменной винтовой лестнице Горяин забрался на смотровую площадку угловой дворцовой башни. Эта площадка предствляла собой квадратную комнату, укрытую четырехскатной тесовой крышей, с узкими бойницами на все четыре стороны. Горяин принялся разглядывать обширные кварталы Смоленска, высовывая голову то в одну бойницу, то в другую. От множества домов и церквей, от вида широкого Днепра, за которым виднелись терема и причалы Нового Города, у юноши захватывало дух!

– Гляди не вывались из башни! – вдруг раздался сзади негромкий девичий голос.

Горяин вздрогнул и обернулся.

В трех шагах от него стояла юная девица в длинном белом платье с распущенными по плечам густыми кудрявыми волосами пшеничного цвета. У нее были большие темно-синие очи, которые с любопытством взирали на Горяина.

– Ты из свиты Федора Юрьевича? – спросила юная незнакомка.

– Да, – ответил Горяин, смущенный пристальным взглядом незнакомки. – Я – гридень княжеский.

– В Смоленске впервые? – вновь спросила девица.

Горяин молча кивнул.

– Оно и видно. – Незнакомка улыбнулась. – Я думаю, кто это возле покоев моей госпожи шастает. Решила проследить за тобой. Меня Дарьей зовут. Я из служанок княгини Серафимы Изяславны. А как тебя зовут, младень?

Горяин назвал девушке свое имя. Поняв, что перед ней боярич, Дарья с неким вызовом в голосе поведала Горяину:

– Не думай, я не холопка. Я тоже боярского рода. Моего отца в Трубчевске всякий знает.

– Стало быть, мы с тобой одного поля ягоды, – С улыбкой промолвил Горяин. Девушка ему сразу приглянулась. – Ты-то в Смоленске прежде бывала?

– Была несколько раз, – ответила Дарья, подходя к Горяину. – Я тут все знаю. Вон, видишь, храм с пятью блестящими куполами, это собор Михаила Архангела. А однокупольная церковь на другой стороне улицы – это Борисоглебский храм. – Подойдя к бойнице, Дарья пальцем показывала своему новому знакомцу белокаменные храмы, которых в Смоленске было больше двадцати.

Переходя от бойницы к бойнице, Дарья рассказывала и показывала Горяину, где в Смоленске торжище, где подворье здешнего епископа, где торговый немецкий двор, где главные городские ворота, где Авраамьевский монастырь… Увлеченная своим рассказом, Дарья не замечала, как порой хватала Горяина за руку или за рубаху, чтобы подвести его к нужной точке осмотра. Она высовывалась вместе с Горяином из какой-нибудь бойницы для лучшего обзора, не обращая внимания на то, что ее растрепанные кудри касаются его щеки, а его рука невольно ложится то на ее плечо, то на талию.

Один раз они, разом взглянув друг на друга, даже столкнулись носами. Прыснув от смеха, Дарья откинула со лба непослушную вьющуюся прядь и слегка отодвинулась от юноши, заметив, что он не смеется. Горяин держал руку Дарьи в своих руках и смотрел на нее как-то по-особенному. Так на Дарью еще никто не смотрел. От этого взгляда на щеках у девушки выступил яркий румянец, а сердце вдруг сильно заколотилось в груди.

– Мне пора идти, – негромко промолвила Дарья, деликатно высвободив свою руку из пальцев юноши. – А то могу от княгини нагоняй получить. Прощай покуда.

Дарья шагнула к четырехугольному широкому лазу в деревянном полу башни.

– Мы еще увидимся с тобой? – окликнул ее Горяин.

– А ты этого хочешь? – оглянувшись, спросила Дарья с лукавой улыбкой.

– Конечно, хочу! – выпалил Горяин. – Ты такая красавица!

– Видел бы ты мою княгиню, – сказала Дарья. – Вот она-то истинная красавица! Не то, что я.

– Я буду ждать тебя сегодня вечером у дверей в эту башню, – проговорил Горяин, чуть подавшись к Дарье. – Придешь?

– Приду, – после краткой паузы ответила Дарья. – Токмо ты жди меня не у дверей, а на ступенях лестницы у первого поворота. Приходи, когда стемнеет совсем. Моя госпожа после ужина не сразу спать ложится, но любит почитать книгу перед сном. Вернее, это я ей книгу читаю.

– Так ты еще и грамотная! – искренне изумился Горяин, который лишь недавно выучил славянскую азбуку, но складывать буквы в слова пока еще не умел.

С Горяином чтением и письмом занимался тиун Архип, повинуясь воле Самовлада Гордеевича.

– Ну, разумеется, грамотная. – Дарья чуть вскинула свой точеный подбородок. – Я же боярская дочь как-никак! А ты разве грамоте не обучен?

– Обучен, – ответил Горяин, нагнав на себя серьезный вид. – Токмо в меня эту грамотность вбивали силой, поэтому я читаю плоховато и пишу с ошибками. Я же все-таки воин, а не писарь.

* * *

После первого вечернего свидания Горяин в последующие два дня вновь встречался с Дарьей на ступенях угловой башни в поздний час. Давыд Гордеевич как-то завел разговор с Горяином, мол, ему удалось заинтересовать кое-кого из здешних бояр, имеющих дочерей в самом соку, возможностью породниться с древним родом Самовлада Гордеевича.

– Тебе, племяш, надо будет повидаться с некоторыми из смоленских бояр, – молвил Давыд Гордеевич. – Так сказать, себя показать. Потом смотрины боярышень тебе устроим. То есть все будет так же, как в Дорогобуже. Однако с одним отличием: тебе непременно придется выбрать какую-то из боярышень себе в невесты. После этого состоится обряд помолвки.

– Ничего этого не нужно, дядюшка, – возразил Горяин. – Я уже нашел себе невесту. Ее зовут Дарья.

– Когда же ты успел, пострел? – удивился Давыд Гордеевич. – Кто такая эта Дарья? Где ты с ней познакомился? Выкладывай все начистоту, племяш! Это дело не шуточное.

Горяин охотно рассказал Давыду Гордеевичу все, что ему было известно о Дарье, о том, где и когда они впервые встретились, что она полюбилась ему с первого взгляда.

– Ты сам увидишь, какая она прелесть, дядюшка! – восторженно молвил Горяин. – Я завтра же сведу тебя с ней.

– А девушка-то любит ли тебя, увалень? – промолвил Давыд Гордеевич. – Ты ее об этом спрашивал?

– Не спрашивал, – ответил Горяин. – А зачем спрашивать, ежели и так все видно. Я знаю, что Дашутка всерьез увлечена мною.

Давыд Гордеевич спрятал в усах добродушную усмешку и потрепал племянника по густым вихрам.

Утром следующего дня Дарья, придя на свидание с Горяином, была удивлена тем, что он повел ее не на смотровую площадку угловой башни, а в одну из светлиц, отведенных для свиты дорогобужского князя. Увидев там Давыда Гордеевича, Дарья сильно смутилась и хотела было убежать, но Горяин удержал ее, коротко объяснив, в чем дело.

– Вот, милая моя, говорю тебе при дяде моем, что имею желание взять тебя в жены, – промолвил Горяин, глядя девушке в очи. – Скоро мне обратно в Дорогобуж возвращаться, поэтому и спешу объясниться с тобой, лада моя. Ежели и я люб тебе, тогда давай честь по чести объявим о нашей помолвке. Ежели ты не желаешь идти замуж за меня, то скажи об этом прямо и сейчас же.

Видя, что Дарья стоит, опустив глаза и храня молчание, Давыд Гордеевич пришел ей на помощь.

– Не тушуйся, милая, – сказал он. – Коль хочешь подумать, скажи, сколько времени тебе надобно для этого. Это я тороплю Горяина с поиском невесты, выполняя волю отца его. Я уже подыскал для племянника своего несколько боярышень на выданье здесь, в Смоленске. Но Горяин ни с одной из них не желает встречаться, о тебе он мечтает. Вот я и настоял, чтобы он свел меня с тобой, Дашенька. Лет-то тебе сколько?

– Семнадцать будет через три месяца, – не глядя на Давыда Гордеевича, негромко ответила девушка.

– Тебе, наверно, нужно сначала с отцом посоветоваться, прежде чем давать Горяину окончательный ответ, – проговорил Давыд Гордеевич. – Отец твой, может, уже другого молодца в мужья тебе прочит. Так ли, красавица?

– Из трубчевских бояричей ко мне многие сватаются, – промолвила Дарья, по-прежнему смущенная вниманием к ней Давыда Гордеевича. – Токмо никто из них мне не по сердцу, а отец меня не неволит. Горяин мне нравится, но ежели вести дело к помолвке, то ему непременно нужно в Трубчевск съездить к моему отцу.

– Не сомневайся, милая, – сказал Давыд Гордеевич. – Я сам свожу Горяина в Трубчевск, коль ты обнадежишь его своим согласием. Видишь, как он сохнет по тебе. Очаровала ты его, красавица.

Дарья бросила быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц сначала на Горяина, потом на Давыда Гордеевича.

– Горяин мне люб, – вымолвила, наконец, Дарья, зардевшись густым румянцем. – Я согласна выйти за него замуж.

– Вот и славно! – обрадовался Давыд Гордеевич. – Вот и умница! Ну, племяш, счастлива твоя судьба, коль такая красавица глаз на тебя положила! Рад за вас, дети мои.

Горяин, переполняемый радостным восторгом, подхватил Дарью на руки и закружился с нею по комнате. Девушка взвизгнула от неожиданности, ее длинная коса, свесившись почти до полу, в стремительном движении по кругу зацепляла своим концом то спинку стула, то край стола, то дверной косяк.

Глава шестая

КНЯГИНЯ СЕРАФИМА ИЗЯСЛАВНА

Для княгини Серафимы Изяславны Дарья была не просто служанкой, но скорее самой близкой подругой, поскольку они вместе росли и подружились еще в детстве. Княгиня Серафима была всего на полгода старше Дарьи. Никаких тайн между ними не было. Вот почему княгиня Серафима в тот же день узнала о намерении Дарьи выбрать себе в женихи одного из гридней дорогобужского князя. Княгиня Серафима пожелала сама взглянуть на Горяина.

Это случилось после полуденной трапезы опять же в светлице Давыда Гордеевича.

На этот раз сильнейшим волнением был объят Горяин, ожидая вместе с дядей появления княгини Серафимы. Ждать им пришлось недолго.

Серафима Изяславна пришла вместе с Дарьей. При виде супруги мстиславльского князя Горяин буквально лишился дара речи.

Юная княгиня блистала поистине неземной красотой. Ее мать была восточных кровей, отец же был русич. Поэтому в облике Серафимы Изяславны как бы смешались два типа красоты: восточный и славянский. Княгиня была довольно высокого роста, имела прекрасное сложение, это подчеркивалось ее длинным шелковым платьем нежно-голубого цвета с замысловатыми узорами у ворота и на рукавах. Темно-каштановые волосы княгини были заплетены в две косы, которые были уложены в красивую прическу, напоминающую корону. На ее гибкой белой шее поблескивали ожерелья из разноцветных драгоценных камней. Мелкие темно-красные рубины и сиреневые аметисты переливались гранями на заколках, скрытых в волосах Серафимы Изяславны.

Лицо княгини имело форму совершенного овала. Белизна ее довольно высокого лба подчеркивалась плавным изгибом черных бровей, длинные края которых чуть загибались ближе к вискам, напоминая крылья ласточки в размахе. Темные очи княгини имели ярко выраженный миндалевидный разрез. У нее были очень густые изогнутые ресницы, которые прекрасно контрастировали с ослепительно-белыми белками ее глаз. Небольшой прямой нос княгини не имел ни малейшего изъяна. Столь же прелестны были и ее алые красиво очерченные уста. Подбородок и щеки княгини имели мягкую прелестную округлость, как бы дополняя своими линиями дивное совершенство этих поистине божественных черт.

Глядя из-за плеча княгини на пребывающего в сильнейшем смущении Горяина, Дарья поглядывала на него с горделивой полуусмешкой на устах. Ее взгляд говорил юноше: мол, я же предупреждала тебя, что моя госпожа – красивейшая из женщин!

Давыд Гордеевич и Горяин отвесили княгине почтительный поклон.

– Мне небезразлична судьба Дарьи, которую я знаю с младых лет, – заговорила Серафима Изяславна, усевшись на стул. – Поэтому я здесь. Расскажи-ка мне про отца этого юноши, боярин. – Княгиня взглянула на Давыда Гордеевича, сидевшего у стола. – И о нем самом что-нибудь поведай. Ведь ты, кажется, его родной дядя.

– Истинно так, княгиня, – сказал Давыд Гордеевич, не меньше Горяина восхищенный внешней прелестью Серафимы Изяславны. Это восхищение несколько путало мысли в голове у Давыда Гордеевича.

По этой причине он начал свой рассказ чуть издалека, поведав сначала о своем отце и деде, а уж потом перешел на повествование о своем старшем брате и о своих родных племянниках.

Горяин, сидевший на скамье у стены, был ни жив ни мертв. Ему вдруг стало страшно от мысли, что если Давыд Гордеевич проговорится об его истинном родстве с боярином Самовладом, то красавица-княгиня может воспротивиться помолвке ее лучшей подруги с сыном наложницы. Ведь, говоря по правде, Горяин боярич лишь наполовину.

Видимо, Давыд Гордеевич и сам прекрасно сознавал это, а потому больше расхваливал не достоинства Горяина, но славное прошлое их боярского рода.

Юная княгиня сразу почувствовала, что ее собеседник слишком отвлекается на второстепенные подробности и даже на ее прямые вопросы дает не вполне ясные ответы. Ей были хорошо известны все хитрости и уловки в такого рода делах. При заключении брака, как и в торговых сделках, частенько какая-то из сторон утаивала часть правды, желая сбыть с рук жениха или невесту, подобно залежалому товару.

– Внешне твой избранник мне понравился, – сказала княгиня, придя вместе с Дарьей в свои покои. – Он показался мне скромным и не избалованным. И родословное древо его впечатляет. Однако дядя его явно хитрит, явно чего-то недоговаривает. У меня сложилось впечатление, что Давыд Гордеевич далеко не все знает о прошлом Горяина или знает, но предпочитает умолчать об этом.

– Что же ты мне посоветуешь? – спросила Дарья, глядя в очи своей знатной подруге.

– Свози-ка Горяина к своему отцу в Трубчевск, – промолвила Серафима. – Твой отец побеседует с ним и мигом распознает, что он за птица.

– Я и сама хочу показать Горяина отцу и матушке, – сказала Дарья. – Пусть о моей помолвке сначала узнают мои родственники в Трубчевске, и все те, кто ко мне в женихи набивается.

* * *

В эту же пору в Смоленске гостил знатный татарин Кепек, сын Тохтамыша.

Было время, когда хан Тохтамыш, выходец из Синей Орды, возродил распадающуюся на улусы Золотую Орду. Тохтамыш сжег Москву, подчинил колонии генуэзцев в Крыму, совершил победоносные походы в Хорезм, Персию и Азербайджан. Единственного врага Тохтамыш так и не смог одолеть, как ни старался. Этим врагом был эмир Самарканда Тимур Ленг. (Ленг – по-персидски значит «хромец».)

Потерпев от Тимура два сокрушительных поражения, Тохтамыш остался без войска и без союзников, утратив власть над Сараем. Тохтамыш нашел приют в Литве у Витовта, рассчитывая с помощью литовцев вновь захватить золотоордынский трон.

Однако в Золотой Орде прочно утвердился бывший соратник Тохтамыша Едигей. Это был упорный и жестокий противник. Едигей сумел разбить войско Витовта и отряды Тохтамыша на реке Ворскле. После этого поражения Тохтамыш уже не надеялся обрести былую власть в Золотой Орде, удалившись с немногими своими сторонниками в Сибирь, дабы основать в тамошних лесах и речных долинах свой собственный улус. Постаревший Тохтамыш хотел дожить свой век в глухой сибирской стороне, собирая дань со слабых лесных племен, но Едигей разыскал его и там. Едигей долго преследовал Тохтамыша по лесам и долам и наконец убил его в каком-то вогульском селении на берегу реки Туры.

После смерти Тохтамыша прошло уже пять лет. Сыновья Тохтамыша разбрелись кто куда, подобно своему покойному отцу стараясь выкроить себе ханские владения на окраинах Золотой Орды. Старшие из Тохтамышевых сыновей, и среди них Кепек, обосновались во владениях Витовта, предпринимая раз за разом отчаянные попытки отомстить Едигею за смерть своего отца и вырвать у него власть над Золотой Ордой.

Джелал-ад-дин, самый старший и воинственный из сыновей Тохтамыша, сумел дважды на короткий срок воцариться в Сарае. Однако Едигей всякий раз сгонял Джелал-ад-дина с трона. Едигей, как в свое время Мамай, ставил у власти в Сарае ханов, послушных его воле. Не будучи чингисидом, Едигей не мог претендовать на ханский престол, но, распоряжаясь всеми войсками Золотой Орды, он по сути дела являлся самым могущественным лицом в государстве.

Когда Джелал-ад-дин был вторично разбит Едигеем и изгнан из Сарая, то он и его братья Керим-берды и Кепек заключили союз с Витовтом. Братья Тохтамышевичи обещали Витовту выступить на его стороне в войне с Тевтонским орденом, но за это потребовали у литовского князя также помощи войском и деньгами против их заклятого недруга Едигея.

Ныне Джелал-ад-дин находился в Тракайском замке. Керим-берды со своим конным отрядом стоял в Вильно. Кепек со своими людьми расположился в Минске. Витовту постоянно поступали жалобы от жителей Вильно и Минска о притеснениях со стороны татар, которые привыкли жить за счет грабежей. Витовт мог воздействовать на Керим-берды и Кепека только через Джелал-ад-дина, который пользовался непререкаемым авторитетом у своих своенравных братьев.

Кепек свел дружбу с Лингвеном Ольгердовичем после того, как они совместно обороняли Полоцкую землю от рыцарей Ливонского ордена. Кепек был моложе Лингвена, но уже имел изрядный военный опыт, так как сел в седло в десять лет. И с этого же возраста Кепек участвовал в нелегких скитаниях своего отца, деля с ним опасности и невзгоды. Кепек был горяч и честолюбив. По этой причине он не пожелал отправиться с отцом в лесной сибирский край, предпочтя вместе со старшими братьями выждать в Литве подходящий момент, чтобы одним ударом покончить с Едигеем и отнять у него власть над Золотой Ордой.

Своенравная горячность Кепека едва не довела до кровопролития во время пиршества во дворце Лингвена Ольгердовича.

Кепек увидел на пиру Серафиму Изяславну и стал досаждать ей знаками своего внимания. Лингвен пытался всячески урезонивать татарского царевича, но у него это плохо получалось. Кепек успел изрядно набраться вина, а потому вел себя все наглее и развязнее. Дошло до того, что Кепек подсел за столом к Юрию Глебовичу и стал предлагать ему сделку.

– Не хочу тебя оскорбить, князь, но твоя жена-красавица более достойна моего ложа, – промолвил Кепек. – Я потомственный чингисид! Мой род древнее и славнее твоего. Русские князья и поныне являются данниками чингисидов. Отдай мне свою супругу, князь, а я дам тебе за нее отступное золотом и лошадьми.

– Не желая меня оскорбить, ты все же нанес мне оскорбление, узкоглазый выродок, – отчетливо проговорил Юрий Глебович, глядя в хмельные раскосые очи знатного татарина. – Кто-то из русских князей, может, еще и откупается от Орды мехами и серебром, но токмо не я. Никто из моих предков никогда не платил вашему поганому роду ни шкурки, ни монетки. Смоленские князья всегда били татар и плевали на вашу гордыню! Вся твоя родня, негодяй, есть сборище насильников, грабителей и убийц. Такие же и предки твои до любого колена.

Над длинным пиршественным столом воцарилось гнетущее молчание. Все гости Лингвена и он сам невольно замерли после столь смелой отповеди Юрия Глебовича. Серафима Изяславна была бледна, но выглядела спокойной и невозмутимой.

Кепек резко вскочил, отшвырнув стул. В его руке сверкнул изогнутый кинжал, который он приставил к горлу Юрия Глебовича.

– Ты пожалеешь о своих словах, князь, – сказал Кепек, кривясь от еле сдерживаемого гнева. – Я предлагал тебе отступное за твою жену, хотел разойтись с тобой по чести. Ты не пожелал этого. Так пеняй же на себя, князь. Я отниму у тебя жену силой! Я надругаюсь над нею в твоем присутствии, дабы ты впредь не смел глумиться, упоминая чингисидов…

Дальнейшее произошло молниеносно. Юрий Глебович ловким кошачьим движением перехватил руку Кепека, сжимающую кинжал. Затем, поднявшись над столом, молодой князь с такой силой двинул татарина кулаком между глаз, что тот, гремя посудой, перелетел через стол с яствами и грохнулся на пол, зацепив сапогами кого-то из смоленских бояр. Телохранители Кепека, выхватив сабли, бросились на Юрия Глебовича. Однако того заслонили его дружинники, сорвав со стены гридницы мечи и топоры.

Лингвену пришлось решительно вмешаться, чтобы не допустить кровавой бойни посреди торжества. Литовские дружинники окружили Кепека и его нукеров плотным кольцом и чуть ли не силой принудили их удалиться из пиршественного зала.

Кепек громко выкрикивал угрозы в адрес Лингвена и Юрия Глебовича. Вне себя от бешенства Кепек сначала изрубил саблей всю мебель в отведенной ему комнате, затем приказал седлать коней. Приближенные Лингвена напрасно пытались уговаривать Кепека замириться с Юрием Глебовичем. Привыкший к безнаказанности, Кепек никого не хотел слушать, собираясь в дорогу. Татары покинули Смоленск, по пути отхлестав плетьми нескольких случайных прохожих и разбив копьями несколько стеклянных окон в боярских теремах, стоящих вдоль Большой дороги.

Глава седьмая

МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ

Федор Юрьевич не стал противиться тому, чтобы Горяин и его дядя Давыд Гордеевич съездили к отцу Дарьи в Трубчевск. Но сначала им предстояло вместе со свитой Юрия Глебовича добраться до Мстиславля.

Князья стали разъезжаться по своим вотчинам уже на другой день после пира, отмеченного пьяным буйством татарских гостей.

В свиту Юрия Глебовича кроме Горяина, его дяди и двух служанок Серафимы Изяславны входили еще четверо княжеских челядинцев, двое бояр, пятеро их слуг и тридцать княжеских гридней. Все ехали верхом на конях, кроме княгини и ее служанок, которые находились в крытой повозке, запряженной тройкой лошадей.

С утра было пасмурно и промозгло, но к полудню ветер разогнал хмурые тучи, выглянуло солнце, расцветив своими теплыми лучами дремучий лес, стоявший стеной по обе стороны дороги. Желто-бурая опавшая листва устилала землю; березы, осины и клены качали на ветру голыми ветвями. Густая зелень сосен на фоне поредевших осинников и березовых рощ выглядела несколько мрачновато.

У села Жавинка нужно было переходить вброд небольшую речку.

Княжеский отряд растянулся на переправе. Когда князь, его бояре и половина дружинников уже въезжали в деревню, со стороны леса показалось около полусотни несущихся наметом всадников. По низкорослым лошадям и мохнатым шапкам с узким высоким верхом сразу можно было понять, что это татары.

Русичи оценили опасность, когда в них полетели роем татарские стрелы. Татары били из луков на всем скаку. Из дружинников, находившихся в хвосте отряда, шестеро были убиты наповал, пятеро получили серьезные раны. Лишь трое гридней успели закрыться большими овальными щитами, которые мгновенно оказались утыканными длинными татарскими стрелами.

Две стрелы угодили в возницу, который упал бездыханным с облучка княжеского возка.

Татары с гиканьем влетели на мелководье, взбаламутив чистую проточную воду речушки копытами своих полудиких лошадей. Татарские лучники продолжали обстреливать дружинников мстиславльского князя, которые отступали к деревенским строениям, оставив повозку с княгиней без защиты. Повозка только-только выехала из реки на сушу и остановилась, так как возница был убит.

Несколько татар спешились, выдернули из возка княгиню и двух ее служанок, перекинули их через седло и помчались обратно к лесу.

Юрий Глебович и его дружинники, ринувшись на татар с обнаженными мечами, сумели посечь хвост отступающего татарского отряда.

– Судя по щитам и одежде, это нукеры Кепека, – сказал Давыд Гордеевич, оглядев троих убитых татар. – Черти узкоглазые явно подстерегали нас здесь.

– Нечего медлить! – крикнул Юрий Глебович. – В погоню! Нехристи захватили жену мою!

Нахлестывая коней, русичи помчались вдогонку за татарами. Под Горяином был очень резвый конь, поэтому он оказался впереди, далеко оторвавшись от Давыда Гордеевича.

Татарские конники под сенью леса рассыпались мелкими группами в разные стороны. Поскольку лошади степняков были не столь резвы среди деревьев, русичи вскоре настигли и убили еще несколько татар. В Горяине проснулась вся его охотничья сноровка. Он уверенно определял по лошадиным следам, где именно промчались татарские всадники с пленницами на седлах. Эта группа татар насчитывала около пятнадцати конников.

Перебираясь через овраг, татары потеряли одну из пленниц, которая, соскользнув с седла, скатилась по склону на дно оврага. Ловить девушку у татар не было времени, так как погоня наступала им на пятки.

За лесом расстилалась равнина, к ней-то и спешили татарские всадники, для которых степной простор был настоящим спасением. На равнине татарские кони могли в полной мере проявить свою резвость, а дальнобойные луки степняков становились весьма грозным оружием.

Перепрыгивая через сухое поваленное ветром дерево, свалилась одна из татарских лошадей, а вместе с ней на земле оказались ее наездник и еще одна пленница. Татарин, злобно выругавшись, выхватил из ножен кинжал, собираясь убить пленницу. Он уже схватил девушку за косу, уперев колено ей в живот, однако прилетевшая меткая стрела пробила навылет шею степняку. Татарин, вытаращив глаза, с хрипеньем опрокинулся навзничь.

Дарья, – а это была она, – торопливо вскочила на ноги, отпрянув от умирающего степняка. Из-за деревьев вынырнул конный гридень, с треском ломая сухие ветки лип и кленов. Он остановил коня возле Дарьи, в руке у него был тугой лук. Это был Горяин.

– Не ранена? – поспешно обронил юноша, оглядев Дарью с головы до ног.

Получив в ответ обнадеживающий жест Дарьи, Горяин дал шпоры коню и с глухим топотом помчался дальше через лесную чащу. За ним следом проскакали еще около десятка гридней во главе с Юрием Глебовичем.

Когда русичи вылетели из леса на равнину, удирающие татары были уже далеко. Княжеские гридни опустили луки, достать стрелой врагов с такого расстояния было маловероятно.

– Чего встали, за мной! – рявкнул на дружинников князь, бросая своего разгоряченного жеребца в галоп.

На другом конце равнины темнели лесные дебри, заслоняя горизонт. Юрий Глебович понимал: если татары затеряются в этом дальнем лесу, настичь их будет уже невозможно.

Гридни мчались, яростно нахлестывая коней. Горяин и князь летели далеко впереди, словно состязаясь в быстроте своих скакунов.

Дальний лес постепенно надвигался, вырастая на глазах, уходя по крутым склонам холмов почти к самым бледно-голубым небесам. Всадники в мохнатых шапках уже достигли кромки леса и один за другим исчезали в его тенистом сумраке. Еще немного, и весь татарский отряд скроется за деревьями. Один из татар заметно отстал от своих, ему доставляла хлопот плененная девица, которая норовила спрыгнуть с лошади. Это была княгиня Серафима.

– Стреляйте! – кричал Юрий Глебович своим гридням. – Стреляйте же!

Трое из его дружинников подняли луки, но их стрелы воткнулись в землю с небольшим недолетом. Уставшие кони русичей уже не могли скакать быстрее. Степняки явно ускользали от погони…

Но вот лук поднял Горяин. Пущенная им стрела, оперенная совиными перьями, прочертив в воздухе длинную дугу, поразила приотставшего татарина прямо в затылок. Степняк мгновенно испустил дух, свалившись с седла вместе с пленницей, которую он цепко держал одной рукой.

Когда Юрий Глебович, подбежав к жене, заключил ее в объятия, Серафима спросила у него:

– Кто это такой меткий? Я уже не чаяла спастись из плена!

– Вон, твой спаситель, милая. – Князь кивнул на Горяина, гарцевавшего неподалеку на рыжем взмыленном скакуне.

– Ты должен наградить его, свет мой, – сказала Серафима. – Этот гридень хочет посвататься к Дарье, моей наперснице. Помоги ему в этом. Ты же знаешь, как спесив и неуступчив отец Дарьи.

– Не сомневайся, краса моя, – промолвил Юрий Глебович, нежно целуя руки супруге. – Я сам буду сватом у Горяина. Уж мне-то боярин Воимысл отказать не посмеет.

Глава восьмая

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Выйдя из дому спозаранку, Ольга увидела, что кругом белым-бело от выпавшего за ночь пушистого снега. Пришлось Ольге набросить на плечи овчинную шубейку, а на ноги вместо чебот из тонкой кожи пришлось надеть толстые войлочные опорки, что-то вроде коротких валенок. Мать отправила Ольгу к колодцу за водой.

Укрытые снегом крестьянские избы казались еще более маленькими и приземистыми.

Возле колодца оказалось довольно многолюдно. Здесь уже набирали воду в деревянные ведра несколько женщин, успевая попутно обмениваться последними новостями. Ольгу женщины пропустили вне очереди, выражая тем самым благодарность за то, что ее мать и брат избавили всех кузищинских недоимщиков от долгового бремени.

Кто-то осведомился у Ольги, что слышно от Горяина, когда он собирается вернуться в родную деревню и собирается ли вообще.

Ольга откровенно ответила, что ей о брате ничего не известно. Мол, Горяин обещал матери погостить в боярском тереме деньков семь-восемь и домой возвратиться, но на дворе уже ноябрь, а от брата ни слуху ни духу. Соседки сочувственно вздыхали, но едва Ольга отошла от колодца с полными ведрами, как одна из них негромко обронила:

– Похоже, Горяин распробовал безбедную жизнь. Теперь его из боярских-то хором в полутемную мужицкую избенку и калачом не заманишь!

Ольга хоть и удалилась довольно далеко, однако все же услышала эту реплику. На душе у нее вмиг стало пусто и тоскливо. Ей казалось, что Горяин предал мать и ее, соблазнился богатством отцовским и забыл про обещание, данное матери.

Погруженная в невеселые мысли, Ольга шла обратно к своему дому, ступая в свой старый след. Она не глядела по сторонам, поэтому не сразу заметила деревенских парней Кирюху и Митяя, которые вышли из бокового переулка в заячьих шапках и в полушубках нараспашку.

– Утро доброе, красавица! – окликнул Ольгу Митяй.

– Что от Горяина слыхать? – спросил конопатый Кирюха.

Ольга поставила ведра с водой на снег и поприветствовала двух приятелей. Ей очень не хотелось заводить разговор о брате.

– Ничего не слыхать, – сухо ответила Ольга.

– А гридень боярский чего же вдруг сгинул, а? – вновь спросил Кирюха, хитро переглянувшись с Митяем. – Потискал девицу-красавицу да и пропал! Как это на боярича похоже. Наверно, этот ушлый гридень где-то в другом месте теперь девок обнимает. Как думаешь, Митяй?

Кирюха слегка подтолкнул дружка плечом, не спуская с Ольги насмешливого взгляда.

– Знамо дело, обнимает! – с готовностью подтвердил Митяй с глупой ухмылкой на устах. – Я едва на этого гридня глянул, сразу в нем бабника распознал! Думаю, немало девок деревенских со временем принесут от него домой дитятей в подоле.

– То-то и оно! – со значением воскликнул Кирюха, придав своему круглому лицу со вздернутым носом некое подобие глубокомыслия. – Жаль мне иных девиц сельских, которые, подкупаясь богатой одежкой какого-нибудь проезжего молодца, не задумываясь, готовы раскрыть ему свои объятия. Этим недотепам поглядеть бы вокруг себя и увидеть бы таких же сельских парней, которые ничем не хуже бояричей, а в чем-то даже и лучше, поскольку их домогательства чаще завершаются свадебкой и семейной жизнью. Боярич же лишь подразнит дуреху деревенскую и оставит ни с чем.

– Верные слова, друже! – закивал головой Митяй.

– Твои намеки мне понятны, Кирьян, – сдвинув брови, проговорила Ольга. – Пора мне. Дай пройти!

Кирюха посторонился.

Ольга перебросила на спину длинную косу, подхватила ведра с водой и двинулась дальше по улице.

– Зря ты от нас нос воротишь, глупая! – бросил Кирюха вслед Ольге. – Мы хоть и не в парче, зато девиц не дразним и не обманываем, как некоторые.

– Приходи вечерком на посиделки, – крикнул Ольге Митяй. – Сегодня будем костер жечь и через пламя прыгать. Придешь?

Ольга ничего не ответила и не обернулась. Обида грызла ее так сильно, что хотелось разрыдаться.

Добравшись до своего двора, Ольга поставила ведра с водой под навес, а сама прислонилась к тыну, чтобы успокоиться и отдышаться. Она хотела проплакаться в одиночестве, чтобы не расстраивать мать, которая и так уже осунулась от беспокойства по сыну. Однако слезы так и не пролились из Ольгиных глаз. Привыкшая справляться с любыми душевными расстройствами, Ольга редко давала волю слезам, и то это было в более юном возрасте.

Ольга уже собралась идти в избу, как вдруг в калитку кто-то постучал уверенно и сильно.

«Не иначе, Кирюха приперся! – сердито подумала Ольга. – Ну, я сейчас ему задам! Вот олух конопатый!»

Ольга рванула шаткую калитку на себя и оказалась лицом к лицу с боярским гриднем Глебом. Он стоял перед ней, держа одной рукой коня за поводья, а другой опираясь на дротик, воткнутый в снег. На нем был темно-зеленый кафтан со стоячим воротником, подбитый мехом. На голове зеленая бархатная шапка с рыжей меховой опушкой, на ногах короткие сапоги из зеленоватого сафьяна с темными узорами.

Ольга так растерялась, что не ответила на приветствие Глеба. Возникла неловкая пауза.

– Извини, раньше я не мог приехать, – сказал Глеб. – Я же на боярской службе. Видишь, обещал вернуться к тебе и вернулся.

У Ольги вдруг защипало в глазах.

– Я ждала тебя, – промолвила она, делая шаг навстречу к Глебу.

Они обнялись и поцеловались. Едва уста их разомкнулись, как мир вокруг них враз преобразился и стало легко дышать. У Ольги блестели слезы на глазах, но она улыбалась, глядя в лицо Глебу. Он показался ей необычайно красивым в этом кафтане и этой лихо заломленной шапке!

Глеб ввел коня во двор и, снимая с него седло и попону, обстоятельно отвечал на вопросы Ольги. Прежде всего Глеб поведал Ольге о Горяине. Оказывается, Горяин ныне пребывает не в Дорогобуже, а в Трубчевске, откуда родом его невеста.

– Как, у моего брата уже есть невеста? – изумилась Ольга. – Кто же она? Как ее зовут? Где Горяин познакомился с нею?

Эти вопросы Ольги услышал не только Глеб, но и Мирослава, которая вышла из избы, услышав, что дочь разговаривает с кем-то во дворе.

Глеб поставил коня в стойло и прошел в избу. Вернее, мать и дочь сами увели его в дом, взяв за руки, как самого дорогого и желанного гостя.

Глава девятая

ДЖЕЛАЛ-АД-ДИН

Неудачная попытка похищения княгини Серафимы не только не образумила Кепека, но пробудила в нем лютую озлобленность против Юрия Глебовича, гридни которого убили несколько храбрых батыров из свиты татарского царевича. Тела убитых татар приближенные мстиславльского князя привезли в Смоленск, поставив в известность о случившемся Лингвена Ольгердовича. Кепек стал требовать возмещения с Юрия Глебовича за своих убитых в стычке нукеров. Однако Лингвен принял сторону мстиславльского князя, дав послам Кепека отказ в весьма резких выражениях.

Кепек навестил в Вильно своего брата Керим-берды, ища у него поддержки против Лингвена и Юрия Глебовича. Керим-берды сумел растолковать Кепеку, что у них двоих слишком мало могущества, дабы тягаться на равных с тем же Лингвеном Ольгердовичем. Вот если их старший брат сумеет настроить Витовта против Лингвена, тогда смоленскому князю придется пойти на уступки и признать вину Юрия Глебовича.

Договорившись действовать сообща, Кепек и Керим-берды отправились в Тракай к Джелал-ад-дину, который считался другом Витовта и имел больше конницы, чем его младшие братья вместе взятые.

Джелал-ад-дин выслушал жалобу Кепека с мрачно сдвинутыми бровями. Коварный поступок Кепека был столь очевиден, а его претензии к Лингвену и Юрию Глебовичу столь нелепы, что вместо слов поддержки Джелал-ад-дин обрушил на младших братьев целый поток упреков и нравоучений.

«Вам ведомо, сколь шатко наше положение после того, как Едигей дважды разбил нас, изгнав сначала из Сарая, а затем из Булгара, – молвил братьям Джелал-ад-дин. – Очевидно, что своими силами нам не одолеть Едигея. Если мы и победим убийцу нашего отца, то лишь с помощью литовских войск. Наш союз с Витовтом основывается на том, что сначала мы должны помочь ему отнять у немцев Жемайтию, а уж потом Витовт окажет нам поддержку в походе против Едигея. Ссорить Витовта с Лингвеном из-за сущего пустяка да еще накануне решающего столкновения с Тевтонским орденом я, конечно же, не стану. Удивляюсь, как вам такая нелепица пришла в голову!»

Из разговора со старшим братом Кепек и Керим-берды узнали, что Ягайло, Витовт, Лингвен и их русские союзники намереваются встретиться в Берестье для обсуждения грядущей войны с Тевтонским орденом. Этот съезд князей должен состояться в декабре. На это совещание был приглашен и Джелал-ад-дин.

В одной из восточных хроник сохранилось такое описание Джелал-ад-дина: «В наследство от отца ему достались опасности и скитания, которые в достаточной мере закалили его характер. Он то возносился на вершину успеха, то проваливался в бездну поражения, отчего в нем постоянно жила готовность к любой перемене. Он был схож с дамасским клинком, прочность которому придают частые смены нестерпимого жара и холода. Джелал-ад-дин, без сомнения, был самым опасным противником Едигея. Он был смел и вынослив, не стремился к удовольствиям, не страшился невзгод, прекрасно ездил верхом и стрелял из лука. Джелал-ад-дина всегда окружали удальцы и храбрецы, поскольку даже повара и брадобреи в его свите отменно владели оружием и могли быть полезны на поле битвы…»

Опасения Джелал-ад-дина в том, что проступок Кепека обязательно аукнется ему на княжеском съезде в Берестье, полностью оправдались. Неприятный для Джелал-ад-дина разговор затеял Лингвен Ольгердович да еще в присутствии Витовта.

