Саймон Скэрроу

Римский орел

Одри и Тони

лучшим родителям и лучшим друзьям

ОРГАНИЗАЦИЯ РИМСКОГО ЛЕГИОНА

Второй легион, как и все римские легионы, включал в себя пять с половиной тысяч солдат. Основной его единицей являлась центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА; его помощник, или заместитель, именовался ОПТИОНОМ. Центурия подразделялась на десять отрядов — по восемь воинов в каждом, шесть центурий составляли когорту, а десять когорт — легион, причем первая когорта имела двойную численность. Каждому легиону придавались сто двадцать конников, разбитых на четыре маневренных эскадрона. Кавалеристы, преимущественно, выполняли обязанности разведчиков и гонцов.

Личный состав легиона имел, в порядке понижения, следующие чины.

ЛЕГАТ. Легатом легиона обычно являлся знатный римлянин среднего возраста, для которого пост этот служил, как правило, ступенькой к дальнейшей политической карьере.

ПРЕФЕКТ ЛАГЕРЯ. Им становился поседевший в походах ветеран, пробывший долгое время первым центурионом легиона, честность и боевой опыт которого не вызывали сомнений. Для незнатного воина это была высшая точка профессиональной карьеры. Если легат отсутствовал или по каким-то причинам оказывался не в состоянии командовать легионом, обязанности его переходили к префекту.

Шестеро ТРИБУНОВ являлись своего рода офицерами штаба. В большинстве случаев это были молодые, лет двадцати с небольшим, люди, желавшие получить военный и административный опыт перед тем, как осесть в органах гражданского управления. Над ними стоял СТАРШИЙ ТРИБУН, который в дальнейшем мог рассчитывать на пост легата или политический рост.

Но костяком командного состава, обеспечивавшим как военную выучку легиона, так и строжайшую дисциплину в его рядах, были все те же ЦЕНТУРИОНЫ, славившиеся умением подчинять солдат своей воле и выдающейся воинской доблестью. Последнее приводило к тому, что этих командиров в сражениях выбивали чаще, чем остальных. Первенство среди них принадлежало главе первой центурии, самому опытному и удостоенному наибольшего числа наград.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали приданными легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать получить под начало более крупный, вспомогательный кавалерийский отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, являвшийся его заместителем и первым кандидатом на должность своего командира, когда та (что случалось часто) становилась вакантной.

Рядовые ЛЕГИОНЕРЫ обязывались отбыть на нелегкой воинской службе двадцать пять лет. Первоначально правом служить в легионах обладали лишь римские граждане, однако, по мере расширения державы и увеличения численности армии, легионерами все чаще становились представители коренного населения провинций империи.

Воины ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ имели формально более низкий статус, чем легионеры. Эти подразделения формировались из жителей местности, в которой квартировал легион, и обеспечивали римскую армию конниками и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали таковое по истечении двадцатипятилетнего срока службы.

От редакции. «Римский орел» — это не только повествование о событиях, происходивших в Римской империи и Британии в I веке нашей эры, это прежде всего роман о войне. О войне, которая со стороны римлян ведется не народным ополчением, а профессиональными солдатамилегионерами. Они служили 25 лет и зачастую были более преданными своему командиру, чем отечеству. Империя расширяла свои территории, ей нужна была непобедимая армия.

Солдатский быт был примитивен, нравы грубы, а дисциплина суровой. Многие нарушения карались смертью. Грубость начальников по отношению к подчиненным считалась нормой. Зато когда победившее войско удостаивалось триумфа, солдаты отводили душу, распевая непристойные куплеты о своих командирах.

Саймон Скэрроу описывает солдатские нравы Древнего Рима современным «приземленным» языком, что может показаться некоторым читателям необычным, зато позволяет провести параллели с современной армией. Безусловно, эксперимент, но эксперимент во многом удачный.

ПРОЛОГ

— Все бесполезно. Эта хреновина увязла намертво.

Центурион привалился к повозке. Смертельно усталые легионеры стояли вокруг, утопая в вонючей болотной жиже, на них с нарастающим раздражением взирал генерал. Он уже собирался взойти на борт эвакуационного судна, когда ему сообщили, что треклятая повозка застряла. Пришлось брать коня и галопом нестись через болото, чтобы на месте понять, что стряслось. Увы, сообщение подтвердилось. Под тяжестью массивного сундука повозка засела в трясине так, что все попытки хотя бы сдвинуть ее были напрасны. На помощь рассчитывать не приходилось, ибо практически все римское войско уже погрузилось на корабли. Теперь между ценным грузом и авангардами Касволлана оставались лишь эти вот два десятка легионеров да немногочисленный конный заслон.

Генерал выбранился, и его конь встревоженно вскинул морду. Повозка, нет сомнений, потеряна, а сам сундук слишком грузен, чтобы надеяться дотащить его на руках. Вскрыть же этот дубовый, окованный железными стяжками ящик, чтобы распределить содержимое между легионерами, тоже было практически невозможно, ибо ключ, отмыкавший хитроумный замок, хранился у армейского казначея, а тот отбыл в море на первом из кораблей.

— И что же дальше? — спросил центурион.

Генерал мрачно смотрел на сундук. Он ничего не мог с ним поделать, решительно ничего, а утрата того, что в нем лежало, отбрасывала его в политическом смысле года на три назад. Но тут, в момент нерешительности и мучительного раздумья, совсем рядом прозвучал боевой рог. Легионеры встрепенулись и потянулись к тропе, где было сложено их оружие.

— А ну стоять! Стоять! — рыкнул военачальник. — Приказа двигаться не было, я кому говорю!

Следуя въевшейся в них привычке к повиновению, солдаты, несмотря на близость противника, тут же остановились.

Генерал бросил последний взгляд на сундук и кивнул.

— Центурион! Избавься от этой повозки!

— Избавиться?

— Утопи ее, да. Проследи, чтобы она затонула с верхом, отметь место и следуй за мной. Я позабочусь, чтобы вас дождались. Выполняй!

— Есть.

Сердито хлопнув себя по бедру, генерал повернулся, вскочил на коня и поскакал по тропе. За спиной его снова взревел боевой рог. Зазвенели мечи: конный заслон сражался с авангардом воинства Касволлана.

— Давайте, ребята, — крикнул центурион. — Последний раз поднатужимся! Плечами подпирайте, плечами! Вот так. А теперь — все разом — валите ее!

Повозка стала медленно погружаться в трясину. Бурая болотная вода, проступив сквозь щели в днище, уже облизывала бока сундука.

— Еще разок! Наляжем! Давай!

Последним усилием людям удалось затолкнуть повозку поглубже, и та с негромким бульканьем скрылась из глаз. Секунду-другую на темной маслянистой поверхности воды расходились круги, потом она вновь стала ровной.

— Вот и все, парни. А теперь живо уносим ноги. На берегу нас уже заждались.

Выбравшись из топи на твердую почву, легионеры принялись разбирать щиты и копья, в то время как их командир торопливо делал пометки на вощеной табличке. Закончив, он захлопнул планшет и знаком велел солдатам построиться, но, прежде чем маленькая колонна успела двинуться с места, в тумане послышался нарастающий стук копыт. Несколько мгновений спустя мимо пехоты пронеслась горстка всадников. Один из них едва держался на лошади, шкура животного была темно-бурой от крови.

Едва римские конники пропали из виду, как в тумане вновь застучали копыта, теперь с куда большей силой. Послышались гортанные крики туземцев, столь дикие и свирепые, что даже самых неустрашимых из римлян пробрал холодок.

— Копья к броску готовь! — скомандовал центурион, и солдаты подобрались, повинуясь приказу.

Гортанные вопли звучали все громче, но враг по-прежнему оставался незримым. Лишь в тот момент, когда в серой завесе проступили расплывчатые растущие тени, центурион рявкнул:

— Бросай!

Легионеры, все разом, метнули копья; те, взлетев, описали дугу и пропали из виду, разя утративших бдительность бриттов. Мгла разразилась воплями, стонами, истошным ржанием раненых лошадей.

— В колонну по одному! — скомандовал центурион. — Быстрым шагом марш!

Маленькая колонна потекла по тропе, центурион, постоянно оглядываясь, шагал рядом. Метательные Копья нанесли бриттам ущерб, и потому они сделались осторожнее, однако через минуту-другую за спинами римлян опять послышался стук копыт. Что-то негромко чмокнуло, и один из легионеров ахнул от боли: из спины его торчало древко стрелы. Пытаясь набрать воздуху в легкие, солдат упал на колени, потом повалился ничком.

— Бегом!

Звякая снаряжением, легионеры перешли на трусцу, а из тумана вылетали все новые и новые стрелы. Враг стрелял наугад, однако стрелы шли густо, и отступающая колонна беспрерывно редела, один за другим римляне падали на тропу. Раненые, неспособные бежать дальше, угрюмо обнажали мечи. На возвышенность, где болото уступало место песку и гальке, вскарабкалось лишь пятеро человек. Слабый звук морского прибоя показался им музыкой, легкий сентябрьский ветерок развеял туман, и в сердцах отступающих всколыхнулась надежда, ибо до покачивающейся на волнах лодки оставалось каких-то двести шагов. Чуть дальше в море чернела трирема, а остальные корабли римского флота уже превратились в темные пятнышки, скрывающиеся за чертой горизонта.

— Поторопись! — крикнул центурион, бросая свой щит и меч. — Скорее, ребята! Нас ждут!

Мелкий галечник брызгами разлетался под ногами бегущих, позади в очередной раз взревел рог. Бритты тоже увидели море и горячили коней, чтобы не дать беглецам уйти. Стиснув зубы, центурион несся вниз по пологому склону. Шум погони все нарастал, но он не смел оглянуться, ибо малейшее промедление могло стать для него роковым. На корме лодки виднелась фигура, стоящая совершенно недвижно. Это был генерал, ветер рвал с него алый плащ. Еще пятьдесят скачков — и за спиной отчаянно вскрикнули. Копье бритта нашло свою цель.

Подгоняемый страхом, центурион огромными прыжками пересек полосу песка, пробежал с плеском по мелководью и ринулся к лодке. Он ухватился за борт, сильные руки выдернули его из воды. Миг спустя на него плюхнулся еще кто-то, шумно и часто дыша. Особо рьяные преследователи тоже было сунулись в воду, но могучие телохранители полководца подняли копья, а гребцы взялись за весла, и лодка двинулась к поджидавшей триреме.

— Тебе удалось утопить повозку? — с беспокойством спросил генерал.

— Д-да, удалось, — тяжело всхрапывая, выдохнул центурион и погладил свисавший с плеча планшет. — Здесь план. Правда, сделанный наспех, но все-таки план.

— Отлично, центурион. Передай его мне.

Передавая планшет, центурион огляделся и понял, что из всего отряда спаслись лишь двое — раненый в руку солдат и он сам. На удалявшемся берегу конные варвары окружали легионера, не успевшего броситься на свой меч. При мысли о том, какие муки ожидают несчастного, центурион поежился. Нет, этим дикарям нельзя даваться живым.

В лодке воцарилось молчание, оно было мрачным. Наконец завернутый в алый плащ полководец сказал.

— Мы вернемся, ребята. Мы вернемся, и, когда это случится, тем, кто поднял оружие против Рима, придется горько о том пожалеть. Я, Гай Юлий Цезарь, говорю вам, что так все и будет. Клянусь прахом отца.

ГЛАВА 1

Рейнский рубеж

Девяносто шесть лет спустя,

начало правления Клавдия, 42 год

Охранник открыл дверь, впустив в уборную порыв ледяного ветра.

— Приближается повозка.

— Закрой эту треклятую дверь. Что еще?

— С ней люди.

— Солдаты?

— Вряд ли. — Легионер поморщился. — Если только не произошло изменений в строевом уложении.

Дежурный центурион вскинулся.

— Легионер? Разве я разрешил тебе высказывать свое мнение?

— Никак нет, командир! — Солдат вытянулся в струну.

«Так его, — подумал Люций Корнелий Макрон, еще месяц назад бывший всего лишь помощником центуриона. — От этих новых начальничков, только вчера блевавших рядом с тобой после попойки, не знаешь, чего и ждать».

— Каковы будут приказы?

— Приказы? — Макрон на момент призадумался. — Ладно потом. Я сейчас приду. А ты возвращайся к воротам.

— Есть.

Караульный повернулся и покинул уборную, невольно ежась под хмурыми взглядами полудюжины центурионов. Согласно неписаному правилу, никто из них не разрешал своим людям беспокоить себя в отхожем месте, а потому, подтеревшись губкой и подпоясавшись, Макрон точно так же, как и его подчиненный, проходя мимо них, виновато потупил глаза.

Ночь стояла отвратная. Холодный северный ветер, пронизывавший каждую пядь пространства между казармами, гнал из-за Рейна дождевые лохматые тучи, усугубляя мрачное настроение новоиспеченного центуриона. Макрон подозревал, и, по всему судя, не без оснований, что старые командиры в большинстве своем считают его назначение на столь ответственный пост несуразной ошибкой, однако он был исполнен решимости доказать, что это не так. Правда, как ни крути, следовало признать, что пока эта решимость ему не оченьто помогала. Оказалось, что быть оптионом много легче, чем разгребать свалившийся на его плечи кошмар. То есть ежедневно заботиться и о пропитании восьмидесяти солдат, и о своевременной очистке выгребных ям, и об очередности назначения в караул, и о состоянии казарм, а также оружия и амуниции, и о выплате жалованья, и о поставках снаряжения, и о фураже для мулов, и о солдатской похоронной казне. Конечно, как все это делается, доподлинно знал писец центурии — старый сморчок Пизон, он, собственно, всем этим и занимался, однако Макрон с некоторых пор стал подумывать, что этот малый либо некомпетентен, либо нечестен, но уличить его ни в том, ни в другом возможности не имел, ибо был в грамоте слаб. Нет, различать буквы и цифры он худо-бедно умел, но писанина и счет никак ему не давались, а между тем легат, принимая решение о его назначении, безусловно предполагал, что сын захолустного земледельца Макрон все же умеет считать и писать. Стоит командованию узнать, что это не так, и обманщика тут же вышвырнут с престижной должности. До сих пор ему удавалось сваливать всю возню с документами на Пизона — под предлогом чрезвычайной загруженности, но, похоже, проклятущий писец уже начал что-то подозревать. Горестно покачав головой, центурион поплотней запахнул красный плащ.

Ночь выдалась темной. Мрак усугубляли низкие, полностью затянувшие небо облака: верный признак того, что скоро выпадет снег. Из окружающей темноты до слуха Макрона доносились разнообразные звуки, свидетельствовавшие о том, что жизнь крепости идет своим чередом, эти звуки вот уже более четырнадцати лет являлись неотъемлемой частью его жизни. В конюшнях за дальними казармами ревели мулы, из окон, обозначенных колеблющимся светом свечей, неслись грубые голоса. Макрон среди взрыва солдатского хохота вдруг различил грудной женский смех и замер на полушаге, прислушиваясь. Кто-то опять ухитрился нарушить устав. Женщина вновь рассмеялась и что-то с сильным акцентом сказала, на нее тут же зашикали, и в помещении на миг воцарилась мертвая тишина.

Присутствие в крепости посторонней особы являлось вопиющим нарушением дисциплины, и Макрон, резко повернувшись, зашагал к казарме, однако, уже положив руку на дверную ручку, замер как вкопанный.

По всем правилам ему следовало с бранью ворваться в солдатское общежитие, незамедлительно арестовать нарушителей, а трижды долбаную блудницу велеть взашей вытолкать за крепостные ворота. И все бы ничего, но за подобными действиями должна была следовать запись в журнале взысканий. Опять писанина, в которой он не горазд.

Скрипнув зубами, Макрон выпустил дверную ручку и отступил назад — на улицу, а шлюха вновь зашлась смехом, больно уколовшим его командирскую совесть. Быстро оглядевшись и убедившись, что свидетелей постыдной ретирады дежурного в округе не наблюдается, он поспешил убраться подальше от превращенной в дом блуда казармы. Беспутные солдаты несомненно заслуживали пинка — и по яйцам, если в их компанию затесался кто-либо из его подчиненных. Это было бы наказание, соразмерное преступлению. Скорое и без всяческой писанины. Впрочем, судя по выговору, девка была из германской слободки, а это значило, что нарушители дисциплины сами накажут себя. Пусть не все, но кое-кто из них обязательно намотает себе что-нибудь на конец.

Хотя вокруг было темно, Макрон интуитивно выбирал нужное направление, поскольку все римские лагеря строились по единой, раз навсегда заданной схеме. В считанные минуты он вышел на широкую виа Претория и зашагал к южным воротам. Их охранял так некстати потревоживший его караульный, и Макрон, сердито хмурясь, прошел мимо него. Узкая деревянная лестница взбегала к будке, наполненной красноватым светом жаровни. Четыре легионера играли в кости, сидя на корточках близ огня. Увидев появившуюся над уровнем пола голову центуриона, они вскочили и вытянулись.

— Вольно, ребята, — сказал им Макрон. — Можете продолжать.

Он поднял засов и потянул на себя дверь, выводящую на крепостную стену. Порыв сквозняка вздул еле тлевшие угли, над ними взметнулось яркое пламя, но тут же опало, ибо центурион уже вышагнул в ночь. Постовая площадка насквозь продувалась, и яростный ветер тут же вцепился в плащ офицера, норовя сорвать его с плеч. Поежившись, Макрон поплотнее закутался в жесткую ткань.

— Где?

Часовой всмотрелся в темноту между зубцами стены и острием копья указал на колышущийся в ночи огонек. То был светильник, прикрепленный к задку ползущего по дороге возка. Щурясь от ветра, Макрон различил очертания бредущей следом колонны. Человек двести, не больше, решил он про себя.

— Мне дать сигнал выставить наружную стражу?

Макрон обернулся к легионеру.

— Что ты сказал?

— Мне дать сигнал выставить наружную стражу?

Макрон с удивлением воззрился на часового. Тот был очень молод. Как же его зовут? Кажется, Сирое. Да.

— Ты давно служишь?

— Нет. Всего год.

«Стало быть, только что из учебки», — подумал Макрон, Оно и видно: следует каждой буковке правил. Ничего, пообтешется, поднаберется опыта и научится различать, когда надо действовать по уставу, а когда по уму.

— Так зачем же нам ставить наружную стражу?

— Согласно караульному уложению при приближении к крепости неопознанного отряда надлежит усилить охрану ворот и прилегающих к ним участков стены.

Макрон поднял брови. Пункт устава был приведен слове в слово. Похоже, Сирое относился к учебе всерьез.

— И что же дальше?

— Командир?

— Дальше, спрашиваю тебя, что?

— Дежурный центурион, оценив обстановку, должен определить, следует ли объявить общую тревогу, — отчеканил солдат.

— Молодец, — улыбнулся Макрон.

Часовой с облегчением улыбнулся в ответ, но проверка не кончилась. Центурион снова повернулся к приближающейся колонне.

— А теперь скажи мне, насколько, по-твоему, грозную силу представляет собой этот сброд? Пугает ли он тебя, парень? Как по-твоему, способны эти две сотни бездельников пойти на штурм, взять приступом стены и перебить весь Второй легион? Что скажешь?

Часовой глянул на офицера и смущенно потупился.

— Не думаю.

— Это не ответ, — заявил Макрон, ущипнув паренька за плечо. — Думаю за тебя я. Отвечай, как положено отвечать командиру.

— Никак нет, командир.

— Вот и я полагаю, что нет.

— Виноват. Прошу прощения.

— Скажи-ка мне, Сирое, ты ведь был на разводе перед дежурством?

— Так точно, командир.

— И внимательно слушал все наставления?

— Так точно, командир.

— В таком случае ты не мог не запомнить моего сообщения о том, что в крепость должен прибыть отряд новобранцев, на смену отслужившим свое ветеранам. Говорил я такое?

— Так точно, командир.

— А если я говорил, а ты запомнил, то чего же ради ты послал ко мне нарочного, да еще прямо в нужник? Сдернул, можно сказать, свое начальство с очка?

Под осуждающим взглядом центуриона караульный съежился.

— Прошу прощения, командир. Этого больше не повторится.

— Да уж постарайся, чтобы не повторилось. Или тебе придется до конца года торчать в караулах. А сейчас проследи, чтобы парни спустились к воротам. Я тут сам разберусь.

Пристыженный легионер отсалютовал и нырнул в караульную будку. Там загомонили, затем послышался топот: стража торопливо спускалась по лестнице. Центурион улыбнулся. Паренек зашустрил.

«Вот и прекрасно, — подумал Макрон, — на ошибках учатся. Именно так сопляки и делаются солдатами, а вся болтовня насчет прирожденных воинских качеств — собачья чушь».

Неожиданный порыв ветра чуть не сбил его с ног и затолкнул в опустевшую караулку. Живительное тепло, исходящее от жаровни, охватило озябшее тело, и Макрон удовлетворенно вздохнул. Согревшись, он отворил маленькое смотровое окошко и выглянул в ночь. Конвой неуклонно двигался к крепости, уже можно было разглядеть как повозку, так и бредущих за ней людей.

«Жалкий сброд, — презрительно усмехнулся Макрон, — ни воинской выправки, ни боевого духа».

Это было ясно хотя бы по тому, что ни один из уныло плетущихся новобранцев не встрепенулся при виде укрытия, они продолжали брести, как брели, и даже сыпанувший вдруг с неба косой крупный дождь не заставил их прибавить шагу. Макрон безнадежно покачал головой и приступил к соблюдению необходимых формальностей. Он распахнул ставни шире и, набрав в легкие воздуху, зычно выкрикнул:

— Стой! Кто идет?

Повозка остановилась. Человек, сидевший рядом с возницей, поднялся и прокричал:

— Подкрепление из Авентикума в сопровождении эскорта. Командир — Люций Батиак Бестия.

— Пароль?

— Еж. Позволят ли нам войти?

— Пароль принят. Входите.

Щелкнув кнутом, возница направил волов вверх по склону, а Макрон перешел к другому окну. Стража внизу сбилась в мокрую кучку.

— Открыть ворота! — крикнул сверху Макрон.

Один караульный сноровисто вытащил запорный штырь из засова, остальные ухватились за балку. Створки ворот с тяжелым скрипом разъехались, и повозка, уже добравшаяся до верхней точки подъема, вкатилась во двор. Бестия тут же спрыгнул с сиденья и заорал, размахивая толстой тростью:

— Живей, недоноски! Шевелитесь! Кому говорят! Неужели самим вам не хочется поскорей оказаться под крышей?

Новобранцы, отшагавшие добрых двести миль за повозкой, угрюмо втягивались во двор. По большей части все они кутались в дешевые, пробиваемые дождем и ветром плащи, прижимая к груди узелки со своим скудным скарбом, у меньшинства же вообще не было ни узелков, ни накидок. В стороне от всех держалась кучка скованных одной цепью людей. Это были преступники, которые предпочли армейскую службу каменоломням. Бестия, расчищая себе путь ударами трости, пошел на толпу.

— Эй, не стойте, как стадо баранов! Дайте дорогу настоящим солдатам. Всем отойти к стене и построиться. Живо! Марш-марш!

Толпа стала растекаться, образуя неровную, шевелящуюся шеренгу. Наконец к ней присоединились последние недотепы, и в крепость строем, печатая шаг, вступили два десятка легионеров из отряда сопровождения. По знаку Бестии они разом замерли, и офицер одобрительно покачал головой.

Макрон, воспользовавшись воцарившейся на плацу тишиной, приказал караульным закрыть ворота.

Бест, подбоченившись, оглядел новобранцев.

— Этих людей, — он ткнул пальцем через плечо, — выковал Второй легион. Самый крутой легион во всей римской армии, запомните это. Нет ни одного племени варваров, что не впадало бы в ужас, заслышав о нас. — Центурион с ленцой прошелся вдоль строя. — Наш легион перебил тьму дикарей и захватил больше земель, чем любое другое римское подразделение. А почему? Ответ очень прост. Все дело в том, что мы тут не распускаем соплей, а готовим солдат. Самых крепких, самых суровых, самых бесстрашных и самых безжалостных бойцов в мире. — Бестия грозно кашлянул. — А теперь глянем на вас. Что мы увидим? Кучу дерьма, и только. Кучу вонючего, ни на что не годного, ничтожнейшего дерьма! Дерьмо не заслуживает ничего, кроме презрения, но я за вас все же возьмусь. Зажму нос, засучу рукава и добьюсь того, чтобы каждый из тех, кто стоит тут, удостоился чести быть принятым в наш легион. Я наблюдал за вами в пути, это было жалкое зрелище, видят боги, но, так или иначе, вы поступили на службу, и я начну вас учить. Сначала сделаю из паршивых сопляков что-то более-менее путное, а уж потом займусь тонкой доводкой, превращающей даже олухов в закаленных солдат. Сразу предупреждаю, вам будет трудно, но не пытайтесь ныть, хныкать или отлынивать от занятий. Вот этим, — он высоко поднял трость, — я вышибу дурь из любой твердолобой башки. Понятно ли это вам, дармоеды? Я спрашиваю, понятно это вам или нет?

Усталые новобранцы вразброд прогудели что-то невнятное. Бестия поднес ладонь к уху.

— Это что — ответ солдат своему командиру? Я не расслышал! Вы боевой отряд или сборище говнюков?

Он протянул руку и выдернул из шеренги тощего долговязого рекрута. Вроде бы наугад, но Макрон видел, что это не так. Новобранец явно отличался от своих сотоварищей какой-то особенной деликатностью облика, да и плащ его, пусть заляпанный грязью, безусловно стоил немалых денег. Как раз такие лучше всего и годятся для показательной взбучки, Бестия свое дело знал.

— Это еще что за новости? Откуда у паршивого новобранца такое роскошное одеяние? Ты где-то стянул его, парень? Я прав?

— Нет, — спокойно ответил рекрут. — Мне подарил его ДРУГ.

Бестия без малейшей заминки двинул глупца тростью в живот, и тот, согнувшись в три погибели, сдавленно ахнул.

— Когда обращаешься к старшим, щенок, говори не да или нет, а так точно и никак нет. И добавляй командир, чтобы было ясно, что ты отвечаешь не хрену ослиному. Уяснил, недоумок?

Молодой человек, задыхаясь, пытался набрать воздуху в грудь. Бестия подбодрил его новым ударом трости.

— Я спрашиваю, усвоил?

— Так точно, командир! — выкрикнул новобранец.

— Громче!

— Так точно, командир!

— Так-то лучше. А теперь поглядим, что ты таскаешь с собой.

Центурион выхватил у юноши узел и потянул за концы. На мокрые камни мощеного въезда шлепнулся, разворачиваясь, комплект сменной одежды, а потом с тихим стуком попадало все остальное: маленькая фляжка, краюха хлеба, два свитка и обтянутый кожей набор для письма.

— Какого хрена? — Центурион с изумлением поддел набор тростью, потом с недоверием воззрился на рекрута. — Что это за дрянь?

— Мои письменные принадлежности, командир!

— Письменные принадлежности? На кой хрен легионеру письменные принадлежности?

— Я обещал друзьям, что буду писать им.

— Друзьям? — Бестия осклабился. — Не матери, не отцу, а, смотри ты, — друзьям.

— Мой отец умер, командир.

— А ты хоть помнишь, как его звали?

— Так точно, командир. Его имя…

— Заткнись! — рявкнул Бестия. — Мне на это плевать. Был у тебя папаша или его вовсе не было, здесь ты — ублюдок. Как и все остальные паршивцы. Итак, ублюдок, гляди мне в глаза и представься.

— Мое имя Квинт Лициний Катон… командир.

— Вот что, Катон. Я знаю только два типа грамотных новобранцев. Это либо шпионы, либо придурки, воображающие, что их тут же произведут в командиры. Ты к которому типу относишься?

Рекрут вздохнул.

— Ни к тому, ни к другому, командир.

— Значит, тебе эти штуковины вроде и не нужны? — Бестия подпихнул ногой свитки к сточной канаве.

— Осторожнее, командир!

— Что ты сказал? — Центурион, занося трость, развернулся. — Что ты сейчас мне сказал? Повтори.

— Я сказал: осторожнее, командир. Один из этих свитков адресован легату.

— Легату! Чтоб мне…

Макрон не мог не ухмыльнуться, видя, как ошарашен бывалый, наперечет знающий все уловки и хитрости рекрутов центурион. Поседевший в муштре молодежи служака сталкивался и с трусостью, и с дерзостью, и с наглостью, но такое слышал впервые. Письмо? У молокососа? К легату? Откуда? Эта загвоздка сбила старого Бестию с насиженного шестка, однако, надо отдать ему должное, он быстро оправился.

— Ладно, недоумок, собери свое барахло. — Бестия ткнул тростью в сторону свитков. — Хренов болван. Только прибыл — и уже взбаламутил весь лагерь. Вот и возись с такими придурками. Да меня просто блевать от вас тянет. Ну, ты слышал, что тебе сказано? Подними все! И дай эту штуку сюда!

Пока новобранец ползал в грязи, Бестия набросился на остальных:

— Вы что вылупились? Живо разбейтесь на группы! Пошевеливайтесь! А ты погоди!