«Смоленские князья дань Орде никогда не платили, на поклон к татарским ханам никогда не ездили, а посему всякое самоуправство вельмож татарских на Смоленской земле вызывает справедливый гнев бояр и князей местных, – молвил Лингвен, обращаясь к Витовту. – Ныне не те времена, чтобы русичи стали мириться с бесчинствами татар. Кепек рискует головой, пытаясь отнять жену у Юрия Глебовича».

В конце Лингвен напрямик спросил у Витовта: кто ему ценнее как союзники, изгнанник Джелал-ад-дин с братьями или смоленские князья?

«От татар одни хлопоты, и на войне проку от них мало, – добавил Лингвен. – От русских же князей и подати поступают исправно, и в сече русские полки надежнее татар».

Витовт, понимая правоту Лингвена, стал сурово упрекать Джелал-ад-дина, веля ему держать своих братьев в крепкой узде. В словах Витовта явственно прозвучал намек, мол, ему проще изгнать братьев Тохтамышевичей из своих владений и замириться с Едигеем, нежели ссориться из-за них со своими русскими подданными, коих в Литовском княжестве большинство.

Джелал-ад-дину пришлось переступить через свою гордость и смиренно просить у Витовта прощения за вызывающую дерзость Кепека. Он обещал также Витовту выставить для войны с Тевтонским орденом четыре тысячи конных воинов. Лингвен выразил Джелал-ад-дину свою готовность пойти с ним на мировую, понимая в душе, что подобного примирения не сможет произойти между Кепеком и Юрием Глебовичем.

Глава десятая

ПРОПИСНЫЕ ИСТИНЫ

Побывав в Трубчевске и повидавшись с родственниками своей невесты, Горяин вернулся в Дорогобуж, окрыленный самыми радужными надеждами. Отец Дарьи проявил к нему величайшую благосклонность, видя, какими милостями осыпает Горяина Юрий Глебович. Весьма кстати оказалось и красноречие Давыда Гордеевича, который не отходил от Горяина ни на шаг, дабы вовремя сгладить любую случайную неловкость, умело исправить любое недоразумение.

Между тем в Дорогобуже было не все ладно. Оршанский князь Святополк Иванович вдруг стал требовать у Лингвена Ольгердовича две деревни в урочище Крутой Яр. Когда-то эти села входили в состав удельного Оршанского княжества, но с некоторых пор несколько волостей в междуречье Днепра и Западной Двины отошли к более могущественным Смоленску и Витебску. В этом споре с Лингвеном Ольгердовичем Святополк Иванович заручился поддержкой Федора Юрьевича, княжеский удел которого тоже обеднел на четыре деревни, захваченные Смоленском.

Лингвен Ольгердович отправил в Дорогобуж своего боярина Войшелка, обладавшего изворотливым умом, поручив ему урядиться с Федором Юрьевичем. Лингвен достаточно хорошо знал дорогобужского князя, за внешней простоватостью которого скрывались изрядные достоинства и пороки, перемешавшиеся у него в душе и образовавшие опаснейшую смесь. Федор Юрьевич умел загребать жар чужими руками, играя на чужих слабостях, как сказитель на гуслях. У Лингвена было подозрение, что оршанский князь выставил ему свои претензии, умело подбитый на это Федором Юрьевичем. Козни Федора Юрьевича всегда имели глубокие корни.

Лингвену было неприятно, что тяжба из-за спорных волостей вдруг возобновилась как раз после княжеского съезда в Берестье, где Ягайло и Витовт договорились сообща сокрушить Тевтонский орден. В грядущей войне с немецкими крестоносцами Витовт возлагал особые надежды на полоцкие и смоленские русские полки, поскольку Новгород и Псков отказались воевать с немцами, ссылаясь на договор с Ливонским орденом. Не пожелали враждовать с Тевтонским орденом также московский и тверской князья. Эта тяжба грозила внести раскол в стан русских союзников Ягайлы и Витовта, а этот раскол мог серьезно ухудшить отношения между Лингвеном и литовским князем.

Вот почему Лингвен решил устранить это недоразумение, перетянув на свою сторону Федора Юрьевича, как самого хитрого и коварного из смоленских князей.

Горяин и его дядя, помывшись с дороги в бане, прибыли в княжеский терем, где оказались за одним столом с Федором Юрьевичем и литовским боярином Войшелком. Посол Лингвена вел беседу с Федором Юрьевичем о том, насколько важно сохранять единодушие и союзнические обязательства накануне решающего столкновения с Тевтонским орденом. Со слов посла выходило, что мелочные обиды и притязания способны обречь на неудачу столь великое начинание, а ведь победа над тевтонскими рыцарями принесет тому же Святополку Ивановичу богатую добычу, с коей не сравнится доход от двух захудалых деревенек.

Федор Юрьевич внимал послу с серьезным лицом. Но едва в гриднице появились Давыд Гордеевич и его племянник, как внимание князя сразу же переключилось на них. Прервав посла на полуслове, Федор Юрьевич стал расспрашивать Давыда Гордеевича о поездке в Трубчевск и о состоявшихся там смотринах жениха.

Знатный литовец, видимо, не привык к такому бесцеремонному обращению. Он недовольно заметил Федору Юрьевичу, что не подобает при обсуждении важнейших дел ни с того ни с сего перескакивать на заботы пустяковые и малозначащие.

– Нужно сначала завершить более значимое дело, а уж потом отвлекаться на разные мелочи, – проговорил Войшелк, глядя на князя с некой укоризной.

В облике посла все говорило о знатности его рода и о том доверии, каким он пользуется у Лингвена Ольгердовича. Литовец был уже немолод, но еще не сед и не согбен годами. Одет он был в длинный фиолетово-желтый кафтан с широкими рукавами, расшитый золотыми нитками. Пальцы посла были унизаны перстнями, на которых переливались блестящие драгоценные камни. Темно-русые волосы посла были расчесаны на прямой пробор, его борода была аккуратно подстрижена, как было принято у литовцев, принявших христианство.

Было видно, что сей муж всякое повидал в жизни, о том говорили глубокие морщины у него на лбу, длинный шрам над левой бровью, немного тяжелый, пронизывающий взгляд серых глаз.

Упрек посла Федор Юрьевич выслушал с еле заметной небрежной усмешкой.

– Скажи-ка, друже, коль посреди важной беседы тебе вдруг скрутит живот, ты что же, наложишь себе в штаны, но не прервешь серьезный разговор? – Князь отпил вина из серебряной чаши и глянул в глаза послу. – Или же комар сядет тебе на шею и станет пить твою кровь, а ты не прихлопнешь его из опасения внести паузу в серьезную беседу. Так что ли?

– Подобные сравнения не вполне уместны, княже, – слегка опешив, промолвил Войшелк. – Телесное недомогание всегда простительно, ибо причины, его вызвавшие, зачастую не связаны с людскими помыслами, сваливаясь, как снег на голову. Впившийся в шею комар и вовсе не может быть помехой в важном разговоре.

– Что более важно на данный момент, а что менее, позволь определять мне, друг мой, – сказал Федор Юрьевич. – Мы продолжим обсуждение нашей проблемы чуть позднее. Ведь нам спешить некуда.

Повинуясь воле князя, Давыд Гордеевич принялся обстоятельно рассказывать о встрече Горяина с отцом его невесты и о своих впечатлениях о родственниках боярина Воимысла. Являясь не просто приближенным Федора Юрьевича, но также и его близким другом, Давыд Гордеевич позволял себе в беседе с ним такие смачные шутки и вольные обороты речи, что щеки Горяина порой заливались густым румянцем, а кусок застревал у него в горле. Князь же и Давыд Гордеевич громко хохотали, переглядываясь друг с другом и почти не прикасаясь к яствам.

Впрочем, Горяин вскоре смекнул, что это веселье за столом было явно показное. Таким образом Федор Юрьевич, верный своей привычке, хотел досадить литовскому послу. Неприязнь Федора Юрьевича к литовцам была давняя и неистребимая.

Расспросив Давыда Гордеевича, Федор Юрьевич, как бы между прочим, завел разговор о княжеском съезде в Берестье, куда он ездил вместе с Лингвеном Ольгердовичем, Юрием Глебовичем и еще несколькими русскими князьями.

– Ничего нового из уст Узколобого на том съезде не прозвучало, – молвил Федор Юрьевич, отщипывая от яблочного пирога маленькие кусочки и отправляя их себе в рот. – Потоком лились желчные речи с призывами растоптать немецкую спесь, изгнать тевтонских рыцарей из Жемайтии и Померании. Рыжебородый вторил Узколобому в том же духе. Оба целовали крест на преданность друг другу в присутствии гнезненского архиепископа. Хотя было видно, что для этих двух лжецов очередная клятва на кресте все равно что очередной зевок.

Узколобым называли за глаза Ягайлу его недруги. Ягайло был довольно неказистой наружности; он имел худосочное телосложение, его небольшая голова имела форму сильно заостренного яйца, отчего у него был узкий лоб, такой же узкий подбородок и вытянутое лицо. Рыжебородым называли Витовта, так как рыжина в его бороде была более заметна, нежели в волосах.

Презрение, прозвучавшее в словах Федора Юрьевича, вывело из себя боярина Войшелка.

– Не пристало тебе, княже, столь нелестно отзываться о своем сюзерене, – сердито проговорил посол. – Всем ведомо, что ты – безбожник, но не нужно кощунствовать, упоминая клятву на кресте двух достойнейших мужей. Их клятва священна и возвышенна! Эта клятва объединяет Литву и Польшу в мощный союз!

– Ого! – Федор Юрьевич сделал удивленное лицо, словно узрел и услышал нечто необычное. Он поднял чашу с вином. – Что ж, други мои, давайте выпьем за двух достойнейших мужей, которые являются не только сильными властителями, но и доводятся друг другу двоюродными братьями. Впрочем, это родство не помешало Ягайле заманить в ловушку и удавить петлей Кейстута, отца Витовта. Сам Витовт тогда тоже угодил в плен к Ягайле и чудом избежал смерти, бежав из темницы переодетым в женское платье.

Федор Юрьевич поставил чашу обратно на стол и добавил с неким раздумьем в голосе:

– Но меня не это удивляет, а нечто иное. Ягайло с таким состраданием беспокоится о судьбе жемайтов, угнетаемых немцами, что аж слезы наворачиваются на глазах. Однако уместно вспомнить, что именно Ягайло в свое время заключил тайный союз с Тевтонским орденом против своего дяди Кейстута, пообещав тевтонским рыцарям в награду за помощь эту самую многострадальную Жемайтию. Уничтожив Кейстута без помощи немецких мечей, Ягайло преступил договор с крестоносцами, натравив на них жемайтов и аукштайтов. Витовт в ту пору скрывался у немцев. Он тоже пообещал им Жемайтию в обмен на помощь против вероломного Ягайлы. Крестоносцы стали помогать Витовту, отвоевав у Ягайлы несколько городов. Тогда Ягайло переманил Витовта на свою сторону, уступив ему почти половину своих владений и в том числе Жемайтию. Витовт яростно набросился на своих недавних союзников-немцев, разрушая их замки в Жемайтии, которую он сам же клятвенно обещал уступить Ордену.

Федор Юрьевич сделал паузу, многозначительно взглянув на посла, затем продолжил не без язвительности в голосе:

– Однако самое интересное случилось позднее. После объявления Кревской унии, когда на польский трон был приглашен Ягайло, а в Литве вокняжился его родной брат Скиргайло, Витовт опять оказался не у дел. Дабы выстоять против усилившегося Ягайлы и его братьев, Витовт снова обратился за подмогой к немецким рыцарям, в очередной раз пообещав им Жемайтию. Терпя от Витовта одни поражения, Ягайло уступил ему Литву с вассальной зависимостью от Польши. Теперь уже родные братья вознегодовали на Ягайлу, а один из них, Свидригайло, затеял войну против Витовта. Разбитый Витовтом, Свидригайло бежал к тевтонским рыцарям и выдал им тайные замыслы Ягайлы и его братьев. Из этих замыслов следовало, что для крестоносцев нет места ни в Жемайтии, ни в Аукштайтии, ни в Курляндии, все прежние договоры с рыцарскими Орденами считаются недействительными, а их крепости и города подлежат разрушению. Это и стало прологом нынешней войны с Тевтонским орденом. – Федор Юрьевич усмехнулся, переглянувшись с Давыдом Гордеевичем. – Ягайло и Витовт не раз обвиняли крестоносцев в том, что те усиливают свой натиск на Литву и Польшу, заливают кровью несчастную Жемайтию. Но при этом оба умалчивают про растоптанные договора с рыцарскими Орденами и про то, сколько раз они сами расплачивались Жемайтией, преследуя свою выгоду. Да, это воистину достойнейшие мужи! Их «достоинство» зиждется на попрании любых клятв и договоров, на необъятной алчности и столь же необъятной подлости! Ягайло заключил союз с Витовтом, поскольку не смог его уничтожить. Витовт пошел на этот союз, ибо Ягайло нужен ему, чтобы одолеть крестоносцев. Разбив немцев, эти двое непременно сцепятся друг с другом.

Войшелк раздраженно поставил свою чашу на стол, видя, что ни Федор Юрьевич, ни Давыд Гордеевич не собираются пить за здоровье Ягайлы и Витовта.

– Крестоносцы в прошлом тоже не раз нарушали договора с жемайтами и литовскими князьями, – хмуро промолвил посол. – Немецкие рыцари с огнем и мечом пришли на чужие земли, прикрываясь лозунгом об искоренении язычества. Литва и Жемайтия приняли христианство, однако тевтонцы продолжают творить бесчинства на литовских землях. Этому пора положить конец!

– Я думаю, крестоносцы преследуют свою выгоду, а Ягайло с Витовтом – свою, – пожал плечами Федор Юрьевич. – Только и всего.

– Может, княже, вернемся к обсуждению другого дела, – сказал Войшелк. – Я ведь здесь, чтобы обсудить с тобой притязания Святополка Ивановича на Крутоярские волости. Ты же свояк Святополку, ибо ваши жены – родные сестры. Ты можешь повлиять на Святополка, княже. Лингвен Ольгердович весьма рассчитывает на твое благоразумие, князь.

– Удивляюсь я Лингвену и тебе, боярин, – с недоброй усмешкой промолвил Федор Юрьевич. – Иль неведомо вам, что миром правит отнюдь не благоразумие, но алчность, зависть, честолюбие и жестокость. Из года в год люди по всему белому свету убеждаются в этом, но почему-то продолжают талдычить к месту и не к месту про благоразумие, честность, справедливость и прочую ерунду.

Ежели исходить из справедливости, боярин, то Святополк Иванович не чьи-то, а свои волости вернуть требует. Вот пусть Лингвен Ольгердович и вернет их ему, коль благоразумным прослыть хочет. Ну, а коль не пожелает Лингвен пойти на такую уступку, тогда и у Святополка появится причина, чтобы не ходить войной на крестоносцев. У меня, кстати, тоже требование к Лингвену имеется. Хочу я вернуть в дорогобужский удел две деревни, что у Вадского леса. Ежели не внемлет мне Лингвен Ольгердович, значит, не видать ему дорогобужской дружины под своим стягом в грядущей войне с немцами. Так и передай своему князю, посол.

– Не по чести ты поступаешь, княже, – покачал головой Войшелк. – Ставишь условие Лингвену Ольгердовичу, понимая, что ему и Витовту в противостоянии с Тевтонским орденом без русских полков никак не обойтись. Не по-княжески это.

– Не по-княжески, говоришь! – вспылил Федор Юрьевич. – А как Витовт Смоленск захватил, помнишь? Так я напомню тебе, боярин. Витовт раструбил в то лето, что пойдет походом далеко на юг, до самого Хорезма. Отца моего в ту пору в Смоленске не было, он гостил у рязанского князя. Когда войско Витовта остановилось под Смоленском, к нему вышли князья, бояре и местный епископ, желая оказать честь литовскому князю. Витовт воспользовался тем, что городские ворота были открыты, и ввел в Смоленск свои полки, пленив всех родичей моего отца, перебив многих бояр, возмущенных таким вероломством. А ведь перед этим Витовт клялся в дружбе моему отцу, на родной сестре которого он был женат первым браком. Это разве по чести?! Что молчишь, боярин?

Войшелк пребывал в легкой растерянности. Возразить ему было нечего. Что и говорить, в коварстве Витовту не откажешь, добиваясь цели, он частенько попирает человеколюбие и Божьи заповеди.

– Всякий человек, знатный и незнатный, выгоду ставит выше чести и справедливости – это закон жизни, – промолвил Федор Юрьевич, как бы подводя итог сказанному ранее. – Ежели Ягайло и Витовт ради выгоды идут на неприглядные дела, то чем они лучше крестоносцев, которые хотят утвердиться в Жемайтии и Померании, опять же исходя из своей выгоды. Ужели так плохи Святополк Иванович и я, требуя возврата своих волостей у Лингвена Ольгердовича. Неужели мы должны забыть о своей выгоде, в то время как Ягайло, Витовт и магистр Тевтонского ордена никогда не забывают о своей. Ежели исходить из справедливости, то Лингвену Ольгердовичу не место в Смоленске, как и прочим братьям Ягайлы не место в Киеве, Чернигове, Полоцке и Витебске. Всякий русич в этом согласится со мной. Однако всякий литовец будет со мной не согласен. Это говорит о том, что все слова о справедливости не более, чем слова, на деле всяк лелеет свою выгоду: кто-то большую, кто-то малую.

– Это уже риторика, княже, – сказал Войшелк.

– Это прописные истины, а не риторика, боярин, – возразил Федор Юрьевич. – Красивые слова, которые так любит произносить Ягайло, зачастую прикрывают его неприглядные дела. Витовт тоже обожает посудачить о чести, справедливости и благородстве, хотя сам сплошь и рядом творит бесчестные поступки и жестокие злодеяния.

– Таков мир, в котором мы живем, – вздохнул Войшелк, уже порядком утомленный этим разговором.

– Вот и скажи об этом Лингвену Ольгердовичу, боярин, – тут же ввернул хитрый Федор Юрьевич. – Скажи, мол, князья оршанский и дорогобужский волости назад требуют не из алчности своей, но повинуясь неписаным законам нашего сурового бытия.

Глава одиннадцатая

ВСТРЕЧА

Решив сделать из Горяина отменного воина, Федор Юрьевич взял его в такой оборот, что у того от ежедневных упражнений с оружием болели не только руки, но и все тело. Целыми днями Горяин находился на княжеском подворье и только ночевать приходил в отцовский терем.

Однажды боярский челядинец позвал Горяина домой среди бела дня. Юноша поспешил в отчие хоромы, полагая, что отцу стало хуже; такое уже бывало.

Еще в сенях Горяин столкнулся со своим приятелем Глебом.

– Наконец-то ты вернулся! – воскликнул Горяин, встряхнув друга за плечи. – Отец твой все уши мне прожужжал, беспокоясь за тебя. Уже хотели челядинцев посылать за тобой. Ты же на четыре дня отпрашивался у отца, а сам прогостевал в Кузищине почти месяц!

– Я не один вернулся, – с загадочной улыбкой промолвил Глеб, отступая к дверям во внутренние покои. – Иди-ка сюда, дружок.

Он поманил Горяина за собой.

«Не иначе, хитрец и Ольгу прихватил с собой!» – усмехнулся в душе Горяин.

В светлице, куда Глеб привел Горяина, было тепло от большой печи, протопленной слугами еще с утра; на дворе стояли крещенские морозы.

Горяин сбросил с себя шубу и шапку, повернулся к Глебу, но тот молча удалился в другую дверь. Через мгновение оттуда, мягко ступая, выплыла статная женщина в длинном цветастом сарафане, с белым повоем на голове.

Горяин невольно вздрогнул, увидев перед собой свою мать в столь нарядном и богатом одеянии.

– Здравствуй, сынок! – с грустной улыбкой на устах промолвила Мирослава. – Вижу, не чаял ты увидеть меня здесь. Забыл ты о нас с Ольгой, сынок. Уехал в Дорогобуж еще в сентябре, обещал, что лишь на несколько деньков. Вот уже середина зимы, а тебя все нет и нет.

– Здравствуй, матушка! – Горяин порывисто обнял мать. – Прости, дела меня задержали. Я же теперь боярич. Князь к себе в дружину меня взял, сестры меня грамоте обучают, дядя с новой родней меня знакомит… В общем, матушка, кручусь, как белка в колесе.

– Понимаю, сынок. – Мирослава чуть заметно покивала головой. – Ты теперь боярич, и родня у тебя боярская, а мы с Ольгой из мужицкого сословия. Не ровня тебе! Ты, говорят, и невесту себе уже подыскал?

Горяин молча кивнул, смущенно опустив очи.

– Невеста, наверное, тоже боярышня? – ухмыльнулась Мирослава.

– Уж коль я – боярич, значит, и невеста должна быть мне ровня, – сказал Горяин, по-прежнему не смея встретиться с матерью глазами. – Так уж у знати заведено.

– Ясное дело! – с некой язвинкой в голосе обронила Мирослава. – Всяк сверчок знай свой шесток. А вот приятель твой Глеб хоть и боярич, а на Ольге жениться собирается. И зазорным сие не считает.

– Кто тебе сказал такое? – Горяин изумленно воззрился на мать.

– Он сам и сказал, – ответила Мирослава. – Не зря же Глеб у нас в глуши почти месяц жил. Я ему не возражаю, поскольку вижу, что и Ольга любит его.

– Почто Ольга вместе с тобой не приехала? – спросил Горяин.

– У нас же куры, гуси, поросята… – ворчливо ответила Мирослава. – Все это хозяйство нельзя без присмотра оставлять. Я ведь тоже ехать сюда не хотела, да Глеб уговорил меня.

– С отцом моим виделась? – несмело поинтересовался у матери Горяин.

– Виделась, – хмуро промолвила вдова. – Отнял у меня боярин Самовлад когда-то честь девичью, а ныне вот сына забрал насовсем. Видать, мне на роду написано без мужского плеча мыкаться.

– Не печалься, матушка, – сказал Горяин. – На Пасху непременно приеду в Кузищино.

Как ни уговаривал Горяин мать, не пожелала она в боярских хоромах задерживаться, всего одну ночку переночевала и наутро обратно в деревню уехала. До Дорогобужа Мирослава ехала на одном коне с Глебом, а в обратный путь отправилась в удобном крытом возке, запряженном тремя быстрыми лошадьми. Так Самовлад Гордеевич распорядился. Боярин отвалил Мирославе и ее дочери много разных подарков, но гордая вдова ничего не взяла и все дары боярские отослала вместе с возком обратно в Дорогобуж.

* * *

Письму и чтению Горяина обучала Анна, самая серьезная и деятельная из всех его сводных сестер. Занятия проходили по утрам, когда в тереме еще все спали. Анна привыкла подниматься раньше всех. С чудачествами Анны давно смирились все ее родственники. Анна не любила париться в бане, зато обожала обливаться холодной водой. Она до поздней осени купалась на местном пруду, с детских лет имея отменное здоровье. Узнав, что Горяин метко стреляет из лука, Анна взялась обучать его грамоте на условиях, что тот в свою очередь научит ее так же метко стрелять из лука.

В то утро Горяин, как обычно, пришел в светелку Анны, чтобы продолжить изучение азбуки-кириллицы. Анна только что пришла из сеней, где обливалась холодной водой. Она была в тонкой исподней сорочице, от нее веяло свежестью и прохладой.

– Садись к столу, – повелела она Горяину. – Сегодня мы изучим две последние буквы из славянской азбуки: еръ и ять. Пишутся эти буквы вот так. – Анна уверенными движениями начертала на чистом листе бумаги два прописных знака тонким деревянным писалом, предварительно обмакнув его в черную тушь. – А теперь, братец, ниже пропиши эти буквы чередой в две строки, в верхней – еръ, в нижней – ять. Да пиши старательно, а не как курица лапой! На меня, чур, не оглядывайся! Я буду переодеваться.

– Можно подумать, я нагую тебя не видел, – хмыкнул Горяин, поудобнее усаживаясь за столом и придвигая поближе масляный светильник в виде кораблика из обожженной глины.

Прошлой осенью Горяин до первых заморозков ходил вместе с Анной купаться на пруд. Купались они голыми, поэтому все прелести Анны Горяин волей-неволей высмотрел. Поначалу Анна сильно стыдилась Горяина, но со временем так привыкла к нему, что обнажалась при нем и нагая бегала с ним наперегонки по мелководью.

– Одно дело на вольной воле нагими в пруду плескаться, и совсем другое дело обнажаться пред мужчиной в теремных стенах, – нравоучала сводного брата Анна, роясь в сундуке с одеждой. – Ведь и супруги нагими токмо в баню ходят, а дома даже наедине соблюдают приличие, как и подобает христианам.

– Скажи-ка, сестрица, – вдруг проговорил Горяин, не отрываясь от написания букв, – почто ты замуж не выходишь? В твои-то годы давно пора под венец идти.

– Не могу я наперед старшей сестры замуж выходить, – отозвалась Анна, шурша платьями. – Не по обычаю это. Своим замужеством я могу Анфисе судьбу поломать, обречь ее на безмужнее существование.

– Анфисе косоглазие мешает замуж выйти, – сказал Горяин. – И ты тут ни при чем, Аннушка. Неужели к Анфисе так никто и не сватался? Она ведь девица пригожая, и косоглазие ее не шибко портит.

– Сватался к Анфисе один купеческий сын, но батюшка отказал ему, усмотрев в его нраве излишнюю жестокость и похвальбу, – ответила Анна. – Купчишка этот долго тятеньку обхаживал, дарами и сладкими речами его умасливал. Да все без толку.

Анна села на стул с краю у стола одетая в длинное льняное платье и принялась расчесывать костяным гребнем свои густые длинные волосы. Румяная, с распущенными волосами, Анна выглядела особенно обворожительно.

– Где же теперь этот купчик? – Горяин взглянул на Анну, оторвавшись от сосредоточенного чистописания.

– Где-то в Смоленске, – промолвила Анна, не глядя на Горяина. – У отца его дела пошли в гору, вот и семья ихняя перебралась в Смоленск.

– А-а, – задумчиво вымолвил Горяин. И восхищенно добавил, любуясь сестрой: – Дивная ты, Аннушка! Хоть икону с тебя пиши!

– Ну-ка, братец, не отвлекайся! – Анна ткнула пальцем в исписанный корявыми буквами лист. – Эдак не годится, писать надо ровнее и красивее! Кира и та лучше буквицы выписывает.

– У Киры и пальчики потоньше моих, – добродушно проворчал Горяин, – ей легче с писалом обращаться. Для моих же рук более годятся копье, топор и лук со стрелами. Я же гридень, а не писарь.

– Я это уже слышала, братец, – строго заметила Анна. – Ты не просто воин, но боярич. А посему славянскую грамоту должен разуметь. У нас в роду безграмотных сроду не бывало. Давай-ка перепиши все сызнова.

С недовольным вздохом Горяин вновь обмакнул писало в стеклянный флакончик с черной тушью, склоняясь над своими каракулями.

После утренней трапезы Горяин встретился с Глебом, желая побеседовать с ним о своей сестре Ольге.

– Ты же знаешь, что твой отец и вся твоя родня будут против твоей женитьбы на простолюдинке, – без обиняков заявил Горяин Глебу. – Зачем ты дразнишь Ольгу несбыточными надеждами! Зачем ездишь к ней в деревню?

– Я люблю Ольгу, – без колебаний ответил Глеб. – Отец мой поупрямится, но все равно уступит мне, ибо моя мать на моей стороне.

– Ты и мою мать, похоже, на свою сторону перетянул, – проворчал Горяин. – Токмо не верится мне, что Ольга уживется с твоей родней, друже. Не пара она тебе!

– Такая красавица и не пара мне?! – с притворной обидой воскликнул Глеб. – Иль я, по-твоему, вылитый урод! Боярин Самовлад в молодости тоже увлекся твоей матерью, да так, что они в крестьянской избе зачали тебя, друг мой.

– Боярин Самовлад помиловался с моей матерью и бросил ее, – хмуро сказал Горяин. – Не хочу, чтобы Ольга через такие же душевные муки прошла.

– Для меня Ольга бесценна! – с серьезным лицом проговорил Глеб. – Я никогда не брошу ее, богом клянусь!

– Какие высокие слова! – невесело усмехнулся Горяин. – Вот упрется твой отец и не даст тебе своего благословения, что тогда станешь делать, друже? От матери твоей проку мало, ибо решающее слово не за ней.

– Пусть я без наследства отцовского останусь, но с Ольгой все едино не расстанусь, – упрямо промолвил Глеб. – По мне, любимая жена ценнее богатства.

Горяин с улыбкой обнял Глеба, проникнувшись к нему невольным уважением.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

УЧЕНИК ЛЕКАРЯ

В конце зимы состояние Самовлада Гордеевича ухудшилось настолько, что никто из дорогобужских лекарей уже не надеялся поставить его на ноги. Все местные врачеватели лишь в растерянности разводили руками. Тогда Давыд Гордеевич вспомнил, что в Смоленске на немецком торговом дворище с некоторых пор обретается очень хороший лекарь-немчин, который берется за лечение любых недугов. Смоленские бояре и их жены, а также тамошние торговцы весьма лестно отзываются об этом немецком врачевателе. К нему едут недужные люди даже из других русских городов, ближних и дальних. Поехал в Смоленск и Давыд Гордеевич, уповая на искусство чужеземного лекаря.

Через три дня Давыд Гордеевич прибыл обратно в Дорогобуж и не один, а с тем самым немецким лекарем. Оказалось, что лекарь-немчин почти не говорит по-русски. С ним был его молодой ученик Клаус, который не только помогал своему патрону приготовлять различные целебные снадобья, но и служил ему переводчиком.

Давыд Гордеевич, недоверчивый ко всем иноземцам, повелел Анне, которая неплохо знала латынь и немецкий, присутствовать при осмотре врачевателями ее отца. Анна должна была наблюдать за тем, что делают лекарь-немчин и его ученик, слушать и запоминать, о чем они переговариваются на своем родном языке.

Немецкого врачевателя звали Губерт. На вид ему было около пятидесяти лет. Он выглядел очень моложаво, был строен и легок в движениях. У него было гладко выбритое лицо, прямой нос с еле заметной горбинкой, проницательные светло-голубые глаза, бледные тонкие губы и квадратный подбородок. Волосы Губерта имели светло-пшеничный оттенок, достигая его плеч. На лбу шевелюра врачевателя была коротко и ровно подстрижена, по тогдашней европейской моде.

Осматривая раненого боярина, Губерт держался спокойно и уверенно. Он задавал вопросы больному и Анне через своего молодого ученика, внимательно выслушивая их ответы. Поняв, что Анна может говорить по-немецки и даже владеет латынью, длинноволосый Губерт и его помошник Клаус прониклись к девушке нескрываемой симпатией.

Внешне Клаус был немного похож на Губерта. Он был так же высок и худощав, имел такое же несколько вытянутое лицо, прямой нос и тяжелый подбородок. Прическа и цвет волос у Клауса были точно такие же, как и у его наставника. Вот только устами и очами Клаус совершенно не походил на Губерта. Глаза у юного лекаря были большие и синие, с длинными, как у девицы, ресницами. Уста его тоже были пухлые и красивые, под стать девичьим.

Тиун Архип, выйдя из боярской опочивальни, с заговорщическим видом шепнул Горяину:

– Ох и дотошный этот лекарь-немчин! Все-то ему надо знать! На каких травах, на каком меду готовили снадобья батюшке твоему прежние лекари. Сколько раз больной вставал с постели, какой водой он мылся, из какой ткани на его раны повязки накладывали, какую пищу он вкушал, каков был его сон… А помощничек лекарев так и пожирает очами нашу Анну! – Тиун многозначительно поднял указательный палец. – Но и Анна как-то уж слишком благостно на этого юного немчика поглядывает. Как-то слишком дружелюбно воркует с ним! Не нравится мне это.

– А о чем они говорят? – спросил Горяин.

– А леший его знает! – пожал плечами Архип. – Талдычат что-то по-немецки!

– Тебя за какой надобностью вызывали? – обратился к тиуну Давыд Гордеевич, в ожидании сидевший на одной скамье с Горяином.

– Велено принести яду пчелиного и барсучьего сала, – ответил Архип.

– Ну, так и исполняй поручение! – сурово произнес Давыд Гордеевич. – Нечего попусту языком чесать! Ступай живее!

Архип слегка поклонился и торопливо скрылся за дверью, было слышно, как вниз по деревянным ступеням быстро затопали его сапоги.

На какое-то время все в тереме боярина Самовлада завертелось вокруг врачевателя Губерта. На поварне для него готовили отдельные кушанья, все его просьбы немедленно исполнялись. Он завел новый распорядок дня для больного, по его настоянию на втором ярусе терема служанки ежедневно мыли полы и протирали пыль во всех покоях. Особенная чистота поддерживалась в боярской опочивальне и в светлице Губерта и его ученика.

Трапезничал Губерт отдельно от всех, за столом с ним могли находиться лишь Клаус и Анна, поскольку первого он постоянно нравоучал, Анне же Губерт помогал осваивать латынь, используя для этого всякую свободную минутку.

Вскоре и Горяин стал замечать, что Клауса и Анну неотвратимо влечет друг к другу. Эти двое постоянно норовили где-нибудь уединиться. Анна перестала по утрам заниматься с Горяином славянской грамматикой, поручив это младшей сестре Пелагее. Горяин и сам испытывал симпатию к Клаусу, который был весьма интересным собеседником. Ему было всего-то двадцать два года, а он уже побывал во многих странах и городах, выучил несколько языков и в том числе польский и русский. Клаус мечтал стать таким же знаменитым врачом, каким был древнегреческий врачеватель Гиппократ, живший на острове Кос.

Примерно в эти же дни в Дорогобуже вновь объявился боярин Войшелк, который привез Федору Юрьевичу ответ от Лингвена Ольгердовича, согласившегося уступить спорные волости дорогобужскому и оршанскому князьям.

По такому случаю Федор Юрьевич закатил пир горой, позвав своих ближних бояр и дружинников. На пиру Войшелк сидел рядом с Федором Юрьевичем, который был с ним необычайно любезен. Однако в этой показной любезности нет-нет да и проскакивали нотки язвительной иронии, словно князь своими полунамеками давал понять всем присутствующим, что милость Лингвена Ольгердовича на самом деле вовсе не милость, а вынужденная щедрость. Это было не по душе Войшелку, который почти не пил вино и сидел слегка нахмуренный.

Такой же хмурый был на княжеском застолье и настоятель главного дорогобужского храма пресвитер Константин. Когда Федор Юрьевич пожелал узнать у священника, что является тому причиной, то в ответ услышал довольно резкий ответ.

– Чему же мне радоваться, княже? – проговорил Константин. – Ты десятину Церкви не платишь, дружина твоя постов не соблюдает, сам ты с блудницами путаешься при живой жене, у монастыря земли отнимаешь. Горестно мне глядеть на все это.

Гости попритихли, смущенные столь смелыми упреками настоятеля Константина. Войшелк с любопытством наблюдал за реакцией князя.

– Вспомни-ка, отче, в прошлом месяце я пожаловал храму твоему две бочки меда и десять мешков жита, – с невозмутимым видом промолвил Федор Юрьевич, положив на тарелку кусок недоеденной кабаньей грудинки. – Иль ты запамятовал об этом?

– То был не дар, а издевательство, – повысил голос Константин. – В мешках с житом было больше мякины, чем зерна, а в бочках меду было всего на три пальца толщиной сверху, ниже до самого дна были песок и глина.

– Это что же получается, дары мои были предназначены Богу, а на них священники покусились! – с возмущением промолвил Федор Юрьевич, швырнув на стол тряпку, которой он стирал жир с пальцев. – Вот ты и попался, отче. Выходит, прихожане несут свои подношения Богу, а все принесенное ими церковной братии перепадает. Это же обман и грабеж в чистом виде! – Федор Юрьевич поднялся над столом, обращаясь ко всем своим гостям. – Ежели священники есть божьи слуги, то по какому праву они присваивают себе божье достояние! Я согласен платить церковную десятину, коль буду уверен, что она достанется самому Вседержителю, а не нахлебникам в рясах!

– Слова твои есть богохульство, княже! – рассердился настоятель Константин, тоже поднявшись со стула. – На приношения прихожан существуют не токмо слуги господни, но и возводятся новые церкви и уберегаются от разрушения старинные храмы. Все это в Церковном уставе записано!

– Устав сей не Богом написан, но алчными людьми, – не задумываясь, парировал Федор Юрьевич. – На тебе, отче, сейчас парчи золоченой, бархата черного, злата-серебра на цепях и образках столько, что все это потянет монет на тридцать серебром. Мне это застолье и то дешевле обошлось, кстати говоря. Сын же Божий почти голым на небо вознесся, откуда Он обречен взирать на роскошество священников, которые прикрываются Его именем в молитвах и стяжаниях своих.

Понимая, что спорить с Федором Юрьевичем бесполезно, пресвитер Константин удалился из пиршественного зала с горделиво поднятой головой.

Войшелк видел, что никто из бояр и гридней Федора Юрьевича не выразил даже малейшего недовольства, слыша его обличающие слова и глядя на удаляющегося из гридницы настоятеля Константина.

«Прочно владеет здешним княжеским троном Федор Юрьевич, – подумал Войшелк. – Не страшится ни Лингвена с Витовтом, ни церковных иерархов! Мыслит дерзко и говорит складно – словом бьет наверняка! Такой убедит в своей правоте кого угодно».

* * *

Не прошло и двадцати дней, как Самовлад Гордеевич пошел на поправку. Губерт, получив причитающиеся ему за лечение деньги, уехал обратно в Смоленск. Возле раненого боярина Самовлада остался Клаус, которому было поручено проследить, чтобы целебные снадобья давались больному в нужных дозах и в определенное время.

В марте Горяин вместе с Глебом поехали в Кузищино. Поскольку невеста Горяина собиралась пасхальные торжества справлять в Смоленске, то ее жениху пришлось наведаться к матери в деревню раньше обещанного срока. На Пасху Горяин намеревался повидаться в Смоленске со своей ненаглядной Дарьей.

Вернувшись из Кузищина в Дорогобуж, Горяин застал своего отца уже почти здоровым, крепко стоящим на ногах. Но вместо радости Самовлада Гордеевича переполняли досада и раздражение. Оказалось, что Клаус уехал в Смоленск, а перед отъездом он просил у боярина отдать ему в жены Анну. Получив вежливый отказ, Клаус подарил Анне книгу на латинском языке и на другой же день отбыл восвояси.

Анна и сама хотела пойти замуж за Клауса, отцовская неуступчивость расстроила ее невероятно.

«Три дня после отъезда Клауса Анна ходила по терему бледная и молчаливая, будто призрак, а на четвертый день ее и след простыл! – рассказывал Горяину тиун Архип. – Никто не заметил, когда Анна из терема улизнула, но стража у городских ворот видела ее сидящей на возу в каком-то купеческом караване. Тот караван, говорят, шел из Вязьмы через Дорогобуж до Смоленска. Вот такие дела, брат! Вот такая у тебя сестрица-красавица! То она ни в какую замуж не хочет, то вдруг разом собралась под венец идти! Да с кем – с немчином! Батюшка твой хочет разыскать Анну в Смоленске и за косу домой приволочь, чтоб она род свой не позорила, с немчином путаясь!»

Говоря все это Горяину, Архип не находил себе места от возмущения. Он-то считал Анну самой разумной из дочерей Самовлада Гордеевича. И вдруг Анна вычудила такое!

Глава вторая

ПО СЛЕДУ БЕГЛЯНКИ

Торговый немецкий двор существовал в Смоленске уже больше ста лет. Это была небольшая крепость на берегу Днепра за пределами городской стены, изначально это поселение немецких купцов было обнесено деревянным частоколом, но со временем частокол был заменен сначала бревенчатой стеной, а затем и каменной. По договору никто из русичей не имел права входить на территорию немецкого торгового дворища ни днем, ни ночью. Эту маленькую торговую крепость охраняли немецкие ландскнехты, нанятые именно для этой цели в германских городах Любеке и Ростоке. Гильдия немецких торговцев, осевшая в Смоленске, держалась особняком по сравнению со всеми прочими купцами-иноземцами, торгующими здесь.

Вот почему Давыд Гордеевич встретился с лекарем Губертом в княжеском тереме Лингвена Ольгердовича. Давыд Гордеевич, как и его брат, был рассержен бегством Анны, поэтому разговаривал с Губертом в весьма резких выражениях.

– Наверняка Анна скрывается где-то на немецком подворье, – молвил Давыд Гордеевич. – Будет лучше, ежели гости немецкие выдадут мне Анну подобру-поздорову. А ученика твоего, Губерт, надлежит сурово наказать за то, что он склонил дочь брата моего к бегству из отчего дома. Клауса плетьми нужно высечь! Да и Анне достанется от меня на орехи!

Губерт клятвенно заверил Давыда Гордеевича, что Анна не появлялась на торговом немецком дворе и не могла там появиться.

– У нас даже слуги все сплошь из немецких земель, – сказал Губерт, – славянам строго-настрого запрещено вступать в эту торговую крепость. Наложницы-славянки, коих немецкие купцы иногда привозят на своих судах, и те живут где-нибудь в Смоленске неподалеку от немецкого двора.

– Клаус мог тайно провести Анну на немецкое дворище, – заметил Давыд Гордеевич.

– Не мог, – Губерт замотал головой. – Стража знает в лицо всех обитателей немецкого двора, ведь нас там не так уж и много. Всякий новый человек сразу бросается в глаза, тем более если это юная девица. Женщин на нашем дворище можно пересчитать по пальцам, это служанки и блудницы. Все они из германских земель.

– Тогда я должен допросить Клауса, – заявил Давыд Гордеевич. – Где он сейчас?

– Это и я хотел бы знать, – растерянно проговорил Губерт. – Клаус исчез еще вчера. Я послал его в город за свечным воском, но он не вернулся обратно. Князь не даст мне солгать. – Губерт взглянул на Лингвена Ольгердовича, стоящего у окна.

– Это правда, друг мой, – сказал Лингвен, обращаясь к Давыду Гордеевичу. – Вчера вечером ко мне приходил слуга от Губерта, который интересовался всеми убийствами и грабежами, случившимися в Смоленске за вчерашний день. Мне было сообщено об исчезновении Губертова ученика. Я произвел немедленный розыск, но Клаус не был найден ни живым, ни мертвым. Ежели Клаус прячется где-то в Смоленске, то рано или поздно мои люди его обнаружат.

– Вряд ли Клаус в Смоленске, – грустно вздохнул Губерт. – Теперь мне понятна причина его бегства. Получается, что я сам дал Клаусу денег на дорогу.

– Куда же мог податься этот стервец? – рассердился Давыд Гордеевич. – Изловить его нужно и поскорее!

– У Клауса есть родственники в Риге, – задумчиво пробормотал Губерт. – Скорее всего, Клаус и Анна отправились именно туда.

– Значит, путь их лежит в сторону Западной Двины, – проговорил Давыд Гордеевич, нервно теребя свою короткую бородку. – Сначала им нужно добраться посуху до Витебска, затем речным путем до Полоцка и далее опять же по Двине до Ливонии. Я в Витебск поскачу! Сей же час!

– Людей дать тебе? – сказал Лингвен, схватив порывистого Давыда Гордеевича за руку.

– Дай мне несколько гридней, но таких, чтоб все пути-дороги в здешней округе знали, – ответил Давыд Гордеевич. – И ествы на дорогу одолжи дня на три-четыре.

– Все получишь, друже, – промолвил Лингвен Ольгердович. – Сейчас же дам распоряжение огнищанину. Через полчаса уже сможешь в путь выступить.

Князь вышел из светлицы, его зычный голос прозвучал где-то в соседних покоях, сзывая челядинцев.

– У меня к тебе просьба, славный витязь, – обратился Губерт к Давыду Гордеевичу. – Коль настигнешь Клауса, не убивай и не калечь его, это мой лучший ученик. Со временем Клаус станет выдающимся лекарем. Дочь твоего брата очень милая девушка, поэтому разум Клауса помутился от созерцания ее красоты. Эта дикая выходка совсем не в его характере, поверь мне.

– Ладно, – буркнул Давыд Гордеевич, устало присев на скамью, – привезу к тебе Клауса живым-здоровым, герр Губерт. Сам накажешь его за такое головотяпство! Ведь мы с братом в долгу у тебя.

* * *

Кроме челядинцев и гридней Давыд Гордеевич взял с собой и тиуна Архипа, у которого имелся опыт поимки беглых смердов и холопов. Покуда гридни Лингвена Ольгердовича седлали коней и снаряжались в дорогу, Архип излагал свои мысли Давыду Гордеевичу по поводу вероятных путей бегства из Смоленска Клауса и Анны. При этом тиун вычерчивал палочкой на земле схему водных и сухопутных путей, ведущих из Смоленска на север.

– Как видишь, друже, вернее всего до Двины добираться водным путем, – молвил Архип, сидя на корточках и тыча палочкой в свой схематичный рисунок на сырой земле. – Ежели этот Клаус не глупец, то он двинет к Витебску не лесными дорогами, но сядет на какое-нибудь торговое судно и за двое суток будет уже на Двине. Ну и беглянка наша иже с ним. От Смоленска два удобных водных пути, идущих к северу: через Купринское озеро и речку Лелекву – первый, по Малой Березине – второй. Оба эти водные пути упираются в волоки: один – при впадении Лелеквы в Касплю, другой – близ верховьев реки Рутовечи, которая также впадает в Касплю.

– То есть ты предлагаешь поспешать к двум этим волокам, так? – проговорил Давыд Гордеевич, склонившись над плечом тиуна и внимательно разглядывая схему. – Предлагаешь там настичь наших беглецов.

– Именно, боярин! – промолвил Архип. – Беглецы наши, судя по всему, покинули Смоленск вчера днем. Значит, завтра они окажутся на каком-то из этих волоков. Кони у нас быстрые, поэтому мы сможем перехватить Клауса и Анну на волоке. Чтобы перетащить ладьи из одной реки в другую, купцам понадобится полдня. Времени у нас в достатке, боярин.

Давыд Гордеевич выпрямился, что-то быстро соображая. Архип тоже распрямился и в ожидании глядел на него.

– Я со своими гриднями и слугами поскачу к волоку на реке Лелекве, – сказал Давыд Гордеевич, взглянув на Архипа, – А ты с гриднями Лингвена Ольгердовича помчишься к волоку у реки Рутовечи. Дорога туда длиннее, поэтому будь начеку, с пути не сбейся в темноте. Этой ночью нам поспать не удастся, друже. – Давыд Гордеевич невесело усмехнулся.

– Главное, голубков этих поймать, а отоспаться мы всегда успеем, боярин, – улыбнулся Архип.

Местность между верховьями Днепра и Западной Двины была покрыта густыми лесами, в которых голубыми извилистыми жилами пролегли реки, стекавшие с каменистой Касплинской возвышенности и несущие свои воды на юг – в широкий вольный Днепр, а также на север – в полноводную Двину. Когда-то в этих лесах, по этим притокам Днепра и Двины проходил великий торговый путь из варяг в греки. С упадком Византийской империи этот торговый путь по Волхову, Ловати, Днепру и морю был предан забвению. Теперь купеческие караваны шли по Западной Двине и дальше по Волге-реке на юг, либо по Москве-реке до Оки, а затем донским водным путем до теплого моря.

К полудню следующего дня Давыд Гордеевич был уже у Волоковского леса, что на реке Лелекве. Там вовсю кипела работа: купеческие ватаги перетаскивали свои суда и товары по суше из одной реки в другую.

Верховья речки Лелеквы были отделены от верховьев реки Каспли холмистой возвышенностью, заросшей тенистыми борами. В сосновом лесу давным-давно была прорублена широкая просека прямо через ближайший холм. Каждый год здесь встречались торговые караваны, преодолевая трудный волок; кто-то из купцов шел с товарами на юг, кто-то, наоборот, двигался на север, к Варяжскому морю.

Давыда Гордеевича интересовали именно те ладьи, владельцы которых держали путь от Днепра к Западной Двине. Были осмотрены все суда, растянувшиеся на волоке, вместе с толкавшими их людьми, опрошены все купцы данного каравана, но беглецы так и не были обнаружены. Никто из торговцев не видел юношу и девушку, внешность которых обстоятельно описывал им Давыд Гордеевич.

«Значит, Анна и Клаус отправились к Двине через волок у реки Рутовечи», – подумал Давыд Гордеевич.

Боярин со своими людьми обогнал застрявший на волоке караван и двинулся лесными дорогами к городку Девину, лежавшему неподалеку от впадения Рутовечи в Касплю. Давыд Гордеевич заранее условился с Архипом о месте встречи в Девине. Он надеялся, что тиун окажется удачливее его и прибудет в Девин с захваченными на волоке беглецами. Архип и его люди добрались до Девина лишь на следующий день, но Анны и Клауса с ними не было.

– Как они успели так быстро волоки миновать? – недоумевал Давыд Гордеевич. – А может, Анна и Клаус сухим путем к Витебску идут? Тогда они все еще в пути.

– В таком случае, боярин, нам нужно в Витебск поспешать и там поджидать беглецов наших, – сказал Архип.

Давыд Гордеевич повел свой конный отряд к Витебску.

Витебск занимал очень важное положение на реке Двине, здесь сходились торговые пути из Полоцка, Смоленска, Новгорода и Твери. Помимо водного пути по Двине через Витебск проходили две важные сухопутные дороги: на Оршу и Псков.

Добравшись до Витебска, Давыд Гордеевич развернул бурную деятельность, разослав своих людей всюду, где могли появиться любые прибывающие в город путешественники. Соглядатаи Давыда Гордеевича находились на местном торжище, на речной пристани, у городских ворот, на всех постоялых дворах. Поиски продолжались три дня. Беглецы нигде так и не попались на глаза.

– Ежели по времени судить, они уже должны быть в Витебске! – нервничал Давыд Гордеевич. – Похоже, напрасно мы их здесь поджидаем. Не в эту сторону Анна и Клаус подались.

– В Ригу им надо попасть, больше некуда, – проворчал Архип, – значит, и дорога у них одна – К Западной Двине. До Риги речной путь – самый верный. Через Витебск и Полоцк до…

– Матерь Божья! – с неким озарением на лице воскликнул Давыд Гордеевич, хлопнув себя ладонью по лбу. – Как я сразу-то не додумался! Зачем петлять по лесным дорогам и терять время на волоках, ежели можно другим путем сразу до Полоцка добраться!

Архип глубокомысленно почесал голову, размышляя над словами Давыда Гордеевича. Они находились на постоялом дворе близ речной пристани. На дворе была глубокая ночь. Все люди Давыда Гордеевича спали как убитые, измотанные каждодневными поисками. И только эти двое не могли спать, пребывая в беспокойстве от преследующих их неудач.

Давыд Гордеевич подошел к столу, за которым сидел Архип, угощаясь квашеной капустой и мочеными яблоками. Тиун, медленно жуя, глядел на то, как боярин выставляет на грубой столешнице некое подобие схемы, используя кружки, ложки и тарелки.

– Вот, гляди, это Смоленск, – молвил Давыд Гордеевич, указав тиуну на блюдо с ломтями ржаного хлеба. – Это Витебск, а это – Полоцк. – Рука Давыда Гордеевича отодвинула к краю стола две глиняные кружки, установив их на одной линии. – От Смоленска до Витебска напрямик через леса и волоки, конечно, быстрее. Мы этим путем и прошли. – Давыд Гордеевич положил на столе две деревянные ложки, обозначив ими два волока: близ речки Лелеквы и у Рутовечи. – Однако можно выбрать и еще один путь на Двину. От Смоленска дойти на ладье по Днепру до Орши. – Давыд Гордеевич обозначил Оршу другим блюдом с квашеной капустой. – От Орши пролегает сухопутная дорога напрямик до Полоцка. Вот здесь! – Давыд Гордеевич положил на стол кинжал в ножнах, указав, где именно пролегает этот путь.

– Дорога через Ушачи и Воронечь, – понимающе покивал головой Архип. Когда-то ему доводилось побывать в тех местах. – Но там же глухомань, купцы эту дорогу избегают. Деревень в той стороне мало, а разбойных гнезд много.

– Коль беглецы наши не объявились в Витебске, выходит, что они двинулись к Полоцку через Оршу, – сказал Давыд Гордеевич. – Рано поутру в Полоцк поскачем. Ежели не настигнем там Анну и Клауса, то в Ливонии нам их и подавно не настигнуть.

В Полоцк Давыд Гордеевич и его люди примчались на взмыленных лошадях. Этот город, поднявшийся на посреднической торговле между Ливонией и Русью, раза в три был обширнее Витебска. Погоня сразу устремилась на речной причал, где было много больших и малых судов. С весны до осени здесь шло движение торговых караванов с юга на север и обратно. Все здешние постоялые дворы были забиты самым разнообразным людом.

На торжище возле пристани Давыду Гордеевичу вдруг попался на глаза торговец-чудин, разложивший на прилавке женские одежды. Внимание боярина привлекло роскошное муаровое платье греческого покроя, расшитое бисером. Точно такое же платье было у Анны.

– Послушай, друг, откуда у тебя это платье? – обратился к торговцу Давыд Гордеевич. – Понимаешь, племянницу я ищу уже несколько дней. Ушла она из дому в таком же платье.

– Вчера ко мне подошли юноша и девушка, деньги им были шибко нужны, – пустился в объяснения чудин. – Продали они мне сапоги мужские и вот это платье. Девушка была очень красивая, да и юноша под стать ей.

– Как выглядела та девица? – подступил к торговцу Давыд Гордеевич. – Во что она была одета?

Чудин сощурил свои бледно-голубые глаза, сдвинув шапку на затылок. Он коротко описал незнакомку и ее спутника, подметив в них одну особенность. Между собой юноша и девушка общались по-немецки.

– Я подумал, что они с какого-то германского корабля, – промолвил чудин. – Решил, что это брат с сестрой. Внешне-то они были чем-то схожи.

Давыд Гордеевич купил у чудина муаровое платье своей племянницы, чтобы представить старшему брату хоть какое-то доказательство того, что он обнаружил след беглянки. Тягостное предчувствие, что настичь Анну и Клауса ему уже не удастся, не покидало Давыда Гордеевича. Его гридни во главе с Архипом обшарили все торжище, все постоялые дворы и стоящие у причала корабли, но беглецов нигде не обнаружили.

Поздно вечером, после беседы с Архипом, Давыд Гордеевич принял решение больше не задерживаться в Полоцке и возвращаться домой.

– Ежели Анна и Клаус еще вчера утром разжились деньгами, продав на торгу что-то из своих вещей, значит, они скорее всего в тот же день сели на какую-нибудь торговую ладью и отплыли в Ригу, – подвел печальный итог поисков Давыд Гордеевич. – Теперь они уже в Ливонии. Они перехитрили нас, избрав более длинный путь для бегства.

Глава третья

КРЕСТЫ НА ПЛАЩАХ

В Риге жил родной дядя Клауса, брат его матери. Он был оружейником. С самой первой встречи этот человек произвел отталкивающее впечатление на Анну.

Дядя Гюнтер имел плотное телосложение, но при этом был невысок ростом. У него было круглое румяное лицо и бледно-голубые холодные глаза. Едва увидев Клауса на пороге своего дома, дядя Гюнтер принял недовольный вид, даже не ответив на приветствие племянника.

– Зачем притащился? – пробурчал он. – И что это за девица с тобой? Ты же наплевал на свою родню, связавшись с каким-то лекарем! Неужели этот лекарь прогнал тебя? Что ж, поделом тебе!

Дядя Гюнтер, может, и выставил бы Клауса и Анну за дверь, если бы не вмешалась его жена Магдалина. Это была полная белокурая женщина, с ямочками на щеках. Она выглянула из соседней комнаты, где отбеливала холстяную ткань, услышав голоса в прихожей.

Усадив Клауса и Анну за добротный дубовый стол, Магдалина принялась угощать их пирогами, сыром и кровяной колбасой. Она налила им сладкого абрикосового сока в высокие медные кружки, на которых был отчеканен чей-то герб в виде треугольного рыцарского щита с крестом в обрамлении дубовых листьев.

Из разговора Магдалины и ее племянника Анна выяснила, что Клаус, оказывается, пошел в лекари вопреки воле своих родственников. Клаус рассказывал Анне, что он решил посвятить себя врачеванию после мора в Риге десять лет тому назад, во время которого умерли его мать и обе сестры. Отец Клауса был купцом и погиб в штормовом море еще за три года до того памятного мора.

Магдалина не скрывала своей радости от встречи с племянником.

Муж ее, также сидевший за столом, попивая темно-красное рейнское вино, не переставал брюзжать.

– Оказывается, ты не только связался с шарлатаном, но еще и вознамерился взять в жены славянку! – напустился на Клауса оружейник, когда разговор коснулся Анны. – Все наши беды от славян и от язычников-жемайтов! Не пристало немцам родниться со славянами! Ты – глупец, Клаус! Глупец и тупица!

Магдалине стоило немалого труда выпроводить супруга из трапезной, чтобы тот не мешал ее беседе с Клаусом и его очаровательной спутницей.

– Что и говорить, эти бесконечные войны с жемайтами и латгалами озлобляют жителей городов, – жаловалась Магдалина. – Никто из немцев и датчан не может жить и возделывать землю за стенами городов, проклятые язычники то и дело выходят из лесов, сжигая немецкие поселения. Нынешнее восстание жемайтов уже стоило жизни многим немецким священникам и бюргерам.

– Разве жемайты опять восстали? – изумился Клаус. – Я слышал, Витовт договорился с Тевтонским орденом о передаче Жемайтии под его опеку.

– К сожалению, вожди жемайтов не читают договоров, которые Витовт заключает с Тевтонским орденом, – усмехнулась Магдалина. – Вожди жемайтов и читать-то не умеют. Эти дикие люди до сих пор приносят человеческие жертвы своим деревянным истуканам. Жемайты не желают принимать веру Христову. В первую очередь жемайты убивают священников и крестоносцев. Нынешнее восстание вспыхнуло из-за того, что тевтонские рыцари провели обряд крещения над заложниками, взятыми у жемайтов после последней войны с ними.

– Почему бы Тевтонскому ордену не объединиться с Ливонским орденом и не разгромить жемайтов общими усилиями? – Клаус взглянул на свою пышнотелую тетку. – Я обещал Анне, что в Ливонии нас ждет спокойная и счастливая жизнь. Но, похоже, я ошибался.

– У нас в Риге жизнь спокойная, – промолвила Магдалина, обращаясь скорее к Анне, нежели к племяннику. – Городские стены и башни высоки и неприступны, по морю к нам постоянно прибывают купцы и крестоносцы из Европы. Сколько я здесь живу, а ни разу не видела, чтобы лесные язычники до Риги доходили. В округе много рыцарских замков, здесь повсюду сильные заслоны из крестоносцев и наемных кнехтов. Вам здесь некого опасаться. – Магдалина приветливо улыбнулась Анне, очарованная ее скромностью и внешней привлекательностью.

У Магдалины было трое сыновей, она же мечтала о дочери, вот почему она была так ласкова с Анной, которую Клаус сразу представил как свою невесту.

Сыновья Магдалины были под стать своему отцу, такие же угрюмые и неразговорчивые. Старшему, Людвигу, было пятнадцать лет, он обучался у отца мастерству тонкой резьбы и чеканки на оружии и воинских доспехах. Со слов Магдалины выходило, что Людвиг уже изрядно поднаторел в этом сложном и кропотливом мастерстве. Двое младших ее сыновей пока еще ходили в школу. Одному было десять лет, другому девять.

Дом оружейника был большой и немного мрачноватый, сложенный из камня, он более напоминал крепость своими высокими и узкими окнами, похожими на бойницы, своими толстыми стенами и двойными дверями, обитыми железными полосами. В доме была печь для приготовления пищи и три камина для обогрева нижних и верхних помещений.

По домашнему хозяйству Магдалине помогала всего одна служанка возрастом чуть постарше Анны, судя по говору, чистокровная немка. Служанку звали Улла.

Вечером, совершая омовение перед тем, как лечь спать, Анна разговорилась с Уллой, которая помогала ей раздеваться и поливала ее из ковша теплой водой. Для омовения здесь использовали большой глубокий ушат, сколоченный из березовых досок, стянутых металлическими полосами. В таком ушате могли легко уместиться два взрослых человека.

Анна нагая стояла в ушате, а Улла обливала ее водой, веля ей повернуться к ней то спиной, то одним боком, то другим. Перед этим Анна тщательно намылилась мылом. Больше всего хлопот у Анны было с ее длинными волосами, но и тут ей оказали помощь ловкие руки Уллы.

Выбираясь из ушата, Анна заметила между двух дверных занавесок чей-то глаз, устремленный на нее. Она взяла Уллу за руку и кивком головы указала ей на дверной проем. Служанка понимающе ухмыльнулась и сделала угрожающее движение к двери. Топот убегающих детских ног возвестил о том, что за дверным пологом скрывался кто-то из младших сыновей Магдалины.

– Это Томас или Уго, – с улыбкой заметила Улла. – Недоростки, а уже проявляют любопытство не по годам. Сорванцы и за мной подглядывают, когда я здесь моюсь. Но это пустяки, – Улла понизила голос, – вот их старший братец уже за грудь меня пощипывает, когда рядом нет никого.

– Давно ли ты здесь в услужении? – поинтересовалась Анна, вытирая мокрые волосы полотенцем, которое подала ей Улла.

– Третий год, – ответила служанка. – Я же родом из Феллина, это в Эстляндии. Отца моего эсты убили. У матери моей помимо меня было еще трое детей. Вот она и отправила меня в Ригу, чтобы я сама зарабатывала себе на жизнь. Прежде чем здесь устроиться, я собой торговала в портовых харчевнях. Повидала всякое. – Улла тяжело вздохнула.

Оставшись наедине с Клаусом в отведенной им комнате, Анна грустно заметила, стоя возле окна и глядя на узкую, стиснутую высокими каменными домами улицу, залитую голубоватым лунным светом:

– Не очень-то нам рады здесь, милый.

– От своего дядюшки я иного приема и не ждал, – сказал Клаус, подойдя сзади к Анне и мягко обняв ее за плечи. – Обещаю, мы не задержимся тут надолго. Скоро я заработаю достаточно денег и куплю свое жилье.

– Чем ты станешь заниматься, милый?

– Вступлю в здешнюю гильдию лекарей и буду лечить людей. Не зря же я был учеником у самого Губерта Удачливого!

– Почему его так прозвали?

– Губерт выхаживал самых безнадежных больных, за это его и нарекли Удачливым.

– Дай-то Бог, чтобы и о тебе прошла такая же слава, любимый, – прошептала Анна, повернувшись к Клаусу и заглянув ему в очи.

Влюбленные потянулись устами друг к другу и слились в долгом поцелуе.

Однако радужным мечтам Клауса не суждено было сбыться. В Рижскую гильдию лекарей его взяли только в качестве самого младшего помощника, в обязанности которого входило мыть полы и посуду в лечебнице при здешнем монастыре Якобитов. Местные лекари даже самого Губерта Удачливого не приняли в свое сообщество девять лет тому назад, и ему пришлось сначала перебраться в Полоцк, а затем в Смоленск. Клаус с утра до вечера пропадал в стенах лечебницы, где всегда было много больных, и получал за свою работу столь мизерное жалованье, что ему было стыдно перед Анной и дядей Гюнтером.

Через месяц Клаусу пришлось уйти из монастырской лечебницы не от нежелания работать там, а повинуясь воле дяди Гюнтера, который очень страшился того, как бы его непутевый племянник не подцепил там какую-нибудь заразу. Дядя Гюнтер взял Клауса учеником в свою оружейную мастерскую. Клаус старался изо всех сил, постигая азы этого сложного и тяжелого мастерства, но его привередливый дядя все равно был им вечно недоволен. Никаких денег за свою работу в кузнице Клаус не получал, и заговаривать с дядей о деньгах он не решался, понимая, что и так живет вместе с невестой в дядином доме на всем готовом.

Анну такая жизнь не устраивала. Очень скоро она поняла, что Улла по сути является наложницей дяди Гюнтера, который частенько наведывается в комнату служанки по ночам. Магдалина закрывала на это глаза, ценя Уллу как послушную и умелую помощницу по домашнему хозяйству.

Однажды дядя Гюнтер, столкнувшись на темной лестнице с Анной, прижал ее к стене, облапав своими сильными руками. Анна стала вырываться, вцепившись пальцами в мясистый нос оружейника.

– Мой хлеб жрешь, недотрога, и мною же брезгуешь! – злобно прошипел дядя Гюнтер, выпустив Анну из своих объятий. – Коль не будешь ласкова со мной, красавица, твой Клаус может пострадать в кузнице. Он ведь с раскаленным железом дело имеет! Помни об этом, синеглазая!

Анна с трудом удержалась, чтобы не влепить пощечину развратному оружейнику.

О случившемся Анна поведала Улле, которую уже считала близкой подругой.

– Ежели этот похотливый боров положил на тебя глаз, он будет домогаться тебя постоянно, – сказала Улла, уединившись с Анной в своей комнатушке. – Лучше не противься ему, дорогая. Пусть негодяй тискает тебя украдкой по темным углам, пусть распаляется твоими прелестями. А захочет большего, пусть заплатит серебром, так и скажи ему!

– Ты спятила, Улла! – возмутилась Анна. – Никогда этот мерзавец не будет обладать мною! Ни за какие деньги! Я – не блудница!

– Я тоже не собиралась блудом заниматься, когда в Ригу приехала, – хмуро обронила Улла, – А вот пришлось.

– Прости, я не хотела тебя обидеть. – Анна мягко обняла Уллу за талию. – Посоветуй, что мне делать. Говорить ли Клаусу о домогательствах ко мне его дяди?

– Ну, скажешь, и что? – хмыкнула Улла. – Клаус разгневается, а дядя его или отопрется, или завтра же выгонит вас на улицу. Куда вы пойдете без гроша в кошеле?

Анна печально вздохнула, уронив голову Улле на плечо. В ней впервые шевельнулось сожаление о совершенном безрассудном поступке, каким было ее бегство из отчего дома.

* * *

Слова Уллы подтвердились очень скоро. Дядя Гюнтер теперь пользовался любым удобным моментом, чтобы шлепнуть Анну пониже спины или ущипнуть ее за грудь. Анна не выдержала и пожаловалась Клаусу. Его реакция на это неприятно поразила ее.

«Я вижу, милая, что мой дядя тебе неприятен, – проворчал Клаус, – но зачем же наговаривать на него лишнее. Это Улла подговорила тебя на такое? Ей-то мой дядюшка оказывает мужское внимание, ибо она – немка, в отличие от тебя. Съехать отсюда немедленно мы не можем, пойми же это!»

Больше Анна не жаловалась Клаусу, терпя грубоватые и непристойные знаки внимания его дядюшки, который день ото дня становился все смелее. То, чего не замечал Клаус в поведении дяди, не укрылось от всевидящего ока Магдалины. В связи с этим ее отношение к Анне резко изменилось. Магдалина стала выражать Анне свое недовольство ею по любому пустяковому поводу. Существование Анны под одной крышей с дядей Гюнтером и его супругой становилось все невыносимее.

Наконец, Анна заявила Клаусу, что она больше не намерена оставаться в доме его родственников. Если Клаус не пойдет с нею, значит, она уйдет отсюда одна.

– Где же мы будем жить? – уныло спросил Клаус, придя поздно вечером из оружейной мастерской совершенно обессиленный.

– Где угодно, только не здесь! – огрызнулась Анна. – На худой конец, в Смоленск вернемся.

– У нас же нет денег и продать нечего, – промолвил Клаус, снимая с себя пропитанную потом рубаху. – До Смоленска путь не близкий, ты сама знаешь.

– Я достану деньги, – сказала Анна, мстительно сузив свои большие красивые очи.

Клаус удивленно взглянул на нее и вышел из комнаты, чтобы помыться перед ужином.

Анна начала действовать на другой же день. Гуляя по улицам Риги, она подстерегла старшего из сыновей Гюнтера, когда тот вышел из оружейной мастерской, направляясь в дома богатых заказчиков своего отца с оповещением о выполненном заказе или с приглашением на примерку какого-либо доспеха. От Анны не укрылось, что Людвиг чаще своих младших братьев подглядывает за нею в купальне.

Догнав Людвига в узком затененном переулке, Анна без обиняков заявила ему, что за определенную плату тот может не только любоваться ее нагим телом, но и целовать и гладить его.

– Будешь щедрым, мальчик, тогда сможешь обладать мною, как настоящий мужчина, – ворковала Анна, обворожительно улыбаясь и прижимая руку Людвига к своей груди. – Ты же знаешь, где лежат отцовские сбережения. Так?

Людвиг утвердительно кивнул, пожирая Анну вожделенным взглядом. Для своих пятнадцати лет этот подросток был столь физически крепок и высок ростом, что выглядел намного старше своего возраста. Он был похотлив, как и его отец.

– Вот и славно! – Анна ласково погладила Людвига по румяной щеке кончиками своих нежных пальцев. – Вот и договорились! Я давно за тобой наблюдаю, соколик. Очень ты мне нравишься! Ты такой сильный и мужественный, в отличие от неженки Клауса.

– Твой Клаус слабак и ничтожество! – презрительно фыркнул Людвиг, завладев рукой Анны. – Я одним плевком с ног его сшибу! Ха-ха! Ты мне тоже приглянулась, красотка. У меня и колбасища между ног помощнее, чем у Клауса. Останешься довольна, милашка, когда я всажу свою дубину меж твоих белых ляжек! А о деньгах договоримся, я не жадный. – Хохотнув, Людвиг стал мять жадными руками бедра и ягодицы Анны, прижимая ее к себе.

– О, мальчик, такая вольность деньжат стоит! – игриво воскликнула Анна, отстраняясь от разошедшегося подростка. – Мы обо всем условились. Ступай же по своим делам! Я не хочу, чтобы твой отец разгневался на тебя.

Людвиг нехотя зашагал дальше по переулку, покачиваясь с боку на бок, как медведь. Его короткий бордовый плащ висел на нем немного неряшливо, круглая красная шапочка с пером съехала ему на затылок. Людвиг то и дело оборачивался на Анну, покуда не исчез за углом.

«Мерзкий увалень! – сердито думала Анна, двинувшись по переулку в другую сторону. – Такой же грубый и тупой, как и его скряга-отец!»

Погруженная в свои невеселые мысли Анна едва не угодила под ведро помоев, вылившееся сверху из окна третьего этажа. Она успела в последний момент отскочить в сторону, больно ударившись спиной и локтем о каменную стену, сложенную из темных гранитных блоков. Таких высоких домов, как в Риге, стоящих так близко один к другому, превращая улицы в подобие узких мрачных ущелий, Анна не видела нигде на Руси.

О том, что Клаус сведущ во врачевании, знали многие в округе от того же Гюнтера и его супруги. Соседи Гюнтера, ближние и дальние, стали обращаться к Клаусу за врачебной помощью. Кто-то страдал от зубной боли, кому-то надо было вправить вывихнутую руку, кому-то требовалось лекарство от расстройства желудка… Клаус стал ходить по домам в своем и соседнем квартале, применяя на практике свои врачебные знания и умения. Плату за свои услуги Клаус брал небольшую. Он теперь почти не появлялся в оружейной мастерской, занимаясь лечением хворых и покалеченных соседей. Откладывать деньги про запас у Клауса никак не получалось, так как дядя Гюнтер стал с него требовать плату за жилье в своем доме.

Анне удалось выманить у Людвига несколько серебряных монет, являя тому свою наготу у себя в комнате в отсутствие Клауса. По лицу туповатого отрока было видно, что ему доставляет удовольствие ласкать прелести Анны руками, однако в душе он лелеет более смелые желания… На большее Анна не соглашалась, дорожа своей девственностью и чувствами, какие питал к ней Клаус.

Как-то раз Улла под большим секретом сообщила Анне, что ей улыбнулось счастье.

«Один мой воздыхатель, который тоже родом из Феллина, устроился оруженосцем у знатного рыцаря, – сказала Улла. – Зовут его Гуго. Он хоть и сын конюха, но такой красавчик! Когда-то я была без ума от него! Гуго зовет меня с собой. Его сеньор намерен вступить в войско тевтонских рыцарей, которые собираются этим летом воевать с польским королем. Скоро я сбегу от прощелыги Гюнтера!»

Слухи о назревающей войне между Тевтонским орденом и Польшей ходили по Риге давно. Местные обыватели знали, что вместе с весенними теплыми ветрами в рижскую гавань приходят корабли из Кенигсберга с черными крестами на белых парусах. На эти суда грузятся все желающие встать под тевтонские знамена; вербовщики наемников предлагают неплохие деньги за участие в этой войне на стороне Ордена.

Кто-то из вербовщиков предложил Клаусу записаться лекарем в один из отрядов крестоносцев, на днях отплывающий в Пруссию. После некоторого раздумья Клаус согласился с этим предложением, соблазнившись щедрой платой, часть которой выдавалась вперед на дорожные расходы.

Анна без колебаний одобрила намерение Клауса покинуть Ригу, чтобы попытать счастья в Пруссии.

В тот день, когда Клаус и Анна попрощались с дядей Гюнтером и Магдалиной, на лицах последних сияли искренние улыбки.

– Коль разбогатеешь, племянник, милости прошу в гости, – сказал дядя Гюнтер, похлопав Клауса по плечу. – Ну, а ежели останешься нищим, то даже не появляйся у меня! Сам видишь, у меня своих ртов хватает!

– Берегите себя, дети мои! – промолвила Магдалина, поочередно обняв Клауса и Анну. – Я помолюсь за вас Деве Марии и святому Николаю.

Уже удаляющуюся по улице Анну догнал крепыш Людвиг и схватил ее за руку.

– Когда ты вернешься? – спросил он, заглядывая Анне в глаза.

– Скорее всего, никогда! – ответила Анна, вырвав руку. – Прощай, соколик!

– Возвращайся! – чуть не плача, воскликнул Людвиг. – Я буду ждать тебя! Все деньги, какие я скоплю, будут твои. Ты нужна мне!

– Вырасти сначала! – Анна оттолкнула Людвига, который не отставал от нее. – Отстань! Пусти же меня!

Людвиг замер на месте посреди улицы, стесненной каменными громадами домов, укрытых красной черепицей.

Анна догнала Клауса, который вышагивал по мостовой широко, как журавль, неся на плече мешок с их дорожными вещами. Он улыбнулся Анне, сверкнув белыми зубами. И засвистел задорную песенку, которую услышал когда-то в детстве у бродячих менестрелей.

* * *

Корабль, на котором Клаусу и Анне предстояло отплыть в Пруссию, был очень велик. У него было две мачты и высокие надстройки на носу и корме. Такие суда местные жители называли коггами. Всего в Пруссию должно было отправиться восемь кораблей, на их мачтах развевались длинные белые флаги с черными орлами – эмблемой Тевтонского ордена.

Гуляя с Клаусом по набережной, заваленной тюками и бочками, Анна глядела, как по широким сходням на суда заводят рыцарских коней, как слуги тащат связки коротких копий, колчаны, полные стрел, несут сундуки своих знатных господ. Анну удивляло, что среди наемников было немало молодых женщин, которые тоже собирались в дальний путь по морю.

– Почему среди воинов так много женщин? – спросила Анна у Клауса.

– Это жены и сестры крестоносцев, – ответил Клаус. – Дело в том, что тевтонские рыцари в случае победы над поляками обещают расселить всех желающих в Померании, на землях, отнятых у польского короля. В Померании жизнь наверняка поспокойнее, чем в Ливонии. Вот многие наемники и соблазнились посулами тевтонцев.

В ожидании попутного ветра тевтонские корабли стояли у причала еще два дня.

Клаус и Анна ночевали на судне на нижней палубе, а днем непременно сходили на берег, чтобы отдохнуть от духоты и скученности. На нижней палубе все спали вповалку, мужчины и женщины. Если ночью кто-то испражнялся, то здесь же в специальные медные сосуды, приземистые и широкогорлые, с двумя ручками.

Знатные рыцари и их слуги размещались в надстройках на носу и корме, либо под верхней палубой, в небольших каморках в кормовой части судна. В отличие от простых наемников, часто безоружных, все рыцари были хорошо вооружены и облачены в длинные белые плащи с черными крестами.

Анна обратила внимание, что рыцари, даже немолодые, все были безбородые и длинноволосые. Как пояснил ей Клаус, ношение бороды есть признак язычества, искоренение которого главная цель крестоносцев, а длинная шевелюра есть символ монашества и аскетизма, ведь крестоносцы дают обет в храме перед алтарем служить Господу мечом и молитвой.

В день отплытия Анна случайно столкнулась на пристани с Уллой, которая спешила куда-то с корзиной в руках.

– Ты как здесь? – Анна обрадованно схватила Уллу за руку.

– Отправляюсь с Гуго в Пруссию, – улыбаясь, ответила Улла. – Я же на рынке была, когда вы с Клаусом покинули дом зануды Гюнтера. Вернувшись с рынка, я мигом увязала в узел свои тряпки и через заднюю дверь улизнула на волю. Думаю, толстуха Магдалина далеко не сразу сообразила, что я навсегда покинула их теплое гнездышко. Вон, он, мой Гуго! – Улла указала рукой на длинный трап, по которому поднимался на корабль молодой воин в кожаных штанах и куртке, неся в одной руке красный треугольный щит с белым крестом, а в другой длинное копье. – А идущий впереди него рыцарь и есть его сеньор, его зовут Гельвиг фон Вальдек.

Прикрыв ладонью глаза от косых слепящих лучей солнца, Анна вгляделась в возлюбленного Уллы, затем ее взгляд задержался на рыцаре Гельвиге, длинные светлые волосы которого трепал ветер. Рыцарь был молод, статен и красив. Его белый плащ с черным крестом колыхался под порывами свежего ветра, облегая плечистую фигуру рыцаря широкими волнующимися складками.

– Ну что, хорош? – обратилась Улла к Анне, явно имея в виду своего Гуго.

– Вельми хорош! – искренне восхитилась Анна, не спуская глаз с рыцаря Гельвига.