Последнее было обращено к успевшему собрать свои шмотки Катону.

Легионеры эскорта покинули строй и деловито принялись делить толпу вновь прибывших на отряды. Бестия тем временем пристально изучал поданный ему свиток. Он внимательно прочел адрес, проверил печать, еще раз перечитал адрес и задумчиво поднял глаза, гадая, как поступить. И углядел ухмыляющегося Макрона.

— Эй, Макрон! Ну-ка двигай сюда! Да пошевеливай задницей, парень!

Через пару мгновений Макрон, моргая и щурясь, стоял навытяжку перед старшим центурионом. Капли дождя, стекая по ободу шлема, попадали в глаза.

— Кажется, оно подлинное. — Бестия помахал свитком перед носом младшего командира. — Возьми его и сопроводи нашего приятеля в штаб.

— Я на дежурстве.

— Я подменю тебя до возвращения. Топай.

«Вот скотина», — мысленно выбранился Макрон. Знать не зная, чего стоит обнаруженная у молодого дурня писулька, Бестия бережет свою жопу и хочет, чтобы в случае чего выволочку за напрасно отнятое у большого начальника время получил кто-то другой.

— Будет сделано, командир, — угрюмо произнес он, принимая письмо.

— Давай, Макрон, не задерживайся надолго. Я устал, продрог и мечтаю о теплой постели.

Бестия направился к лестнице и стал подниматься наверх. Макрон проводил его мрачным взглядом и повернулся, чтобы как следует рассмотреть идиота, из-за которого он теперь будет вынужден тащиться куда-то под ледяным противным дождем. Чтобы сделать это, ему пришлось задрать голову, ибо малый был выше его на добрую половину локтя. Густые черные волосы рекрута липли ко лбу, под которым хмуро поблескивали карие, глубоко посаженные глаза. Губы юноши были плотно сжаты, но подбородок еле заметно подрагивал, непреложно свидетельствуя, что пережитое унижение все еще будоражит его.

Хотя путь от сборного пункта в Авентикуме был долгим и вся одежда красавчика извозилась в грязи, Макрону редко доводилось видеть столь отменно пошитые вещи. А тут еще дорогие письменные принадлежности и эти свитки… Нет, определенно что-то с этим малым не так. Судя по всему, деньжата ему не в диковину. Но тогда на кой ляд он собрался тянуть солдатскую лямку?

— Катон, так, что ли, тебя зовут?

— Да.

— Я тоже командир, и отвечать мне положено, как командиру, — улыбнулся Макрон.

Катон попытался принять стойку «смирно», и Макрон рассмеялся.

— Вольно, парень. Расслабься. Ты не в строю и не на плацу. По крайней мере до завтрашнего утра тебя больше не тронут. Давай-ка снесем твое письмо куда нужно.

Он мягко подтолкнул юношу в спину и зашагал рядом с ним, потом бросил взгляд на письмо и тихонько присвистнул.

— Знаешь, что это за печать?

— Так точно, командир. Печать императорской канцелярии.

— А почему имперской почтовой службе вздумалось использовать тебя как курьера?

— Не имею ни малейшего представления, командир, — ответил Катон.

— А от кого письмо, у тебя есть представление?

— Так точно, командир. От императора.

Макрон поперхнулся, едва не сбившись с ноги. Странные, чтоб им провалиться, заявляются в легион новобранцы! Интересно было бы уяснить, какого такого хрена император пересылает легату депешу через хренова сопляка? Видно, с этим молокососом и впрямь не все гладко.

Снедаемый любопытством, Макрон решил, что от него не убудет, если он станет держаться с мальчишкой повежливей.

— Извини, что спрашиваю, но зачем ты прибыл сюда?

— Зачем я прибыл сюда, командир? Разумеется, чтобы нести солдатскую службу.

— Но с чего тебе вдруг приспичило записаться в солдаты? — не унимался Макрон.

— Это связано с моим отцом, командир. Он служил императорам. Сначала Тиберию, потом Клавдию. Вплоть до своей смерти.

— И кем же он при них состоял?

Юноша не ответил, и Макрон, повернувшись, подбодрил его:

— Ну?

— Он был рабом, командир, — выдавил из себя юноша и смущенно поджался.

Вот оно что. Макрон покачал головой.

— Правда, Тиберий даровал ему вольную. Но уже после того, как я родился.

— Тяжелый случай, — сочувственно бросил Макрон, знавший, что свобода, дарованная отцу, вовсе не делает вольными его отпрысков, рожденных в рабстве. — Но надо полагать, твой отец тебя выкупил, чтобы сделать свободным?

— Никак нет, командир. По какой-то причине Тиберий не соглашался на это. Мой отец умер менее года назад и в своем завещании упрашивал Клавдия дать мне гражданство. Тот согласился, но с условием, что я в этом случае поступлю на военную службу. И вот я здесь.

— Хм-м. Не больно-то хорошая сделка.

— Я так не думаю, командир. Теперь я свободен. Свобода лучше, чем рабство.

— Ты и впрямь так считаешь? — усмехнулся Макрон.

Лично он вряд ли променял бы сытую столичную жизнь на суровые армейские будни. Солдатская доля — не сахар, не говоря уже о весьма вероятной возможности получить увечье или даже погибнуть. Впрочем, поговаривают, что очень многих вольноотпущенников именно служба впоследствии превращала в весьма богатых и знаменитых людей.

— К тому же у меня все равно не было выбора, даже если бы я и хотел его сделать, — заключил с горькой ноткой Катон.

ГЛАВА 2

Когда из темноты в круг света перед зданием штаба вступили центурион в увенчанном гребнем шлеме и юнец в замызганном дорожном плаще, стража скрестила копья. Один из охранников шагнул вперед.

— Пароль?

— Еж.

— К кому? По какому делу?

— У этого малого есть депеша, адресованная легату.

— Прошу подождать, командир. Я доложу.

Караульный исчез во внутреннем дворе, оставив странную парочку под неослабным присмотром трех здоровенных верзил из отряда личной охраны легата. Макрон, ничуть не смущенный их подозрительностью, расстегнул охватывавший его лицо ремешок, снял шлем и взял под мышку, как это предписывалось при встречах с начальством. Катон сдвинул назад свой капюшон и быстрым движением пригладил волосы. Макрон приметил, что паренек заинтересованно поглядывает по сторонам, и в душе его всколыхнулось теплое чувство. Он вспомнил себя в бытность таким же зеленым юнцом, вспомнил радостное, смешанное с неясными страхами волнение, предшествовавшее вступлению в новый, совершенно неизведанный мир. Строгий, суровый, так не похожий на мир его детства. Ожидание затягивалось, и Катон принялся отжимать плащ.

— Ты это прекрати! — строго сказал Макрон. — Нечего тут лужи разводить, это непорядок. Потом обсушишься!

Катон поднял глаза и, похоже, собрался что-то сказать, но, заметив неодобрительные взгляды охранников, опустил руки.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

— Послушай, малый, — промолвил Макрон добродушно. — Никто не упрекнет солдата в том, что у него какой-нибудь непорядок с амуницией, ежели это случилось не по его собственному небрежению и он ничего поделать не может. Но чего ему не простят, так это пустой суеты. Легионеру дергаться не пристало. Это армия, приятель. Верно, ребята?

Он повернулся к караульным, и те энергично кивнули.

— Так что заруби себе на носу: никакого мандража. Терпение и спокойствие. Привыкай стоять смирно и ждать. Вот увидишь, большую часть времени солдат только этим и занят.

Караульные понимающе хмыкнули.

Послышались шаги, к портику возвращался ходивший с докладом стражник.

— Прошу пройти со мной, командир. Вместе с мальчишкой.

— Легат примет нас?

— Не могу знать, командир. Мне приказано сопроводить вас к старшему трибуну.

Внутренний двор штабного здания был обнесен галереей. Дождевая вода, стекавшая с черепичной кровли, неслась, бурля, по дренажным канавам. Вскоре стражник ввел своих спутников в просторный зал с альковом, скрытым от взоров пурпурным занавесом, — там находился алтарь легиона. По обе стороны от него с обнаженными мечами в руках стояли двое легионеров.

Стражник повернул налево, остановился перед закрытой дверью и дважды постучал.

— Войдите, — донесся изнутри недовольный скрипучий голос.

Страж распахнул дверь, и Макрон шагнул через порог, поманив паренька за собой. Помещение напоминало пенал, оно было узким и длинным, а в глубине его стоял заваленный свитками стол, за которым сидел полный, но весьма представительный человек. Макрон знал его: это был Авл Вителлий, римский богач и прожигатель жизни, решивший, что служба в прославленном легионе позволит ему обрести политический вес. Он шевельнулся.

— Где эта депеша?

Голос трибуна был низким, нетерпеливым.

Макрон, подтянувшись, пошел к столу, Катон предпочел остаться возле жаровни. От нее ощутимо тянуло теплом, и лицо паренька озарилось легкой довольной улыбкой.

Вителлий повертел в пальцах письмо, ощупал печать.

— Ты знаешь, что там?

— Юноша говорит, что…

— Не тебя спрашивают, центурион. Ну?

— Я полагаю, там приватное письмо императора Клавдия, сэр, — ответил Катон.

Слово «приватное» не ускользнуло от внимания трибуна, и он устремил на паренька ледяной взгляд.

— И что же в нем настолько приватного, что его доставка возложена на тебя?

— Не могу знать, командир.

— Вот-вот, и я думаю, что не можешь, а потому будет лучше, если оно останется у меня. А уж я позабочусь о том, чтобы легат получил его, как только выпадет случай, Оба свободны.

Макрон без размышлений повернулся к двери, но юноша медлил.

— Прошу вернуть письмо мне, командир.

Вителлий вытаращился, Макрон торопливо схватил глупца за руку.

— Пошли-пошли, малый. Трибун — занятой человек.

— Командир, мне велено вручить письмо лично.

— Вот как? — Вителлий нахмурился, и Макрон выпрямился, готовясь принять на себя первую вспышку грозы. Но ничего страшного не случилось.

— Лично так лично, — почти ласково промолвил трибун. И, поднимаясь со своего места, прибавил: — Тебе же хуже, болван.

Он провел их по короткому коридору в приемную, где корпел над бумагами молодой, нагловатого вида красавчик. Заслышав шаги, секретарь вскинул глаза и с ленцой поднялся на ноги.

— Могу я видеть легата? — спросил лаконично Вителлий.

— Это срочно?

— Императорская депеша.

Трибун тряхнул свитком и указал на печать. Секретарь, кивнув, стукнул в обитую медными пластинами дверь и, не дожидаясь отклика, вошел в кабинет. После непродолжительной паузы дверь снова открылась, и секретарь поманил Вителлия внутрь, жестом велев остальным оставаться на месте.

Вскоре из кабинета донесся сердитый голос, слов было не разобрать, но они походили на брань, потом в приемную вышел трибун. Бледный от гнева, он одарил Макрона яростным взглядом.

— Ступайте, вас ждут, — заявил секретарь, кивая центуриону и новобранцу.

Макрон промолчал, хотя в нем все кипело от злобы. Бестия, сукин сын, похоже, чует опасность хребтом. Теперь именно ему, Макрону, не имевшему к этой истории ни малейшего отношения, придется принять на себя гнев легата, взбешенного посягательством на его драгоценное время. Уж если он так орет на Вителлия, именитого римского гражданина, то от простого центуриона не оставит и мокрого места. А виноват во всем этот хренов щенок. Макрон покосился на новобранца, невольно отметив, что тот вроде не трусит, и шагнул через порог, хотя с куда большей охотой шагнул бы навстречу целой ораве диких, свирепо завывающих галлов.

Кабинет легата подавлял своими размерами, а доминантой в нем был монументальный с мраморной черной столешницей стол, за которым восседал сам Тит Флавий Сабин Веспасиан. Оторвав сердитый взгляд от лежащего перед ним письма, он ворчливо вопросил:

— Итак, центурион, что ты здесь делаешь?

— Виноват, командир?

— Что ты делаешь здесь, хотя должен быть на дежурстве?

— Я получил приказ, командир. Мне было велено сопроводить этого новобранца в штаб.

— Велено? Кем?

— Люцием Батиаком Бестией. Он подменил меня и будет исполнять обязанности начальника караула до моего возвращения.

— Так-так. — Веспасиан хмуро наморщил широкой лоб, потом перевел взгляд на юношу. — Ты Квинт Лициний Катон?

— Так точно, командир.

— Из дворца?

— Так точно, командир.

— Мягко говоря, это не совсем обычно, — произнес, словно бы вслух размышляя, легат. — Желающих перебраться из дворца в казармы находится не так уж много. Правда, моя жена пошла на это, но даже ей трудновато приспособиться к суровости армейского быта, хотя я пытаюсь скрасить ей жизнь, как могу. Не думаю, впрочем, что и тебя тут примутся с той же рьяностью опекать, однако деваться некуда. Теперь ты — солдат.

— Так точно, командир.

— Это, — Веспасиан накрыл свиток ладонью, — всего лишь сопроводительное письмо с приблизительным описанием твоих качеств. Обычно с такими мелочами разбирается мой секретарь, поскольку у меня, как правило, есть дела поважнее, ибо я как-никак командую легионом. Можешь ты хотя бы представить себе, насколько я сейчас раздосадован тем, что должен тратить свое время впустую?

Веспасиан выдержал паузу, сверля юнца суровым взглядом, потом, уже более снисходительным тоном, продолжил:

— Однако письмо это написано самим Клавдием, а у него безусловно есть право беспокоить своих легатов даже по пустякам, и я вынужден с этим считаться. Император пишет, что в благодарность за долгую и верную службу твоего батюшки он дарует тебе свободу и желает, чтобы я зачислил тебя в свой легион на должность центуриона.

— О, — отозвался Катон.

Макрон тоже внутренне охнул. И хотя он тут же взял себя в руки и вытянулся в струну, от легата его реакция не укрылась.

— Что-то не так, центурион?

— Никак нет, командир, — ухитрился процедить Макрон сквозь плотно сжатые зубы.

— Так вот, Катон, — мягко продолжил легат. — Право же, несмотря на пожелание императора, у меня нет ни малейшей возможности назначить тебя центурионом. Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, командир. В следующем месяце будет семнадцать.

— Шестнадцать. Маловато даже для того, чтобы самому стать мужчиной, не говоря уже о том, чтобы командовать другими мужчинами, а?

— Прошу прощения, командир, но, когда Александр впервые повел свое войско в сражение, ему тоже было всего шестнадцать.

Брови Веспасиана изумленно взметнулись.

— Ты сравниваешь себя с Александром? Считаешь, что разбираешься в военном деле?

— Я изучал стратегию и тактику, командир. Знаком с трудами Ксенофонта, Геродота, Ливия и, конечно же, Цезаря.

— Вот как? И это, разумеется, ставит тебя в один ряд с великими полководцами? — Самонадеянность юноши явно забавляла легата. Он побарабанил пальцами по столу. — А вдруг и все остальные наши рекруты таковы? Что тогда будет, я не могу и представить. Армия, где каждый солдат занимается разработкой стратегических планов, а не думает лишь о том, как набить свое брюхо, это что-то невероятное. Не так ли, центурион?

— Так точно, командир, — отозвался Макрон. — У таких солдат небось и бурчало бы в лишь башке, а не в брюхе.

Веспасиан поднял брови.

— Это что, шутка, центурион? Я не терплю балагурства, особенно среди нижних чинов. Тут армия, а не театр Плавта.

— Так точно, командир. Чей театр, командир?

— Плавта, — со снисходительным видом заметил Катон. Он явно приободрился. — Этот великий драматург во многом заимствовал сюжеты своих пьес…

— Достаточно, сынок, — прервал его Веспасиан. — Прибереги это для римских салонов. Если, конечно, тебе посчастливится вернуться в столицу. А пока помолчи и послушай меня. Центурионом ты быть не можешь.

— Но, командир…

Веспасиан резко хлопнул рукой по столу, потом указал на Макрона.

— Видишь этого человека? Так вот, он — центурион. Центурион и тот командир, который привел тебя сюда из Авентикума. Как, по-твоему, они стали центурионами?

Катон пожал плечами.

— Не имею ни малейшего представления, командир.

— Ни малейшего представления? Ладно. Так вот, послушай. Этот человек, Макрон, был сначала солдатом. Сколько лет, центурион?

— Четырнадцать лет, командир.

— Четырнадцать лет. И за это время он прошел маршем через весь известный нам мир и обратно, приняв участие в одному Юпитеру ведомо скольких сражениях, битвах и мелких стычках. Он знаком со всеми видами оружия, хранящегося в арсеналах империи. Он способен пройти в день двадцать миль, причем с полной выкладкой, с пикой, с мечом. Он обучен плавать, строить дороги, мосты и форты. Но, помимо этих умений и качеств, у него есть и личные заслуги. Когда германцы обложили наш патруль на том берегу Рейна, он сумел вывести людей из окружения. Тогда, и только тогда его сочли достойным должности центуриона. А скажи, какими из перечисленных навыков обладаешь ты? Прямо сейчас, на данный момент?

Катон призадумался.

— Я умею плавать… немного.

— А ты не подумывал о карьере во флоте? — язвительно, но с некоторой надеждой вопросил Веспасиан.

— Никак нет, командир. У меня морская болезнь.

— О боги! Что ж, боюсь, одного умения плавать еще недостаточно для командования подразделением, но, поскольку у нас каждый человек на счету, я нахожу возможным зачислить тебя во Второй легион. А теперь, как у нас говорят, ты свободен. Пожалуйста, будь умным мальчиком и подожди снаружи — за дверью.

— Слушаюсь, командир.

Как только дверь за юношей затворилась, Веспасиан покачал головой:

— И куда только катится мир? Как, по-твоему, центурион, сумеем ли мы из него сделать солдата?

— Никак нет, командир, — не раздумывая, ответил Макрон. — Армия слишком опасное место для неженок.

— Рим, кстати, тоже, — со вздохом заметил легат.

Он вспомнил об участи тех, кто осмеливался высказывать свое мнение при Калигуле. Впрочем, и сейчас, при его преемнике, Клавдии, дела обстояли не лучше. Главный фаворит императора, вольноотпущенник Нарцисс, населил Рим шпионами, деловито строчившими доносы на всех, в ком видели хотя бы малейшую угрозу для новой власти. Самый воздух в столице был, казалось, отравлен ядом всеобщей подозрительности, особенно усилившейся после попытки государственного переворота, предпринятой Скрибонианом. Положение осложнялось тем, что среди недавно арестованных заговорщиков оказались и некоторые знакомцы его супруги. Сама Флавия тут, конечно же, ни при чем, однако Веспасиан в который раз пожалел о ее неразборчивости в знакомствах. Впрочем, чего еще можно ждать от женщины, выросшей в пронизанной политическими интригами атмосфере императорского двора. Как и от другого птенца, выпорхнувшего из того же гнезда, — юнца, дожидавшегося сейчас за дверью.

Веспасиан поднял глаза от стола.

— Что ж, центурион, посмотрим, что мы можем сделать для молодого Катона. Полностью ли укомплектована твоя центурия? Ты ведь, кажется, остался сейчас без помощника?

— Так точно, командир. Мой оптион умер сегодня утром.

— Хорошо. То есть хорошего тут мало, но это многое упрощает. Запишешь новичка в свою центурию и сделаешь его своим оптионом.

— Но, командир… — выдохнул изумленно Макрон.

— Никаких «но». Это приказ. Назначить мальчишку центурионом я не могу, но и пренебречь пожеланием императора тоже нельзя. Так что придется нам с тобой с этим стерпеться. Ты свободен.

— Слушаюсь, командир.

Макрон отсалютовал легату рукой, четко повернулся кругом и, печатая шаг, вышел из кабинета, хотя мысленно извергал потоки чудовищной брани. По армейской традиции центурионы сами подыскивали себе оптионов и не гнушались получать за протекцию хорошую мзду. Теперь эти денежки уплывали из рук Макрона, однако в его голове блеснула счастливая мысль. Можно ведь повернуть дело так, что мальчишка в центурии не задержится. Оступится раз-другой, потом заскулит. И запросит отставки, он ведь неженка, рохля. Слабак, которого вмиг обломает армейская жизнь.

Завидев центуриона, Катон искательно улыбнулся, и Макрон его чуть было не пнул.

— Что теперь будет со мной, командир?

— Заткнись и топай за мной.

— Слушаюсь, командир.

— Парни, я хочу представить вам нового оптиона.

Лица легионеров, находившихся в тускло освещенной немногочисленными оранжевыми светильниками столовой, ошарашенно вытянулись.

— Это… новый оптион, командир? — спросил после паузы кто-то.

— Верно, Пиракс.

— А он не слишком ли… ну, это… молод?

— Очевидно, нет, — с горечью ответил Макрон. — Император издал указ о новом порядке отбора и назначения оптионов. Теперь, чтобы получить этот чин, нужно быть долговязым, тощим и знать назубок труды греческих и латинских писак. Предпочтение отдается тем, кто сведущ в стишках или пьесках.

Солдаты недоуменно таращились на него, но Макрон был слишком сердит, чтобы снизойти до более вразумительных пояснений.

— В общем, вот он, Пиракс. Отведи этого грамотея к писцу. Пусть тот занесет его в список и выдаст опознавательный медальон. Выделишь ему место в спальне своего отделения.

— Но, кажется, новые имена в список состава центурии вносятся только рукой командира.

— Послушай, у меня и без того дел по горло, — вспылил Макрон. — Короче, это приказ. Делай, что тебе сказано, а не трепли языком.

Он стремглав вылетел из столовой и побежал по коридору к своей каморке, возле которой его дожидался Пизон с пачкой каких-то бумаг.

— Командир, это срочно надо бы подписать…

— Потом, — отмахнулся Макрон и, схватив сухой плащ, поспешил к выходу из казармы. — Я сейчас на дежурстве.

Когда дверь захлопнулась, Пизон пожал плечами и побрел дальше, недовольно бурча что-то себе под нос.

Через какое-то время прямой, как жердь, новобранец Катон сидел на верхней койке солдатского спального помещения. Задев макушкой соломенный мат, подложенный под черепицу кровли, он нервно поежился: нет ли там крыс? На груди юноши темнел медальон — небольшая свинцовая бляшка с его именем, номером легиона и имперской печатью. Эта вещица, подумал он горестно, всегда теперь будет с ним. До отставки или до гибели в одном из сражений. Тогда ее снимут служивые из похоронной команды, довольные тем, что труп удалось опознать. Уткнув подбородок в колени, Катон опечаленно размышлял, как ему выпутаться из этой кошмарной истории. Каморка, тесно заставленная солдатскими койками, если и отличалась от подсобных чуланчиков дворцовых конюшен, то далеко не в лучшую сторону.

А сами солдаты!

Просто животные, их по-иному нельзя и назвать. Пьяные, дурно пахнущие, непрерывно рыгающие. Катон с трудом сдерживал тошноту, когда ему их — одного за одним — представляли. Они, в свою очередь, по всей видимости, тоже не знали, как к нему относиться. С одной стороны, он был для них вроде начальником, с другой, каждый из них полагал, что справился бы с обязанностями помощника центуриона много лучше, чем какой-то столичный молокосос. Последнее явственно проступало во всех неприязненных взглядах.

А говорили эти скоты лишь о том, кто трахнул больше девиц, убил больше варваров, дальше всех плюнул или громче всех бзднул. Усилием воли Катон заставил себя слушать все это не морщась, потом, выждав достаточно приличное время, свесился с койки и вежливо поинтересовался, не покажет ли кто ему его комнату. Все разговоры мгновенно прервались, все лица в помещении обратились к нему, и только тут до него вдруг дошло, насколько он влип.

ГЛАВА 3

Ближе к вечеру, когда сумерки сделались гуще и легкий морозец начал пощипывать щеки, Катон притащился в казарму. Там было тихо, но, закрыв дверь, юноша понял, что он не один, и ощутил укол раздражения. Он так ждал конца этого невероятно долгого дня, и вот даже теперь не имел возможности хоть немного побыть в одиночестве. Пиракс сидел на своем лежаке и штопал форменную тунику. Когда Катон, не раздеваясь, вскарабкался на свою койку, он поднял голову.

— Нелегкий денек выдался, а, новичок?

— Да, — буркнул Катон, не желая вступать в разговоры.

— Дальше будет еще хуже.

— Да ну?

— Думаешь, справишься?

— Да! — решительно ответил Катон. — Справлюсь. Обязательно справлюсь.

— Сомневаюсь. — Пиракс покачал головой. — Ты слишком хилый. Я даю тебе месяц.

— Месяц? — сердито спросил Катон.

— Ага. Месяц, если ты не дурак. Если дурак, может выйти и больше.

— О чем вообще ты говоришь?

— Да о том, что в твоем присутствии здесь нет ни капли смысла. Не из того теста ты слеплен. Хилый слабак, вот ты кто. И тут ничего не изменишь.

— Мне скоро семнадцать.

— Это не в счет. Дело не в возрасте, а в крепости тела. Ахнуть не успеешь, как Бестия обломает тебя.

— Не обломает! Скорей я умру!

— Может, дойдет и до этого. — Пиракс пожал плечами. — Вряд ли кто-нибудь опечалится.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Да так, ничего. — Пиракс снова пожал плечами и вернулся к оставленному занятию, аккуратно — стежок за стежком — накладывая на разрыв ровный шов.

Катон, разалевшийся от волнения и стыда, невольно залюбовался сноровистыми движениями его рук. Конечно, некоторые рабы при дворце тоже в случае надобности занимались починкой одежды, но тем не менее штопка считалась преимущественно женской работой, и то, что мужчина умеет так ловко управляться с иголкой, казалось чем-то весьма необычным, похожим на фокус.

А намек Пиракса был ему очень понятен. Заняв должность оптиона, он, Катон, волей-неволей нажил себе кучу врагов. Да и центурион Бестия, похоже, его невзлюбил, и хуже того — даже кое-кто из новобранцев. В первую очередь это относилось к молодчикам из перуджийской тюрьмы, с ними Катон столкнулся еще в дороге. В их вожаки мало-помалу выдвинулся приземистый, бочкоподобный детина, отличавшийся столь редкостным безобразием, что сотоварищи тут же дали ему прозвание Пульхр.[1] Урод только скалился, обнажая огромные зубы. На одном из переходов Катон оказался непосредственно позади этого малого, и тот на привале вдруг обернулся и потребовал передать ему фляжку. Вроде бы мелочь, но в тоне Пульхра звучала такая угроза, что фляжка словно сама собой выскользнула у Катона из рук. Пульхр, смачно чмокая, сделал несколько энергичных глотков, а потом стал угощать вином приятелей.

— Ты хочешь пить? — осклабился он. — Тогда забери у меня свою баклагу.

— Отдай мне ее.

— Возьми сам.

Вспомнив об этом, Катон снова вспыхнул, и его совесть вновь потребовала ответа, как в этом случае повел бы себя настоящий мужчина? Надо полагать, настоящий мужчина без промедления наградил бы обидчика тумаком. Правда, этот поступок шел бы вразрез со здравым смыслом, ведь осмелиться выступить против этой гориллы мог только тот, кто сложен по меньшей мере из кирпичей. К тому же громила вдруг резко подался вперед, и Катон инстинктивно отпрянул, отчего все вокруг рассмеялись, а проходящий мимо легионер, оценив ситуацию, молча забрал у Пульхра фляжку и для острастки ткнул смутьяна тупым концом копья. Пульхр плюнул в его сторону, а Катону, растерянно вертевшему в руках пустую посудину, мрачно пообещал:

— Поквитаемся в лагере, парень. — Он выразительно позвенел кандалами. — Как только их снимут с меня.

Но по прибытии в крепость всех новобранцев взяли в ежовые рукавицы, и Катон стал надеяться, что Пульхр забыл про него. Он, правда, старался держаться от перуджийцев подальше, отворачивал от них голову, прятал глаза, а когда дневная муштра закончилась, тут же покинул плац, отчаянно сожалея, что не сумел обзавестись по дороге друзьями. Другие рекруты быстро разбились на приятельские кружки, а он в это время перечитывал вирши Вергилия. И дочитался до того, что остался один.

Один. Без поддержки, без помощи. Катон отвернулся к стене. Глаза его вдруг предательски защипало, он уткнулся носом в грубую, набитую соломой подушку, содрогаясь от беззвучных рыданий и кляня всех своих самодовольных наставников-греков со всей их дурацкой влюбленностью в пышные словеса. Зачем, скажите на милость, они столь рьяно ее ему прививали? Разве может поэзия защитить человека от всего этого скотства, от происков самодурствующего начальства и от кулаков наглого и безмозглого перуджийца? Нет, нет и нет.

Пиракс, склонив голову набок, прислушался, проворная игла в его руках застыла над швом. Он понял природу доносящихся сверху всхлипываний и сочувственно покачал головой. В армию, как правило, идут парни крепкие — уже закаленные, тертые, умеющие постоять за себя. Однако и им поначалу приходится нелегко, а что же взять с этого бедолаги? Совсем сопляк еще и вдобавок — неженка, куда ему до других? Правда, кое-кто все-таки полагает, что солдатчина может делать мужчин из маменькиных сынков, но чаще все оборачивается много хуже.

Паренек наверху всхлипнул снова.

— Эй! — хрипло окликнул Пиракс. — Что с тобой? Ты мне руку сбиваешь.

Катон пошевелился.

— Я что-то расчихался. Прости.

— Ага, — кивнул Пиракс. — Это бывает. Это немудрено в такую погоду.

Катон утер лицо уголком грубого солдатского одеяла, делая вид, что сморкается.

— Кажется, все.

— Стало малость полегче?

— Да, — отозвался Катон благодарно, потом спросил, чтобы поддержать разговор: — Где остальные?

— В столовой. Играют в кости. Я тоже пойду к ним, как только закончу с шитьем. Хочешь пойдем туда вместе? Посидим, поболтаем с парнями?

— Нет, спасибо. Мне нужно поспать.

— Дело твое.

— Скажи-ка… — Катон неожиданно повернулся и свесил голову вниз. — Этот центурион… Бестия. Он и впрямь такой скот, каким кажется?

— А ты как думаешь? Бестия всегда бестия. Его за глаза у нас так и зовут. Но будь спокоен, ты у него не один. Он всех новичков гоняет до полусмерти.

— Всех? — с сомнением переспросил Катон. — Но мне почему-то перепадает гораздо больше, чем остальным.

— А ты чего хочешь? — буркнул Пиракс, затягивая концы узелка, чтобы тут же скусить их зубами. — Ты в лагере всего один день, а уже получил назначение, которого тут ждут годами.

Катон внимательно оглядел собеседника.

— Тебе это неприятно?

— Конечно. Ты ведь еще совсем сосунок.

Укол попал в цель, лицо юноши вспыхнуло, и он мысленно благословил царящий в помещении полумрак.

— Это решение легата. Я его ни о чем не просил.

— Просил не просил… все равно непорядок. Эта должность… она требует опыта, знаний, смекалки, а за что, объясни, ее дали тебе? Может быть, за прекрасные глазки?

Юноша вновь покраснел.

— Меня… поощрили. И вовсе не за прекрасные глазки, а за заслуги отца.

— Ха! Поощрили!

Высказавшись таким образом, Пиракс отложил в сторону превосходно заштопанную тунику.

— Кстати, — сказал он уже от дверей, — ты смотри, не засни там… в одежде. Бестия терпеть не может неаккуратных солдат. А раз уж у него на тебя зуб, дело совсем худо. Постарайся хотя бы не давать ему повода для лишних придирок. Дошло?

— Да, дошло.

— Ну, тогда… спокойной ночи, слюнтяй.

— Я не слюнтяй, — огрызнулся Катон, но дверь за Пираксом уже закрылась. Глаза юноши также стали слипаться, однако он не позволил сну одолеть себя и, резко вскинувшись, сел, нашаривая усталыми пальцами застежки на боку кожаной безрукавки. Пиракс прав. Муштра в лагере начиналась прямо с утра. Завтра ни свет ни заря его опять сгонят с койки и выпихнут на улицу, в строй таких же новоиспеченных солдат.

Так и вышло. Спозаранку, еще в сумраке полусонных новичков построили, и они под моросящим, колючим дождем побрели к вещевому складу, чтобы надолго, если не навсегда, распроститься с последними свидетельствами своей былой принадлежности к штатскому миру и облачиться в легионную униформу.

— Прошу прощения, — пискнул, волнуясь, Катон. И повторил чуть потверже: — Прошу прощения.

Кладовщик оглянулся через плечо.

— Что тебя беспокоит, приятель?

— Эта туника… она мне вроде бы… малость великовата.

Легионер рассмеялся.

— Нет, приятель. Туника в порядке. Она — правильная, а вот ты — не очень. Это армия. И один размер тут годится для всех.

— Но ты взгляни! Это же просто нелепо!

Катон потряс подолом мешковатой туники, слишком просторной и едва доходящей ему до колен.

— Она с меня свалится, намотается на ноги. Неужели на складе ничего больше нет?

— Нет. Ты приладишься к ней.

— Как? — Катон не верил своим ушам. — Я ведь не сделаюсь ни толще, ни ниже. Прошу, найди мне что-нибудь подходящее.

— Ты что, не понимаешь хорошего обращения? Сказано тебе, тут не столичное ателье. Бери, что дают ничего другого не будет.

В складской каморке заскрипел стул, и на пороге ее возник крепкий дородный мужчина.

— Что, пропади вы все пропадом, тут за крик?

Вот кто здесь главный, догадался Катон и приосанился, чувствуя, что каптерщик получит сейчас хорошую взбучку. В римских лавках тоже попадались нерадивые продавцы, но обращение к хозяину резко меняло все дело.

— Я пытаюсь втолковать этому человеку…

— Да кто ты такой, чтоб тебе провалиться? — взревел интендант.

— Квинт Лициний Катон. Оптион шестой центурии, четвертой когорты.

Толстяк озадаченно сдвинул брови, потом хохотнул.

— Оптион, говоришь? Как же, как же, наслышан. Ну, и чего же ты хочешь от нас… оптион?

— Я всего лишь хочу, чтобы мне поменяли тунику. На другую — поуже и подлинней.

— Дайка я посмотрю. — Интендант с демонстративной дотошностью ощупал тунику, встряхнул, поднес к свету, пробежался пальцами по грубым стежкам. — Да, — заключил он, кивнув головой. — Это стандартная воинская туника. И притом очень добротная. Тебе повезло.

— Но…

— Заткнись! — Интендант, не глядя, швырнул Катону тунику. — Забирай эту хреноту и лучше не зли меня, гребаный выскочка!

— Но…

— И называй меня командиром, сопляк!

Катону каким-то чудом удалось удержаться от взрыва.

— Так точно, командир, — выдавил он из себя.

— Вот и прекрасно. Забирай свое барахло.

Интендант повернулся и только тут заметил собравшуюся у каморки толпу. И новобранцы, и старослужащие легионеры с большим интересом наблюдали за представлением. Здоровяк подбоченился.

— А вам чего надо здесь, идиоты?

Толпа вмиг рассеялась, и Катон остался у стойки один. Кладовщик ушел и через минуту вывалил перед ним ворох остального обмундирования. Помимо пары шерстяных штанов в него входили желтая кожаная безрукавка, плотный красный плащ, водонепроницаемый, с меховой подстежкой, и подкованные железными гвоздями, грубо стачанные сапоги. Кладовщик придвинул к Катону оловянную плошку и указал на покрытую воском табличку.

— Поставь здесь метку или подпишись.

— А что это?

— Твое согласие на добровольную сдачу своей гражданской одежды.

— Что?

— Солдату не положено иметь при себе гражданское платье. Переодевшись в армейскую форму, ты отдашь то, в чем ходил до этого, нам. Мы продадим твои шмотки на местном рынке и отдадим тебе выручку. Не всю, конечно, но большую часть.

— Я не согласен! — воскликнул Катон.

Кладовщик обернулся к каморке.

— Подожди! — Катон скрипнул зубами. — Дай табличку. Я ее подпишу. Но зачем продавать все? Оставь мне хотя бы обувь и плащ. Он совсем новый.

— Новобранцам положено носить униформу. Ничего штатского иметь в казарме не разрешается. А на складе тоже нет лишнего места. Но я обещаю, что мы не продешевим. Ты будешь доволен, сынок.

Однако Катону почему-то стало казаться, что лично ему эта сделка особых богатств не сулит.

— Как я могу быть уверен, что ты меня не обманешь?

— Уж не хочешь ли ты обвинить в нечестности товарища по оружию? — с издевательским негодованием возопил кладовщик.

Катон вздохнул и стал раздеваться, потом натянул на голое тело тунику. Сидела она на нем хуже некуда и, вдобавок, не прикрывала колен, напоминая рабочее одеяние римских шлюх, трущихся возле рынков и цирков. Форменные штаны тоже были сплошным наказанием, кожа под ними невыносимо зудела, кроме того, чтобы они не свалились, их пришлось завязать на бедрах узлом. Тяжеленные армейские сапоги тоже не добавили ему бодрости. Шляпки гвоздей, какими они были подбиты, немилосердно клацали при ходьбе, и многие новобранцы тут же принялись шаркать подошвами по полу, высекая снопы искр из каменных плит. Склад мгновенно наполнился топотом и радостным гоготом, пока вспышку неожиданного веселья не погасил высунувшийся из своей норы интендант.

Когда сапоги были зашнурованы и завязаны, Катон натянул через голову тяжелую, похожую на панцирь, кожаную безрукавку. Жесткая, стоящая коробом, она не давала нагнуться, и ему с огромным трудом удалось дотянуться до ремешков крепления на боках. Воюя с ними, он краем глаза заметил, что на правом плече его что-то белеет, но тут же об этом забыл.

В складском помещении на миг потемнело, через порог шагнул центурион Бестия. Какое-то время он стоял, пренебрежительно постукивая кончиком трости по наголенникам, потом рявкнул:

— Смирно!

Гомон и гогот вмиг прекратились, новобранцы попятились к стенам. Бестия презрительно фыркнул:

— В жизни не видел столько никчемного неповоротливого бабья. Ну-ка, девочки, живо на улицу! Там посмотрим, как с вами быть.

Рассвет разогнал тучи, моросящий дождь прекратился, и сквозь туманную пелену проглянуло солнце. Утренний воздух был свежим, бодрящим, и Бестия с удовольствием втянул его в грудь. Военный лагерь начинал жить привычной, хлопотливой дневной жизнью, пора и ему заняться муштрой новичков.

Что-что, а гонять распустех Бестия любил и с наслаждением играл роль грубого, сурового, жесткого, как кремень, отца-командира, время от времени подпуская нотки заботливости в площадную брань. Он хорошо знал, что постепенно эти молокососы станут и впрямь тянуться к нему, как к отцу. Правда, не все, но таких ожидала очень и очень невеселая жизнь.

Бестия оглядел ряды новобранцев, и его грозный пристальный взгляд тут же уперся в долговязого недоноска, что был на голову выше других. Он вмиг признал в нем позавчерашнего грамотея и, поморщившись, выкрикнул:

— Ты! — Трость его, описав в воздухе полукруг, поддела нашивку на плече умника. — Ты, сукин сын, «У меня есть письмо»! Что это за хреновина, а?

Катон вздрогнул.

— Не могу знать, командир.

— Не можешь знать? А почему же, тупица? Сколько ты пробыл в лагере? День? Полтора? И все еще не разбираешься в знаках различия? — Он сердито нахмурился. — Какой же ты после этого, в задницу, будешь солдат?

— Я не знаю, командир. Я…

— Не сметь пялиться на меня! — заорал Бестия, брызжа слюной. — Подними свои зенки. И смотри только прямо перед собой! Всегда! Ты меня понял?

Катон вытянулся и отчеканил:

— Так точно, командир.

— А теперь отвечай, какого хрена ты нацепил знак оптиона?

— Я оптион, командир.

— Что? — взревел, опешив, центурион. — А ты не бредишь? Где это слыхано, чтобы хренов молокосос за ночь дослужился до оптиона?

— Вообще-то меня произвели в оптионы еще вчера, командир, — ответил Катон.

— Сегодня, значит, оптион, завтра центурион, послезавтра трибун, а потом кто? Император?

— Прошу прощения, командир, — произнес тихо стоявший позади Бестии инструктор. — Этот малый и впрямь оптион.

— Кто? — Бестия ткнул пальцем в Катона. — Этот хилятик?

— Боюсь, что так, командир. Внеочередным назначением он занесен в списки нижних чинов по приказу легата. — Инструктор протянул центуриону покрытую воском табличку.

— Квинт Лициний Катон. Оптион, — прочел Бестия вслух и повернулся к задохлику: — Вот, стало быть, что за письмо ты привез! От своих долбаных покровителей в Риме? Ну так знай, тут они тебе не помогут. Будь ты хоть тысячу раз оптион, но на плацу к тебе будут относиться точно так же, как к остальным. Понял?

— Так точно, командир.

— А на деле, — Бестия доверительно подался вперед, — ты теперь будешь взят на заметку, засранец. Должность тебе досталась не по заслугам, и я лично стану приглядывать, как ты оправдываешь свое назначение.

Он развернулся, привстал на носках и проорал замершим новобранцам.

— Первый урок, бабье. Основа основ: стойка «смирно». Десятники уже расставили вас в четыре шеренги. Запомните, кто где стоит. И всякий раз по команде строиться занимайте свои места. Без толкотни и без суеты. Вы — легионеры, а не стадо баранов. Стойка «смирно» для невооруженных солдат выглядит так.

Бестия опустил свою трость, выпятил грудь и застыл, отведя плечи назад, вскинув подбородок и плотно прижав к бедрам руки.

— Все видели? — спросил он после паузы. — А сейчас поглядим, как это выйдет у вас.

Новобранцы принялись неуклюже копировать его позу. Все очень старались, и это понравилось Бестии. Как только десятники заставили самых тупых подобрать животы, он почти довольным тоном продолжил:

— Следующий урок. Взгляд солдата в строю должен быть устремлен лишь вперед. Не вверх, не вниз, не в сторону, вашу мать, а вперед! Что бы ни случилось. Когда я говорю: что бы ни случилось, понимать меня нужно буквально. Ваши глаза должны оставаться недвижным, даже если перед строем пройдется сама Венера в сопровождении целой оравы голозадых девиц. Понятно? Я вас спрашиваю, понятно?

Новобранцы вздрогнули и что-то выкрикнули, но очень невнятно и вразнобой.

— Громче! Не слышу, мухи сонные! А ну-ка еще раз!

— Так точно! — проорали солдаты.

— Уже лучше. — Бестия улыбнулся. — Вы теперь не какой-нибудь сброд, а единое целое, зарубите себе на носу. И делать отныне вы все будете как один: ходить, говорить, даже думать. Сейчас мы отправимся в оружейную. Ну-ка, с левой ноги и все разом — вперед шагом марш! Левой! Правой! Левой! Правой! Ать-два-три! Ать-два-три!

Подчиняясь команде, новобранцы, поджимаемые с флангов десятниками, зашагали по плацу. Все они опять очень старались, хотя мало кому из них удавалось держать четкий строй. Катон, впрочем, мог бы приладиться к общему ритму, но ему сильно мешал преуспеть в том шагающий впереди Пульхр, коротконогий и, как медведь, косолапый. «Мы с ним слишком разные, чтобы двигаться слаженно», — подумал Катон и тут же, словно в подтверждение своей мысли, задел носком сапога лодыжку мрачно сопящего перуджийца.

— Дерьмо! — злобно вскричал тот, сбившись с шага. — Осторожней, ублюдок!

— Молчать! — приказал один из десятников. — Никаких разговоров в строю! Эй, жирный боров, проснись! Иначе я буду гонять тебя до вечерней поверки!

Плотный, приземистый Пульхр быстро выправил шаг, но, улучив мгновение, прошипел:

— Ты заплатишь за это, приятель.

— Извини, — прошептал покаянно Катон.

— Засунь свои извинения себе в жопу.

— Это вышло случайно.

— Дерьмо!

— Но…

— Заткни свою пасть, не то будет хуже.

«Ну и видок у этих ребят», — беззлобно подумал Макрон, наблюдая за суетой в оружейной. Новобранцы, получившие боевые кинжалы, кольчуги и шлемы, очень приободрились, но тут же скисли, когда им выдали деревянные тренировочные мечи.

— Все время одно и то же, а? — усмехнулся он, глянув на старика-ветерана.

— А, сосунки, — махнул рукой тот. — Много спеси и мало мозгов. Все, как один, обалдуи.

— Можно подумать, ты был в их годы другим? — возразил Макрон, поднося к губам чашу.

— Я уж не помню. — Сцевола коротко сплюнул. — Скажи-ка мне лучше, зачем ты пришел? Я тебя вижу раз в год, не чаще. Последний раз, когда мы с тобой выпивали, ты числился рядовым, а теперь — фу-ты ну-ты! — центурион, хрен доссышь до макушки. — Он поднял голову. — Ежели ты приперся покрасоваться, то попал не туда. Тут таких петушков видали-перевидали.

— Что ты, старый, — Макрон улыбнулся. — Я и в мыслях того не держал. Разве я не могу прийти просто так? Посидеть, поболтать, оказать тебе уважение?

— Оказать уважение! — презрительно фыркнул Сцевола. — Не хитри, я ведь знаю, каким ветром тебя сюда занесло.

— И каким же?

— Думаю, ты хотел бы взглянуть на реестр заказов.

— Вовсе нет. — Макрон поднял фляжку и долил вина в обе чаши. — Я ничего и не слышал про этот реестр.

— Значит, ты один такой в легионе. — Сцевола шатнулся, но ухватил свою чашу твердой рукой и осушил ее, не пролив ни капли. — Все тут крутятся, но я молчу. Приказ есть приказ, понимаешь?

— Да, приказ есть приказ, — согласился с глубокомысленным вздохом Макрон, делая вид, что уже перебрал, хотя пил лишь для виду. — Сниматься с места, такая возня… хотя, знаешь, эта Германия давно мне обрыдла. Зимой стужа, летом жарища, а вместо вина тут все хлещут какое-то пойло.

Последнее заявление имело целью подчеркнуть тот факт, что он, Макрон, потчует старика не какой-то галльской кислятиной, а отменным фалернским. Сцевола промолчал, но покосился на свою чашу, и Макрон тут же наклонил над ней горлышко фляги.

— Куда бы нас ни отправили, надеюсь, там с выпивкой будет получше.

— Ха! — фыркнул Сцевола. — Пользуйся тем, что здесь есть. Там у нас и бурды, пожалуй, не будет.

— Совсем? — деланно ужаснулся Макрон.

— Скорее всего, — буркнул Сцевола, потом, внезапно вскочив на ноги, заорал: — Эй, жердяй, ты как держишь меч? Ну-ка возьми его за эфес, или получишь хорошую взбучку!

Макрон с недобрым предчувствием повернулся. Так и есть, отличился не кто иной, как его долбаный оптион, он, идиот, стоял, держа меч под мышкой.

— Но, командир. Это же не настоящий меч. Он деревянный.

— На твое счастье, болван. Иначе ты располосовал бы себе весь бок и руку.

Центурион Бестия протиснулся сквозь толпу.

— Что тут у вас? Опять ты, сосунок? Ну, в чем дело сейчас? Меч не того размера?

— Никак нет, командир. Просто он деревянный. Это не настоящий меч, командир.

— Не настоящий? Конечно, не настоящий. Это не настоящий меч, потому что ты не настоящий солдат. Как и все остальные.

Бестия набрал воздуху в грудь и обратился ко всем новобранцам:

— Может быть, некоторые из вас, как и этот прыткий молокосос, тоже сообразили, что оружие вам выдали не боевое. Это потому, что до настоящего вы еще не доросли. Дай вам боевое оружие, и вы моментально покалечите как себя, так и друг друга. А мы не хотим, чтобы вы выполняли за наших врагов их работенку. Прежде чем получить настоящий меч, нужно научиться держать в руках деревянный. И не просто держать, но относиться к нему с почтением. То же самое относится и к копью, хотя оно и тупое. Возможно, кое-кому из вас только что выданное оружие покажется непомерно тяжелым. Привыкайте, учебное оружие и впрямь вдвое тяжелей боевого. Нам нужно развить крепость в ваших руках, и мы ее разовьем, зато вам в бою будет легче. А сейчас пристегните ваши мечи к поясам. Да не слева, а справа, болваны! И нечего пялиться, на левом боку мечи носят лишь командиры. Копье берут в правую руку, щит — в левую, запомните это накрепко, идиоты! И, как только управитесь, живо бегите на плац! Помните, что последний будет наказан!

«Яснее ясного, кто это будет», — подумал Макрон и повернулся к Сцеволе.

— Славное было винцо, — сказал с сожалением тот, вертя в руках оловянную чашу.

Фляжка была почти пуста, но Макрон без сожаления слил старику весь остаток, сам удовольствовавшись мутной жижей со дна.

— О чем это мы сейчас говорили? — спросил, удовлетворенно чмокнув, Сцевола.

— О выпивке. Ты сказал, что там, куда нас направляют, хорошей выпивки нет.

— Правда? Я так сказал? — Старик поднял брови.

— Беда, если на восток, — вскользь заметил Макрон. — У азиатов точно выпивкой не разживешься. Сами они, как я слышал, дуют перебродившее молоко. Не знаю, правда, как насчет этого в Иудее?

Он испытующе глянул на старика. Тот развел руками:

— Я тоже не знаю, пьют там или не пьют. Хотя везде должны пить. Люди есть люди.

Макрон раздраженно поморщился. Разговорить хитрого старика оказалось трудней, чем склонить к соитию девственницу-весталку. Он, уже практически ни на что не надеясь, решил зайти с другого конца.

— Скажи хотя бы, ты не намерен заказать туники потоньше?

— А с чего бы? — Сцевола поморщился. — Кому, глядя на зиму, нужна эта хрень?

Макрон досчитал в уме до пяти, потом взмолился:

— Послушай, Сцевола. Не говори мне вообще ничего, только шепни название края. А я обещаю, что никому о том не скажу. Ни единой душе. Даю тебе слово.

— Конечно, — улыбнулся Сцевола. — Пока к тебе не подкатятся с фляжкой вина и ты не размякнешь. Нет, парень, как я уже говорил, приказ есть приказ. Легату желательно сохранить до поры место нашего нового назначения в тайне.

— Но почему?

— Скажем, из прихоти. — Старый хрен усмехнулся. — Ну, мы с тобой поболтали, пора и за дело. Веспасиан уже к вечеру хочет отдать реестр интендантам. Мне очень не поздоровится, если я его подведу.

— Что ж, — с горечью произнес, поднимаясь, Макрон. — Как говорится, спасибо на том.

— Не за что, — лучезарно заулыбался Сцевола. — Заглядывай, я всегда тебе рад.

Макрон не ответил и пошел к двери.

— Эй, Макрон, — окликнул старик.

— Что?

— Если все же надумаешь заскочить, не забудь прихватить с собой фляжку такого винца. Оно пришлось мне по вкусу.

Макрон стиснул зубы и, тяжело ступая, вышел из оружейной.

ГЛАВА 4

Веспасиан поднялся на подиум в полном парадном облачении генерала. Серебристый нагрудник, шлем и поножи ослепительно сияли в лучах полуденного солнца, красный плюмаж и плащ колыхались на слабом ветру. Стоявшие за его спиной знаменосцы держали жезлы. Один был увенчан золотым римским орлом, второй — барельефным изображением Клавдия. Последнее, по мнению Катона, имело какое-то сходство с любившим одновременно поговорить и поесть императором Рима, но в большей степени льстило ему. Под орлом висел квадрат красной кожи с отливающей золотом надписью «Август».

Новобранцы стояли молча, проникаясь торжественностью момента. Плечи их были расправлены, животы втянуты, подбородки, как и положено, вскинуты. Благоговейный восторг ощущал и Катон, хотя учебные щиты по-прежнему казались ему крышками больших плетеных корзин, а древки копий — палками метел. Легат между тем принес в жертву богам двух петухов и по окончании церемонии омыл руки. Вытерев их шелковой салфеткой, он повернулся к замершему в ожидании строю.

— Я, Тит Флавий Сабин Веспасиан, волей императора Клавдия легат Второго легиона Августа, совершив должный обряд и уверившись в благосклонности богов ко всему, что должно здесь свершиться, прошу собравшихся принести клятву верности легиону, сенату и народу Рима, воплощением коего, телесным и духовным, является персона императора Клавдия. Итак, легионеры, вскиньте ваши копья и повторяйте за мной.

Двести копий взметнулись вверх, и солнечный свет заиграл на их сверкающих наконечниках.

— Пред ликами богов Капитолия, Юпитера, Юноны и Минервы…

— Я клянусь беспрекословно выполнять все приказы…

— Отданные мне волею сената и народа Рима…

— Воплощением коего служит персона императора Клавдия…

— И торжественно клянусь…

— Защищать штандарты моего легиона и моей центурии…

— До последней капли крови!

Когда отгремело последнее эхо присяги и на плацу воцарилась мертвая тишина, Катон ощутил в горле стесняющий дыхание ком. Данная клятва в одно мгновение сделала его другим человеком. Он не принадлежал отныне к числу обычных граждан империи, ибо с этого момента ему предстояло жить по иным, особым законам. Легат теперь по своей прихоти был волен послать его, Катона, на смерть, Катону же надлежало повиноваться ему без каких-либо вопросов и колебаний. Новый порядок существования предусматривал готовность каждого из новоиспеченных легионеров в любой момент отдать свою жизнь за золотое изваяние, насаженное на деревянный шест.

С одной стороны, эти мысли пугали, с другой, пробуждали в душе горделивое чувство почти мистической причастности к некоему исключительно мужскому единству.

По жесту Веспасиана Бестия приказал своим подопечным поставить копья на землю.

— Итак новобранцы, — произнес легат с долей пафоса в голосе, но почти доверительным тоном, — теперь вы легионеры. Вы вступили в воинское подразделение, славное своими традициями, и я буду требовать, чтобы каждый из вас эти традиции неукоснительно чтил. Каждый день, каждый час, каждый миг на протяжении всех последующих двадцати шести лет службы. Предстоящие месяцы будут для вас нелегкими, о чем, я уверен, вам уже не преминул сообщить центурион Бестия. — Легат коротко улыбнулся. — Однако помните — эти трудности необходимы для превращения вас в солдат, которыми сможет гордиться империя. Римский легионер — самый дисциплинированный и закаленный воин во всем известном нам мире, а это значит, что вы должны сделаться людьми особой породы, носителями несгибаемого римского духа, все остальное придет. Сейчас, — он опять улыбнулся, — я вижу перед собой разношерстную публику, селян, горожан. Большинство из вас волонтеры, но есть и такие, что попали сюда не совсем по доброй воле. Знайте же, каким бы ни было ваше прошлое, это ваше личное дело, армии оно не касается. Теперь вы солдаты, и оценивать вас, награждать или наказывать, будут именно как солдат. Но кроме того, вам повезло. Вам посчастливилось вступить в легион накануне великих событий, которые несомненно оставят в истории яркий, незабываемый след.

Услышав это, Катон навострил уши.

— В будущем тех из вас, кто с честью пройдет все испытания, станут славить как победителей, как людей, отважившихся заглянуть за границу известного мира и утвердить римский порядок там, где сегодня царствуют хаос и дикость. Пусть эта мысль вдохновляет вас, заставляя с еще большим рвением и прилежанием осваивать воинскую науку. Вы в хороших руках. Трудно найти человека, более сведущего в обучении новичков, чем центурион Бестия. Я же со своей стороны ничуть не сомневаюсь в том, что на избранном вами поприще служения великому Риму каждого из вас ждет успех.

«Говорил, говорил и обделался», — подумал Катон, удрученный банальностью заключительного напутствия. Веспасиан кивнул Бестии и, сопровождаемый знаменосцами, сошел с подиума на плац.

— Командир! — отсалютовал ему Бестия, потом повернулся к строю. — Итак, бабье, до сего момента я с вами, можно сказать, нянчился, но теперь пусть никто никаких поблажек не ждет. Теперь вы мои — с костями и потрохами! Занятия начинаются после обеда, и горе тому, кто осмелится опоздать. Р-разойдись!

Все вторая половина дня была отдана беспрерывной муштре. Новобранцев гоняли, не давая присесть. Ноги и руки Катона сделались ватными, а в голове стучало одно: только бы выдержать, только бы добрести до своей койки и забыть обо всем, погрузившись в спасительный сон.

Однако когда он, валясь с ног, дополз до казармы, забыться оказалось не так-то просто. Новые ощущения, перевозбуждение, тоска по прошлому и тревога за завтрашний день не позволяли заснуть, несмотря на усталость. Голова шла кругом от мыслей. Катон непрерывно ворочался, пытаясь устроиться поудобнее на тоненьком тюфяке, брошенном поверх жесткой деревянной решетки. Бессонница усугублялась и тем, что дощатые перегородки не заглушали взрывов хохота, доносившихся из столовой. Не помогла и подушка, под ней было душно, а шумы она не приглушала ничуть. Когда же наконец мышцы страдальца расслабились, а дыхание перешло в слабый храп, его сильно встряхнули чьи-то грубые Руки. Ошарашенно вскинувшись, Катон увидел шапку жирных черных волос и щербатый оскал перуджийца.

— Пульхр?

— У твоих ножек, бастард!

— А… который час?

— Плевал я на время. Давай вставай, нам нужно утрясти одно дельце. — Пульхр схватил Катона за шиворот и стащил с койки на пол. — Я пришел бы пораньше, да долбаный Бестия по твоей милости заставил меня драить нужник. Это ведь ты, говнюк, сбил меня с шага, разве не так?

— Я не нарочно. Это вышло случайно.

— Ну а я пришел сюда не случайно и собираюсь кое-что сделать с тобой. Тогда мы будем квиты.

— Что ты хочешь сказать? — нервно спросил, поднимаясь с пола, Катон.

— А вот что. — Пульхр вынул из-под плаща тонкий с коротким лезвием нож. — Небольшой порез будет напоминать тебе, что досаждать мне не стоит.