Корабль, на который поднимались Гуго и его сеньор, стоял у причальной стенки сразу за кормой корабля, в трюме которого две последние ночи ютились Клаус с Анной.

С тевтонских кораблей раздавались протяжные сигналы труб, сзывающие наемников на борт. На пристани царили суета и толчея. Толпы людей теснились у корабельных трапов. Всюду, где появлялись рыцари, им уступали дорогу. Белые плащи с черными крестами тут и там бросались в глаза на фоне серых неброских одежд простонародья.

Глава четвертая

ШТОРМ

Это плаванье по морю запомнилось Анне множеством свалившихся на нее неудобств. Анну мутило и выворачивало наизнанку от постоянной болтанки. Судно тяжело переваливалось по волнам, отчего его палуба днем и ночью пребывала в движении; ноги Анны то и дело скользили по наклонной плоскости. На нижней палубе от духоты и разлившихся нечистот было нечем дышать. На верхней палубе было промозгло и сыро от мелкого дождя и пронизывающего ветра. Питание на корабле состояло из сухарей и сушеной рыбы, рыцарям давали солонину. Мучаясь нескончаемой рвотой, Анна ничего не брала в рот кроме воды. Она была бледна и подавлена, ее шатало из стороны в сторону. Анна стойко переносила эти мучения, видя, что на судне не только она одна страдает от морской болезни.

Клаус на удивление легко переносил морскую качку. Ночью на когге никто не спал из опасения, что высокие волны могут захлестнуть перегруженную посудину и тогда всем придется спасаться вплавь. Клаус же преспокойно храпел, положив голову к Анне на колени.

Идущие под парусами тевтонские корабли все время держались в видимости от покрытого лесом низкого берега.

С самого начала плавания Анну не покидали мрачные предчувствия. Она случайно услышала, как переговаривались кормчий и его помошник, сетуя на прогнившие борта судна и усиливающуюся течь в трюме. Несколько раз на самой высокой мачте ломался под напором ветра длинный рей и обрушивался вниз, чудом не покалечив никого из людей.

На подходе к Мемелю шторм усилился. Шедшие вереницей когги разбросало в разные стороны. Дождь прекратился. Восточный ветер стих и задул северо-западный.

Борясь с тошнотой, Анна выбиралась по ступенькам к квадратному люку, ведущему на верхнюю палубу, когда случилась эта беда. Было около полудня. Ветром корабль развернуло бортом к огромной волне, которая, нахлынув, повалила судно на бок, сломав одну из мачт. Страшный треск и грохот смешались с испуганными воплями людей в чреве корабля, когда палуба у них под ногами в результате резкого крена превратилась в отвесную стену.

Анна уже выглянула из люка, когда водяной вал обрушился на судно. Мощным потоком морской воды Анну швырнуло к борту, который стал стремительно погружаться в пучину, рядом с нею барахтались матросы в кожаных куртках с капюшонами. Упавшая мачта лишь добавила крена коггу, утратившему остойчивость и ставшему жертвой безжалостной стихии.

Оказавшись под водой, Анна уцепилась за какой-то канат. Ей удалось дважды вынырнуть и глотнуть воздуха, оба раза она видела, как водяные пенные валы захлестывают лежащий на боку когг, смывая с круто накренившейся палубы обезумевших от страха людей. Вынырнув в третий раз, Анна увидела, что корабль перевернуло волнами кверху днищем. Канат, за который держалась Анна, был прикреплен к упавшей за борт мачте.

От холода у Анны свело ноги. Теряя последние силы, она сумела обмотаться канатом и таким образом оказалась неким единым целым с обломком мачты, который швыряло волнами вверх-вниз. Оказываясь на гребне волны, Анна могла видеть спасительную зеленую линию берега, до которого было совсем недалеко. Сильный северо-западный ветер гнал штормовые волны в сторону желтых песчаных дюн.

Анна не знала, как долго она находилась во власти разбушевавшегося моря, час или два. Когда, наконец, под ее ногами образовалась земная твердь, Анна к тому времени настолько обессилела и закоченела, что мысленно уже прощалась с жизнью. Выбравшись на четвереньках из гремящей линии прибоя, Анна вползла на вершину ближайшей дюны и лишилась чувств.

Очнулась Анна от того, что кто-то бесцеремонно начал трясти ее за плечи. Открыв глаза, она увидела над собой двух незнакомцев в насквозь мокрых одеждах, посиневших на промозглом ветру, с длинными спутанными волосами.

– Гляди-ка, и эта живая! – промолвил по-немецки один из незнакомцев, стуча зубами от холода.

Он был слегка горбонос, с ямками на лбу и щеках после перенесенной оспы.

Сильные мужские руки с двух сторон подхватили Анну за руки и поставили на ноги, словно огромную куклу.

– Идти можешь? – спросил у Анны другой незнакомец с серебряной цепью на шее.

– Могу, – тихо ответила Анна и закашлялась от горького привкуса соленой морской воды у себя во рту.

– Тогда иди к лесу, – сказал горбоносый Анне, указав рукой в сторону густого сосняка на взгорье. – Там Зигмунд пытается разжечь костер. – Зигмундом звали кормчего с погибшего в волнах корабля.

Анна, трясясь на ветру, как осиновый лист, направилась к лесу. Ее шатало так сильно, что два наемника в военных куртках не без опасения посмотрели ей вслед. Затем тот, что с серебряной цепью на шее, догнал девушку и, поддерживая ее за руку, двинулся вместе с ней под сень могучих сосен.

Лето только-только началось, было еще довольно прохладно, особенно в утренние часы и по ночам.

В лесу, на небольшой лужайке, стоя на коленях, колдовал над ворохом сухих веток и травы узкоплечий сутулый Зигмунд. Он пытался высечь искру, ударяя друг о друга кремневыми осколками. При этом из уст продрогшего кормчего срывались злобные чертыхания.

В трех шагах от Зигмунда сидели у сосны, прижавшись друг к другу, две молодые женщины, бледные и потерянные после всего случившегося. Платья на них набухли от морской воды, их вымокшие косы были вываляны в песке.

– Вот, еще вам подружка! – обронил наемник, легонько подтолкнув Анну к двум застывшим в оцепенении молодым немкам.

Те взглянули на него и Анну ничего не выражающим взглядом, не проронив ни слова.

Зато Зигмунд незамедлительно отреагировал на появление Анны.

– Поразительно! – проворчал он. – Слабые бабенки выплыли из морской пучины, как поплавки. А множество здоровенных мужей угодили на корм рыбам. Ну где справедливость на белом свете?

– Это верно, друг Зигмунд, – усмехнулся наемник с серебряной цепью и, поеживаясь от холода, направился туда, откуда доносился грозный шум прибоя.

– Обшарьте все побережье до самого мыса! – крикнул кормчий ему вслед. – Всех спасшихся скорее ведите сюда.

Вскоре выяснилось, что из восьмидесяти человек спаслось всего одиннадцать. Остальных поглотило штормовое море вместе с затонувшим коггом.

Спасшиеся мужчины разделись донага, развесив мокрую одежду сушиться на ветру. Для этой цели кто-то срезал канаты с выброшенного на берег обломка мачты и натянул их между деревьями на опушке леса. После некоторых колебаний Анна и две ее спутницы по несчастью тоже обнажились, вывесив свои платья и тонкие исподние сорочицы на просушку.

Одиннадцать голых фигур, сгрудившись, сидели на корточках вокруг костра, который все-таки заполыхал, благодаря стараниям кормчего. Подчиняясь воле Зигмунда, мужчины по очереди удалялись от костра в лес за сухим валежником. Ближе к вечеру, когда ветер высушил одежду, вся группа спасшихся вышла на берег моря, чтобы произвести еще один поиск. Все искали живых в полосе прибоя, но находили лишь мертвые тела, выброшенные на берег. Было обнаружено одно женское тело и восемь мужских. Среди утопленников оказался и Клаус.

Анна до глубоких сумерек просидела возле безжизненного тела своего возлюбленного, роняя на песок горячие горькие слезы.

Глава пятая

ЖЕМАЙТЫ

Все выброшенные штормом мертвецы были погребены на холме, заметном с моря, для каждого была вырыта отдельная могила.

Целыми днями спасшиеся при кораблекрушении во главе с кормчим Зигмундом жгли костры на опушке леса, дабы привлечь внимание кораблей, которые непременно должны были появиться у этих берегов по окончании шторма. Возле здешнего Медвежьего мыса была удобная якорная стоянка на морском пути из Мемеля в Виндаву и дальше, до Риги.

Шторм утих уже на другой день.

На третий день ожидания неожиданно пришла помощь, но не со стороны моря. Вдоль лесистого побережья на Зигмунда и его спутников набрели крестоносцы с шедшего следом за ними корабля. Оказалось, что их судно ветром отнесло на мель и затем так истрепало волнами, что когг разломился пополам. Это случилось примерно в семи милях к северу от Медвежьего мыса. Никто из людей с севшего на мель судна не погиб в бурном море, зато страху натерпелись все, пережидая непогоду на разваливающемся на глазах корабле.

Когда море успокоилось, люди на лодках и плотах переправились на берег, до которого было недалеко. Переправили на сушу также лошадей и всю необходимую поклажу. Этот отряд крестоносцев численностью в семьдесят человек возглавлял барон Вальтер фон Гейн.

Улла при встрече с Анной, видя ее скорбь по погибшему Клаусу, успокаивала подругу, как могла.

– Теперь ты постоянно будешь со мной, дорогая, – молвила Улла, заново заплетая в косу длинные волосы Анны, которые та уже успела укоротить почти на локоть в знак скорби по Клаусу. – Слезами горю не поможешь. Стало быть, Клаусу судьбой было уготовано окончить дни свои близ этих пустынных берегов. Но твоя-то жизнь продолжается, моя милая. Выше голову! Доберемся до Мемеля и осядем там! Это город большой и богатый, не хуже Риги.

– Как же мы доберемся до Мемеля без кораблей? – спросила Анна.

– А сухопутные пути для чего, глупая? – усмехнулась Улла. – Здесь хоть и леса кругом, но в них есть деревни и города. Между ними издавна проложены дороги и тропы.

Углубившись в лес, отряд барона Вальтера фон Гейна вскоре вышел на узкую дорогу, укатанную тележными колесами. Эта дорога привела крестоносцев к реке Швенте. За рекой грозно высились круглые каменные башни немецкой крепости Ампиллен.

В Ампиллене Анне очень понравился постоялый двор, на котором она провела два дня вместе с прочими наемниками из простонародья. Этот двор поражал своей чистотой и добротностью построек, возведенных из местного желтого песчаника и известняка. По сравнению с постоялыми дворами, которые Анне довелось повидать в Смоленске и Полоцке, сей немецкий двор был настолько уютен и опрятен, что Анне не хотелось уезжать отсюда.

В Ампиллене крестоносцы арендовали три повозки на высоких колесах, удобных для езды по топкой почве. Всех женщин посадили на эти возы поверх мешков с ествой и снаряжением. Анна и Улла устроились на передней повозке. Когда отряд двинулся в путь, добрый возница дал подругам овчинную накидку одну на двоих, поскольку день выдался ветреный.

Возницу звали Хайнц. Это был словоохотливый толстяк, румяный и круглолицый. Даже со своими кобылами, запряженными в повозку, он разговаривал так, будто они все понимают, но не могут ответить.

Из Ампиллена отряд крестоносцев прибыл в другую немецкую крепость Лазен. После ночевки в Лазене крестоносцы двинулись дальше.

Дорога тянулась по лесу, вползая на холмы и огибая болота. Там, где были возвышенности, густо росли ели и сосны, в низинах же лесная чаща состояла из лип, кленов, берез и осин. По берегам ручьев и вдоль болот стеной стояли заросли ивняка и ольхи. На лужайках густо рос папоротник.

Иногда с краю от дороги, на голом склоне холма или в долине, можно было увидеть хутора немецких земледельцев, обнесенные высокими частоколами. Рядом лежали вспаханные угодья – время сева уже прошло. На лугах паслись рыжие круторогие коровы и мосластые приземистые лошади.

Анна с любопытством приглядывалась к быту здешних селян и горожан. У немцев чувствовалась основательность во всем. Крестьян у здешних феодалов было немного, но все они имели добротные хозяйства. Немецкие города были хорошо укреплены, имели отлаженную систему подземных стоков и глубокие колодцы для снабжения горожан питьевой водой. Улицы и площади даже в небольших немецких городках были выложены булыжниками.

Во время стоянки в городке Кретенен Улла сообщила Анне, что отряд крестоносцев не пойдет к Мемелю.

– Барон Вальтер, посовещавшись с рыцарями, решил идти напрямик к реке Неман, чтобы у крепости Юрбург соединиться с тевтонским войском, – сказала Улла. – Это поведал мне Гуго.

– Юрбург далеко отсюда? – поинтересовалась Анна.

– Говорят, три дня пути, – ответила Улла. – Юрбург стоит на прусских землях. Это уже владения Тевтонского ордена.

– А мы сейчас где? – спросила Анна.

– Мы в Курляндии, – пояснила Улла. – Это земли Ливонского ордена.

Анне было известно, что на реке Неман стоит город Гродно, где чаще всего пребывает Витовт. От Гродно не так далеко до Минска, от которого рукой подать до Орши.

«Мне бы токмо до Гродно добраться, а оттуда и до русских земель недалече, – подумала Анна. – Довольно с меня этих скитаний! Пора домой возвращаться!»

Анна не стала делиться с Уллой своими сокровенными планами, понимая, что та вряд ли их одобрит. Улле доставляло какое-то особенное удовольствие везде и всюду опекать свою русскую подругу. Улла уже настроилась на то, что по окончании войны она и Гуго поселятся где-нибудь в Пруссии. И Анна тоже будет жить с ними рядом.

Когда отряд барона Вальтера фон Гейна выступил из Кретенена на юго-запад, Анна возрадовалась в душе, полагая, что близится конец ее мытарствам. Она и не предполагала, что судьбой ей уготованы еще более тяжкие испытания.

* * *

В конце первого дня пути крестоносцы вышли к полноводной реке Минье, текущей в низине меж лесистых холмов. От деревянного моста на реке остались лишь обгорелые обломки на обоих берегах.

– Это жемайты сожгли мост, – сказал глава плотницкой артели, пришедшей сюда вместе с крестоносцами из селения Помине, что лежало в полумиле от реки. Местные крестьяне собрались возводить мост заново.

– За этой рекой начинается Жемайтия, – предостерег рыцарей седоусый лесоруб. – Жемайты в очередной раз восстали, отсюда до Медынгян и Твиреметского озера эти нехристи сожгли все немецкие поселения. Отряд ваш невелик, ежели наткнетесь на полчища жемайтов, то худо вам придется.

– Мне ведомо, что Куленский замок жемайты взять не смогли, – сказал крестьянам барон Вальтер фон Гейн, – устоял и Ретовский замок, значит, силы восставших язычников иссякают. Ливонские рыцари прошлым летом разбили жемайтов и союзных им литовцев на реке Венте. Этим летом ливонское войско выйдет к реке Вирвите, впадающей в Твиреметское озеро. Богом клянусь, христианское воинство скоро загонит подлых язычников в болота и гиблые дебри!

Спорить с благородным сеньором крестьяне не стали. В конце концов, главные очаги этого восстания расположены к востоку от реки Юры, а дорога от Помине до Немана пролегает к западу от Юры. Отдельные шайки восставших, конечно, проникают и в западные леса, но вряд ли они многочисленны.

В отряде барона Вальтера фон Гейна было шестнадцать рыцарей верхом на конях, столько же конных оруженосцев и еще полсотни пеших наемников, не считая восьмерых женщин, среди которых была Анна, и троих возниц из Ампиллена. Большинство крестоносцев были с затонувших тевтонских кораблей, но были среди них и такие, кто примкнул к ним в различных городках по пути из Ампиллена.

Преодолев вброд реку Минью, крестоносцы вступили в светлые рощи области Цеклис, получившей свое название от одноименного озера. Отряд двигался мимо опустевших хуторов и селений, все немецкие крестьяне, напуганные восстанием жемайтов, ушли вместе с семьями в Курляндию. На ночлег крестоносцы расположились в недостроенном замке близ деревушки Мегяны, которая уже несколько лет лежала в развалинах. Когда-то здесь жила община жемайтов.

– Эти мегянские жемайты были сущие дьяволы во плоти! – сидя у костра, рассказывал один из наемников, родом из Кретенена. – При всяком мятеже здешние язычники были заводилами. Сколько христиан они истребили, страшно вспомнить! Мало того, что эти нехристи убивали воинов и рыцарей из засады, от их топоров и копий погибло немало женщин и детей, когда жемайты врывались в наши деревни и города.

Сидевшие вокруг наемники внимали рассказчику, уплетая пшенную кашу с хлебом и сыром. Многие из них не сталкивались с жемайтами в сражении и даже не видели их воочию, но всем им было известно, сколь упорно и непримиримо эти язычники отстаивают свою независимость.

Ночью, лежа в повозке на мешках с зерном, Анна долго не могла уснуть. Среди крестоносцев только и разговоров было, что о восставших жемайтах, об их жестокостях по отношению к христианам. От этих разговоров Анну не покидала мучительная тревога. Зато Улла пользовалась любой возможностью, чтобы уединиться где-нибудь со своим возлюбленным. Вот и в эту ночь эти двое облюбовали для себя недостроенную угловую юго-восточную башню замка, откуда в ночной тишине доносились время от времени блаженные женские стоны.

Дозорные из наемников, производившие обход спящего стана близ этой башни, лишь понимающе усмехались и обменивались скабрезными шутками.

На второй день пути отряд барона Вальтера фон Гейна оказался в местности, сплошь заселенной жемайтами.

В селении Ошмяны крестоносцы сделали остановку, чтобы напоить лошадей. Мужчин в деревне не оказалось, лишь старики, женщины и дети. Рыцари поинтересовались у согбенного годами старейшины, куда подевались здешние мужчины. Старейшина ответил, что кто-то из мужчин на охоте, кто-то на дальних пастбищах, а иные подались в Маудилн, где тевтоны возводят каменные стены, привлекая к работам местное население щедрой оплатой.

Никто из рыцарей не поверил старейшине. Было очевидно, что мужская часть ошмян ушла в леса за реку Юру, примкнув к восставшим.

Такая же картина была и в других селениях жемайтов, через которые проходил отряд барона Вальтера фон Гейна. Всюду на сельских работах были заняты женщины и дети, мужчин же не было и в помине.

Женщины жемайтийского племени, как успела заметить Анна, были довольно рослые, светлокожие и голубоглазые. Среди них было много белокурых и светло-русых. Свои длинные волосы они носили заплетенными в две косы или распущенными по плечам. Одевались местные женщины в длинные просторные платья из льна, с широкими рукавами, часто расшитыми красными и голубыми узорами. Вместо платков замужние женщины покрывали голову круглыми чепцами в виде высокой диадемы из плотной ткани или бересты. Незамужние девушки ходили простоволосыми или с повязкой на голове, к которой крепились височные кольца и подвески. По орнаменту на этих женских головных повязках и чепцах знающие люди могли определить, к какому жемайтийскому роду принадлежат женщины того или иного селения.

Сельские жилища жемайтов отличались от домов немецких крестьян, это были большие хижины-риги из дерева или камня, с очень высокими конусообразными или двускатными кровлями, крытыми соломой либо древесной корой. Свои хижины жемайты непременно обустраивали запасным выходом, искусно скрытым от глаз. Часто в одной риге проживало две-три семьи, как правило связанные родством по мужской линии.

Речь жемайтов была схожа с литовским языком и с говором куршей, населяющих южное побережье Варяжского моря.

Для очередной ночевки барон Вальтер фон Гейн выбрал селение Борейляны, расположенное на берегу узенькой речушки примерно в трехстах шагах от дороги. Мужчины в этой деревне пребывали со своими семьями, это настроило крестоносцев на то, что здешние жемайты не верят в успех восстания и потому держатся в стороне от своих мятежных соплеменников.

Рыцари устроились на ночлег в самой большой риге селения, там же нашлось место и для их оруженосцев. Это был дом одного из здешних старейшин, который удалился со своей семьей к своим родственникам, пустив на постой этих не очень-то желанных гостей. Прочие крестоносцы разместились на ночь в нескольких соседних ригах, потеснив их хозяев. Анна с Уллой и еще две молодые немки, Ирма и Виллина, оказались в доме местного мельника, который повелел жене и детям принимать столь поздних гостий, а сам отправился ночевать на свою ветряную мельницу. Эта мельница стояла на гребне холма, открытая всем ветрам, и была заметна с любого конца деревни. Туда же удалились еще трое местных крестьян, не желая делить кров и пищу с крестоносцами.

Жену мельника звали Иза. На вид ей было не больше тридцати, но у нее уже имелось шестеро детей, причем старшему сыну было четырнадцать лет. Это была статная, голубоглазая женщина, с широкими бедрами и большой грудью. Свои длинные белокурые волосы мельничиха носила завязанными в узел. У нее был круглый упрямый лоб, над которым торчали тонкие светлые пряди, выбившиеся из прически. Короткий вздернутый нос и круглые румяные щеки придавали этому лицу выражение некоего озорства, как и улыбка на сочных пунцовых устах.

Ирма и Виллина были с затонувшего тевтонского судна, как и Анна, одна потеряла в этом кораблекрушении мужа, другая – сразу двух братьев. Обе никак не могли оправиться от постигшей их беды, пребывая в глубокой печали. Это бросилось в глаза Изе, которая неплохо изъяснялась по-немецки и попыталась хоть как-то разговорить двух несчастных немок.

Иза угощала своих гостий черным хлебом, сушеными ягодами, салом и молоком. Она и все ее дети ужинали вместе с гостьями за длинным дощатым столом. Старшего сына мельничихи звали Гайтис. Он единственный из детей Изы походил на отца, имея темную шевелюру и густые почти сросшиеся на переносье брови. Младшие братья и сестры Гайтиса уродились в мать, они были такие же голубоглазые и светловолосые.

Иза старалась не говорить о восстании жемайтов, полыхающем за рекой Юрой, но беседа за столом то и дело невольно касалась этого события. Когда Улла поинтересовалась у мельничихи, на что рассчитывают восставшие жемайты и когда, наконец, прекратится этот мятеж, то юный Гайтис вскочил со своего места и резко бросил: «Восстание прекратится, когда в Жемайтии не останется ни одного немца!»

Эту фразу Гайтис произнес на немецком языке.

Иза прикрикнула на сына, тогда дерзкий подросток удалился из трапезной, гневно сверкнув на мать очами.

– Откуда вы с сыном знаете немецкий, ведь в вашей округе нет немецких поселений? – обратилась к мельничихе Анна. – Я заметила, что и супруг твой тоже разумеет по-немецки.

– Немцы жили в наших краях недалеко отсюда, в Пограуде и Зелекотах, – ответила Иза. – Я тогда еще незамужняя была. Во время предыдущего восстания, когда жемайты разбили тевтонских рыцарей при Гондинге, все немцы из нашего Борейлянского полесья ушли в город Маудилн и замки Данген и Тильгаутен, что на реке Юре. Мельница, которой владеет мой муж, тоже построена немцами. Они еще здесь церковь построили, но наши общинники разрушили ее.

– А где же ваша знать? – спросила Улла. – Где князья ваши? Во всех селениях, через которые мы проезжали, все жители и старейшины в том числе совершенно равны по достатку.

– Наш местный князь имел укрепленное городище в Пограуде, – промолвила Иза, усадив к себе на колени трехлетнюю дочь. – От того городища ничего не осталось, его сожгли немцы еще тридцать лет тому назад. Князь и все его родственники погибли в сражениях. Много нашей знати жило когда-то в Маудилне, но ныне там живут одни лишь немцы. Вся наша знать давно истреблена крестоносцами за свою непокорность.

– Кто же тогда поднимает жемайтов на восстания? – удивилась молчаливая Ирма.

– Это все князья, владения которых лежат к востоку отсюда, там сплошные болота и густые дебри, немцы редко суются туда, – сказала Иза. – Крестоносцы уже много лет никак не могут уничтожить крепости тамошних жемайтийских князей Медвяголу, Виршовяны и Кражяй. Недоступен для них и укрепленный град земгалов – Зоксыгала.

Укладываясь спать в тесной комнатушке, за бревенчатой стеной которой слышалось фырканье стоящих в стойлах лошадей, Улла негромко проговорила:

– Гуго сказал мне, что если бы не литовцы и русичи, помогающие жемайтам, тевтонские рыцари давно покорили бы всю Жемайтию.

Анна с распущенными волосами сидела на стуле и смотрела на огонек светильника отсутствующим взглядом.

– Теперь я понимаю, почему тевтоны так рвутся воевать с Литвой и Польшей, – взбивая подушки на постели, продолжила Улла. – Сокрушив Литву и Польшу, Тевтонский орден неизбежно ослабит и непокорных жемайтийских князей.

Анна вздохнула, промолчав. Ей вдруг вспомнились злые глаза четырнадцатилетнего сына мельничихи.

«Вряд ли жемайты покорятся крестоносцам, даже лишенные всяческой помощи из Литвы, – подумала она. – Крестоносцы скорее истребят жемайтов всех поголовно, но покорности от них не дождутся!»

* * *

Переливчато блестел солнечный луч, пробившись сквозь густые кроны вязов, застывших вдоль узкой ухабистой дороги; под копытами коней и тяжкой поступью пешцев чувствовался мягкий ковер из прибитых дождями прошлогодних листьев; день был солнечный, воздух – теплый, напоенный густым ароматом леса.

С едущей следом повозки слышался заливчатый смех Лоты, золотоволосой белокожей красавицы, которая являлась содержанкой одного из рыцарей, высмотревшего ее в каком-то из рижских притонов и прихватившего с собой на войну. Этому рыцарю было всего-то семнадцать лет, поэтому он был падок на вино и женщин. Звали его Виллекин Таубе. На войну спровадил его барон-отец, устав от постыдных поступков своего отпрыска.

Анна оглянулась назад, привлеченная смехом Лоты. В этот миг вдруг испуганно вскрикнула сидящая рядом с ней на возу Улла, схватив ее за руку. Анна повернула голову и увидела, что толстая шея возницы Хайнца навылет пробита прилетевшей из леса стрелой. Бедняга Хайнц хрипел, сидя на облучке, вцепившись в стрелу обеими руками.

Ирма и Виллина, находившиеся в этой же повозке, подняли крик.

Этот вопль двух перепуганных немок еще не достиг самой высокой точки звучания, как толстяк Хайнц свалился с повозки наземь с закатившимися глазами и судорожно открытым ртом.

Утренний воздух наполнился свистом стрел, летящих из лесной чащи.

Пешие крестоносцы, идущие нестройной толпой следом за повозками, оказавшись под обстрелом, стали закрываться щитами. Кто-то вынул из ножен меч, кто-то взял на изготовку дротик. Все тревожно озирались по сторонам, толкаясь и неловко наступая на своих же убитых. Три воина были сражены наповал, еще шестеро были ранены. Убиты были и все три возницы, сидевшие на возах.

Лошади встали; вместе с ними замерли на месте и повозки. Один из убитых возниц упал прямо на лошадиные хвосты, и тяжелое тележное колесо переехало через его безжизненное тело. Несколько стрел вонзились в дощатые борта повозок.

Испуганные женщины, путаясь в своих длинных платьях, попрыгали с возов на дорогу, пригибаясь и прячась друг за дружку. Улла и здесь держала Анну за руку, веля ей не смотреть на мертвого Хайнца.

В этом месте дорога пролегала во впадине между двумя невысокими холмами, поросшими лесом. Невидимый враг, находясь выше на склонах холмов, имел лучший обзор в отличие от крестоносцев, толпившихся внизу, на узкой дороге.

Сидя на корточках возле тележного колеса, Улла и Анна плохо понимали, что творится вокруг них. Стрелы продолжали сыпаться сверху из-за деревьев и кустов, находя все новые жертвы среди крестоносцев. В голове отряда, там, где двигались конные рыцари, послышался лязг сталкивающихся мечей, удары копий в щиты и панцири, громкие крики на непонятном языке. Впрочем, этот непонятный язык звучал во всех селениях, где побывали крестоносцы за последние сутки.

Обстрел из луков закончился столь же неожиданно, как и начался.

Улла и Анна затрепетали от страха, когда увидели множество одетых в звериные шкуры жемайтов, которые с леденящими душу выкриками бегом спускались по склонам холмов, продираясь сквозь кусты и мелькая среди деревьев. В руках у язычников блестели на солнце короткие копья, топоры, мечи и кинжалы. У некоторых жемайтов имелись круглые деревянные щиты, обитые кожей.

Набросившись на крестоносцев с двух сторон, жемайты очень быстро подавили их сопротивление своей многочисленностью. Со свирепым рычанием рослые люди с косматыми светлыми волосами, похожие на неких диких существ в своих одеждах из оленьих и волчьих шкур, рубили крестоносцев топорами и мечами, закалывали их копьями, добивали раненых, перерезая им горло ножами. Все было кончено за несколько минут. Дорога позади повозок была завалена мертвыми крестоносцами, лежащими вперемежку друг на друге, земля вокруг алела от разливающихся кровавых луж.

При виде страшных жемайтов с окровавленными мечами и топорами в руках женщины с визгом бросились туда, где находились рыцари и их оруженосцы. Улла бежала впереди всех, таща за собой побледневшую Анну. Лота вопила громче всех, спотыкаясь и падая.

Рыцарский отряд оказался не в лучшем положении. Жемайты обступили рыцарей со всех сторон, ловко применяя против закованных в железо всадников большие вязанки хвороста и длинные двузубые рогатины из срубленных молодых осин и берез. Эти рогатины жемайты направляли на рыцарских лошадей, цепляя их за горло и заставляя пятиться или вставать на дыбы. Этими же рогатинами жемайты выбрасывали рыцарей из седел, подхватывая их под мышки с двух сторон. Вязанками хвороста жемайты закрывались от ударов рыцарских мечей и копий, которые застревали в густом переплетении сухих веток, не причиняя вреда лесным воинам.

Выброшенные из седел рыцари продолжали сражаться пешими тем оружием, какое оказывалось под рукой. Оруженосцы, как могли, прикрывали своих сеньоров со спины, помогали им встать на ноги, в упор расстреливали жемайтов из арбалетов.

Женщины при виде этой кровавой сумятицы заметались, как окруженные охотниками лани. Ни рыцари, ни жемайты не обращали на них внимания, сойдясь в яростной сече. Звон оружия, крики, стоны и ржание смертельно раненных коней распугали птиц под лесными сводами, заглушив все прочие звуки в просыпающемся девственном лесу.

– В лес! – крикнула Улла. – Бежим в лес!

Все женщины восприняли это как повеление и кинулись с дороги в разные стороны, спеша укрыться среди деревьев и кустов.

Улла и Анна, задыхаясь, устремились вверх по склону, цепляясь руками за шершавые стволы молодых дубов и вязов. Они то и дело оступались и падали на шуршащую прошлогоднюю листву, которая сплошным ковром устилала все вокруг. Споткнувшись в очередной раз, Улла сильно ушибла колено. Она привалилась спиной к изогнутой толстой липе, поджав ноги и обхватив руками пораненное колено.

– Глянь на дорогу, что там творится? – морщась от боли, промолвила Улла, взглянув на Анну.

Анна, спрятавшаяся за соседним кленовым деревом, выглянула из-за ствола, пытаясь разглядеть, что творится на дороге. Там продолжалась ожесточенная битва, по-прежнему громыхали топоры и дубины по щитам, с лязгом сталкивались мечи. До дороги было больше сотни шагов, поэтому Анне никак не удавалось разобрать, кто же там одерживает верх, жемайты или крестоносцы.

– Кажется, рыцари отступают с дороги в лес, но не в нашу сторону, – проговорила Анна, обращаясь к Улле. – Рыцари сошли с коней и сражаются пешими. Жемайты роются в наших повозках. Трое язычников что-то высматривают на нашем склоне холма среди деревьев. Они углубились в лес, идут сюда!

– Язычники нас высматривают, больше некого! – проворчала Улла. – Женщины для них – желанная добыча! Бежим, подруга! Теперь мы можем полагаться лишь на себя.

Прихрамывая, Улла двинулась в глубину леса, стараясь держаться далеко в стороне от дороги. Анна не отставала от нее.

– Да сними же свой белый плат! – прошипела Улла, обернувшись на Анну. – Все белое издалека видать.

Анна сдернула с головы платок.

Добравшись до гребня холма, подруги остановились, чтобы отдышаться. Отсюда дорогу было совершенно не видно из-за деревьев, но торжествующие выкрики жемайтов отчетливо доносились сюда из низины. Смутно долетал до вершины косогора и звон оружия продолжающегося где-то в чаще леса сражения. Отдельные выкрики бойцов столь отчетливо вырывались из этого неясного далекого шума, что Улла и Анна легко различали, кто именно кричал: немец или язычник. Глаза подруг, полные страха, то и дело встречались, в них помимо сочувствия к крестоносцам, принявшим свой последний бой, был один и тот же вопрос: «Нам-то теперь куда деваться, горемычным?»

Глава шестая

ГЕЛЬВИГ ФОН ВАЛЬДЕК

– Нам нужно добраться до Маудилна, – высказала свое мнение Улла, когда Анна произнесла вслух мучивший ее вопрос. – Только в этом наше спасение. А значит, нам нельзя уходить далеко от дороги, ибо она выведет нас к Маудилну.

– Как далеко отсюда до этого города? – спросила Анна.

– Гуго говорил, что полдня пути, – ответила Улла.

– Но на дороге хозяйничают язычники, – заметила Анна, кивнув туда, откуда доносились победные выкрики жемайтов, грабивших убитых крестоносцев. – Стоит нам выйти на дорогу, как нехристи живо нас схватят.

– Язычники уберутся отсюда рано или поздно, – сказала Улла, – надо лишь переждать. Мы затаимся где-нибудь в лесу поблизости от дороги и проследим за жемайтами. Как только они уйдут восвояси, мы двинемся в путь.

Анна стала возражать Улле, говоря, что выросшие в лесу жемайты могут легко выследить их, поэтому им лучше всего удалиться подальше от дороги.

– Раз уж язычники успели заметить женщин в обозе крестоносцев, они непременно попытаются отыскать нас в лесу, – добавила Анна. – Подкрадываться к этим дикарям так же опасно, как выслеживать медведя в чаще леса.

После некоторого раздумья Улла согласилась с Анной.

Подруги пошли в глубь леса, все дальше удаляясь от дороги и от долетавших с нее торжествующих перекликов жемайтов, ноги сами несли их вниз по склону холма; за косогором лежала широкая низина, покрытая кустарником и густой порослью молодых лиственных деревьев. Среди этого мелколесья тут и там гордо вздымали свои раскидистые кроны столетние дубы.

По временам слышался треск сухих опавших веток под ногами, но это уже не вынуждало двух подруг вздрагивать от страха, так как им казалось, что они достаточно далеко ушли от опасности.

Идущая впереди Улла раздвигала высокие папоротники. Длинное платье мешало ей. Она приподняла спереди край подола, ее шаг сразу стал увереннее и шире.

Наконец, Улла остановилась.

– Я устала, – промолвила она.

Улла дышала прерывисто.

От быстрой ходьбы по густой чаще, когда приходилось то и дело уклоняться от низких веток, огибать деревья и перешагивать через кочки, и у Анны выступила испарина на лбу.

– Я все думаю о Гуго, – тихо проговорила Улла. – Как ты думаешь, сможет ли он уцелеть в этой битве?

Анна лишь печально вздохнула в ответ. Ей хотелось ободрить Уллу, но подходящие слова никак не шли ей на ум.

Птичий щебет в древесной листве успокаивал подруг; горячие потоки солнечных лучей, пробиваясь сквозь ветви, слепили им глаза. Пройдя еще совсем немного, подруги оказались на небольшой поляне, на которой стояли по кругу около десятка больших шалашей, сплетенных из зеленых свежесрубленных молодых деревьев и длинных лоз ивняка. Трава и папоротник вокруг этого укромного становища были плотно примяты, словно здесь недавно топталась добрая сотня человек.

– Это же лесной схрон язычников, – прошептала Анна, схватив Уллу за руку. – Видимо, здесь нехристи коротали ночи, подстерегая добычу на дороге. Уходим скорее отсюда!

Подруги спешно двинулись в обратном направлении, стараясь ступать как можно тише. Они озирались по сторонам, объятые леденящим страхом. Теперь, если под ногой Уллы трещала сухая ветка, она испуганно бледнела и прикусывала зубами свою нижнюю губу, негодуя на саму себя.

Вдруг где-то неподалеку в зеленых густых дебрях раздался жалобный женский вскрик.

Анна вздрогнула и замерла на месте, сердце ее бешено стучало в груди. Она встретилась взглядом с Уллой.

– Кажется, это кричала Виллина, – вымолвила Анна.

– Похоже, язычники схватили ее, – сказала Улла, отмахиваясь от комаров, которые вились возле ее раскрасневшегося лица.

Лес плавно уходил ввысь под торопливыми шагами подруг, которые спешили обратно к вершине косогора, машинально избрав то направление движения, которое казалось им наиболее верным. Беглянки спешили уйти подальше от лесного становища жемайтов, при этом не приближаясь слишком близко к дороге. Та сторона, где прозвучал крик Виллины, тоже грозила им опасностью, поэтому подруги повернули резко на юг.

Теперь впереди шла Анна. Прихрамывающая Улла то и дело отставала от нее. Чем выше по склону, тем толще становились деревья, в просветах между ними узкими полосками голубели небеса. До вершины холма оставалось не более полусотни шагов, когда путь Анне неожиданно преградил бородатый длинноволосый жемайт, выскочивший из-за толстого вяза. Ухнув, словно филин, жемайт оскалил в усмешке свои белые зубы. Расставив руки в стороны, он двинулся к Анне, которая невольно попятилась от него.

Сзади прозвучал приглушенный вскрик Уллы, словно кто-то успел зажать ей рот ладонью. Анна оглянулась. Улла билась в руках верзилы в медвежьем плаще, который держал ее за волосы, собираясь связать ей руки веревкой. В следующий миг чьи-то железные пальцы рванули Анну за косу с такой силой, что она свалилась наземь.

Лежа на земле, Анна увидела над собой троих жемайтов, которые о чем-то оживленно переговаривались на своем пришепетывающем наречии. Бородатые лица язычников, темные от загара, показались Анне страшными и безжалостными. Анна закрыла глаза, мысленно прощаясь с жизнью.

Однако у жемайтов были свои виды на пленниц. Они привели связанных Уллу и Анну к побоищу на дороге и посадили их в повозку, где уже сидели Ирма и Виллина. Обе были в слезах и в разорванных платьях. Оказалось, что жемайты, поймав их в лесу, надругались над ними. Ирмой соблазнились всего двое жемайтов, а вот более привлекательную Виллину изнасиловали поочередно шестеро язычников. Вскоре жемайты привели из леса еще двоих женщин, Кларису и Марту. Из них Клариса избежала насилия из-за своей отталкивающей внешности. Она была худа и угловата, имела узкое скуластое лицо с непомерно большим носом и глубоко посаженными глазами, в которых не было и проблеска мысли. В пути Кларису пользовали все крестоносцы из пешего отряда, так как она никому не отказывала и при этом не требовала больших денег.