— Но… зачем же! — воскликнул Катон. — Я и так обещаю больше тебя не тревожить!

— Обещания забываются. Зато шрамы… — Пульхр подкинул нож на ладони и снова поймал. — Твоя рожа будет напоминать и тебе самому, и другим, что со мной лучше не связываться.

Катон забегал глазами по спальне, но дверь была далеко. Тут ему в уши врезался взрыв солдатского смеха. Если крикнуть погромче…

— Только пикни, — прошипел, сообразив, о чем он думает, Пульхр. — Только попробуй, и я тебе вообще кишки выпущу.

С этими словами он подался вперед. Однако Катон, осознав, что нападение неизбежно, в отчаянии метнулся навстречу громиле и мертвой хваткой вцепился в запястье волосатой ручищи, сжимающей нож. Пульхр, никак не ожидавший от него такой прыти, попытался высвободиться, но безуспешно.

— Отпусти! — зашипел он. — Отпусти, недоносок, дерьмо!

Вместо ответа Катон вонзил зубы в запястье противника. Пульхр вскрикнул и инстинктивно взмахнул свободной рукой. Удар отбросил Катона на чью-то койку, в голове его вспыхнуло белое пламя. Пульхр со злобой и удивлением оглядел начавший кровоточить укус.

— Ну все! — произнес он негромко и двинулся к койке. — Теперь тебе точно каюк!

Неожиданно дверь распахнулась, впустив в спальню широкую полосу света.

— Что за хрень тут творится? — прорычал изумленно Макрон. — Никак драка?

— Никак нет, командир! — отчеканил, вытянувшись, Пульхр. — Мы с ним друзья и практикуемся в приемах рукопашного боя.

— Друзья? — с сомнением спросил Макрон. — Тогда что у тебя с рукой?

— Ничего страшного, командир. Мы увлеклись. Случайная ссадина.

Катон с трудом поднялся на ноги. Его так и подмывало выложить все очень вовремя заглянувшему сюда центуриону, но он твердо знал: доносчики нигде не в чести.

— Да, командир. Все правильно. Мы с ним друзья.

— Хм. — Макрон поскреб подбородок. — Ладно, друзья так друзья. Но ты, оптион, мне сейчас нужен, так что твоему другу придется уйти.

— Есть, командир! — бойко откликнулся Пульхр. — До завтра, Катон.

— Пока, Пульхр.

— Завтра попрактикуемся снова?

Катон натянуто улыбнулся, и Пульхр ушел, оставив его наедине с ухмыляющимся Макроном.

— Так, значит, это твой друг, а?

— Так точно, сэр.

— Я бы на твоем месте заводил друзей с куда большим разбором.

— Так точно, сэр.

— Но я здесь не затем. Нам надо поговорить. Идем-ка со мной.

С этими словами Макрон вышел из спальни и вперевалочку направился в административное крыло здания. Катон, все еще взбудораженный, шел за ним.

Дружелюбным жестом центурион пригласил юношу в свой кабинет, где стояли два рабочих стола. Стол побольше был совершенно чист, тогда как стол поменьше покрывали стопки папируса и вощеных табличек.

— Туда, — Макрон указал на табурет, придвинутый к большому столу, и Катон сел на него, а центурион опустился на стул.

— Выпьешь? — спросил Макрон снимая с полки две чаши. — У меня неплохое винцо.

— Благодарю, командир.

Макрон наполнил чаши и откинулся на спинку стула. За день он уже успел приложиться к заветной баклажке не раз и потому пребывал в отличнейшем настроении. Опыт, правда, ему подсказывал, что хорошее настроение вечером — это завтрашнее похмелье, но, похоже, богам вина и богам здравомыслия никогда не дано столковаться.

— Пей, сынок, и послушай меня. Раз уж ты оптион, тебе нужно чем-нибудь этаким заниматься. Для начала я хочу поручить тебе помочь Пизону с бумагами. Если поставить тебя перед строем, ребята со смеху лопнут. Конечно, по званию ты выше их, но, надеюсь, сам понимаешь, что до командования еще не дорос. Согласен?

— Так точно, командир.

— Со временем, когда ты обучишься… тогда поглядим. Но сейчас, в любом случае, мне нужен не строевой помощник, а толковый писец. Утром Пизон покажет тебе, что тут к чему, а после муштры ты приступишь.

— Да, командир.

— Ну а сейчас тебе не помешает поспать. Можешь идти.

— Благодарю, командир.

— И… ты это… ну, в общем, не кисни. Человек так устроен, что везде приживается. Не давай себе слабины, и все устаканится.

— Есть не давать себе слабины, командир.

ГЛАВА 5

Время для новобранцев теперь полетело с ужасающей быстротой. Казалось, что сутки просто не могут вместить в себя все, что требовала от них армейская жизнь, а положение Катона осложнялось, помимо постоянных придирок Бестии, еще и тем, что после выматывающей все силы муштры он попадал под начало Пизона. А ведь ему, как и всем новичкам, приходилось ухаживать за своей амуницией. У Бестии были глаза орла, мгновенно замечавшие любое пятнышко грязи, порванный ремешок или разболтанное крепление. Для провинившегося это кончалось или нарядом на изнурительные работы, или тесным знакомством с тростью отца-командира. Как вскоре понял Катон, обращение с ней являлось своего рода искусством: хитрость тут состояла в том, чтобы причинить разгильдяю сильнейшую боль, но не нанести при том мало-мальски серьезных увечий. Бестия с новобранцами безусловно не нежничал, но и не собирался превращать их в калек. Он нещадно лупил «долбаных недоносков», однако ни разу никому ничего не сломал и не выбил. Катон старался не попадать ему под руку, но однажды все-таки оплошал: забыл застегнуть ремешок своего шлема. Центурион в ярости, налетел на него и сорвал шлем с его головы, чуть не оторвав заодно и ухо.

— Вот что случится с тобой в бою, тупой олух! — проорал он ему в лицо. — Какой-нибудь хренов германец сшибет с тебя твой гребаный шлем и раскроит мечом черепушку. Ты этого хочешь?

— Никак нет, командир!

— Лично мне наплевать, что с тобой станется. Но я не допущу, чтобы деньги римских граждан, честно платящих налоги, расходовались впустую только потому, что в армию попадают такие ленивые, бестолковые ублюдки, как ты. Конечно, одного остолопа легко заменить другим, потеря невелика, но убитый солдат — это еще и пропавшее снаряжение, а оружие и доспехи стоят немало монет.

Прежде чем Катон успел собраться с ответом, Бестия размахнулся и хлестко ударил его по плечу. Рука вмиг онемела, пальцы разжались, плетеный щит упал на землю.

— В следующий раз, когда ты забудешь застегнуть шлем, я приложусь к твоей набитой дерьмом башке! Ясно?

— Так точно, командир! — выдохнул Катон.

Каждое утро, по сигналу оглашавшей своим пением всю округу трубы, новобранцы вскакивали, одевались и выбегали на плац. После утреннего осмотра следовал завтрак, состоявший из каши, хлеба и вина, разливавшегося по плошкам недовольным столь ранним подъемом дежурным. После завтрака начиналась муштра. Вбив в солдат навык принимать стойки «смирно» и «вольно», десятники принялись отрабатывать с ними повороты налево, направо, кругом, затем перешли к более сложным маневрам. Бестиева трость не знала отдыха, зато новички научились довольно сносно смыкать и размыкать в движении строй, разворачиваться из колонны в фалангу и наоборот, выстраиваться боевым клином или сбиваться в единое целое, прикрываясь щитами.

После обеда легче не становилось — начиналась тренировка выносливости, включавшая в себя длительные марш-броски. Новобранцев в полном снаряжении гоняли вокруг лагеря, раз за разом наращивая темп. Бестия заводил колонну в ворота, лишь когда стены крепости начинали подергиваться быстро темнеющей мглой. Поначалу многие сбивались с ноги, отставали, а то и просто падали в грязь, но командирская трость возвращала им бодрость, и они снова вливались в ряды сотоварищей, чтобы продолжить изнурительный бег.

После памятной стычки в казарме Катон столь усиленно принялся уклоняться от соседства с компанией перуджийцев, что это стало бросаться в глаза. «Нет, ты не трусишь, — говорил он себе. — Просто предельно ясно, что Пульхр тебя измолотит. Так не лучше ли не давать ему шансов на то и таким образом восторжествовать над задирой морально?» Логика выкладок была безупречной, однако Пульхр никакого морального ущерба вроде не чувствовал, а в глазах остальных новобранцев при встрече с Катоном начинали светиться пренебрежение и неприязнь.

— Тебе придется схватиться с ним, — сказал Пиракс, когда они на двоих распивали купленную в складчину бутылку вина.

Катон закашлялся.

— Эй. Ты в порядке?

Катон кивнул.

— Да. Просто оно слишком кислое… это вино.

Пиракс посмотрел в свою чашу, сделал глоток, потом заключил:

— С вином все нормально.

— Может быть, мне напиться? — принялся рассуждать вслух Катон. — Тогда я не буду чувствовать боли, он легко одержит победу, мне достанется пара ударов, и делу конец.

— Конец-то конец, но я на твоем месте не слишком бы надеялся, что он так просто отвяжется. Я таких парней знаю. Отлупит раз, поймет, что это ничем ему не грозит, и будет проделывать то же самое снова и снова. А избегать драки и вовсе не дело, — это и его раззадоривает, да и другим показывает, что ты трусишь. Нет, надо сойтись с ним по-настоящему, так, чтобы ему тоже досталось. Вот тогда он от тебя от вяжется. Может быть.

— Может быть? Это все, на что я могу надеяться? Влезть в драку, дать себя измочалить, а потом ждать, что решит этот Пульхр? А вдруг он надумает колотить меня дальше?

Пиракс пожал плечами.

— Вот спасибо! Вот уж помог так помог.

— Я просто сказал тебе, как обстоят дела, сынок.

Катон покачал головой.

— Должен быть какой-то другой выход. Какой-нибудь способ разобраться с ним без прямой схватки.

— Может быть. — Пиракс снова пожал плечами. — Но только, что бы ты ни затеял, не тяни с этим, пока над тобой не стал потешаться весь легион.

Катон растерянно заморгал.

— А меня что, держат за труса?

— А ты чего ожидал? Такое создается впечатление.

— Но я не трус.

— Спорить не буду. Может, и так, раз ты утверждаешь. Но лучше тебе это доказать.

Дверь открылась, и с ледяным порывом ветра в столовую вошло несколько легионеров. Пляшущий свет жаровни позволил рассмотреть их лица; все были из другой центурии. Они огляделись по сторонам, потом демонстративно сели на лавку в дальнем конце помещения. Пиракс быстро допил свое вино и встал.

— Мне пора.

— С чего бы? — удивился Катон. — Вина еще много.

— Верно. Но мне нужно думать о своей репутации, — сухо сказал Пиракс и прибавил: — Помни, что я сказал, не тяни.

Пиракс ушел. Катон уставился в свою чашу, а когда поднял глаза, то поймал взгляд одного из забредших в столовую чужаков. Тот тут же потупился и повернулся к товарищам, но Катону уже было ясно, зачем они здесь. Парни явились полюбоваться на невиданную диковину. Труса, назначенного на пост храбреца.

Он встал, надел плащ и торопливо вышел на плац. Щеки его обжег легкий морозец, ночное небо затягивали тонкие, опушенные лунным сиянием облака. На какой-то миг их красота отвлекла Катона от горестных размышлений, но потом перед его внутренним взором снова встал Пульхр. Он помрачнел, вполголоса выругался и зашагал к штабному крылу.

Пульхр Пульхром, однако он был отнюдь не единственной его заботой. Если все дни Катона занимала безжалостная муштра, то большинство вечеров ему приходилось проводить в кабинете Макрона, где под началом Пизона он начал мало-помалу вникать в жизнь небольшого армейского подразделения с канцелярской ее стороны. Старый служака ведал перепиской центурии, счетными книгами и послужными списками легионеров. Последние заводились на каждого из солдат, и туда заносились все сведения о них. Эти списки пестрели заметками о болезнях, перенесенных тем-то или тем-то бойцом, и о ранениях, полученных им в походах, а также об отпусках, краткосрочных и длительных, о боевых наградах, о поощрениях и дисциплинарных взысканиях, о вычетах за питание и т. д. и т. п.

Сегодня Катону было поручено составить обширный запрос от центурии в интендантское ведомство, он довольно быстро справился с поручением, и Пизон принялся за проверку положенного ему на стол документа. Потрескивали дрова в очаге, Пизон одобрительно хмыкал, сухой, лаконичный стиль новобранца был ему по душе. Более того, ключевые фразы запроса ясно давали понять, что, хотя документ вышел из канцелярии какой-то центурии, но все в нем изложенное поддержано куда более высоким начальством.

Дверь распахнулась, и в комнату, потирая озябшие руки, вошел Макрон. Он подсел к очагу, протянул ладони к огню и улыбнулся. В воздухе тут же распространился легкий запах вина.

— Холодная ночь, командир, — улыбнулся ответно Пизон.

— Еще какая! — кивнул Макрон. — Как дела у нашего новичка?

— Замечательно, командир. Даже просто отлично. — Пизон посмотрел на Катона. — Со временем ему многое можно будет доверить.

— Полагаешь ли ты, что этот малый может при случае тебя подменить?

— Я этого не сказал, командир. Ему еще нужно многому научиться, но задатки у него для того точно есть. Я как раз просматриваю составленный им запрос. Вот, взгляни, как тут все аккуратно и четко.

Макрон покачал головой.

— В другой раз. Я, собственно, в нем и не сомневался. Как-никак он из Рима, имеет столичное образование. Это ему сейчас здорово помогает, так ведь, Катон?

— Да, командир, — ответил тот с легким недоумением.

— Вот и прекрасно. — Макрон побарабанил пальцами по колену. — Но пришел я сюда с другой целью. Писанина — дело, конечно, ответственное, но придется тебя от нее оторвать. Завтра утром намечается рейд в одно варварское поселение. Тамошний вождь отрезал римскому сборщику налогов язык. Похоже, этот смутьян связан с вольными дикими племенами и хочет переметнуться на ту сторону Рейна. Так или иначе, Веспасиан посылает третью когорту, чтобы арестовать зарвавшегося вождя, а заодно конфисковать все имеющееся в селении золото, серебро и драгоценные камни. В возмещение ущерба, нанесенного римлянину и римской казне. — Он покривился. — Мы тут вроде бы ни при чем, однако одного из центурионов третьей когорты сегодня лягнул мул. Да так, что беднягу без сознания отнесли к лекарям, а его оптион, как назло, приболел еще раньше. Мне приказано взять под начало оставшуюся без командиров центурию, а тебе пора набираться командирского опыта. Короче, ты едешь со мной.

— О! Будет сражение, командир?

— Сомневаюсь. А что?

— Просто мы еще не упражнялись с настоящим оружием.

— Ну, не беда. Возьми, чего не хватает, у кого-нибудь из ребят, хотя в этом походе боевое оружие вряд ли понадобится. Эти германцы драться не будут: как увидят легионеров, так отдадут что угодно, лишь бы мы поскорее ушли. Мы просто маршем добежим до селения, произведем арест, реквизируем, что сумеем найти, и уйдем. К ночи уже будем дома.

— К ночи? — Катон не сумел скрыть разочарования, поскольку надеялся, что эта вылазка к варварам отдалит его от не менее дикого перуджийца хотя бы на несколько дней.

— Не переживай, сынок, — добродушно сказал Макрон, неверно истолковав возглас Катона. — Чего-чего, а схваток на твоем веку будет достаточно, это я могу твердо тебе обещать. Однако отрадно, что ты так рвешься в бой. Какой прок от пугливых солдат, ведь война — это наша работа.

Катон заставил себя улыбнуться.

— Так точно, командир.

— Вот и славно! — Макрон ободряюще потрепал его по плечу. — Встретимся у северных ворот на рассвете. Будь в полном вооружении, в плаще и с провизией на день.

— Так точно, командир. Тогда, если никто тут не против, я бы лег сегодня пораньше.

Макрон повернулся к писцу.

— Ну, разумеется! — улыбнулся Пизон. — Первый боевой марш, это не шутка. Завтра тебе понадобятся все силенки. Иди, отдыхай.

После того как дверь за юнцом затворилась, центурион посмотрел на писца.

— Ну, что скажешь?

— У него есть дар к канцелярской работе, твердый почерк, хорошая память. — Пизон умолк.

— Но? — поднял брови Макрон.

— Но, как в солдате, я в нем не уверен. Малыш слишком мягок.

— А чего же ты хочешь от парня, выросшего во дворце? В тепле, в сухости, на всем готовом? Но, заметь, большинству таких и недели в армии не продержаться, а он терпит, не ноет. Телесной закалки ему, может, и недостает, но все это возмещается крепостью духа. Сдается, в конце концов мы сумеем выковать из него полезного для армии человека.

— Тебе видней, командир.

— Мне-то видней, но ты так не думаешь, а, Пизон?

— Честно говоря, нет, командир. Усердие и терпение хороши в кабинете, но солдату приходится воевать, а одной силой духа много не навоюешь. — Пизон помолчал и добавил: — Поговаривают, что он трус.

— Да, я тоже слышал что-то такое. Но слухи есть слухи. За большинством из них кроме злословия ничего не стоит. Нам нужно дать пареньку шанс.

Пизона вдруг осенило.

— Вот оно что, командир. Выходит, дельце ожидается не такое уж плевое.

— Сам ведь знаешь, Пизон, каковы эти германцы: им только дай повод подраться. Я и вправду не думаю, что нас ждет серьезная заваруха, но кое-кого столкнуть лбами придется. А мне это даст возможность посмотреть, как поведет себя мой оптион.

— Если то, что о нем говорят, справедливо хотя бы наполовину, он задаст драла.

— А об заклад побиться не хочешь? — улыбнулся Макрон. — На пять сестерциев? Я знаю, ты можешь себе это позволить.

— Я-то могу, командир. Можешь ли ты?

— Пять сестерциев. — Макрон, игнорируя насмешку, поплевал на руку. — Ставлю пять на то, что Катон устоит. Ну, отвечаешь?

Помешкав секунду, Пизон хлопнул по ладони центуриона.

— Пять, говоришь? Пусть будет пять.

ГЛАВА 6

Холодная ночь подернула весь римский лагерь белым налетом. Пять сотен легионеров третьей когорты в тяжелых зимних плащах деловито строились по центуриям. Кусачий морозец давал себя знать, из ртов притопывающих ногами и потирающих руки солдат вырывались клубочки пара. Они отпускали шуточки и добродушно переругивались с бойцами других когорт, пришедшими поглазеть на вынужденных куда-то тащиться товарищей и весьма довольными тем, что на сей раз этот жребий их миновал. Командиры центурий стояли чуть поодаль от рядовых, и Катон без труда высмотрел среди них плотную фигуру Макрона.

— Это твой парень? — спросил сосед.

Макрон кивнул.

— Больно уж он молод для оптиона.

— Посмотрим, — буркнул Макрон и пошел к остановившемуся невдалеке грамотею. Нескладному, долговязому, в плохо сидящем плаще и безобразно короткой тунике.

Он медленно обошел вокруг юноши, потом толчком руки заставил его задрать подбородок, чтобы проверить, застегнут ли удерживающий шлем ремешок.

— Сойдет. Так вот, пока мы не вернемся в лагерь, держись строго рядом со мной. Не смей отходить от меня ни на шаг. Ни вправо, ни влево. Ты понял?

— Так точно, командир.

— А сейчас двигай к шестой центурии, последней в строю. Жди меня там.

— Командир?

— Что еще?

— Нам еще долго стоять тут?

— Тебе уж не терпится? — Макрон покачал головой. — Не долго, парень, мы просто ждем трибуна.

Один из центурионов плюнул на промерзшую землю.

— Ручаюсь, этот ублюдок еще в постели.

— Сомневаюсь, — отозвался Макрон. — Небось уже залезает в седло и видит себя несгибаемым римским героем. Легат неспроста поручил командование ему. Вителлию надо хоть где-нибудь отличиться. Дельце-то плевое. Такое трудно испортить.

— Макрон, старина, ты недооцениваешь штабных крыс. Они могут испоганить все что угодно. Верь не верь, но их головы растут прямо…

Откуда растут головы у штабных офицеров, Катон не услышал, ибо уже подходил к шестому по счету штандарту.

— Ты оптион Макрона? — спросил знаменосец.

— Да.

— Он говорил, что у него новый парнишка, но мы и думать не думали, что это настолько буквально.

Катон покраснел, не зная, что тут сказать.

— Ты, малый, держись поближе к центуриону да ко мне, и все будет в порядке, — посоветовал знаменосец и взял штандарт поровней.

К штандартам своих центурий двинулись и остальные оптионы, переговариваясь с солдатами и выравнивая ряды. Неожиданно, как по сигналу, на плацу воцарилось молчание, когорта подобралась и, готовая выступить, замерла. Солнце расчистило витавший над головами туман и омыло колонну слабо-оранжевым светом.

Легионеры, коченея от холода, ждали, томительные минуты текли и текли.

Наконец за их спинами послышался стук конских копыт, и Катон, повернувшись, увидел приближавшегося к когорте всадника — в красном плаще, с высоким плюмажем над шлемом. Завидев его, центурионы неторопливо разошлись по центуриям. Вителлий рысцой проехал мимо колонны и без какой-либо заминки направил коня в проем спешно открытых ворот. Прозвучала команда, и ведущая центурия тронулась с места, за ней поочередно потянулись другие. Когда арьергард пятой центурии пришел в движение, Макрон приосанился, досчитал в уме до десяти и проревел: «Шагом марш!»

Катон, уже вышколенный бесконечной муштрой, автоматически отреагировал на приказ и легко взял ритм марша. Подбитые гвоздями солдатские сапоги гулко грохотали по каменным плитам плаца, однако за пределами крепости топот сделался приглушенней, хотя темп движения не замедлился ни на миг. Солнце еще не успело набрать высоту, и от шагающих в ногу солдат на опушенную инеем пустошь ложились длинные тени. Грунтовка была неровной, изрезанной колеями, но это пока не мешало ходьбе, ибо за ночь дорожная грязь промерзла и затвердела. Несмотря на холод и легкий мандраж, Катон внутренне радовался тому, что уходит от лагеря все дальше и дальше, ведь там оставались и Бестия с его тростью, и Пульхр. Целый день, подумать только, целый огромный день он будет недосягаем для них.

Голова колонны перевалила через небольшую возвышенность, и, когда шестая центурия поднялась на нее, Катон бросил через плечо взгляд на крепость. Он увидел длинную стену, над которой теснились красные черепичные крыши внутренних зданий и к которой снаружи лепилась масса пристроек — кабачков, лавок, борделей и просто лачуг. Темневшая впереди линия обозначала собой край пространства, отвоеванного римскими инженерами у древнего, раскинувшегося по всей Германии леса — там мрачно и грозно вздымались высокие сосны и могучие вековые дубы. Вступая под их сень, Катон невольно поежился, вспомнив об участи трех римских легионов, которых честолюбивый и храбрый, но слишком самонадеянный военачальник Вар около тридцати лет назад завел в такие же дебри. Более пятнадцати тысяч римлян сложили там тогда головы и были брошены германцами гнить в угрюмом сумраке, под пологом плотно переплетенных ветвей.

Когда кроны деревьев сомкнулись над тропой окончательно, солдаты притихли. Многие принялись настороженно озираться по сторонам, и Макрон мог их понять. Здешний лес, темный, угрюмый, непроницаемый, был им чужд и враждебен, ибо ничуть не походил на живописные рощи цивилизованных мест. Да и что с них взять, если даже сами варвары боялись забредать в эту глушь, где, по их представлениям, обитала всякая нечисть и блуждали души не обретших достойного погребения мертвецов. И сама тропа, точнее просека, по которой маршировала когорта, была прорублена отнюдь не туземцами, а римлянами, но те, видать, тоже побаивались беспросветной чащобы, поскольку проложенная ими тропа даже отдаленно не напоминала прямые, как стрелы, дороги Рима. Она прихотливо петляла среди толстых древесных стволов, ясно давая понять, что порубщики торопились покончить с работой и не тратили время на раскорчевку особенно гиблых участков, а обходили их стороной.

Время шло, сумрак над головами сгущался все более, и Катон, ощутив, как вдоль хребта его проскользнула струйка холодного пота, решился нарушить молчание.

— Командир?

Макрон, размеренно шагавший по промерзшей земле, повернул голову.

— В чем дело, парнишка?

— Далеко ли еще до деревни, командир?

— Ты хочешь знать, когда мы выберемся из чащи? — улыбнулся Макрон.

— Да, командир.

— Через несколько миль деревья вокруг поредеют, а к полудню мы доберемся до места. Не беспокойся, все эти заросли только кажутся страшными, а на деле они вполне безобидны.

— Но… вдруг на нас нападут?

— Нападут? — усмехнулся Макрон. — Кто? Уж не те ли придурки, к которым мы собрались наведаться? Боязливые, простодушные землепашцы? Да им это и в голову не придет. Конечно, есть и воинственные германцы, но ближайшие шайки таких варваров шастают по тому берегу Рейна, а это от нас далеко. Так что успокойся, малыш, а то наши девочки начнут нервничать. — Макрон ткнул пальцем в легионеров, и те насмешливо загоготали. Катон покраснел и умолк.

Когда наверху наконец стало нет-нет да и поблескивать солнце, непреложно свидетельствуя, что чащоба заканчивается, солдаты несколько приободрились, и вскоре над неуклонно ползущей к своей цели колонной вновь повисло облако привычного для таких переходов бездумного гомона. Слышались шутки, смех и беззлобная брань.

Мало-помалу лес расступился, и колонна вытекла на освещенную зимним утренним солнцем открытую местность. Теперь вокруг потянулись примитивные, сложенные из торфяных брикетов лачуги, над которыми вились струйки дыма. Но ни людей, ни скота возле них видно не было, хотя откуда-то издали доносилось отдаленное блеяние и мычание. Редкие, не успевшие убраться с дороги селяне останавливались и молча смотрели на римлян. На их темных морщинистых лицах нельзя было прочитать ничего.

— Дружелюбные ребята, а? — заметил знаменосец.

— Похоже, мы им не в диковинку, — отозвался Катон. — Я представлял их себе не такими.

— А какими же ты их себе представлял?

— Рослыми, злобными и воинственными. Так говорят о них в Риме.

— Так и есть, — сказал знаменосец. — Их воины именно таковы. А это всего лишь мирные землепашцы. Они везде одинаковы. Страшатся солдат и стараются не высовываться. За каждой дверью, — он кивнул на хижину, мимо которой они проходили, — сидит целиком все семейство и молится, чтобы мы поскорее прошли.

Тут от головы колонны по цепочке прошел приказ встать. Легионеры замерли, ожидая дальнейших приказов. Вскоре центурионов кликнули к командиру когорты, и Макрон, находившийся дальше всех от места сбора, припустил туда легкой рысцой. Вителлий ожидал подчиненных на гребне возвышенности, и Катон предположил, что, перевалив его, дорога пойдет вниз. Совещание было недолгим, и центурионы опять побежали к своим бойцам. Увидев вопрос в глазах знаменосца и оптиона, Макрон улыбнулся.

— Нужное нам поселение находится за возвышенностью. Трибун хочет обойтись без лишней шумихи. Он берет с собой только первую центурию. Остальные должны выстроиться на гребне, у всех на виду. Для вразумления тех, кто решит заартачиться.

— А почему мы идем не все, командир? — спросил Катон. — Зачем нам делить отряд?

— Потому что таков его приказ, парень, — отрезал Макрон, но тут же смягчился. Все-таки оптион, при всей своей неопытности, задал вполне разумный вопрос. — Трибун не хочет слишком уж раздражать местных жителей. Мы просто возьмем под стражу их заправилу, соберем ценности и уйдем. Если к ним нагрянет большой отряд, они могут перепугаться и наделать глупостей.

— Наделать глупостей? Но… каких?

— Хрен их знает, — лаконично ответил Макрон и пожал плечами, давая понять, что тема закрыта. — Не думаю, что кучка крестьян может набросится на регулярную римскую когорту. Но в любом случае приказ есть приказ. А! Дело пошло! Ступай-ка на место.

Вителлий во главе первой центурии исчез за холмом, а остальные подразделения потекли вправо и влево по его гребню. Шестая центурия, выждав, когда они разойдутся, заняла место в центре полукольца, и Катон, державшийся, как ему было велено, возле центуриона, оказался перед солдатским строем, глубиной в четыре шеренги и развернутым по фронту на сто шагов. Дорога дальше, как он и думал, плавно сбегала по пологому склону к излучине вытекавшей из леса реки.

Размер поселения его поразил. Он ожидал увидеть жалкую кучку кособоких лачуг, обнесенных убогим плетнем, но вместо этого его взору предстали сотни вполне добротных, где каменных, где деревянных, строений, окруженных заполненным водой рвом и высоким земляным валом. По обе стороны от закрытых ворот дыбились две башни, господствовавшие над узким подъемным мостом. От гребня холма и до моста было добрых полмили, и, пока когорта перестраивалась, первая центурия успела преодолеть лишь половину этого расстояния. На первый взгляд казалось, что поселение почти не отреагировало на появление римских солдат, лишь две-три фигурки с явной ленцой поднялись на оборонительный вал поглазеть на пришельцев.