Марта хоть и была из одного притона с Кларисой, но была более разборчива, зная себе цену. Марта была моложе Кларисы и гораздо красивее ее. Она отдавалась только рыцарям и их оруженосцам. Теперь же в этом несчастье привлекательность Марты сослужила ей дурную службу. Жемайты надругались над ней, как и над Ирмой с Виллиной.

Негромко переговариваясь между собой, пленницы пытались выяснить, кто из них видел красавицу Лоту. В какую сторону она побежала и не за ней ли увязалась дурнушка Берта?

– Я заметила, что Лота бежала в лес вместе с оруженосцем юного Виллекина Таубе, который прикрывал ее щитом от стрел язычников, – промолвила Клариса. – Берты рядом с ними не было.

Бертой звали еще одну блудницу, которую моряки с тевтонского судна, севшего на мель, сманили с собой в этот поход. Берта была некрасива, но имела весьма соблазнительные пышные формы. Юная Берта была падка на вино и во хмелю теряла над собой всяческий контроль. В пути с Бертой несколько раз случались курьезы, когда она спьяну теряла свои башмаки или что-то из своей одежды. Похотливость Берты была безмерна, как и ее страсть к хмельному питью.

– Полагаю, эта толстая потаскуха останется довольна, когда целая толпа язычников утолит с нею свою похоть, – проворчала Марта, у которой Берта постоянно крала какие-нибудь вещи.

– Не понимаю, как Берте удалось не попасться нехристям в лапы, ведь она такая неуклюжая! – изумилась Ирма.

– Кто знает, жива ли она вообще, – тихо заметила Анна.

После этих печальных слов пленницы притихли, понимая, что и их судьба теперь висит на волоске.

Жемайты сняли с убитых крестоносцев не только доспехи, но и все одежды, оставив на дороге лишь нагие окровавленные мертвые тела. Среди мертвецов валялись тут и там отрубленные руки и головы. С убитых рыцарских лошадей жемайты сняли седла и сбрую, после чего содрали с туш шкуру и вырезали наиболее лакомые куски мяса.

Своих убитых, числом не меньше двадцати, жемайты погрузили на две оставшиеся повозки, своих раненых они посадили на захваченных у крестоносцев лошадей.

Солнце было уже высоко, когда отряд жемайтов, наконец, двинулся в путь по лесной дороге. Сначала жемайты двигались все время на юг, затем на развилке дорог большая часть жемайтов вместе с ранеными и пленными повернула на юго-запад. Около сотни жемайтов, забрав с собой своих убитых, продолжили движение в южном направлении.

Анну укачало в пути, и она задремала, а когда ее растолкали, оказалось, что пленниц жемайты привезли в какое-то затерянное в лесу селение. Это селение лежало на полуострове, окруженное с трех сторон темными водами довольно большого озера. Берега озера были покрыты густым смешанным лесом. В селение можно было попасть только с той стороны, где был поставлен двойной частокол и бревенчатая башня с широким проездом в своем чреве.

Пленницам развязали руки и заперли их в темной пристройке одного из домов с высокой тесовой крышей, выходившего торцом на деревенскую площадь, на которой был установлен потемневший от времени деревянный истукан какого-то языческого бога.

Сидя на соломенной подстилке, пленницы с тревогой в голосе строили предположения относительно своего дальнейшего будущего. Все были уверены, что нет страшнее участи, чем неволя у жемайтов.

– Если нас не принесут в жертву деревянному истукану, тогда нас ожидает тяжкая участь наложниц, – молвила Виллина. – Я слышала, у жемайтов существует многоженство. У этих язычников чем знатнее человек, тем больше жен у него должно быть.

– А знатные жемайты бороду бреют? – поинтересовалась Ирма.

– У язычников все мужчины носят усы и бороду: и знатные и простолюдины, – ответила ей Виллина.

– О Дева Мария! – сокрушенно вздохнула Марта. – Вот оно, наказание за мои греховные прелюбодеяния! Зарок даю, коль выберусь отсюда живой, в монастырь уйду грехи замаливать.

Улла легонько толкнула в плечо сидевшую рядом с нею Анну, шепнув ей на ухо:

– А нас-то за какие грехи Бог наказал этой неволей?

Анна промолчала, погруженная в свои думы.

Когда в щелях дощатой двери померк свет догорающего дня, пленниц навестил один из жемайтов в штанах и кольчуге, снятых с какого-то убитого крестоносца. Голова жемайта была обвязана окровавленной тряпкой.

Он заговорил по-немецки немного хрипловатым голосом:

– Жемайты не убивают женщин и детей в отличие от крестоносцев, поэтому вам нечего бояться.

Голос жемайта показался Анне знакомым, где она могла его слышать? Вглядевшись в его бородатое лицо с толстым носом, Анна узнала мельника из селения Борейляны, в доме которого ей довелось провести прошлую ночь.

Узнала мельника и Улла.

– Складно говоришь, Колкус, – с язвинкой промолвила она. – Значит, твои соплеменники милосерднее крестоносцев. Они лишь насилуют пленниц, но не лишают их жизни.

– Ты спрашивала у моей жены, имеются ли у жемайтов князья, – сказал мельник, вперив в Уллу неприветливый взгляд. – Что ж, милая, тебе повезло. Скоро ты увидишь одного из наших князей. Может, даже разделишь с ним ложе. – Колкус криво усмехнулся. – Ступай за мной и подружку свою прихвати с собой. Ну, живо!

Улла и Анна, понимая, что сопротивляться бесполезно, подчинились и последовали за мельником. Тот привел их к прокопченной курной избенке, стоящей у самой воды, близ длинного деревянного настила на сваях, вбитых в дно озера. У этого настила стояли в ряд несколько плоскодонных лодок.

Колкус отворил скрипучую низкую дверь и жестом велел Анне и Улле войти внутрь.

– Смойте с себя грязь и пот, – сказал он. – Вам принесут чистую одежду.

Войдя в избушку, подруги сразу догадались, что они оказались в бане. В тесном предбаннике, где они стали раздеваться, на стене висели засохшие веники из березовых и дубовых веток. В углу на подставке подрагивал узкий рыжий огонек масляного светильника. В предбаннике стоял густой запах мяты, сажи и сухих березовых листьев.

– Совсем как дома, – вздохнула Анна, присев на скамью и расплетая свою длинную косу.

– Не нравится мне такая забота! – ворчливо обронила Улла, стягивая через голову исподнюю сорочицу. – Ох, не к добру это! Чует мое сердце, придется нам скоро ноги раздвигать.

– Ты плавать умеешь? – спросила Анна, встряхивая распущенными волосами.

– Умею, а что? – Улла насторожилась. – Что ты задумала?

Анна встала и прошептала подруге на ухо:

– Бежать отсюда можно только вплавь, тут же кругом вода.

Улла растерянно хлопала глазами.

– Ну, положим, переплывем мы озеро. И что? – так же шепотом промолвила она. – Кругом чащоба! Заплутаем. И снова у нехристей окажемся.

– Все равно, я попытаю счастья в бегстве, – упрямо проговорила Анна. Взгляд ее говорил, что она не шутит. – А ты поступай, как знаешь. Силой я не тяну тебя за собой.

– А ты когда бежать-то собралась? – Улла взяла Анну за плечи, заглянув ей в очи.

– Немедленно, – ответила Анна.

Открыв дверь в парильню, она кивком головы поманила Уллу за собой.

В парильне было жарко от раскаленных речных валунов, из которых была сложена печь. Бревенчатые стены внутри парильни были покрыты густым слоем черной копоти, поскольку печь не имела дымохода и топилась по-черному, то есть дым выходил через отверстие в стене. Это отверстие было заткнуто скаткой из грубой мешковины.

Анна вытолкнула затычку наружу и указала Улле на небольшое четырехугольное оконце, черное от сажи. Мол, вот он, путь к свободе!

– Ты спятила! – невольно воскликнула Улла. – Нам не пролезть в такое маленькое отверстие! Ну, мне-то точно не пролезть, с моей-то задницей!

– Пролезем! – уверенно произнесла Анна и просунула голову в оконце.

Улла с удивлением и невольным восхищением смотрела на то, как Анна, завязав свои распущенные волосы в узел на затылке, стала протискиваться в небольшое дымовое отверстие, повернувшись лицом кверху и прижав вытянутые руки к голове. Она изгибалась, словно ящерица, упираясь в пол ногами и выгибая спину дугой. Медленно протискиваясь, Анна исчезла в черном от сажи оконце сначала до груди, потом до талии. Труднее всего ей было протискивать бедра, но она справилась и с этим, упираясь руками в стену бани снаружи. Наконец, белокожая гибкая подруга Уллы вся выскользнула наружу.

Оторопевшая Улла не верила своим глазам.

В оконце появилось лицо Анны, вымазанное сажей.

– Теперь твой черед, Улла, – прозвучал ее приглушенный голос. – Ну, смелее!

Немка дрожащими от волнения руками прибрала волосы так, чтобы они ей не мешали, и, повторяя телодвижения Анны, полезла в дымовой проход. Ей без особого труда удалось вылезти наружу до талии, но затем она накрепко застряла. Улла едва не разрыдалась от отчаяния и боли.

– Спасайся одна! – вымолвила она, обхватив руками Анну, которая, как могла, помогала подруге выбраться на волю. – Прощай, милая!

– Назад пути нет! – решительно возразила Анна и дернула Уллу за волосы. – Не раскисай! Забирайся обратно в баню, намылься хорошенько мылом, и тогда протиснешься, как по маслу.

Улла с трудом пролезла обратно в баню.

Анна, прижавшись к бревенчатой стене возле дымового окна, слышала, как в парильне плещется вода и раздается стук деревянной черпалки о край дубового ушата. Анна нервничала, ей казалось, что ее подруга возится слишком долго. До слуха Анны долетали громкие голоса и смех Колкуса и еще двоих жемайтов, сидящих на нерасколотых толстых чурбаках неподалеку от дверей бани. Длинная поленница дров скрывала Анну от них и от случайных взглядов других жемайтов, которые могли оказаться неподалеку.

Но вот из оконца высунулась голова Уллы.

– Ты здесь еще? – шепотом окликнула она Анну.

Услышав ответный шепот Анны, Улла выбросила из дымового отверстия два туго свернутых платья, свое и Аннино. Анна схватила одежду и прижала к груди. Она лишь теперь сообразила, что вознамерилась бежать в голом виде.

На этот раз нагая Улла, вся облепленная белыми клочьями мыльной пены, легко протиснулась в оконце, применив некоторое усилие, лишь вытягивая наружу свой широкий округлый зад, приводивший в восхищение всех мужчин, которым довелось поласкать его. Свалившись на траву, Улла мигом оказалась на ногах. Она, как и Анна, с ног до головы была в саже.

Пригибаясь, подруги прокрались вдоль поленницы к низкому берегу озера. Раздвигая редкий тростник, Анна первая вошла в воду, плавно передвигая ногами, чтобы не выдать себя громкими всплесками. Улла двигалась за ней.

Погрузившись до самых плеч, Анна добралась до свай, на которых лежал дощатый длинный помост, служивший причалом. Анна отвязала от жерди, вбитой в илистое дно, одну из лодок и вытянула ее на более мелкое место. Подруги забрались в лодку, стараясь не шуметь. Анна передала намокшую одежду Улле, сама взялась за короткое весло.

Опустившаяся ночь помогла беглянкам незамеченными пересечь озеро на лодке.

Оказавшись в лесу на другой стороне озера, подруги тщательно отжали свои вымокшие платья и еще сырыми натянули их на себя. Тут выяснилось, что Улла впопыхах не сняла с себя свои легкие кожаные башмаки, войдя в парильню, в них-то она и сбежала на волю. Углубившись в темный лес, Анна очень скоро поняла, как непросто передвигаться по лесу с босыми ногами. Улла настояла на том, чтобы Анна надела ее левый башмак, благо размер ноги у подружек был примерно одинаковый. Чтобы защитить свою босую ногу от острых колючек и опавших сосновых шишек, Анна оторвала рукава у своего платья, обмотав ими свою нежную ступню. Улле было холодно, поэтому она не пожелала рвать свою одежду, предпочитая двигаться через чащу хромающей походкой.

* * *

Чтобы не замерзнуть в холодном ночном лесу, Анна и Улла непрерывно шли быстрым шагом, избрав, как им казалось, верное юго-западное направление. Улла стонала и охала, то и дело наступая босой ногой на шишку или торчащий из земли древесный корень. Анна покрикивала на нее, заставляя не останавливаться и идти быстрее. Наконец, Улла не выдержала и тоже смастерила из оторванных рукавов некое подобие обмоток для своей многострадальной левой ноги.

С рассветом беглянок стали все сильнее донимать тучи комаров. Сломав по ветке, подруги отмахивались на ходу от надоедливых летучих кровопийц. Своими жалобными стонами Улла сумела разжалобить Анну, которая стала чаще делать остановки, чтобы отдышаться или напиться воды из ручья.

Пробираясь через лес, подруги в одном месте вспугнули стаю тетерок, которые вспорхнули из кустов и разлетелись в разные стороны. В другом месте беглянки наткнулись на лосиху с лосенком. Лосиха пила воду из маленького лесного озерца, когда неподалеку от нее появились из осинника две женские фигуры с длинными растрепанными волосами. Лосиха фыркнула и не спеша удалилась в тенистую глубь леса, за нею ускакал и игривый лосенок.

Улла присела у лесной заводи и обрызгала прохладной влагой свое вспотевшее лицо.

– У меня больше нет сил, – простонала она.

– Попей воды, сил прибавится, – сказала Анна, оглядывая кроны высоких сосен, облитые горячими лучами утреннего солнца.

– Ты уверена, что мы идем в верном направлении? – спросила Улла.

– Не уверена, но идти все равно надо, – отрезала Анна, присев рядом с подругой и зачерпнув воду пригоршней.

Они отошли от озерца совсем недалеко, когда до их слуха донесся далекий собачий лай.

Беглянки замерли и переглянулись.

– Где-то рядом деревня, – промолвила Улла.

– Это погоня! – воскликнула Анна. – Слышишь, лай приближается!

Лицо Уллы вытянулось от страха: лай собак действительно звучал все явственнее и отчетливее. Жемайты гнались за ними!

Подхватив повыше подолы платьев, подруги перешли на бег, спотыкаясь, уклоняясь от бьющих по лицу кустов, перескакивая через стволы поваленных деревьев. Анна бежала впереди. Улла постоянно отставала от нее.

Внезапно под ногами у беглянок возник ковер из густого мха, под которым зачавкала болотная жижа. Улла схватилась за тонкую сосенку, потеряв равновесие, но гнилое деревце с хрустом переломилось.

– Это болото! – упав на одно колено, воскликнула она. – Нам здесь не пройти!

Но Анна упрямо двигалась вперед. Она оглянулась и решительным жестом велела Улле не отставать от нее.

Вскоре Анна и Улла забрались в жидкую топь, которая доходила им почти до пояса. Их окружал чахлый редкий лес, торчавшие тут и там огромные кочки были покрыты густой осокой, края которой были остры, как лезвие ножа. Опершись рукой о такую кочку, Улла до крови порезала себе ладонь. Она громко чертыхнулась.

Анна утопала уже по грудь в зловонных болотных водах, покрытых зеленой тиной, но продолжала идти, не останавливаясь ни на секунду.

Лай собак был уже совсем рядом.

Улла оглянулась и увидела группу жемайтов на краю болота, их плащи из звериных шкур почти сливались с бурой корой деревьев. Язычники медлили, не решаясь заходить в болото. Они увидели беглянок. Двое из них показывали на них руками, что-то быстро тараторя на своем непонятном языке. Наконец, жемайты спустили собак с поводков.

Три матерых пса с лаем сорвались с места: добыча была в поле их зрения.

Страх перед собачьими клыками пересилил в Улле страх перед топью. Она быстро догнала Анну, двигаясь по черному следу на воде, оставленному ее смелой подругой, раздвигающей руками толстый слой тины и ряски, скрывающий под собой болотную жижу.

Услышав предостерегающий окрик Уллы, Анна оглянулась и тоже увидела собак.

Из трех псов только один не повернул назад, когда топкое дно ушло у него из-под лап. Лохматый волкодав с рычанием плыл вдогонку за беглянками, видимо приученный в любых условиях настигать свою добычу.

Улла закричала от страха, видя, что от этого свирепого зверя им не уйти. Однако Анна была на удивление спокойна. Заслонив собой подругу, она ждала подплывающего волкодава, прижав руки к груди.

Пес уже оскалил зубы, собираясь вцепиться в Анну. Но та с удивительным проворством первая набросилась на лохматого преследователя. Схватив волкодава за шею, Анна навалилась на него всем телом, погрузившись вместе с ним под воду.

Улла с ужасом наблюдала за происходящим.

На подернутую тиной поверхность болота из глубины поднимались пузыри воздуха, потом показалась голова Анны, лицо которой было искажено сильнейшим усилием. Анна обеими руками удерживала пса под водой, не давая ему вырваться и вынырнуть. Когда волкодав захлебнулся, Анна приблизилась к Улле и, обняв ее, бессильно уронила голову ей на плечо. Улла гладила подругу по шее и плечам, а сама с прежним страхом глядела на всплывшего бездыханного пса, спина и бок которого напоминали желто-серый маленький островок посреди поднятой со дна болота мути.

С большим трудом Анна и Улла прошли болото до конца, вымокнув до нитки и растратив все свои силы. Не чувствуя комариных укусов, подруги упали на сухую траву на каком-то пригорке, оказавшемся в этот час в полосе солнечного света.

Улла хотела полежать подольше, погреться на солнышке, но Анна, уверенная в том, что жемайты не прекратят погоню за ними, заставила подругу продолжить этот трудный путь по лесу. Анну тревожило полное отсутствие дорог в этом диком краю, ее не покидало ощущение, что они сбились с верного направления и удаляются от дороги, ведущей к Маудилну.

– А может, мы с тобой просто ходим по кругу в этой чаще, – сердито молвила Анна, осматривая порезанную ладонь Уллы во время очередной передышки. – В таком случае, язычники нас поймают рано или поздно. Для них-то эти дебри – родной дом.

От усталости Анна и Улла почти не чувствовали голода. Теперь они шли довольно медленно, на более скорый шаг у них просто не было сил.

Солнце уже опускалось, росли тени от кустов и деревьев. Платья на беглянках почти высохли, обдуваемые теплым ветром.

Споря о том, в какую сторону им следует повернуть, чтобы выбраться, наконец, к дороге на Маудилн, подруги не сразу расслышали треск сухих веток под чьими-то приближающимися шагами. Они осознали грозящую им опасность, лишь когда заметили растянувшихся цепью язычников в просветах между деревьями.

Анна и Улла бросились бежать, собрав последние силы. Но бегство их было недолгим, ибо они вскоре наткнулись еще на двоих жемайтов, которые легко настигли их.

На поляне среди сосен жемайты, которых было не меньше пятнадцати человек, развели большой костер и стали жарить над его пламенем куски сырого мяса, насаженные на острия копий. Собак у жемайтов не было. Это навело Анну на мысль, что их поймал не тот отряд язычников, от которого они ускользнули через болото, а совсем другой. Видимо, жемайты, хорошо зная местность, вели поиск беглянок сразу с двух сторон.

На сидящих у дерева пленниц никто не обращал внимания. Жемайты, сгрудившись вокруг костра, вели разговоры и угощались жареным мясом. Один из язычников, совсем еще юный, принес горячее мясо и пленницам. Он обратился к ним на немецком языке.

Анна слегка вздрогнула и подняла голову. Она сразу узнала Гайтиса, старшего сына Изы.

– Возьмите, поешьте, – сказал Гайтис, в его руке была палка, на конце которой был насажен большой кусок оленины. – Утром вам предстоит обратный долгий путь. – Подросток горделиво усмехнулся, глядя Анне в очи. – Убежать от жемайтов еще никому не удавалось, даже сильным пленникам, куда уж вам с вашими нежными ногами бегать от нас по лесам и болотам!

Улла протянула было руку к мясу, но резкий голос Анны остановил ее.

– Забери свое мясо, волчонок! – проговорила Анна, взирая на Гайтиса с холодным презрением. – По нам лучше голод, чем ваша милость!

Улыбка сбежала с тонких губ подростка, а его густые светлые брови угрожающе сдвинулись у переносья. Смерив пленниц неприязненным взглядом, Гайтис вернулся обратно к костру.

Ночью Анну и Уллу уложили спать у самого костра, от которого осталась большая груда раскаленных угольев. Для них был расстелен на земле мягкий плащ из оленьей шкуры, другой плащ, подбитый лисьим мехом, служил им одеялом. Вокруг вповалку спали жемайты. Двое дозорных охраняли сон спящих.

С первым лучом солнца жемайты поднялись и двинулись к своему селению едва заметными лесными тропами. Анна и Улла после вчерашних скитаний по лесу чувствовали себя совершенно разбитыми.

Они с трудом переставляли ноги, тащась в хвосте отряда. Подле них неотступно находились Колкус и его сын.

Внезапно чем-то встревоженные жемайты взяли оружие на изготовку и устремились в чащу леса, следуя за своим головным дозорным, который и принес весть об опасности.

Во фразах, которыми обменивались язычники, пленницы распознали слова «немцы» и «крестоносцы». Эти слова Анна и Улла уже научились распознавать в наречии жемайтов.

«Откуда здесь крестоносцы?» – был вопрос в глазах у Анны, когда она встретилась взглядом с Уллой.

Улла лишь недоумевающе пожала плечами.

Усадив пленниц на траву, Колкус и его сын притаились за деревьями, с луками в руках.

Вскоре из леса донесся звон сталкивающихся мечей, грохот топоров о щиты, выкрики сражающихся жемайтов. Перекрывая нестройные крики язычников, в той же стороне несколько раз прозвучал боевой клич крестоносцев.

– Нам надо снова попытаться бежать! – шепнула Анна, стиснув пальцы Уллы в своей руке.

– Не знаю, хватит ли у меня сил, но я согласна, – прошептала Улла.

Шум битвы между тем становился все ближе. Боевой клич крестоносцев звучал все уверенней. Доказательством того, что дела у жемайтов идут неважно, стало появление двух язычников, которые принесли на руках третьего, истекающего кровью. Жемайты уложили своего тяжелораненого на траву неподалеку от пленниц. Судя по всему, этот раненый был знатным человеком. Воины, вынесшие его из битвы, принялись перевязывать его раны, стараясь остановить кровотечение.

Им не хватало тонкого полотна для перевязки, тогда один из них велел Анне снять с себя платье, сшитое из тонкой льняной ткани.

Анна повиновалась.

Длинноволосый жемайт со шрамом через все лицо стал торопливо рвать платье Анны на длинные ленты, передавая их своему товарищу, который, стоя на коленях, колдовал над раненым, пребывающем в забытьи.

На поляну из-за деревьев выбежали еще четверо жемайтов, вид их говорил о том, что они спасаются бегством. Язычники принялись торопливо совещаться, сгрудившись подле раненого.

К пленницам приблизился Колкус, держа в одной руке лук со стрелой на тетиве.

– Пора в путь, красавицы, – сказал он. – Попытаетесь бежать – получите стрелу в спину. Идем!

Держась за руки, Улла и Анна двинулись следом за мельником, который почему-то не последовал за теми своими соплеменниками, которые удалялись на северо-восток, неся на скрещенных копьях своего раненого военачальника. Позади пленниц шагал Гайтис, тоже держа наготове лук и стрелу. Подросток пожирал жадными глазами обнаженную Анну, длинные растрепанные волосы которой придавали ей сходство с русалкой.

– Когда я чихну, разбегаемся в разные стороны, – склонив голову, прошептала Анна и крепче стиснула руку Уллы.

Улла ответила ей таким же крепким пожатием.

Оказавшись подле кустов жимолости, Анна чихнула, выпустив руку Уллы из своей руки. В тот же миг Улла стремительно метнулась в кусты. Анна рванулась в другую сторону, юркнув между двух сосен. Гайтис что-то крикнул отцу по-жемайтски и ринулся вдогонку за Анной. Анна петляла среди деревьев, чувствуя за собой топот быстрых ног. После стремительного рывка последние силы оставили ее, перескочив через упавшее сухое дерево, Анна свалилась наземь.

Поднимаясь, Анна оглянулась и увидела Гайтиса, который целился в нее из лука, до него было не более двадцати шагов. Уже оказавшись на ногах, Анна услышала свист сорвавшейся с тетивы стрелы. Она заслонилась рукой, издав испуганный вскрик. Вдруг кто-то выскочил из-за дерева и заслонил Анну собой. Стрела с громким стуком вонзилась в щит воина с белыми крестами на латах.

Увидев крестоносца, Гайтис бросился наутек.

Тяжело дыша, Анна изумленно взирала на своего спасителя, который стоял перед ней, опираясь на длинный меч. Судя по латам и оружию, это был рыцарь. Щит и доспехи незнакомца носили следы ударов жемайтских мечей и топоров, его плавно закругленный блестящий металлический шлем также был слегка помят, забрало с узкими прорезями для глаз скрывало лицо рыцаря.

Возникла долгая пауза, во время которой эти двое молча разглядывали друг друга. Наконец, воин привычным движением поднял забрало кверху.

Анна сразу узнала его. Это был барон Гельвиг фон Вальдек.

– Здравствуй, милашка! – приветливо проговорил рыцарь. – Кажется, я знаю тебя. Ты – подруга Уллы, невесты моего оруженосца. Так?

Анна закивала головой, от бурной радости у нее слезы градом покатились из глаз.

– Тебя, кажется, Анной зовут? – промолвил рыцарь.

Анна опять кивнула, давясь слезами.

– Ну, а мое имя… – Барон не успел договорить.

Анна бросилась к нему на шею, воскликнув сквозь неудержимые рыдания:

– О, мне ведомо твое имя, храбрый витязь! Я буду помнить это имя всю свою жизнь!

Глава седьмая

ДОРОГА НА МАУДИЛН

Потрясения, свалившиеся на Анну за последние несколько дней, настолько закалили ее, что при виде мертвых жемайтов, сраженных крестоносцами в этой скоротечной стычке, она не изменилась в лице, не пыталась отводить взгляд от ярких пятен крови на траве и белых стволах берез. Склонившись над одним из мертвецов, Анна перевернула его лицом вниз, затем она сняла с убитого плащ и набросила на себя, застегнув застежку на левом плече. Плащ был ей явно длинноват, но Анна не придала этому значения, стараясь поскорее прикрыть свою наготу. Из другого плаща, более тонкого и легкого, Анна смастерила некое подобие длинной юбки, закрепив ее на своей талии поясом, также снятым с убитого язычника. На поясе висел нож в кожаных ножнах.

Увидев в руках Анны лук и стрелы, барон Гельвиг восхищенно произнес:

– Теперь ты – вылитая амазонка из допотопных времен! Умеешь ли ты обращаться с этим оружием?

– Умею, – коротко ответила Анна. По ее серьезному лицу было видно, что она не шутит.

Барон Гельвиг трижды протрубил в медный рог, прикрепленный цепочками к его поясу. Через какое-то время вдалеке послышался треск сучьев, топот ног и бряцанье доспехов. Из зарослей вынырнули два крестоносца с треугольными щитами, в островерхих шлемах без забрала. Оба раскраснелись от быстрого бега. Из-за деревьев с другой стороны показались еще четверо крестоносцев, двое из них были в глухих горшкообразных шлемах и рыцарских плащах.

При виде Анны, стоящей рядом с бароном Гельвигом, в столь живописном наряде, с луком и стрелами в руках и с ножом на поясе, из уст вышедших из леса на лужайку крестоносцев посыпались шутки. Кто-то сравнил Анну с лесной языческой богиней. Кто-то воскликнул, что их полку прибыло. Кому-то взбрело в голову сравнить Анну с ангелом-хранителем, спустившимся к ним с небес.

– Теперь Лоте будет с кем посплетничать! – усмехнулся молодой черноглазый оруженосец, прислонив к дереву свой треугольный щит.

Эти слова были встречены взрывом смеха.

Анна вскинула на барона Гельвига радостные глаза:

– Неужели Лота с вами?! Где же она?

– С нами, – улыбнулся барон. – Скоро ты ее увидишь.

Спустя несколько минут на лужайку вышли еще трое крестоносцев, которые еще издали стали кричать, что отбили у жемайтов пленницу-немку. Этой пленницей оказалась Улла, которая с плачем обняла Анну, не веря своему счастью, что им все-таки удалось вырваться из неволи.

– Проклятый Колкус уже почти настиг меня, когда ему наперерез бросились крестоносцы, обратив его в бегство, – молвила Улла, утирая слезы.

– А меня спас от гибели сам барон Гельвиг, – со смущенной улыбкой поведала подруге Анна. – Он заслонил меня от стрелы своим щитом.

Однако череда радостей для двух беглянок на этом не прекратилась. Вскоре на лужайке появилась красавица Лота в своем длинном монашеском плаще с капюшоном. Ее сопровождали два крестоносца. Это были юный баронет Виллекин Таубе и оруженосец Гуго.

Увидев своего возлюбленного, Улла обвила руками его шею, покрыв множеством поцелуев эти небритые щеки и искусанный комарами лоб. Гуго был рад не меньше этой встрече. Он-то полагал, что Уллы уже нет в живых.

В отряде барона Гельвига оказались те из крестоносцев, которым удалось пробиться в лес и оторваться от преследования жемайтов.

Во время движения по лесу две немки и Анна находились в середине маленького отряда. Лота поведала двум бывшим пленницам о том, как ей удалось убежать от язычников, благодаря оруженосцу баронета Виллекина Таубе, который храбро защищал ее, покуда его не сразила стрела.

«На моих глазах также стрелой была убита Берта, – повествовала Лота с печалью в голосе. – Я каким-то чудом разыскала Виллекина в той кровавой сумятице, когда был убит жемайтами Вальтер фон Гейн и рыцарей возглавил барон Гельвиг. Уцелевшие рыцари спешились и пробились с дороги в лес, там стрелы язычников причиняли им гораздо меньше вреда. Почти все рыцари пали в битве. Погибла и половина рыцарских слуг. В глубь леса смогли уйти лишь те немногие, кто сейчас окружает нас с вами. Жемайты какое-то время преследовали наш отряд, но потом отстали».

Из дальнейшего рассказа Лоты выходило, что уцелевшие крестоносцы во главе с бароном Гельвигом вот уже вторые сутки блуждают по лесу, пытаясь отыскать дорогу, ведущую к городу Маудилн.

«Теперь, когда жемайты обнаружили наш отряд, они наверняка попытаются уничтожить всех нас», – с тяжелым вздохом добавила Лота.

Слова Лоты оказались пророческими.

Около полудня, когда крестоносцы устроили короткий привал, в них из-за деревьев полетели стрелы жемайтов, подкравшихся по-рысьи бесшумно. Вскочив на ноги, крестоносцы образовали круг, заслонившись щитами и обнажив мечи. В центре этого круга оказались три женские фигуры, которые, повинуясь окрику Гуго, опустились на колени, чтобы не служить мишенями для жемайтских лучников. Стрелы жемайтов ранили двоих оруженосцев, которые стояли в дозоре.

Верхушки высоких сосен качались с гулким и ровным шумом, там в вышине гулял прохладный северо-западный ветер, далеко разносивший запах хвои. Потоки солнечного света, проливаясь между стройными буро-желтыми стволами, рождали блестящие блики на шлемах и латах крестоносцев, которые отбивались от наседающих жемайтов, боевой клич которых напоминал звериный рык.

Жемайтов было не меньше полусотни.

Стоя на коленях, Улла и Лота исступленно молились, сложив руки ладонями одна к другой. Обе дрожащими голосами просили Бога даровать воинам Христовым победу над язычниками.

Анна не последовала их примеру. Сбросив с себя плащ, она закинула на спину колчан со стрелами и приготовилась стрелять из лука. Это ее намерение не укрылось от барона Гельвига, который находился в нескольких шагах от нее, отражая удары дубин двоих напавших на него жемайтов.

– Гуго, прикрывай Анну щитом! – крикнул барон своему оруженосцу.

Тот немедленно повиновался и отступил от барона, которому он прикрывал спину, к Анне, уже натянувшей лук и выискивающей цель своим прищуренным оком.

Первая стрела, выпущенная Анной, пробила навылет плечо бородатому язычнику, который замахнулся топором на юного баронета. Виллекин, сражаясь с жемайтом, на голове которого была шапка в виде волчьей морды с оскаленными зубами, не заметил врага, выскочившего на него из-за сосны. Язычник вскрикнул от боли и выронил топор. Ловкий Виллекин с разворота мечом снес голову ему с плеч.

Второй стрелой Анна поразила в шею язычника с длинными седыми волосами, который пытался зацепить снизу рогатиной ногу барона Гельвига. Старый жемайт с хрипением свалился на бок и затих. Третья стрела, пущенная Анной, застряла между ребрами у жемайта, сбившего с ног одного из крестоносцев и замахнувшегося на него тяжелой палицей. Эта рана не позволила язычнику нанести удар, его колени подломились, и он осел на землю, вцепившись рукой в древко поразившей его стрелы.

Глядя на меткость Анны, Гуго изумленно присвистнул. Ему приходилось постоянно быть начеку, так как стрелы жемайтов то и дело пролетали у него над головой или втыкались в его треугольный щит.

Анне пришлось отбежать от Гуго в сторону, когда тому пришлось вступить в схватку с прорвавшимся к нему жемайтом, лицо которого для устрашения было вымазано красной охрой. Делая замахи мечом, Гуго мог невольно зацепить и Анну, будь она рядом с ним.

Спасаясь от звенящего железа клинков и от метких стрел жемайтов, Улла и Лота тоже отползли к зарослям рябины. В руках у Лоты был кинжал, которым она собиралась заколоть себя, чтобы не угодить в неволю к жемайтам.

Притаившись за деревом, Анна еще дважды выстрелила из лука, поразив еще двух язычников. Она вновь потянулась к колчану за стрелой, и в этот миг чья-то сильная рука схватила ее за волосы и ударила головой о сосну. У Анны потемнело в глазах, сознание покинуло ее. Очнулась Анна от каких-то толчков. Открыв глаза, она обнаружила, что какой-то здоровенный язычник несет ее на плече, как мешок с зерном. От жемайта несло запахом пота и дымом костра.

Голова и руки Анны болтались за спиной у несшего ее жемайта, поэтому она не могла видеть того, с кем он заговорил, вдруг остановившись. Разговор у двух жемайтов получился короткий. Пропахший дымом верзила снял Анну со своего плеча и положил на траву. Анна смежила веки, притворившись бесчувственной.

Обменявшись еще парой фраз на своем языке, два жемайта расстались. Верзила поспешил туда, где его соплеменники продолжали сражаться с крестоносцами. Другой язычник принялся замазывать рану от копья на бедре какой-то липкой бледно-желтой массой, похожей на вязкую глину, доставая ее из маленького кожаного мешочка.

Чуть приоткрыв очи, Анна едва не вздрогнула: в двух шагах от нее стоял Колкус. Повязки на его голове уже не было, на лбу у мельника виднелся свежий багровый рубец. Замазывая рану мазью, Колкус морщился от боли, при этом его темные усы начинали топорщиться, а губы кривились, обнажая краешек белых зубов.

Завязав рану длинной тряпкой, Колкус шагнул к распростертой на траве Анне и толкнул ее носком сапога. Анна не пошевелилась, не открыла глаз, хотя внутренне она уже приготовилась к нападению. Она следила за мельником сквозь смеженные ресницы.

Опустившись на одно колено, Колкус сначала окликнул Анну по-немецки, потом его рука коснулась щеки Анны, скользнула по ее шее вниз к обнаженной груди девушки. Грубые пальцы мельника принялись жадно мять два этих нежных белых полушария с темными точками сосков посередине. Колкус так увлекся этим приятным занятием, что не сразу заметил, как Анна открыла глаза и выхватила нож, висевший у нее на поясе.

Анна без колебаний вонзила нож мельнику в горло с такой силой, что струя крови из распоротой артерии хлынула ей на лицо и плечи. Колкус отпрянул от нее, как ошпаренный, и свалился на спину. Из его горла вырывались сиплые булькающие звуки, переходившие в невнятное мычание. Он уже агонизировал, но все равно пытался подняться.

Вскочив на ноги, Анна подобрала с земли свой окровавленный нож, который Колкус выдернул из раны и не смог удержать в своей руке. Трясущимися руками Анна вытерла нож о траву, затем схватила прислоненные к сосне лук и колчан со стрелами, принадлежавшие Колкусу. Скорее машинально, нежели осознанно, Анна наложила стрелу на тетиву лука.

Осины качались и трепетали листьями на ветру. Этот нескончаемый шелест пробуждал тревогу в душе Анны, которой мерещились язычники в звериных шкурах за каждым деревом и кустом. Анна поспешила на затихающий шум сражения и внезапно столкнулась лицом к лицу с Гайтисом, который вынырнул из зарослей также с луком в руках.

Анна отпрянула назад, угрожающе вскинув лук. Она опасалась, что за Гайтисом следует кто-то еще. Но Гайтис был один. Его широко раскрытые глаза приковались к окровавленному телу отца, который еще подавал слабые признаки жизни.

– Я не желаю тебе зла, Гайтис, – по-немецки промолвила Анна. – Беги отсюда! Твоего отца уже не спасти.

Из уст подростка вырвался горестный всхлип, по его разгоряченному лицу промелькнула тень глубочайшего отчаяния. В следующий миг злобный взгляд Гайтиса метнулся к Анне, стоящей напротив и готовой к стрельбе. Резким движением Гайтис выдернул из колчана за плечом длинную стрелу.

– Не делай этого, мальчик! – с угрозой проговорила Анна и потянула тетиву на себя.

Гайтис пристроил стрелу к тетиве, глядя на Анну без всякого страха.

– Уходи, Гайтис! Спасайся! – вымолвила Анна, чувствуя, что убить подростка у нее наверняка не хватит духу.

Гайтис был глух ко всем словам Анны. Он был настроен на немедленное мщение, это читалось по его безжалостным глазам. Сын мельника поднял лук и прицелился в обнаженную девичью грудь. Вот он стал натягивать лук, привычно и уверенно. Еще миг, и острая стрела сорвется с тугой тетивы, подчиняясь воле юного жемайта.

Анна выстрелила первой, но и Гайтис успел-таки спустить тетиву.

Выпущенная Гайтисом стрела просвистела так близко от щеки девушки, что задела ее оперением. Гайтис промахнулся лишь потому, что стрела Анны поразила его на полсекунды раньше, вонзившись ему в глаз. Упав навзничь, сын мельника мгновенно умер. Стрела пронзила ему мозг и вышла из затылка.

Услышав треск веток в осиннике, Анна торопливо выхватила из колчана новую стрелу. Из зарослей выскочил Гуго, щит которого был утыкан стрелами.

Увидев на траве два бездыханных тела и над ними Анну с луком на изготовку, Гуго присвистнул по своей привычке. Коса у девушки растрепалась, ее правое плечо и обнаженная грудь были залиты кровью. Вид у нее был очень воинственный.