Все выглядело так мирно, что бойцам резерва было позволено перекусить, и солдаты полезли в свои вещевые мешки. Катон тоже достал полоску вяленой говядины и вонзил зубы в жесткое, но весьма пахучее мясо. Поход по морозцу пробудил в нем аппетит, и он энергично работал челюстями, не забывая при том любоваться развернутой перед ним панорамой. Неожиданно внимание его привлекло движение на дальней стороне поселения. Три фигурки с копьями и щитами бежали к лесной опушке. Юноша обернулся и увидел, что там, где минут пять назад едва курились тощие струйки дымков, теперь к ясному небу поднимается густой столб грязновато-серого дыма.

— Командир! — окликнул он Макрона. — Взгляни-ка!

— Что?

— Там, командир! — Катон показал пальцем, где. — Там бегут люди. Вооруженные люди.

— Да, бегут, — согласился Макрон.

— Что нам следует теперь делать?

— Делать? — Макрон призадумался. — Да ничего. Они слишком далеко, чтобы что-нибудь предпринять. К тому же их всего трое.

— Может быть, нужно доложить о них трибуну?

— Нет смысла, — пожал плечами Макрон.

Катон умолк, наблюдая, как трое вооруженных людей пересекают поле и исчезают среди деревьев. Вителлий тем временем подвел центурию к мосту, переброшенному через ров, и повелительно взмахнул рукой. Кому он махнул, видно не было, но ворота тут же открылись, и центурия прошла внутрь поселения, чтобы скрыться из виду среди тесно стоящих строений и вскоре вынырнуть на большой площади, доминантой которой являлся большой каменный дом. Остановив перед ним колонну, Вителлий в сопровождении двух солдат двинулся к его главному входу, где их уже поджидала вышедшая на крыльцо высокая женщина с длинными льняными волосами. Хотя до вершины холма, разумеется, не долетало ни слова, да и видимость на таком расстоянии оставляла желать лучшего, однако можно было понять, что между трибуном и рослой селянкой затеялся спор.

— Я думал, командир, что нас послали арестовать их вождя, — заметил Катон.

— Так оно и есть, малый, — с досадой отозвался Макрон. — Я не пойму, зачем он зря тратит время? Зимой темнеет рано, и каждым светлым часом надо бы дорожить. — Он уставился на небо, увидел, что солнце уже посматривает в сторону горизонта, и заключил: — Мало радости маршировать домой в темноте.

Катон непроизвольно оглянулся на темневший вдалеке лес. «Если там страшновато и днем, — подумал он, — то что говорить о ночи?»

— Командир, если стемнеет, не лучше ли нам обойти эту чащу?

Макрон покачал головой.

— Слишком далеко. Кроме того, если понадобится, мы будем освещать себе путь факелами. Ты ведь не боишься, а, парень?

— Никак нет, командир.

— Вот и молодец. Продолжай в том же духе, — сказал Макрон с облегчением и чуть было не прибавил: «Береги мои денежки, обормот!»

Внизу, в поселении, спор завершился тем, что Вителлий взмахнул рукой и два солдата заломили женщине руки. Группа легионеров ворвалась в большое здание и очень скоро вернулась, отягощенная весьма вместительным сундуком. Поставив добычу рядом с трибуном, солдаты двинулись к следующему строению и вломились туда.

— Похоже, вождь, за каким мы явились, смекнул, что его ждет, и вовремя смылся, — заметил Макрон с демонстративным зевком. — Эта бабенка его не заменит, зачем она нам?

— Возможно, она из тех краль, какие трибуну по вкусу, — заметил вполголоса знаменосец. — Говорят, он знает в них толк.

— Это его личное дело, но лучше бы он не тратил служебное время на баб. А тем паче — мое. Да еще в эту жуткую стужу.

— Командир! — вдруг воскликнул Катон. — У ворот что-то творится! Кажется, их закрывают! Взгляни!

И действительно, крепостные ворота по непонятной причине стали медленно закрываться, а узкий подъемный мост с той же неспешностью пополз вверх. Центурион ощутил, как по спине его побежали ледяные мурашки, не имеющие ничего общего с начинающим задувать ветерком. Он перевел взгляд на площадь, но легионеры первой центурии, по-видимому ни о чем не подозревая, продолжали обшаривать дом за домом. Потом его внимание привлекло слабое, едва уловимое движение за дальним краем деревни. Лес, темнеющий там, словно бы начал отбрасывать предзакатную тень. Но этого быть никак не могло, ведь солнце стояло еще высоко, и потом лучи его били в спину когорты.

— Катон! Глаза у тебя помоложе. Что там происходит? Центурион ткнул рукой в сторону дальнего леса.

Какое-то время Катон колебался, ибо плавающее над низиной марево смазывало все очертания. Однако очень скоро размытые тени стали обретать некую четкость.

— Думаю, командир… это люди. Вооруженные. — Он с тревогой посмотрел на Макрона. — Германцы?

— А кто же? — буркнул Макрон. — Кому тут быть, кроме них?

— А как же наши… в деревне? — не унимался Катон. — Они ведь их не видят.

— Я знаю, парень. Знаю.

Все больше и больше солдат замечали опасность, по строю пошел встревоженный гул.

— Тихо, там! — взревел Макрон. — Заткнитесь и стойте смирно!

Привычные к дисциплине легионеры беспрекословно повиновались. К дороге, пыхтя, приблизился оставленный ускакавшим трибуном за старшего командир второй центурии Квадр.

— Макрон! Ты их видишь?

— Да.

— Не лучше ли нам спуститься с холма и присоединиться к своим?

— Нам было приказано стоять здесь, — решительно возразил Макрон. — И никуда не двигаться без сигнала трибуна.

— Так-то оно так, но боюсь, что оттуда не видна эта свора. — Квадр ткнул пальцем в сторону быстро шагавших к деревне германцев.

— Если мы спустимся, то тоже будем в ловушке, — сказал Макрон. — Надо предупредить их и ждать.

Квадр посмотрел на товарища, потом кивнул и, сложив чашкой ладони, выкрикнул:

— Знаменосцы! Тревога! Дайте сигнал!

Пятеро знаменосцев пяти резервных центурий, высоко вскинув штандарты, принялись конусообразно вращать их. Макрон опять посмотрел на деревню. Солдаты первой центурии, ни о чем не подозревая, продолжали вытряхивать ценности из домишек селян.

— Ну же, ну же! — бормотал Квадр. — Кто-нибудь! Гляньте же вверх… идиоты!

Наконец один из солдат указал копьем на гребень холма, и Вителлий поворотился в седле. На какой-то момент он застыл, потом привстал в стременах и что-то крикнул своим подчиненным. Солдат, первым заметивший тревожный сигнал, умчался с площади и вскоре появился на одной из надвратных башен. В тот же момент двери домов распахнулись, и на улицы поселения высыпали люди, окружая римский отряд. Легионеры, сомкнув щиты, стали пятиться назад, к воротам. Варвары принялись осыпать отступавших градом камней, но в воздух взлетели копья. Их острия поразили около полудюжины нападавших, остальные ретировались в проулки. Центурия без потерь покинула площадь и на какое-то время скрылась из виду.

Зато германцы, выбежавшие из леса, были теперь видны достаточно хорошо.

— Сколько их?

— Три, может, четыре тысячи, — предположил Квадр.

Макрон покачал головой:

— Нет, это слишком. Скорей всего, три.

— Вителлию надо бы поторопиться.

— До них еще добрых две мили. У трибуна достаточно времени, чтобы пробиться через ворота и подняться сюда.

— Ну поднимется он, а что потом?

— Не знаю, — Макрон пожал плечами. — Это решать ему. Наше дело — ждать, а там будет видно.

Катон с изумлением воззрился на двух командиров. Как могут они сохранять такое спокойствие, в то время как их товарищам грозит гибель, да еще прямо у них на глазах? И когда когорте предстоит столкновение с шестикратно превосходящим ее в численности врагом!

Ему вдруг отчаянно захотелось с криком «Спасайся, кто может!» пуститься стремглав наутек, однако он, стиснув зубы, подавил в себе этот порыв. Отчасти из стыда, отчасти из боязни в одиночку плутать потом по ужасному лесу. Катон шмыгнул носом, потом нервно проверил, на месте ли меч, и, покосившись на командиров, затих.

На одной из надвратных башен тем временем произошла стычка. Кучка варваров набросилась на посланного туда Вителлием легионера. Римлянина пронзили копьями и сбросили его тело в ров.

— Командир!

— Вижу, парень! Я не слепой.

Блеск металла и еле слышное лязганье обозначили прибытие первой центурии к закрытым воротам. Там завязалась схватка. Германское воинство неуклонно приближалось к деревне, угрожая захлопнуть капкан.

— Запахло жареным, — пробормотал Квадр. — Похоже, у нас на носу отступление с боем, и лучше бы к этому подготовиться. Я велю остальным центуриям построиться на дороге. А ты, Макрон, стой здесь и прикрывай наши жопы.

— Ладно, — кивнул Макрон. — Но ты все же поторопись.

Квадр, громыхая доспехами, покатился вдоль рассредоточенной по всему гребню когорты, и вскоре центурии одна за другой стали сворачиваться и подтягиваться к дороге. Макрон же, напротив, приказал своей шестой спуститься на десять шагов ниже и сгруппироваться в заслон на случай возможной атаки со стороны поселения и реки. Ворота внизу наконец распахнулись, вздыбленный мост упал, и Вителлий проскакал по нему, остальные поспешили за ним. Небольшая кучка германцев пустилась было вдогонку, но отступавшие римляне осыпали бунтарей дротиками, чем вмиг охладили их пыл.

Как только центурия благополучно выбралась из деревни, Вителлий пришпорил коня и поскакал вверх по склону к Макрону.

— Что, разрази вас Юпитер, здесь происходит? — сердито выкрикнул он, осаживая нервно всхрапывающего гнедого. — Где остальные бойцы?

— Квадр строит их на дороге, командир, — отчеканил Макрон.

— Зачем? Испугался кучки грязных варваров? Сейчас я верну когорту обратно, и мы спалим вонючую деревеньку дотла!

— Командир! — прервал трибуна Макрон. — Взгляни для начала на обстановку?

— Что? Куда?

— Туда, командир.

Вителлий обернулся в седле и на какое-то время оцепенел, завидев лавину германцев. Присмотревшись к неудержимо катящемуся от дальнего леса потоку, он побледнел, осознав в одно мгновение то, что успели уже уразуметь командиры резерва: при таком соотношении сил надежд на победу у римлян практически нет.

— Дистанция между нами и ними пока еще достаточно велика. Пожалуй, выставив арьергард, мы сумеем добраться до леса, а там нас взять будет много трудней.

— Полагаю, командир, Квадр имел в виду именно это, когда стал сворачивать наших.

— Хорошо. Ты останешься здесь. Когда первая центурия подтянется, пропусти ее, пусть догоняет колонну и пристраивается в хвосте. Сам будешь отходить, когда мы сойдем с холма.

Вителлий бросил еще один взгляд на врагов.

— Они еще не дошли до деревни. Если повезет, мы сможем от них оторваться. Ну а ты, центурион, надеюсь, знаешь, что делать. Приказ ясен?

— Так точно, командир!

Макрон отсалютовал трибуну, и тот, повернув коня, поскакал к гребню холма. Когда он скрылся из виду, Катон обратился к центуриону.

— Что теперь будет?

— То, что сказал трибун. Быстро отступим к лагерю, вот и все.

Катон, однако, боялся, что все так просто не кончится. Какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что худшее еще впереди. Чтобы не застонать, юноша прикусил губу и мысленно выбранил втравившего его в эту историю командира. Обещанная ознакомительная прогулка по местности вылилась в то, что ему придется теперь отбиваться от целой своры германцев, в своей свирепости явно не уступавших ни Пульхру, ни Бестии. «Ты и служишь-то всего месяц, — с горечью подумал Катон, — а люди, похоже, уже выстраиваются в очередь, чтобы тебя укокошить».

Когда запыхавшиеся солдаты первой центурии поднялись к гребню, бойцы шестой расступились, чтобы их пропустить. Макрон уже собирался отдать своим людям приказ перестроиться и сформировать тыловое прикрытие, когда со стороны головы колонны донесся яростный рев.

Еще одна орда варваров, выплеснувшись из-за дальней дубравы, мчалась через поля с явным намерением отрезать когорте путь к отступлению. Только сейчас Катон с ужасающей ясностью понял, что произошло. Трое гонцов, понесшихся к лесу, сигнальный дымовой столб — все это было элементами коварного плана белокурой бестии, которая, скорее всего, и являлась вождем этих ужасных, воинственных и лишь притворявшихся мирными землепашцами дикарей. «Хитра, стерва», — с долей легкого одобрения подумал Катон и вдруг осознал всю безнадежность положения римлян. Ужас пронзил его, волосы зашевелились на голове, и он с робкой надеждой устремил взгляд на всегда спокойного, уверенного в себе Макрона, но тот, похоже, тоже дал сбой. Центурион воззрился на громко вопящее засадное воинство, потом повернулся к молчаливо шагавшим к деревне германцам и упавшим голосом, пробормотал:

— Ох, ни хрена себе! Вот уж влипли так влипли. Прямо в дерьмо — и по самое то!

ГЛАВА 7

Римский лагерь после ухода третьей когорты зажил привычной для себя жизнью, определяемой раз навсегда установленным распорядком. Новобранцы под присмотром старого доброго Бестии топотали по плацу, командир пятой когорты готовился вывести своих людей за стену для ежемесячного тренировочного марш-броска. Впрочем, сегодня в эту колонну, наряду со строевыми бойцами, встали также писцы и кладовщики. Эти канальи, разумеется, ворчали и жаловались, но открыто протестовать никто не смел.

Наблюдая с балкона, как пятая с втиснутым между третьей и четвертой центурией подразделением, составленным из штабных и складских крыс, марширует по виа Претория, Веспасиан не мог сдержать довольной ухмылки. Второй легион Августа был первым доверенным ему легионом, и он твердо намеревался сделать его лучшим в империи, несмотря на все брюзжание так называемой подпольной армейской элиты. Всем поголовно, и людям, и животным, придется основательно попотеть, дабы как следует подготовиться к военной кампании, намеченной на будущий год. Как-никак, речь идет о транспортировке с использованием морских судов, а пехотинцы, как известно, не испытывают доверия даже к простым понтонам и прочим мелким плавсредствам в виде, скажем, лодок или плотов. Кроме того, устоявшаяся гарнизонная жизнь на протяжении нескольких лет многих расслабила и разлепила. Потягивая вино из чаши, Веспасиан усмехнулся еще раз. Полевые и строевые занятия для писцов — это только начало. Отныне частота проведения марш-бросков и упражнений с оружием будет неуклонно расти, и отвертеться от них не сможет никто. Ни повара, ни конюшие, ни обслуга, ни прочая легионная шелупонь.

Когда хвост колонны прополз мимо штаба, Веспасиан покинул балкон и, вернувшись в свой кабинет, начал с того, что плотно закрыл ставни. На большом рабочем столе были разложены заказанные им вчера копии документов, относящихся к передислокации легиона. Примерная схема маршрута, перечень складов, готовых снабжать военную экспедицию припасами, снаряжением и т. п. Отдельно от копий лежало уведомление о прикомандировании к легиону специалистов по комбинированным десантным операциям. Подлинник приказа, вместе с другими депешами конфиденциального свойства, был надежно схоронен в стоявшем под столом сундуке. Веспасиан перечитывал его многократно и успел выучить наизусть, однако он опять снял с шеи ключ и отомкнул замок. На свитке все еще были видны въевшиеся в пергамент следы красной имперской печати. Другой свиток, поменьше, содержал закодированные пояснения к первому и особое сообщение, о каком никто, кроме легата, не должен был знать.

Веспасиан помешкал, потом со страдальческой миной запихнул императорскую шифровку в глубь сундука и вытащил большой свиток. Он распластал его на столе, отпил еще глоток теплого вина и вновь пробежал глазами по тексту.

Второму легиону августа — совместно с еще тремя легионами и тридцатью вспомогательными когортами — предписывалось будущим летом вторгнуться в Британию. Обозначив суть дела, имперский писец, очевидно смущенный таким лаконизмом, пустился в пространные рассуждения о важности этой миссии для вящего прославления Рима, а также императора Клавдия, решившего, несмотря на неудачную попытку Юлия Цезаря, протянуть руку помощи прозябающим в варварстве дикарям.

Протянуть руку помощи. Веспасиан усмехнулся. Клавдия возвели на трон преторианцы, без их поддержки он, несомненно, стал бы жертвой последовавшей за убийством Калигулы жестокой резни. Императором-то Клавдий сделался, но популярности не обрел. В его соответствии столь высокому званию сомневались даже плебеи. И было совершенно очевидно, что предстоящую кампанию затеяли лишь для того, чтобы придать образу нового императора героический ореол. Быстрая победа, блистательный триумф и продолжительные празднества в Риме должны были укрепить шаткую власть Клавдия, превратив его из объекта насмешек в кумира переменчивой римской толпы.

Писец утверждал, что для быстрого и успешного завершения военных действий выделенных подразделений более чем достаточно, ибо, судя по донесениям лазутчиков, армия Рима едва ли встретит в Британии сколь бы то ни было серьезное сопротивление. Разве что со стороны мелких банд дикарей. Силы вторжения легко пресекут любые попытки организованного отпора, после чего им останется лишь установить контроль над разрозненными племенами. С помощью дипломатии или силы.

— Дипломатии или силы, — повторил Веспасиан вслух и устало покачал головой. Только человек, отроду не видавший живого варвара, мог мыслить столь плоско. Те же, кому хотя бы раз доводилось сталкиваться с дикарями, мигом осознавали, что на дипломатию в отношениях с ними надежда плоха. А уж британцы вообще вряд ли способны выговорить столь мудреное слово, не говоря уж о том, чтобы постичь его смысл.

Однако столичным интерпретаторам записей Цезаря все было нипочем. Они без зазрения совести характеризовали бриттов как дикий, не ведающий строя и дисциплины, плохо вооруженный сброд, окружавший свои селения примитивными земляными насыпями и шаткими частоколами. Из этого следовало, что потери в походе должны быть невелики. Урон сторицей окупится многочисленными трофеями и захваченными рабами. Последнее Веспасиану предписывалось довести до сведения всего личного состава легиона. По замыслу столичных умников, столь щедрый посул должен был сделать предстоящую передислокацию на далекий, таинственный туманный остров не столь пугающей. Правда, в этом месте, похоже, писец смекнул, что переслащивает пилюлю, и завершил депешу рутинной рекомендацией неукоснительно блюсти воинскую дисциплину и поддерживать в каждом солдате несгибаемый римский дух. Ниже следовал график передвижения войск.

Отложив документ в сторону, Веспасиан допил остававшееся в чаше вино и уставился на покрывавшие стол вороха писанины. «Та еще авантюра», — подумал он. Привлечение огромных людских и материальных ресурсов, организация бесперебойного снабжения, постройка и наем флота, подготовка армии к переправке и высадке на незнакомую территорию. И это не говоря уже о таком пустяке, как проведение самой кампании и последующих организационных мероприятий по созданию на пустом месте новой провинции с системой ее повседневного управления. И чего ради? В депеше, правда, говорилось, будто на острове имеются огромные запасы золота, серебра и особенно олова, но посещавшие бриттов купцы отзывались об их стране как об убогом, варварском захолустье. Никаких тебе больших городов или уютных цивилизованных поселений. Только пьяные дикари да косматые безобразные бабы. Вряд они явятся для империи ценным приобретением. Но, так или иначе, Рим опять выступит в роли завоевателя новых земель, а это уже кое-что. Многие честолюбивые замыслы воплощались в реальность именно после победоносных походов. Веспасиан четко осознавал, что для успеха на политическом поприще ему желательно обрести славу блестящего полководца. Завоевание Британии — отличный плацдарм для того. «Так что предстоящая акция, — подумал с улыбкой он, — устраивает всех. Кроме разве что аборигенов».

Что касается аборигенов, то и здешние доставляют немало хлопот. Прежде, чем оставить крепость на попечение смешанного, переводимого сюда из Македонии гарнизона, волей-неволей ему, как легату, придется уладить некоторые вопросы. Большая часть их относилась к земельным спорам между племенами и никаких сложностей в себе не таила, а самой неприятной проблемой сейчас занималась третья когорта. Оставшийся без языка мытарь подал прошение на имя наместника, запросив в возмещение ущерба непомерную денежную пеню. Или голову взбунтовавшегося вождя. Ничто другое его не устраивало. Памятуя о том, что урожай в этом году выдался скудный, Веспасиан предложил в качестве возмещения ограничиться урезанием мятежному варвару языка. Однако сборщик налогов, галл по происхождению, изъяснявшийся на латыни столь плохо, что, утратив дар речи (Веспасиан вновь усмехнулся), почти ничего не терял, настаивал на казни германца или на немыслимой денежной компенсации. В конце концов Веспасиан поручил разобраться с местными баламутами Вителлию, благо такое задание было вполне по нему.

Веспасиан не испытывал к своему старшему трибуну теплых чувств, хотя, на первый взгляд, это могло показаться странным. Вителлий был человеком уравновешенным и общительным. Выпивал он крепко, но никогда не упивался вдрызг, что же до его всем известного пристрастия к женскому полу, то это качество легат находил естественным для солдата и заслуживающим лишь одобрения. Кроме того, Вителлий охотно принимал участие в спортивных играх и состязаниях, а колесницей правил так, словно родился с вожжами в руках. Если у него и был порок, то только тяга к азартным играм, однако и здесь он умел вовремя остановиться, никогда не заходя за ведущую к катастрофе черту. Ему было присуще умение обзаводиться друзьями, имеющими политический вес, и при всех этих качествах служба в прославленном легионе открывала перед ним блестящие перспективы. Интересно, что с ним станется дальше, как высоко он взлетит?

Задав себе этот вопрос, Веспасиан вдруг осознал истинную причину своей неприязни к трибуну. Вителлий не нравился ему не как человек, а как соперник в будущих политических играх. Ну и прекрасно, пусть все идет как идет.

Оно бы, конечно, и шло без помех, если бы не императорская шифровка, доставленная ему специальным нарочным недель пять назад. В ней сообщалось, что, по имеющимся у императора сведениям, в командном составе Второго легиона скрывается человек, причастный к заговору Скрибониана. Как только арестованные заговорщики поделятся с дознавателями информацией, легату сообщат его имя, дабы он, легат, незаметно, без лишнего шума сего изменника обезвредил. Даже тут, покривился внутренне Веспасиан, они не хотят называть вещи своими именами. Никто информацией с ними не делится, ее выбивают в пыточных палачи. А обезвредить — значит убить, но им это неприятно. Лучше сказать обезвредить, легат все поймет. А для подогрева этой понятливости Веспасиану еще сообщали, что в его лагере пребывает по меньшей мере один секретный имперский агент. С приказом оказывать ему необходимую (какую и каким образом?) помощь.

Все это было крайне некстати, особенно с учетом того, скольких сил и внимания требовала подготовка к походу. Если власти хотят, чтобы армия действовала эффективно, каждый солдат, включая военачальника, должен иметь возможность полностью сосредоточиться на военных задачах, а не на политических дрязгах. А теперь, волей-неволей, ему придется смотреть с подозрением на каждого из своих командиров. Во всяком случае до тех пор, пока какой-нибудь бедолага в тюрьме Маммертин не сообщит наконец своим мучителям имя сообщника. Втайне Веспасиан надеялся, что таковым окажется старший трибун: это явилось бы славным решением многих проблем.

Налив себе еще вина из подогревавшегося над светящимися угольками жаровни кувшина, легат принялся смаковать терпкую, горячую влагу, сокрушаясь о том, что для Вителлия не нашлось задания поопаснее, чем прогулка в соседнюю деревеньку.

ГЛАВА 8

Конь трибуна с топотом подскакал к арьергарду когорты и вздыбился. Вителлий, выбросив вперед руку, указал на деревню.

— Макрон! Возвращайся туда!

— Командир?

Макрон позволил себе удивиться, ибо решил, что его посылают сдержать бегущую к деревне орду.

— В поле нас перебьют! Нужно занять укрепление!

Макрон просиял.

— Есть, командир!

— Вломись в деревню и закрой дальние ворота.

— Есть, командир.

— Не останавливайся ни перед чем. Не мешкай! Ты понял?

— Так точно, командир.

Макрон повернулся к центурии, а Вителлий, резко пришпорив коня, унесся обратно. Издалека донеслось его рявканье: «На два счета! Легионеры! Кругом!»

Макрон схватил Катона за руку.

— Держись рядом. Что бы там ни было.

Катон кивнул.

— Ребята, за мной. Бегом, марш!

Шестая бросилась вниз. Тяжело дыша, пыша паром и без малого двумя сотнями глаз оценивая расстояние между лавиной варваров и деревней. Даже Катон, при всей своей неопытности, видел, что враг доберется до дальних ворот раньше них. И что тогда? Жестокая схватка на грязных узких улочках и верная смерть? Причем это в лучшем случае, ибо, если из всех россказней о германцах правдиво хоть что-то, смерть стократ предпочтительней плена. Амуниция новобранца немилосердно тряслась, ножны подпрыгивали, и Катон, держа в одной руке копье, а в другой щит, изо всех сил старался пресечь их попытки оказаться у него между ног. А тут еще шлем (одного на всех размера, чтоб им всем сдохнуть!) стал наезжать ему на глаза, и он резко вскидывал голову, чтобы хоть что-нибудь перед собой различать.

Бросив беглый взгляд через плечо, Макрон увидел, что когорта неспешным маршем переваливает через гребень, и одобрительно усмехнулся. У трибуна хватило ума не гнать парней, пусть поберегут силы для боя. Посмотрев вперед, он увидел, что мост опущен по-прежнему, а путь к воротам преграждает лишь небольшая кучка варваров, вооруженных чем попало. У многих не было даже мечей, лишь лопаты и вилы. Они растерянно глазели на римлян, удивленные тем, что те бегут не к лесу, а к ним. Приблизившись к мосту, Макрон набрал воздуху, выхватил меч и испустил такой яростный крик, что Катон в изумлении шарахнулся в сторону.

— Куда, дурачок? — крикнул центурион. — Я пугнул их, не тебя.

Как и ожидалось, неистовый рев его произвел должный эффект: германцы, вместо того чтобы встретить врага на подступах к мосту, повернулись и побежали, даже не попытавшись закрыть за собой створки ворот. Увидев тело товарища, валявшееся во рву, легионеры взвыли и на плечах бегущих ворвались в селение. В глаза Катону бросилось скопище грубых, в основном сложенных из камня домишек.

— Не отставай! — крикнул Макрон через плечо. — И кричи, не молчи!

Центурия завернула за угол и нарвалась на засаду. Дюжина волосатых людей со щитами и охотничьими рогатинами преграждала римлянам путь. По глупости защитники поселения сгрудились в горловине проулка и были сметены чуть ли не раньше, чем Катон вообще их заметил. Те, кого отбросили в стороны, уцелели, остальных затоптали. Легионеры бежали по скользким от крови телам, добивая пытавшихся встать ударами копий. Катон заметил, как Макрон ударил кого-то в лицо краем щита. Германец упал. Рот его исказился, но крика не было слышно. Что с ним сталось дальше, Катон не видел; подпираемый людской массой, он несся вперед, сосредоточившись лишь на том, чтобы не отстать от Макрона, и растеряв весь свой страх. Краем сознания юноша отмечал, что рядом бежит знаменосец, скаля в усмешке зубы и со всей мочи выкрикивая: «Жми, парни! Жми!» «Боги, — подумал он отстраненно, — похоже, они и впрямь получают от этого удовольствие. Вот ведь глупцы!»

Неожиданно его вынесло на ту самую площадь, которая была видна с гребня холма. Завидев ревущих легионеров, селяне кинулись врассыпную.

— Оставьте их! — крикнул Макрон. — Никого не преследовать. За мной! За мной!

Он, не снижая темпа, бросился к самой широкой из улиц, уверенный, что она выведет его, куда нужно. Путь впереди стремительно расчищался под хлопанье спешно закрывающихся дверей. Катон уже явственно видел ворота, вздымавшиеся над гребнями соломенных крыш, и тут в его уши влетело леденящее кровь завывание, настолько дикое и ужасное, что легионеры сбавили шаг.

— Не расслабляться, ублюдки! — заорал Макрон. — Живо вперед! Или нас всех перебьют!

Римляне поднажали и в последнем усилии одновременно с германцами подбежали к воротам. Центурион резко остановился, и Катон налетел на него, выронив от толчка щит.

— Дерьмо! — взорвался Макрон.

— Прошу прощения, командир. Я не…

— Сомкнуть ряды! — скомандовал Макрон, игнорируя его лепет. — Копья к бою!