– Я вижу, ты времени даром не теряла, фройляйн, – усмехнулся Гуго. – Где ты научилась так ловко с луком обращаться?

– Брат у меня отменный стрелок! – ответила Анна, опустив лук.

– Барон Гельвиг велел мне разыскать тебя, – сказал Гуго. – Идем! Язычники отступили в чащу леса, но они могут вернуться в еще большем числе. Нам нужно поскорее уносить отсюда ноги!

В этой стычке у крестоносцев никто не погиб, но были ранены почти все. Жемайты потеряли девять человек убитыми.

Продираясь через заросли ольхи и дикой малины, крестоносцы вдруг услышали где-то впереди топот копыт по твердой земле. Они прибавили шагу, объятые радостной надеждой. Преодолев невысокий холм, поросший елями, крестоносцы увидели невдалеке за деревьями желтую дорогу, идущую немного под уклон, и растянувшийся на ней купеческий караван из десятка повозок с высокими бортами. Возы сопровождали вооруженные всадники в блестящих латах, с крестами на щитах и попонах.

Толкаясь и радостно крича, барон Гельвиг и его люди со всех ног ринулись к дороге. Всадники поначалу сплотились в плотный отряд, ощетинившийся копьями, приняв выбежавших из леса людей за разбойников. Когда же все разъяснилось, предводитель конников поведал барону Гельвигу, что его воины охраняют купцов от нападений восставших жемайтов.

– Мы уже второй день в пути, идем из Дангенского замка в Маудилн, – сказал военачальник. – Я, как вассал графа Генриха фон Фрэза, выполняю его повеление и оберегаю купцов, покуда они не прибудут в Маудилн. До города осталось всего-то около пятнадцати ганзейских миль.

Смыв с себя кровь и грязь, сняв оружие и облачившись в длинное льняное платье, Анна только сейчас почувствовала, как она смертельно устала. Выпив виноградного вина и отведав немного сыра, Анна улеглась в повозке на мешках с шерстью и провалилась в глубокий сон, с головой укрывшись шерстяным пледом, так и не успев поблагодарить купца-датчанина, угостившего ее вином и подарившего ей платье.

Нашлось место на возах и для Уллы с Лотой, которые тоже немедленно погрузились в сон, даже не почувствовав, как один из купцов, сведущий во врачевании, промыл и смазал целебной мазью их сбитые в кровь ступни ног.

Глава восьмая

ВИТОВТ

В тереме Федора Юрьевича стоял запах седельных кож, панцирей из толстой лосиной кожи с наклепанными на них металлическими бляхами, начищенных броней и оружия – шли сборы в дальний поход.

Самовлад Гордеевич, опираясь на посох, вступил в княжеские покои. При виде князя он снял с головы шапку с собольей опушкой и отвесил поклон.

– Здрав будь, княже! – промолвил боярин.

– Присаживайся, друже, – сказал Федор Юрьевич, указав боярину на стул.

Самовлад Гордеевич сел на стул с высокой спинкой, прислонив ясеневый посох к своему плечу. На нем был длинный бордово-фиолетовый опашень из аксамита. Он был немного бледен, отчего его темно-русая борода казалась еще более темной.

Князь стоял у широкого дубового стола, на котором были разложены кинжалы разной длины, прямые и чуть изогнутые, с костяными и деревянными рукоятями.

– Оставляю тебя в Дорогобуже воеводой, друже Самовлад, – проговорил Федор Юрьевич, примеряя в руке то один, то другой кинжал. – Под твоим началом будет семьдесят конников и две сотни пешцев. Всех прочих ратников я забираю с собой на войну с тевтонами. Ты от ран-то оправился иль нет? – Князь взглянул на боярина, поигрывая широким польским ножом. – Что-то ты хмур и невесел.

– Здоров я, княже, – сказал Самовлад Гордеевич. – А печалюсь я по дочери своей. По Анне, ежели ты помнишь ее, княже. Два месяца тому назад снюхалась она с одним лекаришкой безродным немецких кровей и сбежала к нему в Смоленск. Оттуда эти двое в Ригу подались. Я посылал брата вдогонку за ними, но без толку.

– Не ожидал я от Анны вычуды эдакой! – изумился Федор Юрьевич. – Она же умом блистала, как храм куполами. Не печалься, друже. Я твоему горю помогу, верну тебе дочь. Есть у меня верный человек в Риге…

– Благодарю, княже, токмо Анны мне более не видать, – тяжело вздохнул Самовлад Гордеевич. – Один купец ганзейский по моей просьбе ездил в Ригу, искал там дочь мою неразумную. Узнал тот купец следующее: Анна и немчик ее сели на корабль тевтонский и отплыли в Кенигсберг. Туда целый караван судов направлялся. В пути разыгрался шторм. Судно, на котором находились Анна и воздыхатель ее, затонуло. Почти никто с того корабля не спасся. Не спаслась и Анна.

– Сочувствую тебе, боярин, – промолвил Федор Юрьевич. – Какой-то злой рок преследует тебя. Хочешь, я сына твоего дома оставлю, дабы он головой не рисковал в сече с немцами?

– Не дело это, княже, – возразил Самовлад Гордеевич. – Я от опасностей никогда не бегал. И Горяин не должен в стороне отсиживаться, когда его князь в поход выступает. В нашем роду все мужчины воителями были.

* * *

В одной из польских хроник о великом литовском князе Витовте сказано так: «Лжив и порочен был сей князь до глубины души, честолюбив был и злопамятен сверх всякой меры, ибо вырос среди людей, погрязших в алчности и завистливой злобе; такова была вся литовская знать. Измены близких ему людей преследовали Витовта всю жизнь, по этой причине он был недоверчив и подозрителен, на козни отвечал кознями, постоянно менял слуг, поваров и телохранителей.

Он был вынослив и силен телом, но при этом был подвержен малодушным порывам, как капризное дитя. Военные неудачи повергали его в такое глубокое уныние, что он отказывался от еды и питья, зато одерживая победы, Витовт становился хвастлив и самонадеян. Даже приняв христианскую веру, подспудно Витовт оставался закоренелым язычником».

Судьбою Витовту было уготовано постоянно метаться из одной крайности в другую. Так, покуда был жив его отец Кейстут, Витовт из года в год воевал с крестоносцами под его началом. Когда Кейстут был убит по приказу его племянника Ягайлы, Витовт нашел прибежище у магистра Тевтонского ордена. Мстя за отца, Витовт затеял войну с Ягайлом в союзе с тевтонскими рыцарями. На стороне Витовта была широкая популярность его покойного отца, которого боготворили жемайты и земгалы. Витовт отрекся от дружбы с крестоносцами, когда Ягайло уступил ему трон великого литовского княжения. Однако это было сделано с одним условием, что Витовт примет вассальную зависимость от Ягайлы, ставшего польским королем. Витовт дал ленную присягу Ягайле, которого люто ненавидел в душе, но, взойдя на трон Литвы, он сразу же нарушил свое вассальное обязательство. Из-за этого между Витовтом и Ягайлом не единожды происходили вооруженные столкновения. Витовт вновь и вновь обращался за помощью к крестоносцам, обещая в случае победы над польским королем уступить Тевтонскому ордену Жемайтию. Поскольку польское войско постоянно одолевало литовскую рать и союзных ей немцев, Витовт беззастенчиво рвал договоры с крестоносцами, поднимая жемайтов на восстания. Такое двуличие Витовта сильно озлобило против него предводителей крестоносцев, которые во время очередных переговоров с литовцами отравили двух сыновей Витовта.

Таким образом, озлобленность Витовта на крестоносцев перевесила его ненависть к Ягайле, с которым он заключил тайный союз против Тевтонского ордена. Поляки ввязались в войну с крестоносцами, стараясь вытеснить их из Померании. Витовт намеренно держался в стороне, скапливая свои отряды под Мемелем, дабы уверить тевтонов, что он собирается воевать с ними на землях жемайтов, объятых восстанием.

Перемирие между поляками и Тевтонским орденом подходило к концу.

По замыслу Ягайлы и Витовта их объединенное войско должно было стремительным броском продвинуться в Пруссию и с ходу взять столицу тевтонов – Мариенбург. Это позволило бы Ягайле и Витовту выиграть войну с крестоносцами одним ударом.

Отправив к Мемелю треть своего воинства, Витовт очень рассчитывал на поддержку русских полков в этой войне с Орденом. Московский князь Василий Дмитриевич, доводившийся зятем Витовту, не пожелал воевать с тевтонами на его стороне, памятуя нашествия литовцев на московские земли двухлетней давности. К тому же Московское княжество еще не оправилось после недавнего вторжения татарской орды Едигея.

По этой причине Витовт дал указание Лингвену Ольгердовичу всеми способами умасливать зависимых от Литвы смоленских князей, дабы вовлечь их в войну с крестоносцами. Потому-то Лингвен не стал цепляться за спорные волости, а уступил их без всяких условий оршанскому и дорогобужскому князьям. Встречаясь со смоленскими князьями, Лингвен как бы невзначай непременно упоминал о богатствах Тевтонского ордена и о том, что пора бы эти богатства литовцам, полякам и русичам поделить между собой.

Старания Лингвена Ольгердовича увенчались успехом. Все смоленские князья исполчили свои дружины и пешие полки, когда до них дошел призыв Витовта собрать объединенную литовско-русскую рать для нанесения сокрушающего удара по Тевтонскому ордену.

Местом сбора полков был выбран город Гродно, что в верховьях Немана.

Столицей Литовского княжества был город Вильно, основанный Гедимином, дедом Витовта и Ягайлы. Витовт не любил этот город, который стоял в самом центре литовских земель. После Гедимина в Вильно княжил Ольгерд, его сын. Затем там вокняжился Ягайло, сын Ольгерда. Вся тамошняя знать горой стояла за Ягайлу и недолюбливала Витовта, поскольку его отец Кейстут попытался лишить Ягайлу литовского трона и поплатился за это головой. То, что в конце концов великим литовским князем стал Витовт, было воспринято столичной знатью с неудовольствием. Многие из литовских вельмож предпочитали видеть на троне Литвы любого из родных братьев Ягайлы, но только не Витовта.

По этой причине Витовт редко появлялся в Вильно. Свой великокняжеский двор он держал в Гродно, где когда-то княжил его отец. Здешние славянские земли назывались Черной Русью, поскольку давно и прочно вошли в состав Литвы. Черная Русь и Жемайтия были княжеским уделом Кейстута.

Это неприятие частью литовской знати Витовта сразу бросалось в глаза русичам и татарам, разбившим свои шатры близ Гродно. С воеводами из Вильно и Ковно Витовт держал совет в предместье Гродно, что раскинулось по обоим берегам реки Городничанки. Там, в тереме боярина Герденя, размещались имовитые литовские мужи, сторонники Ягайлы. С теми из литовских бояр, что были ему преданны, Витовт устраивал совещания в Верхнем Городе, обнесенном прочными дубовыми стенами и башнями. Местные жители называли эту крепость Замковая Гора.

На одно из таких совещаний Витовт пригласил Лингвена Ольгердовича и всех смоленских князей.

Высокий холм в центре Гродно, именуемый Замковой Горой, по сути дела являлся городом в городе. Там, за дубовыми стенами и мощными валами, возвышался белокаменный княжеский дворец, украшенный полукруглыми арками, резными мраморными колоннами и узорными вставками из желтого и розового кирпича в толще стен. Вокруг теснились деревянные терема приближенных вельмож Витовта, среди которых почти половину составляли знатные русичи. Литовцев проживало в Гродно сравнительно немного, все они со своими семьями жили в Верхнем Городе.

В ожидании Витовта приглашенные князья расположились в верхней трапезной дворца, где специально для них был накрыт длинный стол. Яства были поданы на любой вкус: блюда мясные и рыбные, соленья и копченья, разнообразная сдоба из пшеничной муки со сладкой начинкой, восточные сладости, вино и хмельной русский мед.

Для начала Лингвен Ольгердович предложил собравшимся выпить за победу над крестоносцами. Осушив чаши, гости принялись за кушанья, далеко не всегда пользуясь двузубыми вилками, которые уже повсеместно были в ходу за трапезой в Европе, но на Руси и в Литве еще не стали привычными на застольях.

Витовт появился в пиршественном зале, облаченный в длинную королевскую мантию благородного пурпурного цвета, с серебряным жезлом в руке, усыпанным драгоценными каменьями, с золотой короной на голове. Два юных пажа распахнули перед ним тяжелые закругленные створы высоких дверей. Витовт шел неторопливым шагом с гордо поднятой головой, на его лице с короткой рыжей бородой застыло выражение спокойного величия. Благодаря высокому росту и статному сложению, Витовт смотрелся весьма величаво в длинной мантии и короне. Всем было известно, что Ягайло запретил Витовту короноваться, ссылаясь на свое право сеньора и некую грамоту папы римского, которую никто в глаза не видел. Витовт тяготился своей вассальной зависимостью от Ягайлы, поэтому желал стать литовским королем.

По Кревской унии, Литва и Польша объединились в единое государство Речь Посполитую. Став польским королем, Ягайло обрел власть над обширным государством, но и Литву он не хотел потерять, сделав все возможное, чтобы покрепче привязать свою бывшую вотчину к польскому королевству.

Витовта сопровождала небольшая свита, в нее входили: опахалоносец, старший герольд, дворецкий, сокольничий, секретарь, трое бояр-советников.

Выказывая почтение к великому литовскому князю, находившиеся за столом князья поднялись со своих мест.

Витовт сел во главе стола и объявил, что все сказанное здесь не подлежит разглашению.

– Полагаю, за этим столом собрались мои верные друзья, а посему я буду предельно откровенен, – промолвил Витовт, задерживая свой пристальный взгляд на каждом из гостей. – Каждый из вас знает, что Свидригайло, родной брат Ягайлы, поссорившись с ним, нашел прибежище у крестоносцев. Этот негодяй выдал немцам наши замыслы. Поскольку Свидригайло не робкого десятка, то он наверняка встанет в боевые порядки тевтонских рыцарей, когда дело дойдет до битвы. Ягайло просил меня, чтобы я отдал распоряжение своим воеводам и вассалам не убивать его брата-изменника на поле сражения, но взять его в плен. Ягайло хочет сам судить Свидригайлу. Своим виленским воеводам я отдал такой приказ, но всем присутствующим здесь князьям и боярам я приказываю обратное: Свидригайлу нужно прикончить в сече там, где он будет обнаружен! Плененный Свидригайло может вымолить у Ягайлы прощение и опять начнет мутить воду, благо в Ковно и Вильно у него немало друзей.

Сказанное Витовтом не удивило никого из сидевших на застолье князей. Братьев у Ягайлы было много, и все они имели владения не в Польше, а в Великом Литовском княжестве, которое в правление Витовта расширилось далеко на юг и восток. Из троих родных братьев Витовта в живых оставался самый младший Сигизмунд, который покуда был еще бездетным. Два сына Витовта погибли от рук крестоносцев. Получалось, что род отпрысков Кейстута постепенно чахнет, а родовое древо Ольгердовичей цветет пышным цветом. Это не давало покоя Витовту.

* * *

– Не пойму я, почто Витовт желает смерти Свидригайле и не таит этого от Лингвена, ведь тот родной брат Свидригайлы? – обратился князь Святополк к Федору Юрьевичу, засидевшись допоздна в его шатре.

Федор Юрьевич усмехнулся и подлил вина в чашу Святополка. Оба князя сидели за небольшим столом, стоящим в самом центре шатра прямо под световым отверстием, завешанным тонкой сеткой из конского волоса.

– Ты слышал про первую жену Лингвена, которая была родом из Пскова? – Федор Юрьевич взглянул на собеседника. – Не помню, как ее звали, но была она красоты неписаной! Мне довелось как-то встретиться с ней.

– Припоминаю эту историю. – Святополк покивал головой. – Эта женщина сбежала от Лингвена к его же брату Минигайле. Ефросиньей ее звали. Ну и при чем здесь она?

– Дело в том, что Лингвен, желая вернуть сбежавшую жену, обратился за помощью к Ягайле, – ответил Федор Юрьевич. – Ягайло же принял сторону Минигайлы, велев Лингвену отступиться от супруги. Лингвен нашел себе со временем другую жену, но с той поры имеет зуб на Ягайлу. Минигайло вскорости умер от болезни, а Ефросинью взял себе в наложницы Свидригайло. Улавливаешь суть, брат?

Федор Юрьевич подмигнул Святополку.

– А я слышал, что Ефросинья была наложницей у Ягайлы, – сказал Святополк, чуть пригубив вина из чаши.

– Верно, – вновь усмехнулся Федор Юрьевич. – Когда Свидригайло женился, Ягайло отнял у него Ефросинью и открыто жил с ней. Уезжая в Польшу, Ягайло и Ефросинью взял с собой.

– Где же теперь Ефросинья? – поинтересовался Святополк.

– Сказывают, умерла она при родах, – ответил Федор Юрьевич. – Рожала все время мертвых младенцев и сама в конце концов загнулась, мир ее праху.

– Это Господь наказал Ефросинью за ее распутство, – проговорил Святополк и поднял свою чашу. – Давай, брат, выпьем за верность наших жен!

Когда Святополк удалился в свой шатер, Федор Юрьевич окликнул гридня, стоящего на страже у дверного полога. Гридень заглянул в шатер. Это был Горяин.

– Принеси-ка огня, дружок, – повелел дружиннику Федор Юрьевич. – Хочу почитать перед сном.

Горяин сбегал к ближайшему костру, возле которого ужинали кашей дорогобужские ратники, и вернулся обратно в шатер с горящей веткой в руке.

Горяин поставил возле княжеского походного ложа невысокую подставку на трех ножках, водрузив на нее медный масляный светильник с двумя фитилями.

Глядя на то, как Горяин поджигает фитили, Федор Юрьевич заговорил с ним:

– Чем озабочен, младень? Какие думы тебя терзают?

Горяин затушил сапогом горящую лучину и досадливо махнул рукой, мол, не стоит его печаль княжеского внимания.

Но Федор Юрьевич был настойчив:

– Присядь! И рассказывай все толком.

– Прохожу я сегодня мимо обоза мстиславльского полка, гляжу, а там возле повозки с голубым верхом стоит княгиня Серафима Изяславна, да не одна, а с моей Дашуткой! – промолвил Горяин, опустившись на раскладной стул. – Я бегом к Дашутке. Мол, ты почто здесь? Не место тебе на войне! – Горяин вновь сокрушенно махнул рукой. – Оказывается, Юрий Глебович не пожелал терпеть разлуку с женой и взял ее с собой в поход. Ну а Дашутка от княгини Серафимы ни на шаг, ведь они с ней, как иголка с ниткой. Куда одна, туда и другая.

– Что же в этом плохого? – улыбнулся Федор Юрьевич, сидя на постели с толстой книгой в руках.

– А что хорошего? – Горяин взглянул на князя. – Говорят, у тевтонов силища несметная! Тяжкие испытания ждут наше воинство, чем завершится наш поход, одному Богу ведомо. Неразумно поступает Юрий Глебович, беря жену-красавицу в пекло войны!

– Ступай, Горяша, – зевая, проговорил Федор Юрьевич. – И запомни, суть человеческой природы в том, что слабый уповает на Бога или на могущественного государя, а сильный уповает на себя. Кто-то храбро бьется с врагом, дорожа стягом боевым, а для Юрия Глебовича его прекрасная жена ценнее любого стяга. Присутствие княгини Серафимы в нашем обозе лишь добавит доблести дружине Юрия Глебовича и, конечно же, ему самому! Да и ты, дружок, полагаю, станешь теперь чуток храбрее, зная, что зазноба твоя достанется тевтонам в случае нашего поражения.

Поклонившись князю, Горяин вышел из шатра и вновь встал на страже у входа.

Глава девятая

ЯГАЙЛО

После того, как Ягайло узнал, что Витовт со своим войском выступил из Гродно и пересек реку Нарев, он тут же приказал соорудить мост через Вислу. Три дня большое польское войско переправлялось на восточный берег реки. После переправы Ягайло приказал разобрать мост, дабы никто из его полководцев не думал об отступлении. Польское войско Ягайлы и литовско-русская рать Витовта соединились у города Червинска, что на польской земле, в области, именуемой Мазовия.

Здешний князь Януш тоже собрался воевать с Тевтонским орденом, поскольку его земли, как и Жемайтия, постоянно подвергались вторжениям крестоносцев. Мазовшане были одним из самых воинственных польских племен. После смотра объединенное войско союзников двинулось на север к Мариенбургу.

Вступив на территорию Пруссии, польско-литовские отряды повсюду сеяли смерть и разрушение. Многие немецкие поселения были полностью разорены и преданы огню. Первой крепостью, взятой союзниками в Пруссии, стал город Лаутенбург. Разнузданность литовцев и жемайтов в захваченном Лаутенбурге привели к тому, что Витовт приказал отхлестать плетьми тех жемайтских воинов, которые надругались над монахинями из местного женского монастыря. Двух знатных литовцев рассерженный Витовт повелел вздернуть на виселице на виду у своего войска. Эти двое были признаны виновными в ограблении церкви в Лаутенбурге.

Такая жестокость Витовта пришлась не по душе Ягайле, поскольку двое казненных вельмож были его давними друзьями. Оба были из Вильно, и оба в прошлом имели смелость открыто прекословить Витовту. Ягайло усмотрел в этом инциденте проявление самой обычной мести со стороны Витовта.

Ягайло вызвал к себе литовского князя для разбирательства, перед этим выслушав возмущенные жалобы еще нескольких виленских воевод, которым Витовт пригрозил расправой в случае, если те вновь будут замечены в грабежах и насилиях.

– Ты не просто казнил Свиртила и Борзу, брат, но еще и унизил их, повелев им самим установить себе виселицу, – сердито выговаривал Ягайло Витовту, который с невозмутимым видом восседал в кресле с подлокотниками, закинув ногу на ногу. – Ты попрал христианское милосердие, брат. Может, войско и восприняло эту казнь должным образом, но я-то знаю, в чем тут дело! Так-то ты мстишь виленской знати за то, что она не всегда тебе покорна. Жемайты на каждом шагу творят еще большие бесчинства, но им все сходит с рук. Разве это справедливо?

– Все награбленное жемайтами я приказал вернуть в церкви, насильников велел высечь плетьми, – сказал Витовт, не глядя на Ягайлу, который, по своей привычке, не мог усидеть на месте и расхаживал по комнате взад-вперед. – Жемайты при грабежах не применяют оружие против мирного населения, а Свиртил и Борза не просто ограбили храмовую ризницу, но зарезали священника прямо у алтаря! Это вопиющее варварство, брат. За такое я буду казнить без милости любого, невзирая на знатность и заслуги!

– Ты знал, что Свиртил и Борза мои давние друзья, мы росли вместе, и ты же их казнил, брат! – кипятился Ягайло, потрясая сжатыми кулаками. – Тем самым ты нанес мне оскорбление!

– Наоборот, государь! – промолвил Витовт. – Я расправился с двумя негодяями, которые совершали недозволенное, полагая, что в любом случае смогут прикрыться твоим именем. Впредь, брат, будь более разборчив в выборе друзей.

О событиях в Лаутенбурге в одной из польских хроник записано так: «Казнь двух знатных литвинов произвела на польских воинов сильное впечатление. Литовский князь своей суровой непреклонностью вызывал такой ужас у всех своих рыцарей, что они трепетали перед ним, подобно листьям».

Неприязненные отношения между Витовтом и Ягайлой усугублялись еще и потому, что литовский князь, как более опытный в военном деле, претендовал на верховное командование объединенным союзным войском. Польские воеводы были против этого, утверждая, что верховенство должно оставаться за Ягайлой, который первый бросил вызов Тевтонскому ордену и который является сюзереном Витовта. На военных советах часто вместо обсуждения плана боевых действий происходила яростная перепалка между обидчивым Ягайлой и вспыльчивым Витовтом. Лишь благодаря постоянному вмешательству в эти споры мазовецкого князя Януша, женатого на сестре Витовта, удавалось избежать раскола в среде союзников, грозящего полным провалом этого похода.

* * *

В обозе союзников пребывало несколько знатных женщин, оказавшихся там совсем не случайно. Данута, жена мазовецкого князя, находилась при войске на тот случай, дабы Витовт в порыве необузданного гнева не наломал дров во время ссор с Ягайлой. Из всех сестер Витовта Данута была любима им сильнее прочих, а потому ее слова имели на него некоторое воздействие.

После смерти королевы Ядвиги, скончавшейся бездетной, Ягайло женился на вдове познанского воеводы Анне Грановской, которая при неотразимой внешности имела на редкость сварливый характер. Когда Анна неожиданно умерла, то сразу появились слухи, будто это дело рук Ягайлы, пожелавшего таким способом избавиться от докучливой супруги. Слухи постепенно утихли, но Ягайло с той поры все еще вдовствовал, изображая траур по красавице Анне.

Бездетность короля беспокоила польскую знать, поэтому краковские магнаты и можновладцы всячески старались сводить Ягайлу с девицами из знатных семей. Вот и в этом походе в обозе польского войска ехали юные высокородные польки, от которых требовалось лишь одно – почаще попадаться на глаза королю.

Отряды союзников продвигались к Мариенбургу, не встречая никакого противодействия со стороны тевтонских рыцарей, это порождало в окружении Ягайлы некую уверенность в полном превосходстве славянско-литовского войска над крестоносцами. Среди польских военачальников ходили разговоры, что скорее всего открытого боя с тевтонами не будет, которые, по всей видимости, вознамерились отсидеться за мощными стенами Мариенбурга. Этот укрепленный город за все время его существования ни разу не был взят штурмом, хотя в прошлом его не раз осаждали поляки, поморяне и мазовшане.

Находившийся в авангарде Витовт не разделял радужных настроений, царящих среди польских советников Ягайлы. Конные разъезды татар, рассылаемые Витовтом в разные стороны, замечали тут и там конные дозоры крестоносцев, которые постоянно следили за воинством союзников, находясь на безопасном расстоянии и всячески избегая стычек с татарскими конниками. При всей своей прыти, татарам так и не удалось захватить пленника при сближении с неуловимыми тевтонскими дозорными. Витовту оставалось только догадываться о том, что замышляют немцы.

При подходе к реке Древенце, притоку Вислы, войско союзников оказалось вблизи прекрасного букового леса. Ягайло, как истый охотник, загорелся желанием поохотиться на оленей в этом лесу. По воле короля, войско разбило стан вблизи пустого немецкого хутора раньше обычного срока, еще до наступления сумерек. Ягайло отправился на охоту, пригласив на это развлечение и знатных польских девиц, благо все они имели верховых лошадей и неплохо держались в седле.

О том, что основное войско союзников прекратило движение, в передовом отряде Витовта узнали только на заходе солнца. Витовт стоял у бродов на реке Древенце, с нетерпением ожидая подхода главных союзных сил. На другом берегу реки возвышался тевтонский замок Курзетник. Для штурма этого замка у Витовта было слишком мало воинов, к тому же все осадные машины находились в обозе польского войска.

Ловчим Ягайлы удалось выследить небольшое стадо оленей, которое загонщики выгнали прямо на свиту короля. Добычей охотников стали три оленя, причем одного заколол копьем сам Ягайло. По такому случаю королевская свита закатила пир, расположившись в брошенном немецком хуторе, вокруг которого длинными рядами стояли шатры польских, мазовецких, чешских, литовских и русских отрядов.

Присутствовала на этом пиршестве и княгиня Серафима Изяславна, которая в пути свела знакомство с красавицей Малгоржатой, дочерью краковского каштеляна Кристиана Островицкого. Малгоржата уговорила Серафиму пойти вместе с нею на это королевское застолье. Серафима согласилась единственно из желания увидеть вблизи короля Ягайлу, о котором она много слышала и плохого и хорошего.

Распорядители пира усадили Малгоржату и Серафиму слева от Ягайлы, сидевшего во главе застолья, справа от короля заняли места Ярыся, племянница краковского воеводы Зындрама, Божена, сестра маршала Збигнева из Бжезя, и Агнешка, дочь воеводы Добеслава Олесницкого. За этим же столом сидели Данута, жена мазовецкого князя, и ее племянница Барбара.

Вельможи из королевской свиты расположились за двумя соседними столами, поставленными по краям от королевского стола под прямым углом к нему. Пирующие угощались горячим жарким из оленины, запивая это кушанье виноградным вином. Ягайло никуда не выезжал без своих музыкантов. Вот и на этом пиру, происходившем в довольно тесном и низком доме, тем не менее звучали различные мелодии, рождаемые двумя лютнями, мандолиной, свирелью и флейтой. Поскольку за окнами уже сгустились сумерки, помещение освещалось факелами, прикрепленными где только можно.

Внешний вид короля Ягайлы разочаровал Серафиму. Ягайле в этом году исполнилось шестьдесят лет. Это был невысокий человек с узкими плечами и длинными руками, его яйцеобразная голова заметно сужалась к макушке; длинные светлые волосы короля слегка вились на кончиках локонов, у него была маленькая бородка и длинные обвислые усы. У Ягайлы было узкое бледное лицо, широкий утиный нос, тонкие губы, его бесцветные глаза имели привычку щуриться, словно яркий свет факелов слепил его. Густые низкие брови короля были цвета льна и от этого казались совершенно седыми.

Зато одеяние короля Серафиме очень понравилось. На короле была короткая облегающая куртка-котарди, напоминавшая рыцарскую рубашку. Черный бархат королевской куртки был расшит изумительными по красоте узорами из золотых и серебряных ниток. Воротника у куртки не было, его заменяли два ряда ожерелий из драгоценных камней. Рукава куртки длиной были до локтя, но от них спускались вниз два длинных декоративных «языка», внутренняя сторона которых алела благородным пурпуром. На короле был пояс из чеканных серебряных бляшек, на котором висел кинжал в изящных ножнах. Голову короля венчала золотая диадема с острыми зубцами.

Поскольку Польша была гораздо западнее Руси, сюда быстрее проникали из Европы все новые веяния в мужской и женской одежде. Под стать королю разоделись и его вельможи, красуясь в длинных кафтанах, упеляндах и плащах из зеленого гентского сукна и красной английской шерстяной ткани под названием «шарлах». У кого-то из польских вельмож верхняя часть рукавов была подбита ватой, у кого-то кафтан имел откидные рукава. У многих плащи-манто были полукруглого кроя, с меховой опушкой из белого горностая; на знатных юношах красиво смотрелись короткие разноцветные куртки-пурпуэны с отрезным лифом и баской из трапециевидных клиньев.

Знатные польки пришли на королевский пир в длинных, до пола упеляндах из шелка и дорогой материи с бахромой или белыми подкладками-экривиссами по нижнему краю. Спереди женский упелянд имел высокий вырез на подоле снизу, чтобы был виден край нижнего легкого платья. Наряды имовитых полек были украшены узорчатой вышивкой, рукава были до локтя, или вместо них в упеляндах имелись широкие проймы по бокам. В отличие от мужского женский упелянд имел наверху большой вырез, открывающий ключицы и плечи.

Серафима обратила внимание, что все ее соседки по столу вместо кос имеют на голове довольно высокие пышные прически, украшенные перьями и бусами. На белой нежной шее Малгоржаты красовалось золотое ожерелье из крошечных бубенчиков, которые издавали еле уловимый мелодичный звон, если Малгоржата делала резкое движение или, смеясь, откидывала голову назад. Такие же бубенчики имелись на ожерельях у Божены и Агнешки.

У Серафимы испортилось настроение, ей казалось, что ее платье греческого покроя безнадежно устарело, а ее уложенные венцом косы, прикрытые тонким покрывалом, и вовсе придают ей облик монашки. К тому же явно не блиставший остроумием Ягайло то и дело отпускал скабрезные шутки и сам же смеялся над ними громче всех. Малгоржату это веселило, она звонко смеялась и подталкивала локтем Серафиму, не понимая, отчего та сидит с таким унылым видом.

Наконец, кто-то из гостей завел речь о том, что было бы неплохо послушать пение сладкоголосой Ярыси. Все посмотрели на короля. Ягайло милостиво кивнул головой, жуя большой кусок мяса.

Девушка вышла из-за стола и что-то негромко сказала музыкантам, которые дружно закивали головами и тут же ударили по струнам. Полилась негромкая протяжная мелодия с немного тягучими переливами.

Встав на середину комнаты, Ярыся чуть вскинула подбородок и запела тонким чистым голоском:

О, кто мне станет надевать

Мой легкий башмачок,

Перчатку тесную мою,

Мой новый поясок?

Кто желты косы гребешком

Серебряным расчешет?..

Невольно замерев от умиленья, Серафима внимала балладе и любовалась юной певицей. Ярыся была стройна, как молодая березка. Ее голову покрывала белая пелеринка из тонкой ткани с кружевной отделкой, из-под которой чуть выбивались золотые кудри Ярыси. Ее лицо с высоким лбом, прямым небольшим носом и красиво очерченными устами было не просто красиво, но наполнено некой высокой одухотворенностью. Длинное голубое платье-сюрко, приталенное, с длинными рукавами, плотно облегало девичью фигуру, в которой уже с достаточной четкостью обозначились женственные формы. Ярысе было всего шестнадцать лет.

От волнения юная певица сцепила пальцы рук почти на уровне груди, все больше вскидывая голову и вытягивая длинные ноты в припеве.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату, расталкивая слуг, ворвался Витовт в кольчуге, лисьей шапке и забрызганных грязью сапогах. На поясе у литовского князя висела сабля.

– Что за чертовщина тут творится?! – громко рявкнул Витовт, оглядев застолье грозным взглядом. – Сейчас не время обжираться и наслаждаться слащавыми песенками! Кто остановил войско всего в восьми милях от реки Древенцы?

Напуганная появлением Витовта, Ярыся прервала пение и убежала к своему дяде Зындраму, который обнял ее за плечи, усадив рядом с собой.

Повисла напряженная тишина.

Затем раздался голос короля, в котором слышалось неприкрытое раздражение:

– Войско остановилось по моему приказу, брат! Я решил поохотиться в здешнем лесу, только и всего.

– Это неразумное решение, государь, – сказал Витовт, делая несколько шагов к столу, за которым восседал Ягайло. – Нашему войску следовало бы сегодня же захватить броды на реке Древенце и взять в осаду замок Курзетник на другой стороне реки.

– Что изменится, брат, если мы сделаем это завтра? – пожал плечами Ягайло. – Войска крестоносцев поблизости нет. К чему вся эта спешка?

– Вот именно! – поддержал короля воевода Зындрам.

– Тевтонское войско где-то на подходе, – продолжил Витовт, – ибо вражеские дозоры держат под наблюдением наши полки. Не думайте, что крестоносцы позволят нам вот так без столкновений дойти до Мариенбурга! Позиция у Курзетника очень хороша для обороны, если немцы придут туда раньше нас, то они не позволят нашему войску перейти вброд реку.

– Успокойся, брат, – миролюбиво проговорил Ягайло. – Завтра утром наше войско выйдет к бродам и с ходу возьмет Курзетник. Если тевтоны не вышли к замку нынче вечером, то где уверенность, что они подойдут к Курзетнику завтра. Сядь. Выпей вина.

По знаку короля к литовскому князю приблизился молодой паж с чашей вина на подносе. Витовт с хмурым видом взял чашу и молча осушил ее до дна.

* * *

Во время пиршества Ягайло несколько раз пытался заговаривать с Серафимой, выказав ей свое неплохое владение русским языком. Глядя на то, как Малгоржата с угодливой учтивостью старается поддерживать Ягайлу в этих его попытках, Серафима заподозрила ее в некоем тайном сговоре с польским королем. Как оказалось, подозрения Серафимы были не напрасны.

После пира Малгоржата сказала Серафиме, что по дворцовому этикету им нужно поблагодарить короля за угощение и пожелать ему доброй ночи.

– За такую учтивость король иногда одаривает своих приближенных подарками, – заметила Малгоржата, подведя Серафиму к королевскому шатру. – Я видела, милая, как поглядывал на тебя король во время застолья. Это верный знак, что ты понравилась королю. Уверена, король щедро одарит тебя! – Малгоржата легонько подтолкнула Серафиму к дверному пологу, возле которого стояли два стража в доспехах, с копьями в руках. – Иди же! Смелее! Я подожду тебя здесь.

– Пойдем вместе, – сказала Серафима, взяв Малгоржату за руку.

– Вместе нам нельзя, – возразила полька. – Я зайду к королю после тебя. Так полагается по этикету. Ведь король может сказать нечто такое, что будет предназначено только для тебя, а мои уши будут явно лишними. Уразумела?

Собравшись с духом, Серафима вошла в королевский шатер. На душе у нее было неспокойно.

Серафиму встретил молодой улыбающийся вельможа в желтом кафтане с красными галунами, в красной шапке со свисающим вниз верхом. Он представился постельничим короля, его звали Болько.

– Государь сейчас закончит омовение и пригласит тебя в опочивальню, княгиня, – сказал постельничий, предложив Серафиме присесть на стул.

Но Серафима осталась стоять. Фраза постельничего насторожила ее.

«Лучше убраться отсюда подобру-поздорову!» – мелькнуло в голове у Серафимы.

Вдруг из-за широкого полога, делившего внутреннее пространство шатра на две половины, вышли два плечистых мужа в длинных белых рубахах с засученными рукавами. Они молча взяли оторопевшую женщину за руки и увели в глубь шатра.

Серафима увидела голого Ягайлу, сидящего в большом деревянном ушате с водой. Король сидел, откинувшись на край ушата, из воды торчали его угловатые коленки и плечи, обтянутые белой, почти прозрачной кожей. Из-под кожи выпирали острые ключицы. При виде Серафимы Ягайло улыбнулся с каким-то ехидным самодовольством.

– Это хорошо, красавица, что ты сама пришла, – проговорил король по-русски. – Яви же мне свою наготу. Хочу полюбоваться твоими прелестями. А вы ступайте прочь! – Король махнул рукой на своих молчаливых слуг.

Слуги с поклоном скрылись за занавеской.

– Государь, я пришла поблагодарить тебя за угощение и пожелать тебе доброй ночи, – борясь с волнением, промолвила Серафима. – Только и всего. А теперь позволь мне удалиться, ибо меня ждет муж.

– Не позволю! – визгливо вскричал Ягайло, и обе его руки вынырнули из воды.

Вцепившись пальцами в края ушата, Ягайло привстал, опершись на колени.

За спиной у Серафимы вновь выросли молодцы в белых рубахах. Видимо, они были уже готовы к любой смене настроения у своего повелителя и заранее знали, что им надлежит делать.

– Тебе все равно придется обнажиться, красавица, – сердито произнес Ягайло, сверля Серафиму холодным взглядом из-под низких бровей. – Иначе мои слуги утопят тебя вот в этом ушате. Ночью твое тело отвезут к реке и выбросят в омут. А муженек твой будет горевать и ломать голову, куда это подевалась его жена-красавица…

Серафима опустила голову, собираясь с духом. Потом, повернувшись к королю спиной, она начала раздеваться.

Плечистые королевские челядинцы вновь удалились за плотную ткань полога, повинуясь жесту Ягайлы.