Подхватив оброненный щит, Катон выпрямился и застыл. В пятидесяти шагах впереди зиял широкий проем, в который с жуткими воплями сплошным потоком вливались безобразные, внушающие ужас германцы. Огромные, волосатые, дурно пахнущие, со звероподобными, искаженными жаждой крови физиономиями.

Макрон оттеснил Катона к штандарту центурии. Знаменосец, мельком взглянув на него, усмехнулся и обнажил меч.

— Первые две шеренги. Копья… бросай!

Дюжина с силой брошенных метательных копий взмыла в воздух и полетела к германцам. Миг — и бегущие впереди варвары попадали наземь, словно бы налетев на туго натянутую веревку, а дикари, напиравшие сзади, повалились на них.

— Следующие две шеренги, копья… бросай! — четко и уверенно приказал Макрон. Смертоносный град превратил первые ряды атакующих в спутанный клубок мертвых и еще шевелящихся тел. Мгновенно оценив ситуацию, центурион взмахнул мечом.

— Вперед, ребята! В контратаку! За мной!

Он сорвался с места и устремился на варваров, прикрываясь щитом и целя коротким мечом в горло ближайшего из врагов. Катон все еще держал в руке копье и перед тем, как влезть в тесную свалку, решил метнуть его как можно дальше, а уж потом взяться и за меч. Правда, выяснилось, что проделать это в бою несколько посложней, чем на тренировках.

Стоило ему отвести правую руку назад, как древко копья отбили в сторону и пробегающий мимо легионер проорал:

— Эй, тупица! Поосторожнее! Ты что, тут поставлен увечить своих?

Побагровев от стыда, Катон торопливо сделал бросок, но от волнения рука его дрогнула, и копье пошло ниже, чем надо бы, задев шлем Макрона. Тот бросил назад гневный взгляд, и Катон нервно сглотнул, однако выискивать виноватого центуриону было некогда, и всю свою ярость он обратил на германцев. Катон выхватил меч и устремился вперед, думая уже не об опасности, а лишь о том, как бы командир не догадался, кто умудрился съездить его по макушке. Впрочем, в сражение он не вступил, ибо дрались лишь те, кто был впереди, остальные бойцы подбадривали их громкими криками. Римляне, более умело, чем варвары, орудующие мечами, шаг за шагом продвигались к воротам, убитых тут же заменяли другие бойцы.

Увидев первого павшего легионера, Катон был потрясен, однако потери римлян росли, и потрясение перешло в тупую горечь. Он никого не знал из этих парней, но легче от этого не становилось. Убитые полусидели, привалившись к камням сельских хижин и взирая в немом изумлении на свои страшные раны. Уличная грязь под подбитыми гвоздями солдатскими сапогами сделалась красной от крови. Катон неуклонно приближался к первой шеренге и внутренне трепетал в ожидании того страшного мига, когда между ним и противником не останется никого.

Оттесняемые к воротам германцы отчаянно пытались расширить фронт схватки и, чтобы воспользоваться своим численным превосходством, стали взбираться на крыши ближайших хижин. Однако Макрон предвосхитил их намерения, и легионеры задних рядов по его знаку засыпали врагов градом копий. Германцы отпрянули и снова сбились в тесную, беспорядочно шевелящуюся толпу.

Миг — и штандарт центурии вынесло прямо к валу. Еще один натиск, и римляне вытолкнули дикарей из деревни, заняв проем ворот.

— Стоять здесь намертво! — рявкнул Макрон. Он поразил мечом очередного варвара и, повернувшись, протиснулся к сгрудившимся в арьергарде колонны бойцам.

— А вы, парни, дуйте на вал. Да поживей. Нам нужно расчистить площадку перед воротами. Бросайте камни, копья, все что угодно, лишь бы их отогнать.

Легионеры, рассыпавшись, ринулись к земляным скатам. Макрон увидел Катона и мощным рывком выдернул его из толпы.

— Оптион! Стой, для тебя у меня есть задание. Возьми шестерых солдат. Вот бревно. Запорное. Его надо поднять и, когда я скомандую, накинуть на скобы. Ясно?

— Так точно, — ответил Катон, не в силах оторвать взгляда от кровоточащей, багровой раны на командирской руке.

— Действуй.

Макрон, властными криками ободряя людей, поспешил к месту схватки. Катон, встрепенувшись, окинул взглядом ближайших к нему солдат.

— Приказ слышали? — крикнул он, стараясь придать своему голосу максимальную твердость. — Шесть человек. Мечи в ножны. Щиты на землю. И живо ко мне.

Поразительно, но бойцы беспрекословно повиновались. Избавившись от тяжелых щитов, они ухватились за грубо отесанную шершавую балку. Катон, прислонив свой щит к стене хижины, тоже наклонился.

— Готовы? Тогда поднимаем!

Юноша медленно выпрямился и пошатнулся. Балка была тяжеленной.

— Хорошо, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Теперь пошли.

Осторожно переступая через поверженные тела, они повлекли гигантский засов в глубь проема и замерли там в ожидании, хотя дикари, похоже, начинали брать верх. Во всяком случае, тонкая цепь яростно защищавшихся легионеров опасно прогнулась под натиском многолюдной, свирепо вопящей толпы.

— Эй, на стене! — закричал Макрон. — Отгоните засранцев! Бросайте в них что есть под рукой!

Солдаты, метнув в наступавших последние копья, обрушили на их головы лавину тяжелых, вывороченных из ближайших хижин камней. Толпа дикарей дрогнула и отхлынула на безопасное расстояние.

— Все назад! Внутрь. Закрыть ворота!

Макрон попятился, увлекая бойцов за собой. Римляне, швырнув наземь щиты, ухватились за толстые дубовые створки и стали толкать их в сторону варваров. Сообразив, что происходит, те разразились безумным ревом и, не обращая внимание на сыпавшиеся сверху камни, вновь рванулись вперед. Вел их свирепый, пышущий звериной ненавистью гигант. Видя, что ворота вот-вот закроются, он опередил соплеменников и, размахивая копьем, бросился на ближайшего легионера.

— Ну уж нет! — Макрон, резко взмахнув мечом, отбил острие копья в сторону.

Германец, споткнувшись, стал падать в сужающуюся щель и получил сильнейший удар в переносицу. Он взвыл, и Макрон пинком ноги отшвырнул его от себя.

— Иди отлей, пидер!

Ворота с глухим скрипом закрылись. Не дожидаясь приказа, Катон громким криком велел своим людям перекинуть балку через концы запорных скоб. Засов встал на место и спустя миг застонал: орда навалилась на створки. Однако дубовая, потемневшая от времени балка только спружинила, давая понять, что способна выдержать и не такой напор.

Некоторое время Макрон выжидал, желая лично в том убедиться, потом оставил в проеме лишь стражу, велев всем прочим подняться на вал.

Он представлял собой жалкое сооружение, предназначенное главным образом для отражения набегов диких племен из-за Рейна. Обкопав деревню рвом, жители использовали извлеченную почву для возведения вала, обложив его торфом, чтобы не осыпался. По верху этой стены был проложен узкий дощатый настил, перед которым дыбился невысокий, по грудь мужчине среднего роста, частокол, однако коренастому Макрону, чтобы рассмотреть, что творится возле ворот, пришлось подняться на цыпочки.

Бурлящая масса германцев стала растягиваться. Все это выглядело так, будто селение, где заперлись римляне, пытаются обхватить две гигантские руки. Новый камнепад опять отбросил варваров от ворот, площадка перед которыми была усеяна мертвыми и умирающими дикарями. Впрочем, германцы, похоже, сообразили, что ворота им высадить не удастся, и побежали к кучам хвороста, заготовленного селянами на зиму. Добежав до них, дикари принялись споро вязать фашины, чтобы засыпать вязанками ров и атаковать римлян по всей длине вала. Шестая центурия, разумеется, удержать такой фронт не могла. Макрон повернулся к деревне. Там слышались приглушенные крики и лязг, легионеры Вителлия поднимались на насыпь. Позиция была надежно прикрыта. Хорошо. Пришло время для рапорта.

Бросив взгляд на устлавший улицу ковер из растоптанных тел, Макрон прикинул, что примерно пятая часть его солдат выведена из строя. Он повернул голову и увидел Катона, тот с сосредоточенным любопытством рассматривал копошащихся в поле врагов.

— Оптион! Пригни свою долбаную башку, если не хочешь, чтобы какой-нибудь германец сделал ее мишенью.

— Да, командир.

— Иди сюда. Для тебя есть работа.

Позволив себе на какое-то время расслабиться, Макрон снял шлем и отер здоровой рукой лоб, потом указал на вмятину под металлическим гребнем.

— Есть соображения, чья это работа?

Катон покраснел.

— Наверное, нет. Но если кто-нибудь попытается еще раз заехать мне таким манером по темечку, я спущу с него шкуру. А сейчас ступай на тот край деревни. Отыщи трибуна и скажи ему, что ворота мы держим. Еще скажи, что у нас осталось около семидесяти боеспособных солдат и что я жду приказов. Усвоил?

Катон кивнул.

— Тогда иди! — Макрон хлопнул олуха по тощему заду и, провожая его взглядом, лениво подумал, что помощничек у него все-таки вроде бы неплохой, однако с копьем обращаться пока не умеет. Надо будет поговорить с Бестией… если они вообще выберутся из этой хреновой заварушки.

Стуча сапогами, Катон мчался по той же улице, что привела центурию к дальним воротам. Только бежал он теперь не в строю и потому чувствовал себя неуютно. К счастью, никаких германцев он по дороге не встретил, а возле площади наскочил на римский патруль. Завидев бегущего, солдаты, вскинули копья, но, разглядев, что это свой, успокоились.

— Где трибун? — спросил, задыхаясь, Катон.

— Что стряслось, оптион?

— Ничего… мне нужен трибун… у меня срочное донесение.

Один из легионеров ткнул пальцем за спину.

— Он у дома вождя. Как там вторые ворота?

— Их удерживают, — бросил Катон на бегу.

Выбежав на площадь, он замер, ибо она была забита германцами всех возрастов и в эту толпу запихивали все новых и новых заложников. Вителлий, стоя на ступенях, ведущих к большому зданию, разговаривал с каким-то центурионом.

— …А если они хотя бы попытаются оказать вам сопротивление, убейте их всех.

— Убить? — Центурион неуверенно посмотрел на селян, многие из которых громко рыдали. — Всех?

— Именно это я и сказал, — отрезал Вителлий. — У тебя что, уши заложены? Или, может, кишка тонка?

— Никак нет, командир. — Центурион, казалось, был озадачен. — Просто на то, чтобы перебить такую ораву, уйдет уйма времени.

— Значит, придется вам поспешить.

— Командир, — крикнул, подбегая, Катон. — У меня донесение! От центуриона Макрона!

— Какого черта, солдат? — возмутился Вителлий. — Ты не на ярмарке, а я не торговец. Ну-ка встань смирно и доложи, как положено!

— Прошу прощения, командир, — кашлянул центурион. — Я могу быть свободен?

— Что? Ах, да. Конечно, иди. Ты получил приказ, вот и действуй.

Вителлий повернулся к Катону.

— Ну, говори, что у тебя?

— Командир, центурион Макрон приказал доложить, что те ворота у него под контролем.

— Потери?

— Около двадцати человек, командир. Центурион велел спросить, какие будут приказы.

— Приказы? — рассеянно повторил Вителлий. — Какие уж тут приказы? Впрочем, ладно. Передай ему, что его задача — удерживать те ворота. Мы со своей стороны оцепим стены и разберемся с внутренними врагами. Нам нужно продержаться, пока не прибудет подмога. — Вителлий посмотрел вверх, на начинающее сереть небо. — Нашего возвращения ожидают до темноты. Как только легат поймет, что мы попали в беду, он поднимет тревогу. Если нам повезет, помощь подоспеет к утру. Лучше нам провести ночь здесь, чем в лесу. Так ведь, оптион?

— Так точно, командир, — откликнулся Катон с чувством.

— Обрисуй Макрону ситуацию и скажи, чтобы он не спускал глаз с ворот. Пока нас не выручат. Ты меня понял?

Катон кивнул.

— Так точно, командир.

— Ну, ступай. И да помогут нам капитолийские боги.

ГЛАВА 9

Вокруг захваченной римлянами германской деревни постепенно сгущались серые сумерки. Когда схлынула всепоглощающая ярость боя, легионеры, забывшие было о холоде, вновь ощутили его и теперь, стоя на стене, ежились и притопывали. В довершение ко всему повалил снег: в неподвижном воздухе лениво дрейфовали крупные белые хлопья. Первая попытка нахрапом ворваться в селение германцам не удалась, и теперь они, отступив за пределы досягаемости метательных копий, выкрикивали на своей варварской тарабарщине брань и оскорбления в адрес римских солдат. Впрочем, многие нашли себе занятие посерьезнее: одни вязали фашины, другие очищали от веток стволы молодых сосенок, собираясь смастерить из них нечто вроде грубых штурмовых лестниц. Римляне наблюдали за этими приготовлениями с тревогой, порой бросая отчаянные взгляды на юг. Их лагерь, их боевые товарищи находились в каких-то восьми милях отсюда, но они знать не знали, что здесь происходит. Между тем германцы свалили неподалеку огромное дерево с явным намерением превратить его в мощный таран.

Впрочем, Макрон тоже не сидел без дела. По его приказу одна группа солдат громоздила на стене кучи камней, чтобы сбрасывать их на головы атакующим, другая, используя камни побольше, сооружала подле ворот защитный завал. То были стандартные оборонительные меры, однако все понимали, что если германцы будут действовать правильно, то оборону они, несомненно, прорвут.

Все это Макрон и объяснил своему юному оптиону, пока тот бинтовал ему руку.

— И что же тогда? — спросил Катон.

— А ты как думаешь? — Макрон усмехнулся, притопывая ногами. — Они набросятся на нас всем скопом и изрубят в куски.

— Не шевелись, командир. Пожалуйста, сиди смирно. А пленных что… они не берут?

— Об этом даже не думай, — мягко ответил Макрон. — Лучше сложить голову, чем угодить к ним в лапы, уж ты мне поверь.

— Неужели?

— Точно тебе говорю.

— Трибун сказал, Веспасиан вышлет подмогу, как только поймет, что дело неладно. Если мы сумеем продержаться до тех пор…

— То-то и оно, что если, — отозвался Макрон. — Но, с другой стороны, исключать такую возможность тоже не стоит. А потому каждому надо биться упорно и до конца. Постарайся не подвести нас, приятель.

— Сделаю что смогу, командир. — Катона надорвал край ткани и завязал концы. — Вот и все. Как самочувствие?

— Неплохо. — Макрон согнул руку, а разогнув, поморщился: боль дошла до плеча. — Сойдет. Бывало и хуже.

— Значит, у тебя уже были ранения, командир?

— Они, можно сказать, часть контракта. Скоро и ты с этим свыкнешься.

— Если мы выживем.

— Может, еще и выкрутимся. — Макрон, поймав унылый взгляд юноши, ущипнул его за плечо. — Не вешай нос, парень! Мы еще живы. Но если даже нам суждено сложить головы, то с этим все равно ничего не поделаешь, так что и переживать особо нечего, а? Ну а сейчас давай поглядим, чем там заняты эти ублюдки.

Быстрый осмотр германцев не обнаружил в их дислокации никаких перемен. Внизу по-прежнему раздавался мерный стук топоров. Удовлетворенный тем, что в ближайшее время штурм не затеется, Макрон опять повернулся к Катону.

— Слушай, мне надо бы переброситься с ребятами словечком-другим, приободрить их маленько. А ты тем временем возьми пару солдат и пошуруй в ближних лачугах, не найдется ли там какой-нибудь выпивки и еды. Я что-то проголодался. Почему бы не подкрепится, пока этим варварам не до нас?

Обшарив ближайшие хижины, Катон с парой легионеров разжились сушеным мясом, хлебом и даже несколькими кувшинами браги.

— Поосторожнее с этим пойлом, — предупредил Макрон. — Оно здорово бьет по мозгам, а нам сейчас не до хмеля. Вот вернемся в лагерь, тогда…

— Командир, — перебил его юноша. — К нам прибыл трибун.

Действительно, Вителлий, сопровождаемый четырьмя крепкими телохранителями, уже поднимался по скату. Макрон вскочил, собираясь поднять командой солдат, но трибун махнул рукой.

— Пусть люди отдыхают, центурион. Они это заслужили.

— Так точно, командир. Благодарю, командир.

— Как дела?

— Ну… тут у нас всё на виду. — Макрон указал на германцев. — После того как мы их отбросили, они вяжут фашины и делают лестницы. А те, что в стороне, заканчивают таран. Как только у них все будет готово…

— Понятно. — Вителлий задумчиво почесал подбородок. — Ничего не поделаешь, центурион. Тебе и твоим ребятам придется держаться.

— Это само собой, командир. А как остальная когорта?

— Ну, в целом наше положение не безнадежно. Мы полностью контролируем вал, а весь местный сброд взят под стражу. Но… не обошлось без потерь. Эта сука — жена вождя — открыла выпускную решетку, и два десятка варваров оказались в тылу у центурии Квадра. Они по-тихому резали наших, пока те отгоняли орду от моста. Пала почти половина центурии, прежде чем с ними разобрались.

— Квадр есть Квадр. На него всегда можно положиться, — улыбнулся Макрон.

— Боюсь, уже нельзя.

— Почему?

— Да потому, что германское копье продырявило ему брюхо и вылезло из спины.

— Не может быть!

— Может, центурион, еще как может. Мало того, оптион его тоже погиб. Собственно, я поэтому к тебе и пришел. Есть ли у тебя на примете малый, способный принять под свою руку остатки этой злосчастной центурии, а?

У Катона, стоявшего в пяти шагах, вспыхнули уши. Он замер в томительном ожидании, устремив взгляд на германцев, собравшихся вокруг костров, и с бьющимся сердцем прислушиваясь к каждому слову.

— Хм-м. — Макрон задумался, поглядывая по сторонам, и Катон почти физически ощутил тяжесть его взгляда. Но это длилось мгновение. Взгляд скользнул дальше.

— Как насчет твоего оптиона? — спросил Вителлий. — Он хороший солдат?

— Едва ли его можно назвать солдатом, командир. Мальчишка, новобранец, первый раз в деле. Я стараюсь держать его при себе. Паренек вроде бы неплохой, не дурак и не трус, но… В общем, командовать ему рановато.

— Жаль.

Катон был раздавлен. Он стиснул зубы, чтобы не разрыдаться.

— Есть у тебя еще кто-нибудь?

— Пожалуй, да, командир. Мой знаменосец. Хороший солдат и бывалый. Он тебе подойдет.

— Хорошо, — кивнул Вителлий. — Ты знаешь ситуацию, центурион. Удерживай ворота любой ценой, во что бы то ни стало. Если мы устоим в эту ночь, утром обязательно придет помощь. Я рассчитываю на тебя.

— Благодарю, командир. — Макрон поднес руку к груди, но чуть позже, когда сопровождаемый телохранителями Вителлий удалился к маячившему над валом штандарту, беззлобно выбранился: — Тоже мне… хрен! Будто я без него не знаю, что делать.

Высказавшись таким образом и ощутив некоторое облегчение, центурион глянул на своего оптиона. Что-то в его позе ему не понравилось.

— Катон?

— Командир?

— Что там враг? Не шевелится?

— Никак нет, командир.

— Что ж, продолжай смотреть в оба глаза.

— Есть, командир.

Тем временем маленький отряд двинулся восвояси. Вителлий, проходя мимо, кивнул Макрону. Последним шел знаменосец.

— Береги себя, командир, — сказал он.

— Ты тоже, Порций, — улыбнулся Макрон. — Не сомневайся, мы приглядим за штандартом.

Знаменосец с явной неохотой вручил древко Макрону.

— Держи, командир.

Потом они ушли, исчезли в холодном мраке между грязными варварскими хибарами, а в руках Макрона остался символ воинской славы — боевой, побывавший во многих сражениях и тем не менее ни разу не склонившийся перед врагами штандарт. С подступившей ему под сердце теплой волной центурион поглядел на юнца.

— Эй, малый! Иди-ка сюда.

Катон с окаменевшим от обиды лицом подошел и вытянулся, задрав подбородок.

— Расслабься, сынок. Для тебя есть поручение. Очень ответственное.

— Да, командир.

— Ты слышал, что сказал трибун?

— Да, командир.

— Ну ладно, к делу. Мы остались без Порция, а штандарт центурии, даже на короткое время, нельзя доверить кому попало. Мне нужен надежный человек. Ты справишься?

Катон, все обиды которого в один миг улетучились, вместо ответа крепко сжал древко штандарта.

— Ты должен понимать, что это высокая честь, — сказал Макрон.

— Так точно, командир. Благодарю за доверие, командир. Я буду беречь его, не щадя жизни.

— Это в твоих интересах, парень. Если Порций по возвращении обнаружит где-либо хотя бы царапину, перед следующим боем на нем будут красоваться твои яйца. Понял?

Катон серьезно кивнул.

— Что бы ни случилось, держись поближе ко мне и не выпускай эту штуку из рук. Держи штандарт высоко. Так, чтобы солдаты постоянно могли его видеть. Понял? Ага, похоже, зашевелились.

Шестая центурия пришла в движение. Легионеры вставали на ноги, просовывали руки в лямки щитов, брались за мечи и за копья. Катон поднял штандарт и подошел к частоколу. Германцы оставили свои костры и теперь черной массой в сгущавшихся сумерках шли к воротам. С фашинами, с лестницами и с факелами, бросавшими на их лица неровные желтые блики.

— Запомните главное, ребята! — обратился к солдатам Макрон, обнажив меч. — Если они прорвутся внутрь, всей когорте конец. Так что сделайте все возможное, чтобы этого не случилось.

По переднему краю воинства варваров пробежал громкий крик, угрожающий, злобный. Кое-кто из солдат стал отругиваться, но Макрон счел за лучшее их урезонить.

— Бросьте, парни! Пусть орут, раз им охота. Нам все одно их не перекричать, так что нечего даром рвать глотки.

Катон, осознав, что бой неизбежен, оцепенел. Темнота почему-то делала надвигающуюся орду еще более устрашающей. Возможно, потому, что была хорошим подспорьем разыгравшемуся воображению, склонному скорее преувеличивать, чем преуменьшать масштабы реальной угрозы. Кроме того, штурм деревни был столь стремительным, что не оставил времени для переживаний и страхов, а теперь неминуемому столкновению предшествовало ожидание, уже само по себе являвшееся испытанием. Каждый солдат, оглядывая приближающихся германцев, мог живо представить себе, что они с ним сотворят. Катон поежился и, мысленно выругав себя за непозволительное слабодушие, украдкой взглянул на соседей.

— Боишься, паренек? — спросил Макрон.

— Да, немного.

Макрон улыбнулся.

— Конечно, боишься. Но точно так же боимся и мы. Однако мы здесь, и с этим уже ничего не поделать.

— Я знаю, командир. Только от этого не легче.

— Ты просто покрепче держись за штандарт.

Германцы размеренным шагом приближались к деревне. Потом где-то в ночи хрипло протрубил рог, ему откликнулись другие рога, и вся орда, разразившись неистовым воем, устремилась вперед. Одни варвары, подбегая ко рву, швыряли в него фашины и отбегали, другие осыпали римлян градом стрел, копий, камней. Подняв над головой щит, Макрон заглянул за частокол и увидел, что груда вязанок неуклонно растет, обещая в ближайшем времени стать хорошей опорой для лестниц. Однако худшим было не это. Распихивая многочисленную толпу суетящихся сотоварищей, к воротам двигались варвары, тащившие тяжелый таран. Штурмовые лестницы можно отталкивать, и врагам вал, пожалуй, не взять, если легионеры не дрогнут, но вот проклятый таран все равно рано или поздно высадит крепостные ворота, после чего германцы задавят массой оставшихся без прикрытия римлян. Бравируя своим бесстрашием, варвары уже подбегали под стену. Многие гибли, но их тела падали вперемежку с фашинами, только способствуя более скорому заполнению рва.

Возле ворот поднялся вой, вражеская орда торопливо раздалась в стороны, пропуская пару десятков крепких мужчин, тащивших таран — ствол могучей сосны, обрубки ветвей играли роль ручек. Комель тяжелого бревна с грохотом ударил по доскам. Ощутив легкое сотрясение под ногами, Макрон, прищурившись, осмотрел тыльную часть ворот, и увиденное его не обрадовало. После второго грохочущего удара засов едва не выскочил из креплений и удержался на месте лишь благодаря судорожным усилиям стражей. Однако несколько скоб расшатались настолько, что уже начали выходить из своих гнезд.

— Плохо дело, — пробормотал Макрон и повернулся, чтобы глянуть за стену.

Хотя защитники укрепления беспрерывно швыряли вниз камни, потери варваров восполнялись мгновенно. На место упавшего вставал новый дикарь, и удары не прекращались.

— Не просто плохо, хреново!

— Командир, неужели мы ничего не можем поделать? — спросил Катон.

— Сейчас ничего. Вот будь у нас греческий огонь, мы мог ли бы их славно поджарить.

Катон некогда что-то читал об этом огне, но подробностей не мог вспомнить и потому поинтересовался:

— А германский огонь не подойдет, командир?

— Что?

— Германский огонь, командир.

— Что за хрень, о чем ты толкуешь?

— Дело в том, командир, что в одной из хижин мы обнаружили нечто вроде пекарни. Правда, хлеба там не было, но углей в печках хоть отбавляй. Это нам не сгодится?

Макрон уставился на юнца.

— И ты даже не подумал доложить мне об этом?

— Нет, командир. Мне ведь было приказано искать провиант.

— Ну пусть, а сейчас нам нужен огонь, — заявил Макрон, с трудом сдерживая раздражение. — Займись этим, парень. Найди солдат, что ходили с тобой, скажи им, чтобы они нагребли в щиты все, что там есть, и тащили сюда. И не стой столбом. Не заставляй меня повторять приказ дважды.

Когда юный олух ушел, Макрон спустился с вала, чтобы повнимательнее взглянуть на ворота. Таран долбил их не впустую, в досках уже появились трещины, сквозь которые можно было рассмотреть физиономии дикарей. Каждый новый удар выбивал тучи пыли. Ворота трещали, с вала сыпались комья земли, и центуриону пришлось протереть глаза кулаками. Потом он, торопливо взбежав наверх, велел десятку парней найти вилы и надергать из крыш ближайших хижин побольше соломы. Принесенные снопы Макрон велел разложить вдоль стены, а когда появилась команда, посланная в пекарню, приказал вытряхнуть на них тлеющие уголья.

Сырая солома занялась не сразу, но жара было достаточно, и очень скоро на желтых снопах заплясали оранжевые язычки. Дым шел такой, что легионеров стали одолевать приступы кашля, но Макрон на это внимания не обращал. Когда огонь разгорелся как следует, он крикнул:

— Пора! Швыряйте все это за частокол. Живо! На варваров! На проклятый таран! Давайте, парни! Не бойтесь чуточку подкоптиться!

Используя кто вилы, кто дротики, кто мечи, солдаты принялись метать в темноту охапки горящей соломы.

Снизу донеслись вопли, удары в ворота прекратились. Выглянув за стену, Макрон увидел брошенный таран, почти заваленный грудой горящих снопов. Волна жара ударила ему в щеки, и он отступил с чувством мстительного удовлетворения. Дело пошло. Этот хренов таран даже если и не сгорит дотла, то работать уже не будет.

— Ха! Они бегут! — радостно воскликнул Катон. — Нынче ночью они к нам больше не сунутся.

— Хорошо бы, — кивнул Макрон. — Хорошо бы. Но не одни мы умеем играть в игры с огнем. Глянь-ка туда!

Катон повернулся. В нескольких местах германцы успели нагромоздить вплотную к стене горы фашин, и теперь, на глазах юноши, из гущи врагов в них полетели по дуге факелы. Хворост занялся быстро: в считанные секунды. Вырывавшиеся из него ярко-оранжевые языки лизали торф, бежали выше. Римляне отступили от частокола. Один злополучный солдат, освещенный взметнувшимся пламенем, замешкался, и в него впилось разом несколько вражеских стрел. Несчастный рухнул прямо в огонь, издав крик ужаса, который через мгновение оборвался.

— О нет, — пробормотал юноша, потом повернулся к Макрону. — Командир! Там! Ты только взгляни!

Макрон посмотрел на ворота. Высокие жаркие языки пламени жадно лизали дубовые створки. Должно быть, часть соломы приземлилась слишком близко от них.

— Проклятье! Вот уж точно германский огонь. — Он бросил хмурый взгляд на Катона.

Мысли центуриона забегали. Завалы из фашин полыхали с яростным неистовством, огонь уже перекидывался на частокол. Оставаясь на стене, римляне в столь ярком свете являли собой прекрасные мишени, не говоря уже о том, что их обдавало невыносимым жаром. Конечно, можно было сойти с насыпи и вернуться после того, как фашины сгорят, но к тому времени сгорят и ворота. Тогда все усилия шестой центурии будут напрасны, а оборона деревни развалится, как жалкий шалаш от дыхания урагана. И произойдет это задолго до рассвета, то есть до возможного прибытия помощи. Однако другого выхода он не видел.