Глава десятая

РЕЗНЯ В ГИЛЬГЕНБУРГЕ

На другой день ранним утром в стан союзников примчались татары, которым Витовт поручил охранять броды на реке Древенце. Предводитель татарского отряда бек Багардин принес неутешительную весть: перед самым рассветом к бродам у Курзетника подошло тевтонское войско.

Витовт стал настаивать на немедленном выступлении союзного войска к Курзетнику, чтобы не дать крестоносцам подготовить замок к обороне. Ягайло согласился с Витовтом и отдал приказ сворачивать шатры, но сборы в поход затягивались по вине самого польского короля, который сначала завтракал, любезничая с женой и племянницей мазовецкого князя, потом поляки затеяли спор с литовцами и русскими князьями о порядке движения полков на марше, и Ягайле пришлось разрешать этот спор, вызывая к себе по одному всех воевод союзного войска.

День был уже в разгаре, когда союзное воинство приблизилось к бродам на реке Древенце и встало лагерем в двух полетах стрелы от реки. Даже беглого взгляда на стоящее за рекой войско крестоносцев было достаточно, чтобы понять, насколько сильно укреплены их позиции. Немцы установили напротив бродов частоколы и засеки из поваленных деревьев, за которыми расставили пушки и арбалетчиков. Во второй линии позади пушек виднелись отряды панцирной немецкой пехоты, на флангах которой маячили с развернутыми знаменами конные дружины рыцарей.

Ягайло собрал своих полководцев на военный совет, на котором было единодушно решено не переходить реку в столь хорошо охраняемом врагом месте, но подняться к истокам Древенцы и обойти ее в восточном направлении. В этот же день войско союзников двинулось на восток и после длительного перехода остановилось на ночлег близ замка Зольдау. Это была довольно сильная немецкая крепость, поэтому Ягайло и Витовт не стали тратить время на ее осаду и на следующее утро повели войско на север к городу Гильгенбургу. Поляки и мазовшане и поныне называли этот город Добровно, так как изначально на этих землях вокруг реки Древенцы жили славянские племена. Полтора столетия тому назад пришедшие сюда немецкие крестоносцы вытеснили отсюда славян, переименовав все славянские села и города на немецкий лад.

Союзники разбили стан в полумиле от Гильгенбурга на берегу озера.

Когда Дарья сказала Серафиме Изяславне, что к ней пришла Малгоржата, та загорелась гневным румянцем и сердито отшвырнула убрус, который собиралась надеть на голову.

– Пусть войдет! – буркнула княгиня. И добавила, глянув в лицо своей верной служанке: – А ты побудь снаружи, проследи, чтобы никто не помешал нашей дружеской беседе.

При последних словах красивые уста Серафимы перекосила неприязненная полуусмешка.

Дарья внутренне насторожилась, сразу поняв, что миролюбивой беседы у ее госпожи с гостьей скорее всего не получится. Не проронив ни слова, служанка вышла из палатки.

Едва Малгоржата, облаченная в малиновое манто с капюшоном, предстала перед Серафимой, как на нее обрушились гневные тирады из уст княгини. Не отвечая на приветствие польки, Серафима называла ту «подлой и лживой дрянью», которая намеренно заманила ее в шатер короля, где ей пришлось вытерпеть надругательство над своим телом со стороны «гнусного и бесстыдного старика»!

Малгоржата была совершенно спокойна, выслушивая обвинения и оскорбления в свой адрес. Она стояла, опустив голову и разглядывая свои белые кожаные перчатки, снятые с рук. Когда разгневанная Серафима умолкла, чтобы отдышаться, Малгоржата с тем же молчаливым спокойствием вдруг принялась снимать с себя одежды одну за другой, бросая их к ногам Серафимы.

Княгиня изумленно смотрела на это, не зная, что сказать.

Оставшись голой, Малгоржата повернулась спиной к Серафиме. У княгини невольно вырвался возглас сострадания, когда она взглянула на белую спину польки, исполосованную ударами плети.

– Кто это тебя так? – сочувственно поинтересовалась Серафима.

– Отец, – ответила Малгоржата. – Я не пожелала отдаться королю, поскольку люблю другого человека. Тогда король пригрозил моему отцу, что лишит его должности краковского каштеляна, если я не лягу с ним в постель. Разгневавшись, отец отхлестал меня плетью и велел быть покорной королю и выполнять все его прихоти. Я отдалась Ягайле, а он, мстя мне за мою недавнюю неприступность, был так груб со мной на ложе, что я теперь вся в синяках. Вот, полюбуйся!

Малгоржата стала показывать Серафиме большие синие и багровые пятна, оставленные руками короля, у нее на плечах, груди и бедрах.

– Господи! – Серафима обняла Малгоржату. – Твой отец – бессердечный человек! А ваш король просто похотливое чудовище!

– Король всевластен над своими подданными, ради его милостей придворные вельможи толкают в королевскую спальню не только дочерей и сестер, но и жен. – С тягостным вздохом Малгоржата стала одеваться. – Прости меня, милая. Я некрасиво поступила с тобой, но моя строптивость может обернуться для меня новыми побоями.

– Это ты прости меня за то, что я накричала на тебя, – промолвила Серафима, помогая Малгоржате одеваться. – Твоя участь печальнее моей. Я больше не сержусь на тебя.

Малгоржата поведала Серафиме, что она неспроста снова пришла к ней.

– Ягайло приказал своим воеводам и князьям вести войско на штурм Гильгенбурга сразу с трех сторон. Он сам намерен остаться в лагере и уединиться с тобой в своем шатре. – Малгоржата посмотрела в глаза Серафиме. – Я передала тебе волю короля, княгиня. А ты поступай, как знаешь. Кстати, где твой муж?

– Князь мой пребывает со своей дружиной в передовом отряде Витовта. Я не видела его уже три дня, ведь обозы сильно отстают от головных полков, – ответила Серафима, нахмурившись. – Коль Юрий проведает, чем я занимаюсь с польским королем в его отсутствие, он никогда не простит мне этого. Ведь Юрий сильно любит меня!

– Вот и не ходи к Ягайле, дорогая, – сказала Малгоржата, надевая плащ и набросив на голову капюшон. – Ты же не его подданная.

– Нет, я схожу к королю еще раз, – решительно проговорила Серафима. – Я хочу замолвить слово за тебя, милая. Пусть Ягайло оставит тебя в покое или пусть женится на тебе.

Княгиня отыскала среди своих вещей длинный темный плащ и набросила его себе на плечи. Голову Серафима покрыла белым убрусом, какие носят на Руси знатные замужние женщины. Растроганная Малгоржата поцеловала Серафиму в уста, едва сдерживая слезы.

Неожиданно в палатку вбежала Дарья, по лицу которой было видно, что она все слышала, находясь снаружи.

– Никуда ты не пойдешь! – воскликнула девушка, встав перед княгиней и раскинув руки в стороны. – С ума ты спрыгнула, что ли?! Пусть вот эта красавица ноги перед королем раздвигает, ей это более пристало! – Дарья сердито зыркнула на Малгоржату. – Не ожидала я от тебя, подруга, что ты погрязнешь в грехе эдаком! Снимай с себя плащ, не пущу я тебя никуда!

Серафиме стоило немалого труда угомонить Дарью, которая вмиг забыла про сословное неравенство между ними, радея за честь своей любимой подруги. Уступив Серафиме, Дарья имела такой убитый вид, что на нее было жалко смотреть.

– Ежели вдруг появится князь мой, скажешь, что я… – Серафима запнулась, не зная, что придумать. Она прижалась щекой к щеке Дарьи, быстро пробормотав: – В общем, измысли что-нибудь сама.

Выйдя из палатки, Серафима и Малгоржата быстрым шагом миновали другие шатры русского обозного стана и направились через березовую рощу к польскому становищу.

* * *

При штурме Гильгенбурга союзными войсками особо отличились ратники из пешего полоцкого полка под началом воеводы Ивана Немиры. В дальнейшем при грабеже взятого города «прославились» своей алчностью и жестокостью поляки и татары.

Немецкий хронист Иоганн фон Позильге так описал это событие: «Поскольку король польский не посмел перейти Древенцу, он двинулся к Гильгенбургу, захватил этот город и сжег его дотла. Его воины перебили там и молодых и старых. Его союзники, безбожные татары, совершали отвратительные убийства. Татары убивали жителей города во множестве, бесчестили жен и дев, после чего отрезали им груди, всяко ужасно мучили их и уводили в рабство. Поруганию и осквернению подверглись и церкви: поляки святотатствовали, ломая и бросая себе под ноги облатки, ломали реликвии и топтали их ногами. И делали они это в каждой церкви, куда бы ни зашли».

Зверства татар и поляков во взятом Гильгенбурге произвели неприятное впечатление на русских князей. В грабежах принимали участие также литовцы и жемайты, однако они творили гораздо меньше насилий, страшась гнева Витовта. Русские князья после взятия города ушли в свой стан, не желая смотреть на разнузданную жестокость своих союзников. Проявили милосердие к побежденным и чешские воины во главе со своим полководцем Яном Жижкой.

Витовт пришел к шатру польского короля в тот момент, когда из него вышли две молодые женщины, прикрыв покрывалами свои лица. Впрочем, Витовт сразу узнал Малгоржату по ее малиновому манто, но другую женщину в темном плаще он разглядеть не успел. Обе быстро удалились.

Войдя в шатер, Витовт увидел Ягайлу, который, развалившись в кресле с подлокотниками, вел беседу со своим постельничим Болеком. Перед ними стоял легкий переносной стол, уставленный сладостями. Подле стола в корзине стояли два узких глиняных сосуда с вином. В руке короля была чаша, которую он поставил на стол, едва перед ним предстал Витовт в панцире и шлеме.

– Поздравляю с победой, брат! – улыбаясь, проговорил Ягайло. – У меня уже побывал гонец от Зындрама. Наши воины сражались выше всяческих похвал! Твои полочане первыми ворвались в город. Давай выпьем за этот успех!

– Тебя тоже можно поздравить с победой, государь! – холодно произнес Витовт, кивнув на смятую постель за наполовину задернутой занавеской. – Наши воины сегодня с трудом взяли одну крепость, а ты с легкостью взял сразу две крепости.

Не прибавив больше ни слова и не притронувшись к чаше с вином, протянутой ему Болеком, Витовт удалился прочь, оставив после себя в шатре запах лошадиного пота и гари.

На следующий день войску был дан отдых, это было вызвано тем, что союзники награбили столько добра в захваченном Гильгенбурге, что для его перевозки не хватало повозок. Воины рыскали по окрестным деревням в поисках любых телег и лошадей.

Витовт негодовал, понимая, что увеличившийся обоз еще больше замедлит движение союзного войска. Это неизбежно приведет к тому, что крестоносцы, не связанные громоздким обозом, будут иметь преимущество в маневре. К Витовту мало кто прислушивался из военачальников, всем казалось, что война скорее всего завершится без решающей битвы с тевтонами. А посему союзникам сам Бог велел грабить владения крестоносцев, мстя им за прежние обиды и вторжения. Ягайлу же одолевали совсем иные помыслы.

В вечерний час в шатре краковского каштеляна Кристиана Островицкого состоялся очень необычный совет, на котором присутствовали, кроме хозяина шатра, еще королевский постельничий Болько и королевский оруженосец Свамотул. Дело обсуждалось весьма важное, исходя из обязанностей этих королевских приближенных и степени доверия к ним короля.

– Король воспылал сильнейшей страстью к княгине Серафиме Изяславне, – объявил приглушенным голосом постельничий Болько. – Король возжелал сделать эту красавицу своей наложницей, но беда в том, что супруг Серафимы Изяславны воитель не из робких. Вдобавок у Юрия Глебовича имеются могущественные покровители, такие как Витовт и Лингвен Ольгердович. Государь опасается ссориться с ними, но и отступаться от Серафимы Изяславны он не желает.

– Понятно, – ворчливо обронил Свамотул. – Что дальше?

– Вот это нам троим и нужно решить, – сказал Болько, скрестив руки на груди. – Самое простое и надежное средство – яд, но в данном случае к такому шагу прибегать нельзя. Это слишком рискованно для репутации короля.

– Какова моя выгода в этом деле? – напрямик спросил Кристиан, всегда старавшийся не участвовать в сомнительных увлечениях короля.

– Самая прямая, друг мой, – ответил Болько. – В случае успеха твоя дочь Малгоржата станет супругой короля, ни много ни мало. Малгоржата дружна с Серафимой Изяславной, а это явно на пользу тому, что задумал король.

– А что он задумал? – вновь спросил каштелян, не отличавшийся сообразительностью.

– Сделать Серафиму Изяславну своей наложницей, вот что, – терпеливо пояснил Болько. – В этом деле король может положиться только на нас троих.

– Если Юрия Глебовича нельзя убить, то как же тогда отнять у него жену? – Длинноусый Кристиан озадаченно надул толстые щеки. – Мы и сделать-то ничего не сможем! Не похищать же княгиню Серафиму!

– А это неплохая мысль! – встрепенулся угрюмый Свамотул. – Женщин похищают испокон веку. Во время войны это даже проще сделать, благо Серафима Изяславна пребывает в нашем обозе.

– Ты спятил! – испугался Кристиан, махнув рукой на оруженосца. – Если русичи нас настигнут, то изрубят на куски! Но даже если мы ускользнем от погони, по нашей одежде в нас сразу опознают поляков. Начнется разбирательство. Государь-то, конечно, отвертится, а нам троим головы снимут.

– Мы поступим хитрее, приятель, – усмехнулся Свамотул. – Облачимся в татарские шубы и малахаи, сядем на коней татарских, лица сажей вымажем. Накинем Серафиме на голову мешок, свяжем ей руки и увезем в лес. Даже если кто-то заметит нас, то обвинят в похищении татар. Всем ведомо, что эти нехристи на такое горазды.

– Неплохо задумано! – улыбнулся Болько. – Вот это дело верное!

Глава одиннадцатая

СТАНЫ У ОЗЕРА ЛУБЕНЬ

Кепек сидел в юрте и точил свою саблю, когда к нему пожаловал его брат Керим-берды.

Едва гость переступил порог юрты, как молодой слуга-музыкант перестал играть на трехструнном хуре, спеша снять кожаные гутулы с ног вошедшего царевича.

– Ну и льет! – промолвил Керим-берды, сбросив на руки слуге свой намокший широкий плащ-накидку. – Похоже небеса разгневались на нас, за то что наше войско разорило Гильгенбург.

За войлочной стенкой юрты шумел сильный ливень.

– Проходи, брат. Садись. – Кепек отложил изогнутый дамасский клинок, вогнав его в ножны.

Керим-берды снял шапку с узким верхом и сел у очага, скрестив ноги калачиком. На нем были кожаные штаны и короткая суконная куртка, украшенная мадьярской витиеватой вышивкой на груди и плечах.

Кепек подал брату пиалу с кумысом.

– Может, хочешь вина? – спросил он.

– Сыт я этим вином по горло! – ответил Керим-берды. – От него только голова тяжелеет и ноги плохо слушаются.

– С чем пришел? – Кепек смотрел, как брат пробует кумыс, смакуя каждый глоток. – Ты же был на военном совете у Витовта, о чем там говорили?

– Был, но сразу ушел, – сказал Керим-берды, – ибо к нам, чингисидам, Витовт не прислушивается. Ему более по душе советники из жемайтов и русов! Не пойму, как Джелал-ад-дин терпит все это.

– Я знал, что так и будет, поэтому и не пошел на это сборище лизоблюдов, – хмыкнул Кепек. – Наш старший брат слишком многого ожидает от Витовта, потому и терпит все эти унижения. И напрасно терпит! По чину ли нам – чингисидам! – сидеть рядом с русскими князьями, предки которых не раз были биты нашими предками!

– Смоленские и полоцкие князья в зависимости от Золотой Орды никогда не были, брат, – заметил Керим-берды. – Тут ты не прав. Гордыня этих князей подкреплена тем, что они в союзе с литовцами бьют всех своих недругов.

– Э, брат! Даже могущественный Витовт был разбит со всеми своими русскими союзниками на реке Ворскле десять лет тому назад, – запальчиво воскликнул Кепек. – А кто разбил Витовта? Чингисид Тимур-Кутлук и его эмир Едигей. Только Витовт не любит вспоминать об этом.

– Я приготовил тебе подарок, брат, – промолвил Керим-берды, переведя разговор в иное русло. – Подарок этот совершенно в твоем вкусе.

– Подарок? Что за подарок? – оживился Кепек, его уста растянулись в улыбке.

– Это красивая невольница. – Керим-берды зацокал языком, сощурив свои и без того узкие глаза. – Такая красивая, что глаз не оторвать! Мои нукеры захватили эту немку в Гильгенбурге. По-моему, брат, эта рабыня нисколько не уступает прелестью княгине Серафиме.

– Опять ты за свое, брат! – нахмурился Кепек. – Оставь эту рабыню себе. Мне нужна только княгиня Серафима, и я все равно завладею ею!

– Пойми, брат, если ты похитишь Серафиму, это поссорит Витовта с Джелал-ад-дином, – проговорил Керим-берды. – Без помощи Витовта нам не изгнать из Сарая Едигея.

– Муж Серафимы смертный человек, а нашему войску предстоит сражаться с крестоносцами, – сказал Кепек с коварной усмешкой на устах. – Если Юрий Глебович погибнет в битве с тевтонами, я посватаюсь к его прекрасной вдовушке и добьюсь, что она станет моей законной женой. Заниматься похищением Серафимы я не собираюсь, ибо знаю, что это настроит против нас Витовта.

– Юрий Глебович может и уцелеть в битве с крестоносцами… – Керим-берды поднял глаза на брата, как бы вопрошая у того взглядом: «И что тогда, брат?»

– Тогда я сам разыщу Юрия Глебовича на поле сражения и убью его своей рукой! – гневно выпалил Кепек, ударив себя кулаком по колену.

– Неразумно это, брат, – с некой мягкой укоризной промолвил Керим-берды и поставил на низенький круглый столик опорожненную пиалу. – Очень неразумно!

– Ты что-то можешь предложить? – спросил Кепек, пристально вглядываясь в скуластое лицо брата. – Хочешь чем-то помочь мне в этом деле?

– Конечно, я хочу помочь тебе, брат, – кивнул Керим-берды. – Давай вместе подумаем, как нам сподручнее избавиться от Юрия Глебовича. Я думаю, у него имеются недоброжелатели и среди русичей, надо их только найти. Такой недоброжелатель сможет легко подобраться к Юрию Глебовичу и нанести ему смертельный удар.

– Как ты хитер, брат! – восхищенно промолвил Кепек. – Как же я сам не додумался до этого! Эти русские собаки вечно грызутся друг с другом, вечно злоумышляют один на другого, если постараться, то можно найти злодея и в ближайшем окружении Юрия Глебовича.

– Значит, надо постараться, брат, – многозначительно повторил Керим-берды, – И найти такого злодея.

* * *

К утру ливень прекратился. Однако полного прояснения не наступило. Небо по-прежнему было затянуто плотным пологом из туч, источавших на землю мелкий дождь.

Ягайло, встав с постели, расхаживал по шатру в длинной исподней рубахе, ожидая, когда слуги согреют ему на костре воду для омовения. В этот момент в королевском шатре появился Витовт, уже облаченный по-походному, в шлеме и с мечом у пояса.

– Государь, – сказал Витовт после обмена приветствиями, – пора выступать. Мои полки уже готовы к маршу.

– Выступать? В такую погоду?! – Ягайло поморщился и передернул плечами. – Лучше выждать до полудня, быть может, дождь утихнет. Враг все равно неизвестно где.

– Враг наверняка не дремлет, государь, – продолжил Витовт с непреклонностью в голосе и взгляде. – Немцам эти места хорошо ведомы. Нельзя позволить тевтонам навязать нам битву в невыгодной для нас местности. Войско крестоносцев нужно непременно отыскать.

Ягайло издал раздраженный вздох.

– Но я еще не умылся, не помолился и не завтракал, – капризно проговорил король. – Опять же, у нас нет проводников, ведь окрестные жители разбежались кто куда. Ты предлагаешь двигаться наобум, брат?

– У меня есть проводники, государь, – ответил Витовт. – Татарам удалось поймать двух местных пастухов. Через час мои полки выступают на северо-восток. Я намерен навязать сражение тевтонам там, где их встречу.

Витовт поклонился королю и направился к выходу, едва не столкнувшись со слугой, который нес в руках таз с теплой водой.

Понимая, что в своем упрямстве Витовт может зайти очень далеко, тогда он либо застигнет тевтонов врасплох и разобьет их без помощи поляков, либо погубит свои полки, ослабив польское войско перед лицом сильного врага, Ягайло волей-неволей был вынужден отдать приказ о немедленном выступлении.

Несмотря на дождь и туман, союзное войско выступило в поход.

Хороших дорог в этом лесистом краю не было, поэтому полки и обозы двигались несколькими колоннами по лесным просекам и широким тропам, проложенным здешними крестьянами между селениями и хуторами. Пользуясь туманом, обоим проводникам удалось скрыться в лесу. Находившийся в авангарде Витовт умолчал об этом, выбирая дальнейшее направление движения войска по своему усмотрению.

Наткнувшись на речку Маршу, войско союзников двинулось к северу вдоль ее болотистого берега, все больше забираясь в девственные дебри и топкие болота. Отряды очень сильно растянулись, поскольку лошади выбивались из сил, а повозки вязли в топях. Некоторые из полков заблудились в лесу, так как тропы, по которым они шли, увели их далеко в сторону.

Наконец, лесная чаща расступилась и взорам союзного войска открылась голубая гладь обширного озера Лубень.

Ягайло, утративший связь с несколькими своими отрядами, настаивал на остановке, чтобы дождаться отставших и разыскать заблудившихся в лесу. Витовт, в полках которого отставших не было, требовал двигаться дальше вдоль озера в северном направлении. Поскольку Ягайло был неуступчив, Витовт вспылил и повел свои полки дальше к северу. Польское войско стало разбивать стан у южной оконечности озера Лубень, выслав конные дозоры за речку Маршу. На другом берегу реки виднелась небольшая деревня. Это селение называлось Фаулен. Его жители, увидев чужое войско, появившееся из леса, разбежались кто куда, благо вокруг были густые лесные кущи. Польские дозоры проскакали по ближайшим лесным дорогам и в двух милях к западу от Фаулена обнаружили еще одну немецкую деревеньку – Логдау. Здесь полякам удалось захватить крестьянина, который сообщил им, что за лесом к северо-западу от Логдау расстилается равнина, на которой стоит большое войско крестоносцев. С этими сведениями дозорные помчались к Ягайле.

Между тем Витовт достиг северной оконечности озера Лубень и повелел разбивать стан, видя, что воины валятся с ног от усталости. Дождь прекратился, туман рассеялся. Солнце озарило своими жаркими лучами обширное поле за речкой Маршей. Вышедшие в дозор татары промчались по озаренной солнцем равнине к видневшемуся у дальнего леса большому селению. Сотник Багардин, возглавлявший дозор, подобрался к самой окраине этого села, выяснив у встретившихся ему селян, что деревня называется Танненберг. Увидел Багардин и крестоносцев, стоявших в Танненберге.

Дабы держать под наблюдением броды на реке Марше, Витовт приказал татарским военачальникам отвести свою конницу к самому берегу реки, разбив лагерь в полумиле от литовско-русского стана.

Прибыв в польский лагерь, Витовт сообщил Ягайле о том, что передовой отряд тевтонов занял селение Танненберг.

– Значит, и главные силы крестоносцев где-то рядом, – сказал Витовт.

– Основное войско тевтонов стоит у селения Грюнвальд, это в трех милях от Танненберга, – промолвил Ягайло, дозорные которого уже обшарили всю округу к западу от озера Лубень. – От озера Лубень до Грюнвальда не более шести миль. Ты так рвался вперед, брат, что еще немного, и мы разминулись бы с тевтонским войском.

– Рад, что этого не произошло, государь, – произнес Витовт. – Теперь, когда местоположение врага нам известно, пора сблизиться с тевтонами и вызвать их на битву.

– Согласен с тобой, брат, – сказал Ягайло. – Выдвигай свои полки по направлению на Танненберг. Я поведу свое войско прямиком на Людвигсдорф, это селение лежит милях в двух к югу от Танненберга. По словам моих дозорных, равнина там вполне подходящая для битвы.

Вскочив на коня, Витовт поскакал к своему стану, слыша за спиной грозное гудение польских труб, то был сигнал к выступлению на врага.

Было 15 июля 1410 года.

Глава двенадцатая

ВЕЛИКАЯ БИТВА

Польское войско, перейдя реку Маршу возле южной оконечности озера Лубень, вышло через лес к равнине и с ходу выбило из Людвигсдорфа сторожевой отряд крестоносцев. Немцы спешно отступили за неглубокий овраг, позади которого были выстроены заграждения из частоколов и поваленных деревьев. Забравшись на высокие деревья, самые зоркие из польских воинов оглядели боевые порядки тевтонского войска. Было видно, что крестоносцы основательно подготовились к встрече с литовско-славянским воинством. В передней линии у немцев помимо арбалетчиков были расставлены пушки, установленные на деревянных четырехколесных станинах. Если стрелы из арбалетов летели примерно на двести шагов, то пушечные ядра имели втрое большую дальность полета.

Вторую линию немецкого войска составляли конные отряды рыцарей и их оруженосцев. Грозные шеренги закованных в железо всадников тянулись по вершинам невысокой холмистой гряды, над блестящими шлемами тевтонов реяли знамена отдельных конных дружин и штандарты высших военачальников. Густой частокол длинных копий, украшенных маленькими узкими флажками, выдавал присутствие рыцарской конницы там, где ее заслоняли склоны холмов или густой кустарник.

Выдвинув к Людвигсдорфу свою легкую конницу, Ягайло всю тяжелую конницу и пешие полки укрыл до поры в лесу, не желая открывать немцам численность своего войска.

Литовско-русское войско перешло реку Маршу близ северной оконечности озера Лубень, сразу оказавшись на равнине, которая заметно повышалась в северо-западном направлении. Свою конницу Витовт расположил на обширном холме, с которого открывался прекрасный вид на деревню Танненберг и на боевые порядки тевтонов, протянувшиеся от окраины Танненберга по вершинам дальних холмов почти до Людвигсдорфа. Дальше, к югу-западу, рельеф местности сильно понижался, поэтому Витовту с его правофланговой позиции было не видно, каково боевое построение немцев на их правом фланге.

Свои пешие полки Витовт тоже спрятал в лесу, который с двух сторон подступал к холмистой возвышенности, занятой литовской и татарской конницей.

Понимая, что Ягайло менее опытен в военном деле по сравнению с ним, Витовт стал рассылать своих посыльных вдоль всего расположения союзного войска, изготовившегося для битвы. Из донесений гонцов литовского князя выходило, что Ягайло очень сильно укрепил отборными польскими войсками левый фланг союзного войска, но опять ослабил центр. Там стоял четырехтысячный чешский отряд во главе с Яном Жижкой, рядом с которым расположились четыре тысячи польских пешцев и тысяча конных моравов. Польская пехота по вооружению и выучке была намного слабее немецкой пехоты, так как польские феодалы набирали в пешие отряды своих холопов, к которым у них не было полного доверия. Зачисленные в польское войско холопы частенько убегали в леса или же нападали при удобном случае на своих же польских рыцарей, мстя им за их жестокости и притеснения. По этой причине польские военачальники вооружали холопов из рук вон плохо и старались не собирать их в одном месте большими массами.

Встревоженный Витовт послал гонца к польскому королю, укоряя того в неосмотрительности и указывая ему на слабость центральной позиции союзного войска.

«Если крестоносцы нанесут сильный удар по нашему центру, то это грозит рассечением нашего войска на две части, – молвил Витовт Ягайле устами своего посыльного. – Центр необходимо укрепить дополнительными войсками!»

Ягайло ответил Витовту, что наносить удар в центре крестоносцы не станут, поскольку равнина в том месте испещрена впадинами и глубокими руслами пересохших ручьев. На такой местности конница тевтонов не сможет сохранить монолитный строй во время атаки, а при потере разгона у крестоносцев не получится удар нужной силы. Чтобы успокоить Витовта, Ягайло сообщил ему, что в глубине леса близ Фаулена сосредоточен отборный отряд польских рыцарей во главе с коронным маршалом Збигневом из Бжезя. Этот конный отряд есть важнейший резерв, который, прикрывая польский обоз, всегда сможет прийти на помощь как центру, так и левому крылу союзного войска.

Осторожный Витовт на всякий случай решил укрепить стык своего правого крыла с центром союзного воинства. По его приказу в дубраве между польскими пешцами и пешими отрядами жемайтов выстроились в затылок друг другу три смоленских полка.

В ту пору всякое воинское подразделение, имеющее свой стяг, называлось «хоругвью». Численность «хоругвей» сильно колебалась, пешие «хоругви» были, как правило, многочисленнее конных. Конные «хоругви» в западных королевствах подразделялись на «гончие», то есть состоящие из наемников или людей незнатного происхождения, «великие», то есть состоящие из рыцарей данного королевства, и «хоругви святого Георгия», это были конные отряды, подчиненные непосредственно монарху или высшему командиру. «Гончие хоругви» насчитывали от ста до четырехсот всадников. «Великие хоругви» насчитывали от трехсот до шестисот конников. «Хоругви святого Георгия» могли иметь в своем составе до тысячи конников, а иногда и больше.

На Руси каждая княжеская дружина и всякий пеший полк имели свой стяг. Личный штандарт князя являлся для конных дружинников их главным боевым знаменем. В пеших русских полках таким знаменем была городовая «хоругвь», на которой был изображен герб данного города, а также Святой покровитель главного храма в этом граде.

Первым в боевом построении стоял смоленский полк под началом Лингвена Ольгердовича, состоящий из трех тысяч конных и пеших ратников. В этом полку были бояре и посадские из города Смоленска. Позади смоленского полка стоял дорогобужский полк под началом Федора Юрьевича. К этому же полку была придана конная дружина оршанского князя Святополка Ивановича. Общая численность этого полка составляла полторы тысячи воинов. Сразу за дорогобужским полком стоял мстиславльский полк во главе с Юрием Глебовичем. К мстиславльцам были приданы ратники из города Рославля. Всего под стягом Юрия Глебовича было две тысячи воинов.

Спустя час после окончания построения войск к битве был дан сигнал боевым рогом Витовта к продвижению литовско-русских отрядов вперед на четыреста шагов. Это было сделано с целью выровнять общую линию боевых порядков союзного войска после того, как Ягайло вывел из леса пеших и конных стрелков из лука, а также тяжелую наемную конницу. Протяженность фронта всего союзного войска составляла около двух с половиной миль.

Солнце уже перевалило за полдень и сильно припекало. От земли, набухшей после вчерашнего ливня, поднимался пар. Из-за этого дальние очертания лесов и холмов скрадывались неясной туманной дымкой.

Со стороны тевтонского войска не было заметно никакого движения.

Витовт, сидевший на большом сером жеребце, защищенном кожаным чепраком и нагрудником с прикрепленными к ним металлическими пластинами, проявлял нетерпение, поглядывая то на солнце, то на неподвижные ряды тяжеловооруженных литовских всадников. На солнцепеке доспехи воинов нагревались, это было чревато тем, что истомленные ожиданием на жаре ратники будут уже не столь проворны в бою.

Половина литовской конницы состояла из легковооруженных всадников. Однако главной ударной силой в войске Витовта являлись отряды панцирных конников из Вильно, Гродно, Ковно, Вилькомира и Тракая. Опираясь именно на тяжелую конницу, Витовт одержал все свои победы, в том числе и над ливонскими рыцарями.

Потеряв терпение, Витовт отправил гонца к Ягайло с требованием поскорее начать атаку на тевтонов.

Гонец вскоре вернулся и ошарашил Витовта известием:

– Король передал главенство над войском воеводе Зындраму. Зындрам же не начинает атаку, поскольку ожидает, когда раскисшая после дождя земля немного подсохнет, иначе тяжелая конница не сможет набрать нужный разгон.

– А чем занят король? – раздраженно спросил Витовт.

– Король посвящает в рыцари польских вельмож, достойных, по его мнению, рыцарского плаща, – ответил гонец.

– Клянусь небом, более подходящего момента для этого Ягайло найти не мог! – усмехнулся Джелал-ад-дин, находившийся рядом с Витовтом.

Военачальник Гинвил, предводитель тракайской хоругви, выругался сквозь зубы.

Смоленские полки, выйдя из дубравы, оказались на солнцепеке. Федор Юрьевич приказал своим дружинникам спешиться и увести коней обратно под сень дубов и вязов. Его примеру последовали Святополк Иванович и Юрий Глебович, также спешив своих гридней. Княжеские дружинники встали в строй рядом с пешими ратниками, как и они, положив щиты, шлемы и копья на землю.

Лишь передовой смоленский полк, невзирая на усиливающуюся жару, продолжал выдерживать строгое равнение в рядах. Смоляне не выпускали оружие из рук, лишь позволяя себе прислонить щиты к бедру и опереться на копья. Смоленские бояре спешились, но тоже оставались в строю вместе со своими лошадьми.

Сотники ворчали все громче и недовольней. Их упреки были адресованы Витовту и Ягайле, но выслушивать эти реплики приходилось Лингвену Ольгердовичу.

Вступив в шеренги пешего полка, Горяин и Глеб оказались среди ратников пешей сотни, в которой были и мужики из Кузищина.

– Глядите-ка, братцы, какие знатные люди к нам, лапотникам, затесались! – с ехидцей воскликнул рыжеволосый Кирюха, намеренно толкнув Глеба в плечо. – Ты случаем не Ольгу тут ищешь, боярич?

Глеб не хотел задираться и чуть отступил в сторонку, сняв с левой руки круглый красный щит.

Однако конопатый Кирюха продолжал наседать на Глеба, чувствуя поддержку земляков за своей спиной.

– Чего молчишь, боярич? – Кирюха наступил Глебу на ногу. – Иль брезгуешь толковать с такими, как я. Так?

Глеб не проронил ни слова, осматривая свое тяжелое копье.

– Все едино Ольга тебе не достанется! – прошипел Кирюха в самое лицо Глебу. – Другого она поля ягодка, уяснил?

Горяин загородил собой Глеба, оттеснив задиристого Кирюху.

– Ну, что ты лезешь на рожон, Кирьян, – миролюбиво проговорил он. – Поберег бы силы для сечи с немцами. Облизываешься на Ольгу, а того не ведаешь, что не люб ты ей.

– А ты чего встреваешь, голубок? – процедил сквозь зубы Кирьян. – Я, может, не о себе пекусь, а о приятеле своем. Матюхе сестрица твоя тоже по душе. Верно, Матюха?

Долговязый Матюха встал рядом с Кирьяном, обняв того за плечи.

– Верные слова! – сказал Матюха, дерзко глядя Горяину в очи. – Хочу я после сего похода к Ольге посвататься. Я и ростом повыше, и в плечах пошире, не то что некоторые. – Матюха с презрительной ухмылкой кивнул на Глеба. – Надень на меня красные сапоги и рубаху узорчатую, и я запросто за боярича сойду!

– Извини, Матвей, но у тебя же зубов во рту едва ли половина осталась после многих-то драк, – пряча улыбку, промолвил Горяин. – Не нравишься ты Ольге. Она сама мне об этом говорила. Поэтому забудь о ней, мой тебе совет.

– Плевать мне на твои советы! – Матвей сунул под нос Горяину огромный кулачище. – А ты вот это нюхал? Как двину разок тебе в челюсть, враз зубы посыплются!

В этот момент прозвучал властный голос сотника Волочая:

– Ну-ка прекратить! Матвей и Кирьян, ступайте в свою шеренгу! Неча гридней задирать, здесь войско, а не гульба деревенская!

По широкому проходу между смоленскими полками и одетыми в шкуры жемайтами проехал верхом на коне Давыд Гордеевич, отбирая от каждой сотни по два ратника, чтобы отправить этих выборных к реке за водой.

– Еще неизвестно, когда битва начнется, а вои уже от жажды томятся, – молвил Давыд Гордеевич сотникам, придерживая коня то в одном месте, то в другом. – Пусть каждый из водоносов принесет хотя бы по одному ведру в расположение полков.

Федор Юрьевич и Лингвен Ольгердович решили сами поговорить с Витовтом, дабы узнать, сколько еще времени полкам изнывать на жаре.

Оба князя застали Витовта в сильнейшем раздражении. Он разговаривал с гонцом от польского короля.

– Возвращайся! – гневно выговаривал литовский князь гонцу, стоящему перед ним со смиренным видом. – Скажи Зындраму и Ягайле, что литовское войско выступает на врага! А поляки пусть себе и дальше греются на солнышке, пусть и дальше выжидают, когда высохнет земля! Скажи королю, что в случае успеха я не поделюсь с ним славой победы, но если полки мои будут разбиты, то позор поражения ляжет и на польские знамена!

Гонец вскочил на коня и галопом помчался по залитой солнцем равнине в сторону виднеющихся вдалеке крыш Людвигсдорфа.

Витовт подозвал к себе Джелал-ад-дина.

– Дерзай, друг мой! – сказал он, вытянув руку вперед. – Веди свою конницу на левое крыло тевтонов, раздразни их. Пора расшевелить крестоносцев и вынудить к наступательным действиям. А вы скачите к своим полкам! – Витовт обернулся к Лингвену и Федору Юрьевичу. – Помните, ежели немцы продавят наш центр, это обернется для нас разгромом по частям. Польские пешцы могут не выдержать немецкого натиска, но ваши ратники должны устоять в любом случае!

* * *

Четыре тысячи конных татар стремительно атаковали левый фланг тевтонского войска, которым командовал маршал Валленрод. Татары без особого труда преодолели неглубокий овраг и несколько низменных впадин, их низкорослые верткие лошади могли выдерживать быстрый аллюр даже на неровной местности. Когда поле выровнялось и до расположения тевтонских отрядов оставалось не более трехсот шагов, татарские всадники вдруг стали проваливаться в ямы-ловушки, на дне которых были вбиты острые колья. Впрочем, в передовых татарских сотнях покалеченных воинов и лошадей оказалось немного. Конная татарская лава лишь чуть замедлила бег своих коней, но назад не повернула. Тучи татарских стрел, со свистом рассекая воздух, полетели в сторону тевтонов, которые были уже в досягаемости татарских луков.

И тогда загрохотали немецкие пушки.

– Что это? Гроза? – вертел головой курносый Кирюха, поправляя шлем, который постоянно съезжал ему на глаза. – Откуда вдруг гром, ведь на небе ни облачка!

– Дурень! – молвил ему сотник Волочай. – Это бьют тевтонские пушки. Эти штуковины вроде наших тюфяков, токмо гораздо крупнее их. Слышь, как грохочут! Ох, и достанется сегодня татарам на орехи!

– Поделом, узкоглазым! – проворчал белобрысый Митяй с рябым после оспы лицом. – Витовт с татарами дружит, а нам, русичам, от них один лишь вред!

– Смолкли пушки-то, – проговорил здоровяк Матвей, взглянув на сотника. – Отчего бы это?