Макрон набрал воздуху в грудь и громко, перекрывая рев пламени, скомандовал.

— Всем сойти вниз!

Легионеры спешно повиновались приказу. Команда была подана вовремя. Деревянные колья шипели и потрескивали от страшного, иссушающего жара. Огонь освещал передние ряды германцев, и даже сквозь дрожащий от жары воздух можно было отчетливо разглядеть их ликующие ухмылки. Макрон сбежал вниз, к своим людям, и построил центурию так, чтобы она могла достойно встретить врага.

— Что теперь, командир? — спросил Катон.

— Ничего. Стой и жди. И молись, чтобы это пламя не угасало как можно дольше.

ГЛАВА 10

Пламя не только не угасало, но и бушевало все пуще и пуще, посылая в небо вихри оранжевых искр. С этими роями огненных мух не мог справиться даже снегопад, хлопья таяли, а искры, крутясь, опускались на землю. И на соломенные кровли лачуг. Макрон клял себя за дурацкую мысль сжечь таран, которая привела к губительному для всей когорты пожару, однако Катон был, похоже, доволен происходящим. Он-то, улучив момент, и привлек внимание центуриона к ближайшим хибарам. Над ними уже крутился дымок, то здесь, то там завивались оранжевые колечки. Все шло к большому огню. Оглядевшись вокруг, Макрон увидел, что лачуги курятся и сзади. «Минута-другая, и центурия окажется в огненном пекле», — подумал он, но его отвлек неожиданный треск. Ворота рухнули, однако над их обломками взметнулось ревущее пламя. Сквозь его рев до римлян донеслись торжествующие крики германцев.

Варвары полагали, что перед ними вот-вот откроется проход в деревню, но ничего подобного не произошло. Пламя не утихало. Напротив, оно перебросилось на ближайшие хижины. Жар на улице сделался нестерпимым, римляне щурились, оберегая глаза. Центурион понял, что медлить нельзя.

— Парни! Разом! На сорок шагов! Все отходим!

Легионеры тут же ретировались и, отбежав на указанное расстояние, снова сомкнули ряды. А дом, возле которого они только что находились, рухнул, завалив улицу горящими головнями.

— Еле успели убраться, — заметил вполголоса кто-то. — Вот уж пожар так пожар.

— Но нас-то не припекает, — заметил Макрон. — Спору нет, огонь идет быстро, однако никто не мешает нам отступать. Зато стена пламени будет отделять нас от германцев.

— Пока не выгорит вся деревня и отступать будет некуда, — пробормотал Катон.

Макрон повернулся, готовый обрушить на олуха поток брани, но передумал. В конце концов, малый прав.

— Да, — согласился он. — Мы будем отступать, пока не упремся задницами в другие ворота. Или пока до нас не доберется Веспасиан.

Огонь, подобно хищному зверю, выпущенному из клетки, бушевал, пожирая дома. Небо над ним было залито оранжевым заревом, снег превращался в дождь. Однако от взгляда Макрона не укрылось, что пламя у ворот, на ключевом участке обороны, слабеет, причем гораздо быстрее, чем должно бы.

Он непонимающе нахмурился, а потом, всмотревшись в огонь и дым, увидел, что происходит. Германцы передавали по цепочке ведра и жбаны, заливая пламя водой. Головешки шипели, дым мешался с паром. Спустя несколько мгновений смысл происходящего дошел и до солдат, и по рядам шестой прокатился шепоток страха, граничащего с отчаянием. Варвары явно не собирались оставлять римлян в покое. Они жаждали крови, они не жалели сил, чтобы добраться до них, и уже сумели отвоевать у огня значительное, достаточное для атаки пространство.

— Молчать! — рявкнул Макрон. — Без паники! Пока мы живы, им нас не сломить. Первым двум отделениям — приготовиться! Кастор, — окликнул он заслуженного ветерана. Принимай командование над остальными. Быстро обрушьте соседние хижины и перекройте обломками улицу. Задание понял?

— Так точно, командир.

— Только не забудьте оставить для нас проход. Когда все будет готово, дайте сигнал, и мы вернемся.

Макрон повернулся к двум отделениям авангарда.

— Итак, ребята, послушайте. Сейчас германцы прорвутся на улицу. Мы встретим их. И будем сдерживать ровно столько времени, сколько потребуется нашим товарищам, чтобы сделать свою работу. Ну а потом побежим к нашим. Со всех ног. Ясно?

— Да, командир.

Два отделения быстрым маршем удалились от основной части центурии и подошли воротам настолько, насколько позволял жар. Там Макрон приказал солдатам выстроить из щитов стену, и они стали ждать.

Впрочем, ожидание продлилось недолго. Огонь в проеме ворот был потушен, теперь там чернела груда обугленных, слабо тлеющих досок и балок. От них еще тянуло жаром, но германцы, не обращая на это внимания, перебрались через завал и, снова выстроившись в цепочку, принялись заливать пылающие обломки лачуг. Римляне, не имея возможности помешать этой работе, молча за ней наблюдали. Катон, стоявший во второй шеренге, изо всех сил стиснул древко штандарта, силясь унять нервную дрожь. Он искоса посматривал на стоявших рядом товарищей: все они были угрюмы и сосредоточенны.

Неожиданно варвары, побросав свои ведра и издавая истошные крики, устремились вперед.

— Спокойно, ребята! — пробурчал Макрон. — Главное, держать строй. Пока мы держим строй, все будет в порядке.

Первым на римлян мчался гигант с длинными, развевающимися волосами. Он с ходу врезался в стену щитов и, нарвавшись на меч, с хрипом упал, но за ним спешили другие. Не ведая страха, германцы кидались на мечи и на копья, отчаянно стараясь проделать брешь в глухой обороне врага. Они гибли один за другим, у ног легионеров росла гора трупов, но яростный натиск вынуждал их медленно отступать. Кроме того, они тоже несли потери. Миг — и сосед Макрона застонал, пораженный ударом копья. Из раны хлынула кровь, солдат упал, и его место в строю тут же занял воин второй шеренги. Товарищи ничем не могли помочь раненому, ибо были оттеснены, и он оказался среди германцев. Какой-то варвар с торжествующим криком пронзил несчастному горло, и ударившая фонтаном темно-красная кровь обрызгала римские щиты.

Катон, оказавшийся в первой шеренге, непроизвольно пригнулся, уворачиваясь от нацеленного ему в лоб копья, и штандарт, качнувшись, наклонился вперед. Германцы мигом устремились к нему, один ухватился за древко.

— Руки прочь, варвар! — крикнул Макрон, вонзив свой меч в нерасчетливо подставленную варваром грудь.

Пальцы врага разжались, и сгорающий от стыда оптион снова вернул штандарт в вертикальное положение.

Улучив секунду, Макрон оглянулся и увидел, что улица перегорожена мощным завалом из бревен и горящей соломы. «Пора», — решил он.

— Слушай мою команду! Тыловое отделение, отступить!

Повторять приказ не потребовалось: солдаты второй шеренги повернулись кругом и со всех ног припустили к узкой щели в баррикаде. Увидев бегущих, германцы презрительно захохотали и с обновленной яростью обрушились на жалкую кучку римлян, продолжавших, сомкнув щиты, преграждать им дорогу. Даже Катон, при всей своей неопытности, понимал, что столь хилому строю вражескую орду не сдержать.

Однако это понимал и Макрон, и потому, вместо того чтобы попытаться воспротивиться натиску, неожиданно крикнул:

— Вперед! Руби!

Римляне разомкнули строй и с мечами наголо врубились в первые ряды германцев, никак не ожидавших атаки со стороны малочисленного противника. Маневр оказался столь внезапным, что варвары на миг растерялись и попятились.

Их замешательство длилось совсем недолго, но этого хватило.

— Бежим! — крикнул Макрон.

В тот же миг легионеры развернулись и помчались к завалу. Катон несся вместе со всеми, мысленно проклиная громоздкий штандарт. Возле прохода Макрон вновь повернулся лицом к врагу, полный решимости прикрыть отход своих людей. И снова это сработало. Противник, сбитый с толку всеми этими атаками и отступлениями, замешкался, подарив римлянам несколько драгоценных мгновений. Макрон с мрачной, но удовлетворенной ухмылкой побежал следом за остальными.

Однако один германец, видимо более смышленый, чем прочие, не растерялся и вскинул копье.

Катон, уже собиравшийся с огромным облегчением проскочить в узкую щель, услышал позади резкий возглас и крепкое ругательство.

Юноша обернулся. Копье варвара пронзило Макрону бедро, и он, выронив щит и меч, упал головой вперед, беспомощно корчась всего в десяти шагах от завала. Германцы, оправившись от замешательства, уже бежали к нему. Макрон поднял голову и увидел Катона.

— Уноси ноги, дурак!

— Командир…

— Кому сказано, спасай знамя! Беги!

В какую-то долю мгновения Катон успел увидеть и гнев в глазах Макрона, и злобную ярость на лицах бегущих к нему дикарей, и небо, окрашенное кровавыми отблесками пожаров. Все это странным образом воодушевило его, и он, повинуясь неосознанному порыву, помчался назад — к своему центуриону, привставшему на локте и осыпавшему оскорблениями приближавшегося врага.

ГЛАВА 11

— Ты видел сегодня Тита?

— Прости? — Веспасиан поднял глаза от стола.

— Что ты сказала?

— Своего сына, Тита. Ты видел его сегодня? — Флавия ткнула его пальцем в плечо. — Или ты слишком занят, чтобы вспомнить, что у тебя есть сын?

— Моя дорогая, у меня правда не было времени.

— Только это я от тебя и слышу. Постоянно. Всегда. Ты вечно возишься со своей писаниной. — Она бросила презрительный взгляд на шкатулку. — А тебе не приходит в голову, что нашему сыну нужен отец?

Веспасиан отложил стило и окинул жену долгим взглядом. Сердце его тяготило чувство вины. После трех выкидышей и появления на свет мертвого малыша рождение Тита казалось им чуть ли не чудом. Вдобавок долгие, тяжелые роды едва не стоили Флавии жизни, и потому все последующие два года к мальчику относились как к драгоценной вазе. Однако если мать практически не спускала с него глаз, то Веспасиан занимался ребенком лишь по мере возможности, сознавая при этом, что время, посвященное семье, украдено у политика. Которой (в этом, во всяком случае, убеждал себя сам легат), он занимался лишь ради блага того же Тита.

Впрочем, решение взять под руку легион далось ему нелегко. Хотя Флавия, повинуясь долгу, сама уговаривала его принять этот пост и, как подобает супруге римлянина, отправилась с ним к месту службы, он прекрасно знал, как не хотелось ей менять столичную жизнь на прозябание в германской глуши.

Правда, воздух здесь был много свежее, чем в Риме, однако ребенку это на пользу почему-то не шло. С самого прибытия в лагерь Тита одолевали хвори — похоже, холодный, влажный климат Германии плохо воздействовал на его организм. Постоянная тревога и долгие, бессонные ночи, проведенные у колыбели, совершенно измучили мать. Мысль о возможной потере ребенка ужасала обоих, но если Веспасиан мог забыться в работе, то Флавия этого утешения не имела. Запертая в замкнутом лагерном мирке, вырванная из светского круга, лишенная каких-либо развлечений и презиравшая скучное общество офицерских жен, она всецело сосредоточилась на своем обожаемом сыне.

Тот же, по обыкновению всех заласканных и не в меру шустрых младенцев, буквально изводил и ее, и прислугу. В покоях легата не было ни одного выступа, о который он не ухитрился бы стукнуться, ни одного стула или сундука, с которого бы он не упал, ни одного ковра, о который бы он не споткнулся. Естественная детская любознательность приводила к тому, что, как ни старались взрослые убрать от него все мелкие и острые вещи, Тит все равно ухитрялся найти какую-нибудь штуковину, чтобы сунуть ее себе в рот или, упаси Юпитер, ткнуть ею в глаз. Чаще — в свой, а порой и в глаз какой-нибудь незадачливой няньки. Ну а когда у него прорезались острые зубки, он тут же не преминул пустить их в ход.

Веспасиан улыбнулся, подумав, что его сын, по крайней мере, явно не лишен боевого духа.

— Что? — спросила Флавия.

— Э… ты о чем?

— Ты улыбаешься. Что тебя так веселит?

— Я вдруг подумал, что мне и впрямь хорошо бы увидеться с сыном. — Веспасиан, оттолкнувшись от стола, решительно встал. — Идем.

Шагая по галерее, обегавшей его резиденцию с внутренней стороны, легат непроизвольно покосился на небо. Зажженные по всему периметру двора факелы наполняли пространство тусклым, мерцающим светом — чуть дрожащим и непривычно таинственным от косых промельков обильного снегопада. Ему вдруг подумалось, что Вителлий, наверное, сейчас клянет этот снег. Мысль, что самоуверенный трибун тащится из деревни по стуже, порадовала легата. Плохо лишь то, что вместе с ним вынуждены страдать и солдаты. Уж они-то, во всяком случае, не виноваты ни в чем.

Как только дверь в детскую отворилась, Тит издал восторженный вопль и, оттолкнув няньку, затопотал навстречу отцу.

— Папа! — запищал он, обхватив ручонками колени отца и задрав кверху мордашку. — Брось меня! Брось!

Веспасиан нагнулся, крепко ухватил сына под мышки и высоко подбросил, что породило радостный оглушительный визг.

— Как поживает мой солдат? А? Как дела у моего маленького легионера? — Легат повернулся к жене. — Я смотрю, он растет не по дням, а по часам. И не заметим, как придет время шить ему первую тогу.

— Он еще совсем маленький, мой малыш, — возразила Флавия, обнимая любимца за плечи. — Правда ведь, ты ведь мой?

Тит недовольно пискнул и вырвался из материнских объятий. Веспасиан рассмеялся и, наклонившись, взъерошил жесткие непослушные волосы сына.

— Нет, он мой! Он солдат!

— Он не солдат! — решительно заявила Флавия. — И не станет солдатом, во всяком случае если без этого можно будет хоть как-нибудь обойтись.

— Сначала пусть вырастет, а там уж посмотрим, что он решит. Мне лично служба в армии кажется самым подходящим занятием для мужчины.

— А мне так не кажется. Армейская служба трудна, опасна, и несут ее по большей части лишь неотесанные деревенские олухи.

— Как я понимаю, речь идет о провинциалах вроде меня?

— О, прости, я совсем не хотела…

— Шучу. А если серьезно, то Титу едва ли удастся сделать карьеру в сенате, не послужив для начала в имперских войсках.

— Тогда ты найдешь ему место поближе к Риму.

— Я и сам, как видишь, служу не в Италии. Мы с тобой не раз уже говорили о том. Место службы военачальника определяется императором и его приближенными. Я, по крайней мере пока, в их круг не вхожу. Но как бы там ни было, Титу придется служить. Таков обычай.

— Да. — Флавия печально кивнула и, присев, поцеловала мальчика в лоб. Тот, уловив настроение матери, крепко обнял ее и уткнулся личиком в складки ее одеяния. — Я знаю. Мне просто хочется, чтобы он как можно дольше оставался таким, как сейчас.

— Я понимаю, Флавия. Понимаю. Что делать. Мальчик растет. Но… может быть, у нас еще будут и другие дети. Когда-нибудь… когда ты будешь готова.

Флавия посмотрела мужу в лицо, в ее темные глазах колыхнулась горечь. Однако она моргнула и, чтобы унять дрожь в губах, заставила себя улыбнуться.

— О, я надеюсь на это. И очень хочу, чтобы у нас было много детей. Но ты должен быть рядом со мной. Ты должен беречь себя. Обещаешь?

— Беречь себя?

— Да. В Британии. Пожалуйста, будь осторожным.

— В Британии? Что? — Веспасиан сердито вскинулся. — Как ты узнала?

— От офицерских жен, — ответила Флавия и рассмеялась, увидев, как вытянулось его лицо. — Боюсь, мужчины много болтливее нас.

— Они и впрямь хуже баб, — пробормотал Веспасиан. — Тоже мне офицеры! Зачем же, спрашивается, я брал с них слово молчать?

Тит рассмеялся и замотал головенкой.

— Дорогой, не надо так волноваться, — произнесла рассудительно Флавия. — Я уверена, этот секрет дальше маленького кружка не пойдет. Давай все-таки поговорим о стране, куда ты собрался.

— Похоже, сейчас все только о ней и говорят, — проворчал Веспасиан.

— Никто не знает, что это за края. Я хочу, чтобы ты вел себя там осмотрительно. И хочу, чтобы ты дал мне в том слово. Прямо сейчас.

— Обещаю.

— Тогда договорились. — Она удовлетворенно кивнула. — А теперь обними сына и отнеси в постель. Ему пора спать.

Веспасиан молча повиновался. Флавия, так же молча, откинула мягкие одеяла и сдвинула в сторону теплый, лежащий под ними кирпич, но Тит, когда отец наклонился, заныл и вцепился ручонками в складки его туники.

— Я не устал! Не устал!

— Тебе надо поспать, — мягко ответил Веспасиан, пытаясь высвободиться, однако крохотные детские пальчики оказались на удивление цепкими, и, когда их все же разжали, в глазах малыша блеснули гневные слезы, а острые зубки его вонзились в руку отца. Не удержавшись, Веспасиан громко выругался.

— Следи за собой! — одернула его шепотом Флавия. Или ты хочешь, чтобы ребенок с малого возраста нахватался подобных словечек?

«Как же, — подумал, морщась, Веспасиан. — Попробуй убереги его». Любой мальчишка, растущий в воинском поселении, волей-неволей набирается выражений более крепких, чем те, что приняты в так называемом приличном кругу.

— У этого мальца, — сердито заметил он, дуя на руку, — волчьи ухватки.

— Вот и прекрасно.

— Так ли? — Веспасиан, подняв брови, осмотрел след отпечатавшихся на коже зубов.

— Это показывает, что у него есть характер. — Флавия вжала продолжавшего дергаться бутуза в кроватку и накрыла его одеялом.

— Это показывает, что у него острые зубы, — пробормотал ее муж.

Оказавшись в привычном тепле, Тит еще пару раз для порядка хныкнул, потом перевернулся на животик, пролепетал что-то невнятное и заснул. Умиленные родители в благоговейном молчании застыли над ним, любуясь умиротворяющей душу картиной.

Кто-то постучал в дверь. Тит шевельнулся.

— Кто это, чтоб ему провалиться!

— Тсс! — шикнул а Флавия. — Ступай за дверь и разговаривай со своими солдафонами там.

Веспасиан вышагнул на галерею и едва не столкнулся с дежурным центурионом.

— Командир! — рявкнул тот. — Прошу позволения доложить…

— Тсс! Говори потише. Мой сын спит.

Секунду-другую центурион стоял с разинутым ртом, потом кашлянул и перешел на хриплый шепот.

— Командир, я с донесением. Замечен пожар.

— Большой? Что горит? Где?

— Что горит, не могу знать, командир. Очаг возле Рейна, за лесом.

Веспасиан воззрился на центуриона.

— За лесом? И ты ради этого беспокоишь меня?

— Часовой говорит, что огонь вроде бы очень сильный.

— Насколько сильный? Что там вообще может гореть?

— Трудно сказать, командир. Собственно говоря, самого пожара отсюда не видно. Одно зарево, отблески на облаках.

Тут легата словно что-то кольнуло.

— За лесом, говоришь?

— Да.

— Третья когорта еще не вернулась?

— Никак нет, командир. — Центурион покачал головой.

— Хорошо, я иду. Ты свободен.

Веспасиан вернулся в комнату. Флавия подошла к нему.

— Неприятности?

— Возможно. Я собираюсь это выяснить. Скоро вернусь. А ты ложись спать.

Когда Веспасиан поднялся на башню восточных ворот, камни стены уже занесло белым мягким покровом. Снег устилал и всю пустошь — до самой темнеющей в отдалении и едва различимой из-за метели лесной опушки. Тем не менее центурион позвал его не напрасно: судя по зареву, пожар был и вправду большой. Причем именно в той стороне, где находилось проштрафившееся германское поселение. Легат обернулся к дежурному.

— От Вителлия по-прежнему ничего?

— Ничего, командир.

Все это начинало внушать нешуточную тревогу. Правда, было непонятно, в какие такие, собственно, неприятности мог влипнуть самодовольный и своенравный трибун. Разведка в последнее время ни о чем угрожающем не доносила — ни о росте мятежных настроений среди оседлых германцев, ни о возможном вторжении из-за Рейна разбойных племен. Однако когорте пора бы вернуться в лагерь. И пожар полыхает там, куда она ушла. Нужно было принимать срочные меры. Разумеется, Веспасиан понимал, какой урон будет нанесен его репутации, если все объяснится мало что значащими пустяками, однако он тут же выкинул из головы эту мысль. Его гордость и самолюбие могли пострадать, но они немногого стоили в сравнении с ответственностью за судьбу вверенного ему легиона.

— Подними конный эскадрон, — приказал он дежурному. — Пусть пройдут по следу третьей когорты и, как только что-либо прояснится, пришлют гонца. Объявляю по легиону тревогу. Всем старшим командирам немедленно прибыть ко мне, центурионам подготовить свои подразделения к маршу. Снаряжение боевое. Выступят все, кроме первой когорты, она останется охранять лагерь. Все понял?

— Так точно, командир.

— Тогда исполняй.

Центурион убежал, а Веспасиан опять обернулся в сторону отдаленного зарева. Как ни кинь, а выходило, если, конечно, Вителлий не сбился с пути, что этот хренов пожар и отсутствие когорты каким-то образом связаны.

— Командир?

Веспасиан поднял глаза и увидел встревоженное лицо молоденького часового.

— В чем дело, солдат?

— Выходит, наши ребята попали в беду?

Позади них пронзительно зазвучал сигнал тревоги, подхваченный другими горнами и разнесшийся по всему лагерю. Из казарм в ночь выбегали солдаты, центурионы зычными голосами отдавали приказы. Веспасиан заставил себя ухмыльнуться.

— Лучше бы им и вправду угодить в переделку, а то получится, что я ни за что ни про что вытряхнул из коек четыре тысячи человек. А ведь это не дело, милый мой, а?

ГЛАВА 12

Истошно выкрикивая что-то невнятное, Катон бросился к двум уже подскочившим к упавшему центуриону германцам. Копья у него не было, но в последний момент он выставил перед собой штандарт. Один из варваров обернулся на крик и, получив сильный тычок в пах, упал на колени. Катон с разбега налетел на него, споткнулся и кубарем покатился к стене ближайшей лачуги. Второй германец, видимо, усмотрел в этой ситуации что-то смешное и громогласно расхохотался. Катон сердито вскочил на ноги, грозя врагу штандартом.

— Не смей надо мной смеяться, урод!

На какой-то момент их взгляды встретились: теперь выражение лица германца было холодным, оценивающим. Неожиданно он сделал ложный выпад копьем, целясь в правый бок римского недоноска, а когда тот отпрянул, размахивая своей жердиной, вознамерился пронзить ему другой бок. Но ударить не успел. Армейский штандарт боевым оружием не являлся, но был гораздо длиннее любого копья. Массивное навершие его, описав дугу, врезалось в лицо варвара. Тот, удивленно вскрикнув, обмяк и упал наземь. Катон, махнувший знаменем наугад и вовсе не рассчитывавший на такой результат, был изумлен ничуть не меньше врага. Но в отличие от него оставался целым и невредимым.

— Ох, ничего себе! — пробормотал он, глядя на неподвижное тело.

— Оставь его, малый! — крикнул Макрон. — Вытащи из меня эту штуку.

— Командир, но как же я…

— Тащи, кому сказано, олух!

Катон ухватился за древко свободной рукой, а Макрон, скрипнув зубами, повернул ногу.

— Давай!

Юноша дернул изо всех сил, вырвав из раны листовидный наконечник. Хлынула кровь. Макрон взвыл, но тут же умолк, стиснув зубы, и попытался привстать. Катон поддержал его, подхватив под руку. Рана кровоточила сильно, но, к счастью, кровь просто текла, а не била струей, и, стало быть, ничего важного вражеское копье не задело. Однако Макрону в жизни еще не приходилось испытывать столь мучительной боли. В голове его помутилось, и лишь огромным усилием воли он смог забросить руку на плечо юноше и с его помощью заковылять к спасительному проходу в завале.

Позади них, перекрывая рев пламени, послышался топот, и Катон, обернувшись, увидел бегущих следом германцев. Он заторопился, но центурион был слишком тяжел, и в результате они оба споткнулись. Макрон, вскрикнув, упал на колени, глядя на перекошенные отчаянием лица римских солдат, уже понимавших, что их товарищам не уйти от погони.

— Беги! — простонал он. — Это приказ.

— Не слышу, командир.

— Знамя спасай, идиот!

Но бежать уже было некуда. Кастор, сокрушенно покачав головой, приказал обрушить в щель груду специально приготовленных балок. Легионеры заколебались, но ветеран прикрикнул на них, и они потянули веревки. Груда вместе с пылающими снопами соломы рухнула вниз, завалив проход в баррикаде.

— Проклятье!

— Ох, черт! — Катон замер, потом обернулся. Германцы с громкими воплями приближались. Увидев справа от себя каменную лачугу, юноша пинком открыл дверь, бросил в проем штандарт, втащил центуриона и в последний момент успел задвинуть тяжелый запор. Германцы яростно забарабанили по крепким доскам, замкнутое пространство наполнилось грохотом. Внутри лачуги было темно, но полыхавший снаружи огонь очерчивал контуры небольшого окна, к счастью закрытого ставнями. Запертыми на задвижку и теперь содрогавшимися от сыпавшихся снаружи ударов.

— Посмотри, нет ли тут другого выхода, — крикнул Макрон, исследуя ощупью рану. Кровотечение было по-прежнему сильным, поэтому он снял с себя пояс и, отстегнув бесполезные ножны, как можно туже перетянул им ногу. Через мгновение, когда вернулся Катон, кровь уже не лилась, а сочилась тоненькой струйкой.

— Ну?

— Похоже, мы попали в какой-то сарай. В крыше есть лаз, но это все.

Удары в дверь стали глуше, зато варвары взялись за окно. Внутрь лачуги, выбив длинную щепку в ставне, проникло темное острие. Им повертели, расширяя отверстие, потом копье отдернули, после чего в сарай полетели новые щепки.

— Здесь нельзя оставаться!

— Нельзя, — подтвердил Катон. — Посмотри вверх!

Между стропилами солому кровли то здесь, то там лизали крохотные оранжевые язычки. С каждым мгновением их становилось все больше, а дикари тем временем остервенело рубили ставни.

— Уйдем через лаз, — решил Катон. — Там есть лестница, хотя, конечно, с твоей ногой взбираться по ней будет трудненько.

— Я влезу.

— Хорошо, командир. Теперь ответь, ты сможешь охранять это окно?

— Да, но…

— Пожалуйста, командир, у нас нет времени на разговоры.

— Ладно, — буркнул Макрон. — Дай мне свой меч и помоги подняться.

Привалившись к стене и опираясь всем весом на здоровую ногу, он занял позицию у окошка. Мальчишка кивнул и куда-то пропал, а из ставня внезапно, выбитые мощным ударом, выскочили две-три доски. Кто-то потыкал в образовавшуюся амбразуру копьем, потом за края ее ухватились чьи-то руки. Макрон взмахнул мечом, послышался вопль. Отсеченные пальцы упали на пол, а руки исчезли.

— Ну, недоноски, кто еще храбрый? — крикнул Макрон. — Попробуйте, суньтесь.

В окно больше не совался никто, зато атака на дверь сделалась более бурной. Толстые доски опасно потрескивали, и было ясно, что рано или поздно они провалятся внутрь. Защищать окно — это одно, но сдержать врага в дверном проеме будет уже невозможно.

— Катон! Если ты что-то делаешь, делай это скорей.

— Иду, командир, — просипел Катон, с напряжением таща на вилах огромную охапку соломы. Он свалил ее под дверью, торопливо разворошил, потом, потянувшись, теми же вилами подцепил горящий клок с кровли. Посыпались искры, он прикрылся рукой, затем побежал в глубь сарая и принес новую охапку соломы. Над ней закурчавились серые усики, потом они сделались желтыми. Огонь быстро креп и к тому времени, когда дверь подалась, уже полыхал вовсю. Сарай наполнился густым, едким дымом.

— Сюда! — крикнул Катон, заходясь в приступе кашля.

Поддерживая раненого не обремененной штандартом рукой, он потащился в дальний угол сарая. Лестница, там стоявшая, вела наверх, в темноту.

— Давай, командир. Лезь туда первым. Возьми штандарт, но отдай мне меч. Как только окажешься снаружи, крикни.

Макрон, не имея сил спорить с раскомандовавшимся пареньком, послушно полез по шатким ступенькам, кляня на все корки и тяжеленный штандарт, и свою непослушную ногу. Ближе к кровле дым сделался гуще, он удушал, ел глаза, но зато заставил центуриона двигаться побыстрее. Добравшись до лаза, Макрон высунул голову, с наслаждением вдохнул чистый воздух и огляделся. Полдеревни горело, но германцы извилистыми проулками обходили самые сильные очаги пламени, спешно направляясь туда, где, готовясь к последнему бою, стояли остатки когорты.