– Татары небось деру дали, вот немцы и не стреляют больше, – ответил ему Волочай, вытянув могучую шею и прислушиваясь. – А может, татары посекли саблями пешцев немецких и палить из пушек стало некому. Эти нехристи тоже воевать умеют!

Что творится на левом фланге у немцев в полосе атаки татарской орды, ратникам дорогобужского полка было не видно из-за нескольких тысяч жемайтов, стоящих справа и чуть впереди от них, подняв кверху лес копий и двузубых рогатин. Но и жемайты не могли видеть результат татарского натиска на боевые тевтонские порядки, так как весь обзор впереди был скрыт от них вершиной холма, которую занимали длинные шеренги литовской конницы.

Сотник Волочай, сам того не ведая, оказался прав.

Татарская конница, хоть и понесла ощутимые потери от каменных и чугунных ядер, которые изрыгнули вместе с белыми клубами порохового дыма тяжелые немецкие пушки, тем не менее нукеры Джелал-ад-дина и его братьев прорвались через заграждения, перебив многих арбалетчиков и почти всю прислугу возле чугунных бомбард. Стрелы и сабли татар безжалостно косили немецкую легкую пехоту. Тогда Фридрих Валленрод бросил против татар закованных в латы рыцарей.

Татары, верные своей тактике, повернули назад, когда рыцарские отряды попытались взять их в клещи. Отстреливаясь на скаку из луков, татары уходили через овраг к холму, где застыли в ожидании врага в подковообразном строю литовские конники. По замыслу Витовта татарам нужно было заманить тяжелую конницу Валленрода в глубь литовской «подковы». После чего жемайтам и полочанам предстояло захлопнуть эту ловушку, ударив тевтонам в спину.

Татары со своей задачей справились блестяще, вынудив маршала Валленрода бросить против правого фланга союзного войска пятнадцать хоругвей тяжелой конницы. У Витовта было двадцать пять хоругвей конницы, но из них конных латников было всего шесть хоругвей.

Сердце у Горяина невольно дрогнуло, когда всего в полумиле от смоленских полков за гребнем холма нарастающий гул многих тысяч копыт вдруг оказался заглушенным громоподобным ревом немецких рыцарей, столкнувшихся с литовцами. В следующий миг зазвучала, разливаясь по окрестностям, свирепая мелодия битвы. Горяину показалось, что там, за холмом, сцепились в яростной схватке два гигантских чудовища со стальными зубами и когтями, покрытые железной чешуей. Грохот и лязг железа резал слух, усиливаясь и приближаясь, как нечто страшное и неизбежное.

По рядам смоленских полков передавались команды князей и воевод. Русичи выравнивали шеренги, сближая края овальных заостренных книзу щитов. Конники в полку Лингвена Ольгердовича садились в седла. Трубы непрерывно подавали сигнал: «Всем быть начеку! Враг близко!»

Вот боевой клич тевтонов прокатился по гребню холма, где только что стояли конные литовские отряды, но теперь там кипела битва настолько беспощадная, что от воплей людей, которых немцы заживо рубили на куски и давили копытами своих мощных коней, кровь стыла в жилах. Рыцари Валленрода наступали не сплошным фронтом, чего не позволяли им неровности местности, но разбившись на пятнадцать небольших клиньев, численность которых колебалась от двух сотен всадников до тысячи. Эти рыцарские клинья пробивали боевые порядки литовцев на всей линии соприкосновения с ними, внося хаос и смятение в ряды воинов Витовта. Было видно, как литовские знамена падают в сече одно за другим.

Нестройную толпу жемайтов тевтоны снесли с первого же натиска, усеяв траву множеством изрубленных и раздавленных копытами человеческих останков в звериных шкурах. Жемайты бежали в лес, бросая раненых, знамена и рогатины. Их, привыкших воевать в лесных дебрях, пугала любая равнина. Не имея ни шлемов, ни железных доспехов, ни длинных копий, жемайты были совершенно бессильны против лобового удара тяжелой тевтонской конницы.

Крестоносцы не стали преследовать жемайтов, большая часть рыцарей во главе с Валленродом продолжали сражаться с литовской конницей, тесня ее к реке Марше. Около восьмисот тевтонов развернулись для атаки по центру союзного войска.

Солнце припекало, становилось душно.

Горяину вспомнилось село Кузищино. Перед его мысленным взором промелькнули его детские годы среди лугов и сосновых лесов, затянутый тиной пруд, яблоневый сад, сестра с корзиной яблок в руках, мать, загоняющая кур в низкий курятник. В сиянии нынешнего дня жизнь Горяина, такая до сих пор незаметная, вдруг обрела для него некую значимость, как и жизнь любого ратника, конного и пешего, оказавшегося на этом поле в этот день и час.

– Выше голову, племяш! – К Горяину протолкался Давыд Гордеевич. Он был пеший, как и все воины дорогобужского полка. – Сражения, подобные этому, меняют судьбы народов и государств. Все мы сгинем в неизвестности, бояре и смерды, но эту битву будут помнить в веках!

…Тяжелая тевтонская конница надвигалась на смоленские полки неспешной рысью, видимо, рыцари берегли силы своих коней. Построение тевтонов напоминало тупой клин или кабанью голову. Передняя шеренга этого боевого строя состояла всего из нескольких всадников, а каждая следующая шеренга была длиннее предыдущей ровно на два конника. Таким образом осуществлялось взаимное прикрытие рыцарей передних семи шеренг. Флангового всадника, стоящего впереди, прикрывал рыцарь, находившийся в шеренге за ним, место которого было чуть смещено в сторону.

Кони рыцарей были укрыты длинными матерчатыми попонами и наголовниками белого, желтого, красного и бежевого цветов, надетыми на животных поверх защитных доспехов. Рыцари также были облачены в длинные туники-сюрко самых разных расцветок, но под цвет попон. Под этими туниками были скрыты рыцарские латы. На туниках рыцарей и на попонах их лошадей красовались черные зловещие кресты, большие и маленькие. Кресты были намалеваны на щитах тевтонов, вычеканены у многих из них на шлемах и на плечевых щитках панциря.

Шлемы рыцарей, блестевшие на солнце, были украшены пышными перьями или декорированы каким-либо элементом рыцарского герба: небольшой орлиной головой или орлиной лапой на макушке, кабаньими клыками или бычьими рогами по бокам шлема… Впрочем, у большинства рыцарей верхняя поверхность шлема была лишена всякого декора, либо его заменял невысокий металлический гребень, идущий вдоль головы от затылка ко лбу. Забрала у рыцарских шлемов отличались большим разнообразием от клювоподобных и вытянутых вперед на разную длину до плоских пластин с узкими прорезями для глаз или тонкой металлической сеткой.

Отряд железных всадников со склоненными копьями и с черными крестами на щитах, набирающий разгон для сокрушающего удара, стал неким кошмарным повторяющимся видением для смоленских полков в этот жаркий июльский день.

Отразив первый натиск крестоносцев, смоленские полки живо перестроились в плотный полукруг, дабы иметь возможность отражать наскоки врага сразу с трех сторон. После второго натиска тевтонских рыцарей польские пешцы обратились в повальное бегство. Чтобы закрыть образовавшуюся брешь, русичам пришлось сместиться ближе к чешскому отряду. Чехи со своей стороны приблизились к смоленским полкам, чтобы не позволить немцам обойти русичей с фланга.

Бегство жемайтов и польской пехоты сильно ослабило центр союзного войска. Опасаясь, что главные силы Тевтонского ордена во главе с великим комтуром Лихтенштейном могут двинуться именно сюда, Федор Юрьевич призвал к себе Глеба.

– Садись на коня и скачи во весь дух к Фаулену, – повелел князь Глебу. – Где-то в лесу близ этой деревни стоит отряд познаньских рыцарей во главе с воеводой Збигневом. Скажи, мол, помощь нам нужна. Сомнут нас тевтоны, коль всеми силами навалятся.

До Фаулена было меньше мили, поэтому Глеб быстро домчался туда и так же скоро вернулся обратно.

– Познаньские рыцари ушли к основному польскому войску, княже, – сообщил Глеб. – Воевода Зындрам двинул на главные силы тевтонов семнадцать конных хоругвей. Поляки и тевтоны сшиблись возле Людвигсдорфа, сейчас там жаркая сеча идет!

– У нас тут скоро тоже начнется жаркая сеча, – проворчал Федор Юрьевич, кивнув Глебу на стремительно приближающиеся три отряда тевтонских рыцарей. – А теперь глянь туда! – Князь указал рукой еще на три немецких конных клина, которые, обходя смоленские полки с северо-запада, набирали разгон для удара по чехам.

Третий натиск крестоносцев на смоленские полки едва не смешал их боевые порядки. Врезавшись в плотный строй русичей, рыцари сбили с ног и затоптали копытами лошадей не меньше полусотни человек. Даже конная дружина Лингвена Ольгердовича была смята тевтонами, так как более крупные и тяжелые кони рыцарей без особого труда сшибали с ног при копейном ударе более легких и не прикрытых броней лошадей русских дружинников.

Завязавшаяся сеча более напоминала кровавую мясорубку. Вклинившись в ряды русских полков, тевтоны бросали копья и брались за мечи, которые отличались длиной и весом от русских более легких мечей. Помимо обычных одноручных мечей некоторые из рыцарей использовали в битве мечи-бастарды с рукоятью в полторы руки, а также огромные двуручные мечи. Двуручный хват и большая длина меча позволяли рыцарям наносить более мощные удары по сравнению с обычным, одноручным мечом.

Оказавшись в сече лицом к лицу с тевтоном, который крушил направо и налево двуручным мечом, возвышаясь на могучем коне под красной попоной, Горяин смог уцелеть лишь благодаря своей ловкости. Он дважды увернулся от свистящего меча и дважды отразил удары врага своим щитом. Уловив момент, когда меч тевтона застрял в рассеченном почти надвое теле здоровяка Матюхи, Горяин подскочил вплотную к рыцарю и несколько раз рубанул его мечом сначала по руке, укрытой металлическими щитками, потом по шее и по горшкообразному шлему с закругленным верхом и узкими прорезями для глаз. Все удары Горяина не причинили тевтону ни малейшего вреда, пластинчатый панцирь которого, как и латы на руках, было невозможно разрубить. Рыцарь не имел даже щита, будучи до такой степени уверенным в своей неуязвимости.

Высвободив меч, тевтон в красной тунике с черными крестами замахнулся им на Горяина. В этот миг подоспевший Кирюха ударил рыцаря копьем в грудь. Острие копья, разодрав ткань красной туники, лязгнуло по панцирю, даже не помяв его. Немец рубанул Кирюху мечом и рассек его наискось на две части, так что тело с одной рукой и ногами упало в одну сторону, а голова с шеей, частью груди и другой рукой свалились в другую.

Тевтон вновь сделал широкий замах, нацелившись на Горяина. Юноша закрылся щитом. Удар тевтонского длинного меча был так силен, что у Горяина подломились ноги, и он свалился наземь. Стиснув от злости зубы, Горяин вскочил и рубанул рыцаря мечом сначала по ноге, упирающейся в стремя, затем нанес врагу колющий удар в живот. Меч Горяина оба раза лязгнул по металлу. Железный всадник с черными крестами на одежде что-то крикнул своему коню по-немецки. Могучий жеребец, скосив на Горяина большой лиловый глаз, толкнул его своей шеей, укрытой металлическими пластинами, отшвырнув юношу в сторону на три шага. Горяин споткнулся о тело мертвого Матвея и снова оказался лежащим на земле.

На помощь Горяину подоспели Митяй и Глеб. Первый метнул в тевтона дротик, который угодил ему в шейный защитный щиток и отскочил, не причинив вреда. Второй ударил рыцарского коня тяжелой палицей по голове. Жеребец захрапел и резко отпрянул назад, металлический налобник защитил его от тяжкого увечья.

Митяй попытался нанести тевтону колющий удар копьем в узкий проем между нижним краем шлема и шейным щитком панциря, однако рыцарь оказался проворнее его. Длинный узкий меч тевтона пробил Митяя насквозь.

Заметив, куда целил Митяй, Горяин схватил лук и выдернул из колчана стрелу; это оружие всегда было при нем. Прицелившись, Горяин пустил стрелу, которая поразила тевтона прямо в горло. Рыцарь так и умер в седле, захлебнувшись собственной кровью.

С неимоверным трудом смоленские полки отразили и этот натиск крестоносцев, заплатив за это несколькими сотнями павших ратников. У тевтонов же пало не более тридцати человек. Отбили атаку крестоносцев и чешские воины, потери которых тоже были очень велики. Военачальник чешского отряда Ян Жижка получил серьезную рану в голову, и у него вытек левый глаз.

* * *

Загнав рассеянные литовские отряды за реку Маршу, рыцари Валленрода повернули коней, намереваясь нанести сокрушительный удар в тыл и фланг польскому войску. Немцы напирали на поляков в сече близ Людвигсдорфа. Зындрам и Ягайло подтягивали туда свежие польские хоругви, стремясь любой ценой остановить напор рыцарей Лихтенштейна. О том, что воинство Витовта рассеяно, а тевтоны во главе с Валленродом собираются сокрушить поляков фланговым ударом, Зындрам и Ягайло даже не догадывались.

На пути наступающих хоругвей Валленрода оказались смоленские полки.

Лингвен Ольгердович пытался путем тесного взаимодействия с чешским отрядом и моравскими конниками организовать стойкую оборону. Однако военачальник Гневаш из Далевича, сменивший тяжелораненого Яна Жижку, не отличался ни воинственностью, ни полководческим талантом.

Руководимые им чехи быстро отступили к опушке леса, закрепившись в месте, практически недоступном для тяжелой немецкой конницы. При этом чехи даже не пытались оказать поддержку русичам и моравам, на которых накатывались одна за другой волны конных крестоносцев, упоенных своей победой над литовцами.

Разбитые моравы бежали с поля битвы уже после второй атаки рыцарей Валленрода. Сдерживать натиск вдвое превосходящего врага пришлось поредевшим смоленским полкам.

Это была беспримерная битва.

Яркий свет дня, чуть приглушенный набежавшими от дальнего горизонта полупрозрачными перистыми облаками, освещал косыми лучами плотные ряды красных щитов русской пешей рати, которая медленно отступала к буковой роще. С трех сторон на русские полки наседали конные отряды крестоносцев, стараясь прорубиться сквозь частокол склоненных копий, дабы разорвать, растоптать и рассеять эту последнюю преграду на пути конников Валленрода к окончательной и полной победе над Витовтом и Ягайлой. Густая зеленая трава вокруг была усеяна убитыми и умирающими от ран воинами, павшими лошадьми, брошенными в беспорядке щитами, мечами, топорами, обломками копий и свалившимися с головы шлемами.

Крестоносцы пытались стиснуть русичей в кольцо и затем изрубить всех на месте. Многочисленность немцев вполне позволяла им осуществить такой маневр. Однако всякий раз, когда капкан вот-вот должен был захлопнуться, русские ратники с безумной отвагой бросались на прорыв, вспарывая кинжалами животы рыцарских коней, дробя рыцарям суставы рук и ног ударами палиц и шестоперов. Взаимное ожесточение было таково, что пленных не брали ни те, ни другие.

В конце концов смоленским полкам удалось пробиться к расположению польских войск и прочно закрепиться на участке между моравами и мазовшанами.

Рыцари Валленрода, пытаясь наступать во фланг польскому войску, сами неожиданно оказались в окружении. Сзади на них напали татары и конные дружины Витовта, оправившиеся после поражения.

Хоругви Лихтенштейна после упорнейшего боя были отброшены поляками от Людвигсдорфа. Зындрам, развивая успех, бросил в сражение всю вторую линию польского войска, состоящую из двадцати хоругвей. Отступавшие к своему стану крестоносцы во главе с Лихтенштейном оказались в окружении. Им на выручку двинулся великий магистр Ульрих фон Юнгинген со стороны Грюнвальда, ведя за собой шестнадцать резервных хоругвей.

Обогнув холмы через место первоначального построения войск Витовта, конные хоругви Юнгингена резко повернули к югу и внезапно оказались в тылу у польского войска. Поляки сначала приняли немецкую конницу за литовцев, идущих к ним на помощь. Разглядев вражеские знамена и кресты на щитах, польские отряды начали спешно перестраиваться, но не успели это сделать. Тевтонская конница на всем скаку врубилась в строй поляков.

Глава тринадцатая

ВИНО И КРОВЬ

Усиливающийся натиск татар и литовцев, подходивших со стороны реки Марши, вынуждал рыцарей Валленрода идти напролом сквозь боевые порядки моравов и мазовшан, дабы вырваться из окружения. Смоленские полки, стоявшие на стыке моравских хоругвей и воинства Януша Мазовецкого, образовали центр боевого строя союзников.

Железные всадники Валленрода меньше чем за час разметали конных моравов, повалив все их знамена, убив моравских воевод Яна Сокола и Яна из Жицины. Пробиваясь дальше, крестоносцы сшиблись с чешскими воинами, вставшими заслоном у них на пути.

Мазовшане храбро бились с рыцарями Валленрода, но все больше подавались назад, смещаясь к лесу и невольно увеличивая разрыв между своими хоругвями и смоленскими полками. В этот разрыв устремились тевтоны, дробя и расшатывая боевую линию славянского войска.

На этот раз дружинники смоленских князей сражались конными. Давыд Гордеевич старался держаться в сече поближе к Горяину, беспокоясь за него, как за единственного наследника своего брата. Ударом копья какой-то тевтон в черных латах выбил Горяина из седла. На тевтона с двух сторон бросились Глеб и Давыд Гордеевич. Ударом топора Глебу удалось перерубить рыцарское копье. Тевтон схватился за меч, но прежде чем он вынул его из ножен, Давыд Гордеевич ударил по черному шлему с белыми перьями своим мечом. От сильного удара на шлеме рыцаря появилась зазубрина над самым ободом забрала. Боярин вновь замахнулся на врага мечом. Тевтон в черных латах прикрылся небольшим треугольным щитом, нанеся своим длинным клинком быстрый колющий удар в сторону Глеба. Гридень закрылся щитом.

Однако удар тевтона был так силен, что его меч пробил щит и кольчугу Глеба. Гридень бездыханным вывалился из седла.

При виде мертвого друга из груди Горяина вырвался крик отчаяния. Со свирепым рычанием он взлетел на своего коня и бросился на черного рыцаря с единственным желанием изрубить его на куски! Но рыцарь оказался опытным бойцом. Его меч успевал отражать удары Горяина, одновременно сталкиваясь с мечом Давыда Гордеевича, наседающего на тевтона спереди. Если рыцарь не успевал отбить мечом какой-то удар, тогда он закрывался щитом, но и пропущенный удар меча не причинял тевтону никакого вреда. Черные блестящие доспехи были сработаны из прочнейшей стали, делая немца практически неуязвимым.

У Горяина сердце застыло в груди, когда он увидел, как бессильно завалился на лошадиную гриву Давыд Гордеевич с разрубленной головой. Сотник Волочай, подскочив к черному рыцарю сбоку, рубанул его топором по руке, выбив меч.

Горяин обрушил на тевтона целый град ударов, привстав на стременах и пробуя мечом на прочность все сочленения его доспехов. Он рубил и рубил врага, ища хотя бы одно слабое место в его защитной броне. Рыцарь оставался неуязвим. Закрываясь щитом от ударов рассвирепевшего Горяина, тевтон тем временем выхватил из-за пояса топорик-клевец на длинной рукояти. Ударом этого топорика рыцарь пробил шлем Волочая, раскроив ему череп.

После очередного сильного удара меч в руке Горяина сломался возле самой рукояти. Рыцарь опустил щит и повернул свое укрытое забралом лицо к юноше. Сквозь узкие прорези в верхней части забрала на Горяина уставились внимательные глаза врага. Лишь краткий миг они глядели друг на друга, не обращая внимания на гремящую вокруг них сечу. Потом могучая рука рыцаря занесла топорик-клевец над головой Горяина.

– Я все же доберусь до тебя, чудище железное! – крикнул Горяин, прыгнув с седла на тевтона.

Рыцарь явно не ожидал столь смелого и безрассудного поступка со стороны молодого русича. Поразить юношу топориком немец теперь не мог, поэтому он отбросил его и схватился за кинжал. Но на этот раз преимущество оказалось у Горяина, который выдернул нож из-за голенища сапога и с силой вогнал тонкий клинок в глазную прорезь на помятом рыцарском шлеме. Издав глухой утробный вопль, черный рыцарь дернулся в седле и затем боком свалился на землю вместе с Горяином, вцепившемся в черные нагретые солнцем латы.

В сече был убит оршанский князь Святополк Иванович. Тяжелую рану от немецкого копья получил Лингвен Ольгердович.

Обходя стойкие смоленские полки с двух сторон, рыцари Валленрода уже без всякого порядка, сминая и рассеивая чехов, мчались через дубраву к равнине, где сошлись не на жизнь, а на смерть польские хоругви и главные силы Тевтонского ордена.

Но и в дубраве сеча еще продолжалась. Отставшие крестоносцы и те из них, что остались без коней, продолжали рубиться с русичами и мазовшанами. За каждого убитого тевтона союзники платили двумя-тремя своими погибшими воинами.

Увидев, как упал стяг мстиславльского полка, Горяин помчался на выручку к Юрию Глебовичу вместе с другими гриднями из дорогобужской дружины. Побоище, открывшееся взору Горяина в том месте, где сражался с немцами мстиславльский полк, потрясло его. Обширная поляна была завалена грудами окровавленных человеческих тел и тушами лошадей, повсюду валялось оружие, тут и там торчали из людских поверженных останков длинные мечи и копья. Трава вокруг была не просто истоптана, но взрыта до серого глинозема копытами тяжелых тевтонских лошадей. Пробившись сквозь боевые порядки мстиславльского полка, рыцари Валленрода с шумом скакали через светлый буковый лес, оглашая воздух победными криками.

Мимо русичей проносились вынырнувшие из-за косогора конные татарские сотни. Нахлестывая своих неутомимых лошадей, татары спешили вдогонку за крестоносцами.

Вдруг Горяин увидел, как какой-то татарский военачальник осадил коня неподалеку от Юрия Глебовича, который стоял к нему спиной, втыкая в землю свой багрово-красный стяг. Подняв лук, татарин с близкого расстояния выпустил стрелу в молодого князя. Стоявшие подле князя ратники подняли крик, слишком поздно заметив опасность.

Со стрелой в спине Юрий Глебович повалился на руки своих гридней.

Татарин, торжествующе гикнув, дал шпоры коню и помчался дальше, затерявшись в потоке других татарских воинов.

Ратники Юрия Глебовича растерялись. Но Горяин не растерялся. Пригнувшись к гриве своего скакуна, он ринулся в погоню за татарским беком.

Татары настигли крестоносцев и вступили с ними в битву.

Шныряя в сумятице сражения, развернувшегося посреди леса, Горяин отыскал злодея, за которым гнался. Он узнал его по щиту и шлему, и еще – по рыжему коню с белой гривой. Подъехав поближе, Горяин опознал татарина и в лицо. Это был Кепек.

Не колеблясь ни секунды, Горяин налетел на Кепека и пригвоздил его копьем к стволу дуба. От сильного удара древко копья переломилось, а Горяин едва не вылетел из седла. Кепек хрипел, испуганно вытаращив раскосые глаза. У него изо рта шла кровавая пена.

Испуганный конь Кепека ускакал в глубь леса.

Горяин тут же помчался обратно, уворачиваясь от низких ветвей деревьев и избегая столкновений с тевтонами, которые храбро сражались с татарами, отражая их наскоки.

Добравшись до расположения смоленских полков, Горяин с радостью увидел, что Юрий Глебович твердо стоит на ногах. Стрела, нацеленная ему в сердце, застряла в панцире, лишь слегка поранив своим острием молодого князя.

– Я так и подумал, что это Кепек, – сказал Юрий Глебович, выслушав Горяина. – Благодарю тебя, друже, что рассчитался ты с этим злыднем за его подлый выстрел.

Неожиданно возле воткнутого в землю мстиславльского стяга объявился Витовт, а с ним его ближние бояре. Все были забрызганы кровью и грязью, сам Витовт был вымокший по пояс. Оказывается, под ним убили коня, и ему пришлось пешим переходить реку Маршу, спасаясь бегством от рыцарей Валленрода. Сюда же подошли уцелевшие бояре Лингвена Ольгердовича во главе с Войшелком. Пришел сюда и князь Федор Юрьевич.

– Плохо дело, други. – Витовт тяжело вздохнул. – От поляков прибыл гонец, немцы повалили знамя польского короля. Самого Ягайлу нигде не могут найти. Крестоносцы напирают на польское войско со всех сторон. Зындрам последние полки в сражение бросил. Зовут поляки нас на помощь!

– От моей дружины крохи остались, – мрачно произнес Юрий Глебович. – От всего полка едва ли треть ратников уцелела.

– Смоленская дружина полегла почти поголовно! – устало вставил Войшелк. – Лингвен чуть живой лежит. Из уцелевших воинов больше половины ранены.

Федор Юрьевич промолчал, но по его вспотевшему хмурому лицу с темными кругами под глазами было видно, что у него в полку дело обстоит точно так же.

– В литовских полках тоже огромные потери, – проговорил Витовт, оглядывая лица князей и бояр, окружавших его. – От ошмянской хоругви, к примеру, осталось всего двадцать человек из двухсот. И все же, братья, надо идти выручать поляков. Коль иссекут их крестоносцы, тогда и нас всех ждет погибель.

Собрав вокруг своего стяга всех воинов из русских и литовских полков, кто мог держать в руках оружие, Витовт двинулся на помощь польскому войску, изнемогающему под натиском крестоносцев.

Горяина Федор Юрьевич отвел в сторонку и велел ему позаботиться о раненом Лингвене.

– Отвези его в наш стан, – сказал князь. – Войшелк поможет тебе. Пусть лекари похлопочут над Лингвеном. Поторопись, друже!

Для перевозки бесчувственного Лингвена ратники соорудили носилки из двух сломанных копий и нескольких плащей, эти носилки были закреплены между спинами двух лошадей. Погрузив Лингвена на носилки, Горяин и Войшелк двинулись напрямик через лес к бродам на реке Марше. Оба ехали верхом на конях.

Добравшись до литовско-русского стана, Горяин и Войшелк передали израненного Лингвена на руки к лекарям. Войшелк остался с Лингвеном, беспокоясь за его жизнь, а Горяин поскакал к шатрам мстиславльской дружины. Ему захотелось повидаться с Дарьей и обрадовать княгиню Серафиму Изяславну известием, что Юрий Глебович жив.

И тут судьба нанесла Горяину еще один страшный удар.

Воины, охранявшие русский обоз, поведали Горяину о том, что сразу после полудня к шатру Серафимы Изяславны подкрались люди в татарских одеждах. Незнакомцев было трое, они попытались выкрасть жену Юрия Глебовича, но она подняла крик, и ее закололи ножом. Убили злодеи и служанку княгини. Правда, уйти им не удалось. Русская стража изрубила мечами всех троих.

– Когда мы убивали этих злыдней, то пощады они просили по-польски, – сказал Горяину один из стражей. – И по внешнему виду на татар они не похожи, хотя и в татарских одеяниях.

Горяин захотел взглянуть на убитых злодеев.

Воин привел его на берег озера. Там под кустом ракиты лежали три тела, укрытые рогожей.

– Да, это не татары, – промолвил Горяин. – Скорее всего, это слуги Ягайлы. Во всяком случае, один из них королевский оруженосец. Я видел его на военном смотру в Червинске.

Горяин посоветовал стражникам утопить тела убитых ими поляков в озере.

– Ягайло мстителен, а вы – люди маленькие, – пояснил Горяин. – Витовт без раздумий пожертвует вами, дабы не ссориться с польским королем. Говорите всем, что княгиню и ее служанку убили татары при попытке похищения. Только так вы спасете свои головы.

– Но Ягайло наверняка станет разыскивать своих слуг, – опасливо заметил кто-то из стражей.

– Вряд ли, – возразил на это Горяин. – Ягайло знал, чем они рискуют, отправляясь на столь гнусное дело. Ягайло, полагаю, хочет лишь одного, чтобы все было шито-крыто.

– Ты, похоже, много знаешь, воин, – проговорил старший из стражников. – Мы сделаем так, как ты нам посоветовал. Храни тебя Господь!

Стоя над телом задушенной Дарьи, Горяин ронял горькие слезы, лишь теперь осознав смысл намеков, услышанных от нее за два дня до сегодняшней битвы. Дарья сказала тогда Горяину: мол, польский король тянет княгиню Серафиму за косу в свою постель. От похотливых домогательств Ягайлы уже пострадали многие знатные польки. И вот пришел черед красавицы Серафимы.

Вскочив на коня, Горяин помчался на шум далекой битвы.

«Найду на поле сражения Ягайлу и убью его своей рукой! – решил про себя отчаянный гридень. – И пусть поляки зарубят меня после этого. Все едино, без милой Дашутки мне белый свет не мил!»

Горяин гнал галопом своего скакуна, следуя по направлению к Людвигсдорфу через те места, где начиналось это грандиозное сражение несколько часов тому назад. Он не знал, что в силу сложившихся обстоятельств битва приобрела некое подобие слоеного пирога. Поляки, окружившие немецкие хоругви Лихтенштейна, сами оказались окруженными тевтонской конницей под началом Юнгингена. Резервные польские отряды, брошенные воеводой Зындрамом во фланг Юнгингену, в свою очередь были атакованы рыцарями Валленрода, пробивающимися к своим. И в довершение всей этой сумятицы, на поле битвы появились русско-литовские полки Витовта, а также татары, преследующие по пятам крестоносцев Валленрода.

Разыскивая смоленские полки, Горяин метался из стороны в сторону по обширной холмистой равнине, по дубовым рощам, где повсюду кипели яростные схватки как между отдельными всадниками, так и между небольшими отрядами. Наконец, Горяин увидел с вершины холма знакомые стяги и поскакал туда, ныряя во впадины между холмами. Неожиданно в буковом лесочке Горяин наткнулся на большой отряд немецких рыцарей, которые явно собирались куда-то пробиваться. Чтобы не быть обнаруженным и не получить стрелу из арбалета, Горяин повернул коня и ускакал по дну низины в обход холма, за которым скопились крестоносцы.

Добравшись до смоленских полков, Горяин разыскал Федора Юрьевича и предупредил его, что на русичей вот-вот навалятся тевтоны, оказавшиеся у них в тылу.

– У нас тут сам черт не разберет, где фланги, а где тыл! – раздраженно бросил Федор Юрьевич. – У нас большие потери, поэтому Витовт вывел наши полки в резерв.

– Тевтонов в лесу за холмом очень много, княже, – промолвил Горяин. – Изрубят немцы полки наши, ибо людей у нас мало и те еле на ногах держатся от усталости.

– Бежать предлагаешь? – криво усмехнулся князь, взглянув на Горяина.

– Не бежать, а пуститься на хитрость, – сказал Горяин. – Надо разослать гонцов в разные стороны с известием, будто Ягайло ранен и находится у нас. Сюда живо соберутся многие польские воины, конные и пешие.

– Дело молвишь, младень! – встрепенулся Федор Юрьевич. – Ты будешь одним из этих гонцов. Вон, видишь, польские стяги на косогоре, скачи туда быстрее ветра! А я тем временем еще троих гонцов отправлю за подмогой.

Хитрость Горяина удалась. Вскоре к измотанным в сечах смоленским полкам подошли конные дружины мазовшан, познаньские и гнезненские конники, а также большой отряд польской пехоты.

Вышедшая из-за холма немецкая конница не только не смогла пробиться к своему обозу близ Грюнвальда, но была окружена союзными отрядами и почти поголовно истреблена. Около полусотни оставшихся в живых рыцарей сдались в плен. Это были наемники из Франции, Англии и Швейцарии. Полегшие в этой схватке тевтоны оказались остатками тех хоругвей, которые под началом Валленрода обратили в бегство татар и полки Витовта в самом начале сражения.

Вместе с полком воеводы Жигимонта Корибутовича к своим победоносным войскам выехал король Ягайло. Королю было стыдно смотреть в глаза тем из своих военачальников, которые в отличие от него не покинули поле битвы в самый критический ее момент. Ягайло около трех часов отсиживался в лесу, окруженный своими конными телохранителями, в ожидании долгожданного перелома в этой затянувшейся сече.

Битва была проиграна крестоносцами. В сражении пали великий магистр Юнгинген, великий комтур Лихтенштейн, маршал Валленрод и еще многие знатные тевтоны, предводители хоругвей и отборных отрядов.

Остатки тевтонского войска пытались организовать оборону, оградив свой стан под Грюнвальдом сцепленными обозными возами. На приступ тевтонского стана была брошена польская и жемайтская пехота. Польские крестьяне и холопы, взятые в войско, не имели права брать выкуп за пленных рыцарей, поэтому они не щадили никого из немцев. Столь же беспощадны были и жемайты, натерпевшиеся за долгие годы от тевтонских вторжений.

В захваченном тевтонском обозе было найдено большое количество заготовленных кандалов и веревочных петель. Для победного пиршества было приготовлено много бочек с вином. Польско-литовскому войску еще только предстояло идти на Мариенбург, поэтому во избежание повального пьянства Ягайло приказал разбить винные бочки. Возле деревни Грюнвальд разлившееся вино залило луга, смешавшись с кровью павших здесь воинов.

ЭПИЛОГ

Когда на деревьях пожелтела листва, в село Кузищино приехал одинокий всадник. Он спешился возле небольшой избенки на окраине деревни. Открыв скрипучую калитку, юный наездник в красном военном плаще завел на двор своего гнедого коня, навьюченного торбами.

Из-под навеса в углу двора несмело вышла статная девушка в длинном льняном платье, с толстой косой через плечо. В руках она держала несколько яиц, собранных у кур-несушек.

– Здравствуй, сестрица! – негромко проговорил гость. – Неужто не узнаешь меня?

– Братец! Горяша! – радостно выдохнула девушка, вглядевшись в загорелое лицо юноши. – Как ты возмужал! Идем же в избу.

Расседлав коня и задав ему корма, Горяин прошел в свой отчий дом, где он не был ровно год.

Ольга суетилась возле печи, разводя в ней огонь.

Горяин снял с головы шапку, сбросил с плеч богатый красный плащ.

– Где же матушка? – спросил он, сев на скамью у маленького окошка, затянутого бычьим пузырем.

– Она в соседней деревне, поехала роды принимать, – ответила Ольга, с улыбкой обернувшись на брата. – Завтра дома будет.

Не удержавшись, Ольга подскочила к Горяину и, спрятав за спину вымазанные сажей руки, поцеловала его в кончик носа.

– Ну же, рассказывай, как твое житье-бытье? – молвила Ольга, вернувшись к печи. – Почто без Глеба приехал? Как вам с Глебом повоевалось в землях дальних?

– Житье мое, сестрица, ни сладкое, ни горькое, – печально вздохнул Горяин, – скорее пресное.

– Как же так? – Ольга вновь обернулась на брата. – Ты же жениться зимой надумал. Обещал нам с матушкой невесту свою показать.

– Убили мою невесту злые люди, – не глядя на сестру, проговорил Горяин.

Ольга замерла на месте с глиняным горшком в руках, потом убрала горшок на полку и села на скамью рядом с братом. Ей хотелось утешить Горяина, но она боялась вымолвить хотя бы слово, видя по его глазам, что еще не все печальные вести он поведал ей.

– Побывал я в дальних далях, сестра, – чужим каменным голосом продолжил Горяин. – Стоял вместе с Глебом в жестокой сече под Грюнвальдом. Много наших ратников полегло в той битве. И Глеб среди них. Все твои женихи кузищинские тоже в том сражении пали, сестра. Рядком полегли. Дядька мой сводный оберегал меня в сече, а сам вот не уберегся. Нашел смерть свою от немецкого меча. Прости, сестра, что пришел к тебе черным вестником. Такая уж доля мне выпала.

Горяин взглянул на Ольгу.

Она беззвучно плакала, опустив голову.

– Я насовсем вернулся, – промолвил Горяин, не решаясь обнять сестру и понимая, какую сильную душевную боль ей только что причинил.

Ольга подняла на брата заплаканные глаза и неловким движением утерла слезы со щеки.

– А как же боярин Самовлад? Он отпустил тебя?

– Отпустил, – кивнул Горяин. – У него есть теперь наследник получше меня.

– Откуда же он взялся? – с недоумением поинтересовалась Ольга.

– Помнишь, шумиха поднялась прошлой весной, когда из отчего дома сбежала вслед за лекарем-немчином Анна, Самовладова дочка, – напомнил сестре Горяин. – Еще искали ее долго, но так и не нашли. Так вот, нежданно-негаданно отыскал я Анну в стане немецком под Грюнвальдом. Оказывается, лекарь-немчин сгинул в море. Анна же вышла замуж за немецкого рыцаря Гельвига. Муж Анны был сражен в сече, когда поляки обратили вспять тевтонское войско. Анна осталась беременной. Она вернулась в Дорогобуж вместе с дружиной Федора Юрьевича. Анна и родит своему отцу внука-наследника. Повитухи уже сказали, что скорее всего сын у нее под сердцем.

Между братом и сестрой повисла томительная пауза.

Наконец, Ольга тихо спросила:

– Достойно ли сражался Глеб? Где ты схоронил его?

– Всех павших русичей погребли на берегу озера Лубень, – так же негромко ответил Горяин, мягко обняв сестру за плечи. – Глеб был бесстрашен в сече, ты можешь им гордиться. Все мы сгинем в неизвестности, сестра, знатные и простолюдины, но битву при Грюнвальде будут помнить в веках! Такие сражения меняют судьбы народов и государств.

Content

Виктор Петрович Поротников
Грюнвальдское побоище. Русские полки против крестоносцев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ВДОВА-ОХОТНИЦА

Глава вторая ГРИДЕНЬ ГЛЕБ

Глава третья КАРА НЕБЕСНАЯ

Глава четвертая КНЯЗЬ ФЕДОР ЮРЬЕВИЧ

Глава пятая НЕВЕСТА

Глава шестая КНЯГИНЯ СЕРАФИМА ИЗЯСЛАВНА

Глава седьмая МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ

Глава восьмая ПЕРВЫЙ СНЕГ

Глава девятая ДЖЕЛАЛ-АД-ДИН

Глава десятая ПРОПИСНЫЕ ИСТИНЫ

Глава одиннадцатая ВСТРЕЧА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая УЧЕНИК ЛЕКАРЯ

Глава вторая ПО СЛЕДУ БЕГЛЯНКИ

Глава третья КРЕСТЫ НА ПЛАЩАХ

Глава четвертая ШТОРМ

Глава пятая ЖЕМАЙТЫ

Глава шестая ГЕЛЬВИГ ФОН ВАЛЬДЕК

Глава седьмая ДОРОГА НА МАУДИЛН

Глава восьмая ВИТОВТ

Глава девятая ЯГАЙЛО

Глава десятая РЕЗНЯ В ГИЛЬГЕНБУРГЕ

Глава одиннадцатая СТАНЫ У ОЗЕРА ЛУБЕНЬ

Глава двенадцатая ВЕЛИКАЯ БИТВА

Глава тринадцатая ВИНО И КРОВЬ

ЭПИЛОГ