Он бросил взгляд вниз. Там в загородке метались две свиньи, а прямо под ними желтела копенка сена. Первым делом Макрон просунул и вытолкнул в лаз тяжеленный штандарт. В это время в сарае раздался треск, затем послышались топот и брань.

— Катон!

— Уходи, командир! — крикнул юноша. — Уходи поскорей!

Германцы, кашляя, шарили по сараю, с твердым намерением изловить прячущихся в дыму римлян, и Макрону не оставалось ничего другого, как выкарабкаться на крышу. Вцепившись в край лаза, он повис на руках, потом разжал пальцы.

Приземление было куда более мягким, чем ожидалось, ибо одна из свиней решила, что копна сена — лучшее из укрытий от ужасов внешнего мира. Суждение было здравым, ведь она никак не могла ожидать, что на нее обрушится римский легионер, облаченный в тяжелые боевые доспехи.

Животное завизжало, Макрон приглушенно выругался, отпихнул свинью в сторону и сел. Он тяжело дышал, но падение не причинило ему никаких повреждений. А вот свинье повезло меньше: рухнувший сверху центурион перебил ей хребет, и она отчаянно верещала. Из сарая неслись злобные голоса, потом кто-то вскрикнул, заскрипели ступени. Макрон, поспешно подтянув к себе знамя, зарылся в сено. И как раз вовремя: наверху, на фоне оранжевого неба появилась косматая голова. Потекли нескончаемые томительные мгновения, дикарь внимательно смотрел вниз. Потом последовал обмен репликами на лающем, грубом наречии, и германец исчез, но Макрон продолжал лежать совершенно недвижно, напряженно стараясь сквозь визг свиньи расслышать, что делается в сарае. Когда голоса за стенкой затихли, он решил, что опасность наконец миновала, и сел, стряхивая с себя вонючее сено. Одна часть двора по-видимому, примыкала к улице, за забором слышалась гортанная брань, германцы с топотом уходили. Макрон, стараясь не двигать поврежденной ногой, приподнялся. К загону, где он находился, примыкали такие же, из которых неслось приглушенное хрюканье.

Макрон опять опустился на сено, потом прижался к стене и окликнул:

— Катон.

Ответа не было. Он позвал еще раз, но отклика не услышал.

Вот хренов молокосос! Зачем он мешкал, когда ему следовало лезть прямо за ним, не дожидаясь, пока германцы высадят дверь? Впрочем, тут же подумал виновато Макрон, парень, видно, смекнул, что им двоим не уйти, и принес себя в жертву, спасая штандарт центурии и своего командира.

Свинья опять разразилась истошным визгом, и Макрон пнул ее здоровой ногой.

— Заткнись, скотина! — прошипел он. — Ты меня выдашь!

Однако перепуганное животное все визжало, и этот визг привлек внимание проходивших мимо германцев. Они остановились посмотреть, в чем дело, но Макрон успел их опередить. Он перебросил штандарт через ближайшую дощатую загородку и перекинулся за ним на руках, угодив в кучу навоза. Схватив скользкое древко и держа его параллельно земле, центурион пополз вдоль свинарников к центру деревни, стараясь не думать о том, что его там ждет.

ГЛАВА 13

Когда дверь рухнула, мысли Катона отчаянно заметались. Макрон, похоже, благополучно выбрался из сарая, но сам он находился в пиковом положении. Бежать было поздно, и юноша, нырнув в огромную кучу соломы, затих.

Голоса германцев приблизились, потом снаружи, прямо из-за стены, донесся истошный, пронзительный визг. «Все, — подумал Катон, — центуриону конец». Потом, с опозданием, до него дошло, что люди кричать так не могут. Один из германцев рассмеялся и тут же закашлялся. У Катона тоже сильно першило в горле, но он сдерживал кашель, чтобы не выдать себя.

Затем невдалеке что-то прошуршало и глухо стукнулось в стену. Когда то же самое, только ближе к нему, повторилось, Катон, холодея от ужаса, понял, что варвары наугад тычут в солому копьями. Усилием воли юноша заставил себя превратиться в статую: любое движение было бы равносильно самоубийству. Германцы ожесточенно пронзали копьями кучу, но она была велика, а дым становился все гуще, и они все чаще заходились в приступах кашля. Потом послышался чей-то крик, и варвары, бросив свое занятие, торопливо покинули горящий сарай.

Убедившись, что он остался один, Катон осторожно выбрался из своего укрытия. Помещение заполнял едкий дым, но он поднимался вверх, и у самого пола дышать было полегче. Юноша на животе пополз к выходу, там подожженная им солома уже выгорела до еле тлеющей золы. Улица за разбитой дверью кишела германцами. Потом послышался гортанный клич, и варвары всей толпой двинулись к центру деревни. Когда голоса и топот затихли, Катон выкатился из сарая, громко кашляя и жадно хватая нагретый пожаром ночной воздух. Легкие и глаза его болезненно жгло, и разглядеть толком улицу ему удалось, лишь смахнув с ресниц слезы. Хотя крики дикарей продолжали нестись отовсюду, в данный момент в непосредственной близости никого из них не наблюдалось. Если, конечно, не считать того варвара, которого он уложил четверть часа назад. Осторожно приблизившись к мертвецу, Катон увидел на лбу его огромную иссиня-черную шишку и, рассудив, что германцев кругом пруд пруди, а римлян практически нет, стал ворочать недвижное тело, сдирая с него заскорузлый, дурно пахнущий плащ, насквозь пропитанный жиром и потом. Его замутило, но он все же накинул дикарское верхнее облачение поверх своего и поспешил избавиться от армейского шлема. Еле, мать их всех и в первую очередь Бестию, справившись с туго затянутым ремешком!

Поскольку короткая римская стрижка вряд ли была у германцев в ходу, ему пришлось, превозмогая отвращение, нахлобучить на голову вонючий капюшон. Вложив свой меч в ножны и спрятав его под плащом, Катон подобрал с земли германское копье, потом, поколебавшись, поднял и щит. Трудно сказать, сделало ли все это из него настоящего варвара, но и на римлянина теперь он походил очень мало.

И что же дальше? Искать спасения, хотя бы призрачного, следовало, разумеется, в центре деревни, там, где еще держали оборону остатки когорты, но где-то за сараем сейчас обретался раненный в ногу центурион. Нельзя же было бросить его, да и штандарт, за утрату которого Порций мог с ним неизвестно что сделать. Конечно, нельзя, а сарай уже полыхал. Жаркое пламя било даже в узкий проход, ведущий к задворкам. Заглянув туда, Катон отпрянул, потом поплотней натянул капюшон и, запахнув толстый плащ, нырнул в обжигающий жар. Пламя слепило, раскаленный воздух опалял щеки, но до стены было всего десять шагов, и Катон добежал до нее, а затем, уж сам не зная как, перескочил через высокую каменную преграду. Там еще ничего не горело, правда, плащ, позаимствованный им у германца, в нескольких местах занялся, но сбить огонь было секундным делом.

Дворик позади сарая казался пустым, лишь под стеной круглилась куча сена или какого-то корма.

— Командир! — тихо позвал Катон.

В ответ на зов куча зашевелилась, и сердце юноши радостно трепыхнулось. Потом в его уши ворвался пронзительный жалобный визг.

— Командир! Тебе плохо! — с тревогой крикнул Катон, и куча шевельнулась еще раз. Но двигался под ней вовсе не человек, а (Катон пригляделся) свинья.

Свинья! И никаких признаков центуриона!

Катон чуть не заплакал. Он был слишком молод для таких переделок, слишком напуган и одинок, ему вдруг захотелось упасть ничком в грязь и уже не вставать, что бы вокруг ни происходило. Возможно, он так бы и поступил, но тут горящая крыша сарая с грохотом провалилась. Юноша, спотыкаясь, отпрянул и громко, с ожесточением выбранился. Ладно. Пусть никого из своих рядом нет, пусть его окружают враги, а огненная стихия так и норовит испепелить его тело, но он не отдаст им задешево свою жизнь, он будет бороться.

Торопливо представив себе относительную диспозицию римлян, германцев и равнодушно пожирающего деревню огня, Катон выбрал направление, показавшееся ему единственно верным, и, напрягая слух и зрение, зашагал прочь от останков пылающего сарая.

«Свиньи, — думал Макрон, — хороши лишь после того, как побывают в руках искусного повара. Живьем же они, даже римские, просто несносны, а уж германские мерзостны втрое, под стать своим гнусным владельцам». Подобные умозаключения его можно было понять, ибо он полз по мелкой, плохо выкопанной канаве, куда стекали со всех свинарен свинячье дерьмо и моча. Полз, стараясь не окунать штандарт в липкую тошнотворную жижу. Отвратительное, нестерпимое зловоние било ему прямо в нос, душило, мешало соображать, однако центурион полз и полз, пока не уперся в плетень, за которым что-то мелькало. Он пригляделся: плетень примыкал к пустырю, на котором виднелись грубо сколоченные лотки — это был рынок. Разумеется, никакого торга там сейчас не велось, но среди торговых рядов кто-то сновал, видимо местные жители сносили сюда свое барахло, надеясь уберечь его от пожара. Макрон, припомнив вид, открывшийся ему с крыши сарая, решил, что главная деревенская площадь должна каким-то краем смыкаться с базаром и, значит, у него есть возможность пробраться к своим. Оно конечно, тут толкутся люди, но их не так много, и это не воины, а женщины, дети и старики, то есть народ сам по себе не опасный. Если они не поднимут шума, он сможет без помех совершить то, что задумал.

С трудом поднявшись на ноги, Макрон сдвинул щеколду калитки и, волоча штандарт навершием по земле, побрел вдоль стены, стараясь держаться в тени. Двигался он еле-еле, раненая нога почти потеряла чувствительность, да и кровопотеря давала знать о себе. Мысли путались, но Макрон заставлял себя идти и идти, осторожно косясь на копошащиеся возле палаток фигуры. Похоже, местные жители не только прятали здесь свое добро, но и растаскивали чужое, а потому лишний шум тоже был им ни к чему. Мародеры, заметившие римлянина, провожали его настороженными взглядами, но на том все и кончалось.

За пределами рынка слышался шум боя. Ориентируясь на него, Макрон добрался до угла улицы и остановился в небольшой стенной нише, чтобы перевести дух. Он ничего уже не различал, голова начинала кружиться. Макрон потер глаза и встряхнулся. Головокружение унялось, мир вокруг обрел четкость, вернулась и ясность мышления. Главное не стоять, промедление гибельно. Быстрый взгляд за угол скажет, чист ли путь впереди. Центурион выглянул из укрытия и был сбит с ног.

Германец налетел на него так стремительно, что упал сам. И варвар, и римлянин жадно глотали воздух, глядя в оранжевое дрожащее небо. Макрон попытался перекатиться и вытащить нож, но варвар был много проворней. Вскочив на ноги, он подхватил с земли свое копье и замахнулся, нацеливая широкий наконечник противнику в глотку. Центурион выставил перед собой нож, прекрасно понимая, что тот нимало не защитит его от удара копья.

— Хвала Юпитеру! — вдруг воскликнул германец.

— А? Что?

Дикарь опустил копье. Макрон уставился на него в полнейшем недоумении. Кто он? Предатель? Откуда он знает латынь?

— Это я, командир, — сказал Катон, откидывая с головы капюшон. И наморщил нос. — Чем тут воняет?

Макрон, слабо улыбаясь, привалился к стене. Головокружение возобновилось, но теперь ему было на это плевать. Катон, благослови его боги, все-таки спасся. Теперь надо только чуток отдохнуть…

— Командир!

Центуриона бесцеремонно встряхнули. Он разлепил веки. Возвышавшийся над ним Катон крепко держал его за ремни снаряжения. Потом рывком вздернул на ноги:

— Нам надо идти, командир!

Ноги Макрона подкашивались, но настырный юнец потащил его куда-то, потом поставил к стене, сунув ему для опоры в руки древко штандарта. А сам глянул за угол и тут же отпрянул.

— Плохо дело, — сказал он. — Они в каждом проулке. Штурмуют площадь. Но мы их обхитрим.

— Да, но сначала мне нужно передохнуть.

— Нет, командир! Нельзя! Ни в коем случае! Отдохнешь среди наших!

Пинком ноги Катон распахнул ближайшую дверь и втащил Макрона в маленькую хибару. Слабеющий центурион смутно отмечал, что его влекут куда-то через темные переходы и дворики, пока не оказался в какой-то тесной и грязной каморке. Паренек усадил его, достал свой меч, потом скинул германский плащ и молча принялся рубить стену.

— Малый, ты часом не спятил? — устало спросил Макрон. — Что ты делаешь?

— Командир, по моим прикидкам, этот дом стоит возле площади и эта стена даст нам выйти к нашим. Если мы продырявим ее.

— Тогда я смогу отдохнуть?

— Тогда ты сможешь отдохнуть, командир.

Взяв меч в обе руки, Катон стал втыкать его в стену и отковыривать куски сухой глины, пока не обнажил большой участок оплетки. Он вытер лоб и снова с отчаянной энергией атаковал тонкие прутья лозы. Макрон безучастно за ним наблюдал, мало-помалу теряя интерес ко всему окружающему и постепенно отдаваясь желанию погрузиться в глубокое забытье.

Перешибать лозу оказалось трудней, чем рушить глину, но Катон без устали работал мечом и в конце концов вырубил в оплетке дыру, позволившую ему начать дырявить плотный слой наружной обмазки. Миг, другой — и мрак каморки пронизали первые полосы света, а воодушевленный юноша с еще большим энтузиазмом принялся расширять проем. Когда брешь показалась ему достаточной, он наклонился и подтащил к ней центуриона.

— Полезай первым, малый, — встрепенулся Макрон.

— Командир, мне проще пропихнуть тебя сзади, чем шарить потом в темноте.

— Ладно, толкай.

С помощью паренька Макрон просунул в отверстие руки, печи и голову. Сверху на него что-то посыпалось. Он стал отплевываться, и тут кто-то заехал ему сапогом в бок.

— Эти поганые германцы уже сквозь стены лезут! — послышался чей-то голос.

— Полегче, ребята! Я свой!

Сильные руки выдернули его из дыры, а спустя мгновение и паренек стоял рядом с ним, стряхивая с себя пыль и грязь. Легионер, наградивший Макрона пинком, нервно сглотнул.

— Командир, я…

— Ничего страшного, сынок, все в порядке. Отведи-ка нас лучше к трибуну.

— Есть, командир.

Легионер поддержал Макрона с одной стороны, Катон — с другой, и вся троица поплелась мимо задних шеренг удерживавших подступы к деревенской площади римлян. Вителлий вместе с трубачом и знаменосцем когорты стоял на крыльце дома вождя.

— Остановитесь-ка, парни, — велел Макрон и, неуклюже выпрямившись, отдал трибуну салют.

— А! Макрон! Значит, ты все еще с нами? А мне сообщили, что варвары с тобой разделались. С тобой и с твоим пареньком.

— Они попытались, но обломали зубы.

— Вот и прекрасно. Но рана у тебя, смотрю я, нешуточная. Скверная рана. Надо ее поскорее промыть и перевязать. — Трибун ткнул пальцем в дверь дома. — Там лекари. Они, конечно, сейчас очень заняты, но, думаю, не оставят тебя без внимания. Скажешь, что я велел для начала смыть с тебя все дерьмо. — Вителлий поморщился.

— А где моя центурия, командир?

— Удерживает с другими ворота. — Вителлий посторонился, давая пронести в госпиталь очередного раненого. — А всех здешних ублюдков я велел вытолкать из деревни взашей. У меня слишком мало людей, чтобы отвлекать их на охрану этого стада.

— Как обстоят наши дела?

Вителлий нахмурился и ответил не сразу.

— Не лучшим образом. У нас осталось менее трехсот боеспособных солдат. Германцы господствуют на пяти улицах. Правда, остальные подступы к площади перекрыты огнем и мы все еще удерживаем часть стены.

— Сможем ли мы продержаться до прихода Веспасиана?

— Может быть. — Вителлий пожал плечами. — Во всяком случае, пока пламя за нас. Сейчас они давят, мы их отбрасываем. И будем отбрасывать, если фронт не расширится, иначе… — Он покривился и смолк.

— А что будет, если огонь подойдет к нам?

— Тогда мы отступим к главным воротам, а там уж прикинем, не выйти ли нам наружу. Туда, где нас очень ждут.

«То есть у нас два варианта: сгореть или потерять потроха, — подумал Катон. — Интересно, что лучше?»

— Ладно, Макрон. — Вителлий вздохнул. — Мне надо идти. А ты займись своей раной.

— А как насчет меня, командир? — спросил Катон, испугавшись, что все его сейчас опять бросят.

Вителлий опять поглядел на Макрона.

— Твой «насчет меня» может пока охранять твое знамя, центурион, — сказал он, коротко усмехнувшись, и быстро сбежал по ступеням.

Трубач и знаменосец когорты молча последовали за ним.

— Да, командир.

Макрон мрачно улыбнулся и протянул Катону штандарт.

— Держи, пока мне делают перевязку. Я скоро выйду. Жди меня тут.

Катон помог своему командиру добраться до двери. Лекарь, бегло взглянув на Макрона, небрежно кивнул в знак того, что раненый достоин лечения, а не милосердного удара меча, и замахал на сопровождающего руками, выпроваживая его прочь.

Выйдя на площадь, Катон попытался воткнуть штандарт в землю, но мерзлая почва не подавалась, и ему пришлось прислонить древко к плечу. Конечно, попасть к своим было несомненной удачей, однако, судя по всему, чаша весов клонилась отнюдь не в пользу римлян. Легионеры плотно закупорили горловины проулков, по которым варвары рвались к площади, но при этом то здесь, то там вражеский меч или вражеское копье находили брешь в их обороне, и тогда из задних римских шеренг, подпирающих сражающийся авангард, вываливались раненые. Те, разумеется, кому посчастливилось выпростаться из свалки, остальных затаптывали, не разбирая, кто свой, кто чужой. Мало-помалу, но с пугающей неуклонностью римлян теснили назад. Катон хорошо понимал, что, как только волна германцев выплеснется на площадь, легионеров в короткий срок перебьют, а между тем до рассвета оставалось еще часа три, и прибытия помощи следовало ожидать лишь к полудню.

Однако, как яростно ни напирали германцы, огонь, перепрыгивая с крыши на крышу, шел быстрей. Пламя выжимало варваров с улиц. Через какое-то время в тылу атакующей орды зазвучали рога, и германцы откликнулись разочарованным воем. Трубный зов повторился, и варвары с неохотой, но все быстрей и быстрей потекли вспять.

Когорта осталась одна, но отдых был кратковременным, ибо на смену орде явился Вулкан. Пламя охватило деревенскую площадь дугой, заскакивая на наружные стены. Огненная стихия двигалась на солдат, и те медленно пятились, тщетно пытаясь прикрыться от жара щитами.

Прибежавший гонец закричал им:

— Назад! Все назад! Всем приказано отступить к главным воротам!

Измученная, израненная когорта приступила к отходу. Раненых, способных идти, поддерживали товарищи, остальных, в том числе и Макрона, несли на щитах. Все это происходило в угрюмом удрученном молчании: многие командиры погибли, а оставшимся было уже не под силу подбадривать подчиненных. Тем не менее ретирада производилась спокойно, без малейших намеков на панику. Возле главных ворот Вителлий установил защитный кордон, поместив раненых позади строя. Остатки когорты, сомкнув ряды, ждали неминуемого конца.

Устроив своего командира получше, Катон вновь присоединился к шестой центурии. С надвратной башни его взору открылась душераздирающая панорама. Ветер продолжал раздувать пламя, и теперь оно пожирало остатки деревни. Выгнанные за стену германские землепашцы, сбившись в кучу, смотрели, как горят их дома. Было очевидно, что без еды и без крова лишь немногие из них сумеют пережить эту зиму. Красный отблеск пожара выхватывал из мрака их лица, на которых лежала печать такой обреченности, что Катона невольно кольнуло чувство вины, хотя он и понимал, что, скорее всего, умрет раньше тех, кого он жалел.

А позади обездоленных, охваченных горем селян теснилось, уходя в ночь, германское воинство. Варвары ждали, когда огонь выжмет врага из ворот.

Катон с удивлением отмечал, что, по мере того как шло время, когортой овладевала философская безмятежность. Уцелевшие командиры и солдаты обменивались репликами, как равные, ибо чины и звания — удел живых, смерть же рангов не разбирает. Катон и сам теперь словно покачивался на волнах этого величавого совместного скольжения к небытию и улыбнулся стоявшему рядом с ним ветерану. Тот, обычно суровый и замкнутый, улыбнулся в ответ, и обоих омыло теплое чувство, хотя они не сказали друг другу ни слова.

Когда на востоке стало светлеть, огонь подошел к воротам вплотную. Вителлий приказал легионерам построиться в боевую колонну и задумался, как быть с теми, кто не имел сил вступить в последнюю схватку. Раненые, понимая что происходит, просили раздать им мечи, чтобы с достоинством встретить врага, однако, возможно, разумнее и милосерднее было бы незамедлительно лишить их жизни. Трибун колебался, взвешивая все за и против, но тут с надвратной башни послышался крик.

— Они зашевелились!

«Похоже, германцы позволили нетерпению взять верх над расчетливостью, — разочарованно подумал Вителлий. — И нам не удастся даже выбраться в открытое поле, чтобы хотя бы размяться как следует перед вечным покоем». Устало поднявшись на сторожевую платформу, трибун увидел вытянутое лицо молоденького оптиона шестой и через мгновение понял причину его растерянности.

Вся германская орда действительно пришла в движение, но направлялись варвары не к деревне, а, огибая ее, к лесистому склону холма.

— Это еще что за номер? — Вителлий нахмурился.

— Командир, что они собираются выкинуть?

— Не имею ни малейшего представления, — пожал плечами трибун.

Варвары прибавили шагу, и очень скоро их безоружные соплеменники остались одни. Катон никак не мог заставить себя поверить глазам и пребывал в абсолютнейшем замешательстве, пока его уши не уловили знакомый сигнал. В рассветном воздухе прозвучало пение горна, и через гребень холма перевалила колонна, ведомая конниками в красных плащах и увенчанных гребнями шлемах.

Веспасиан дал легиону команду выступить ночью, не дожидаясь гонцов.

ГЛАВА 14

Заслышав разнесшийся по всему больничному коридору звук колокольчика, дежурный санитар приглушенно выругался. Раненый вел себя совершенно невыносимо. То вина ему подай, то еды, то отправь кому-то там сообщение, то измени положение больной ноги, а через минуту верни ее снова на место. Беда в том, что этот хренов сучок был центурионом, то есть, на настоящий момент, самой большой шишкой в госпитале, не считая хирурга. Спрятать бы эту его погремушку подальше, но тоже нельзя, колокольчик положен этому типу по чину. Колокольчик, отдельная палата и индивидуальное внимание дежурного санитара. Простым солдатам таких привилегий не полагалось. Они полеживали себе в тесных клетушках, по пять, а то и по шесть человек, ели, когда дают, никому не надоедали, не ныли. Прикованных к постели обеспечивали горшками, которые выносили лишь трижды в сутки, а этот зануда опять, наверное, обосрался, вот и трезвонит теперь почем зря.

Макрон, и впрямь облегчившийся в утку, лежал на ней, хмуро разглядывая потолок. Рана его была рваной, глубокой, сильно загрязнилась и могла оказаться фатальной, не догадайся он наложить на ногу жгут. Врач после чистки и обработки зашил ее, но оставил отверстие для выхода гноя. Макрону было велено оставаться в постели, пока дело не пойдет на поправку, в ответ же на поток брани хирург с невозмутимой улыбкой заявил, что его подопечный не единственный центурион в легионе и что какое-то время упомянутый легион как-нибудь без него обойдется, а потом, полюбовавшись еще раз своей работой, ушел. У него не было времени на болтовню. Его помощи ждали десятки парней, которым не повезло в заварушке. Большинство раненых он поставил на ноги за пару дней, кое-кто, правда, отправился на тот свет, несмотря на все старания персонала, остальные хотя и нуждались в уходе, но постепенно выкарабкивались из критического состояния, так что все, можно сказать, шло хорошо. А по-настоящему радовало то, что все пациенты в палатах были свои. Варвары, убегая, добили своих потерявших способность двигаться сотоварищей, благодаря чему госпиталь был избавлен от возни с грязными, дурно пахнущими дикарями.

Зато те кишели теперь в поселении, лепившемся к крепости, ведь варварская деревня была целиком спалена. Счастливчикам удавалось выпросить прибежище у родственников, ранее презираемых как римских прихвостней, а теперь бравших за то реванш. Менее везучим предстояло зазимовать в наспех сооружавшихся вокруг лагеря примитивных шалашах и землянках. Было очевидно, что очень не многие из них доживут до весны, ибо ни на сочувствие легионеров, ни на сострадание соплеменников этим людям рассчитывать не приходилось. Первые были злы на них за мятеж, вторые — за возросшую подозрительность римлян, сильно портящую их привольное бытие.

Колокольчик прозвенел снова, на сей раз громче, и санитар, вразвалочку направлявшийся к офицерским палатам, невольно ускорил шаг.

— Ну ты, увалень, пошевеливайся! — проревел Макрон. — Мне что, сто лет тут махать этой штукой?

— Прошу прошения за задержку, командир, — извинился санитар. — Дело в том, что один из наших раненых при смерти и я хочу проследить за вещами покойного. Чтобы они достались его друзьям, а не кому-то еще.

— А они их получат?

— Да уж конечно. Мы с ребятами позаботимся, чтобы его пожитки были отданы кому следует.

— Небось лишь после того, как заберете свою долю.

— Конечно, командир.

— Стервятники хреновы.

— Стервятники? — Санитар обиженно покачал головой. — Это всего лишь привилегия нашей службы. Итак, что угодно центуриону?

— Убери это, — Макрон выдернул из-под задницы утку. — И прибавь огня. Здесь что-то холодновато.

— Есть, командир. — Санитар кивнул, осторожно взял утку и поставил на низенький столик. — Сегодня славный денек, командир. Безветренный, ясный.

— Ну-ну. Но все равно здесь очень зябко.

— Вовсе нет, командир. Просто тут хорошо проветрено. Это полезно.

— Какая может быть польза от этакой холодрыги? Я тут загнусь от нее — вот и все.

«Вот хорошо бы», — подумал про себя санитар, однако спорить не стал, а подбросил в очаг щепок, разворошил уголья и даже на них подул. Слабые язычки пламени вяло зашевелились.

— Вот, другое дело. А теперь унеси от меня этот горшок.

— Есть, командир.

Санитар забрал утку и направился к двери, возле которой его чуть не сбил с ног влетевший в палату Катон. Однако дежурный, явив чудеса гибкости, сумел увернуться от столкновения и, не пролив ни капельки офицерской мочи, выскользнул в коридор.

Катон подошел к койке.

— Рад видеть тебя, командир.

— Ага, рад. Выбрался раз в три дня, вот и вся твоя радость.

— Так ведь дел-то невпроворот, командир. Как нога?

— Не гнется и, сволочь, болит, когда пробую ей шевелить. Но клистирные трубки считают, что с ней все в порядке.

— Командир, ты и впрямь выглядишь лучше, чем раньше.

— Врач уверяет, что нагноение незначительное и рана вот-вот заживет.

— Стало быть, командир, ты скоро вернешься в центурию?

Макрон внимательно посмотрел на Катона, потом ворчливо сказал:

— Вообще-то молодой оптион должен бы радоваться, что начальник в отлучке. Это дает ему возможность примериться к его должности.

— Так и есть, командир. Я, конечно, радуюсь, но…

— Но?

— Но я и представить себе не мог, сколько всего свалится на мою голову. И муштра, и проверка казарм, а также оружия, снаряжения, и забота о провианте. А вдобавок еще — бесконечная писанина.

— Вали ее на Пизона. Я делаю именно так.

— Да, командир, он очень старается. Пизон есть Пизон. Но мы только что получили приказ составить полную опись снаряжения и личного имущества наших солдат. Мало того, из штаба прислали распоряжение до конца недели сдать под расписку в казну все наличные деньги и никому не иметь свыше десяти сестерциев на руках. Скажи, у центурионов всегда такая запарка?

— Нет, сынок, не всегда.

Макрон призадумался. Судя по словам паренька, легион вот-вот должен был сняться с насиженного шестка. Приказ сдать деньги понятен. Монеты весят немало, а ничто лишнее не должно отягощать в походе солдат. А вот со списком имущества дело поинтереснее. Эта затея указывает, что марш будет долгим. И потому у легионеров изымут все личные вещи, чтобы что-то принять на хранение, а что-то продать. Хуже всего, заключил Макрон, что ему придется к месту нового назначения трястись в больничной повозке. Радости от такого путешествия мало. Маршировать, может быть, и утомительнее, но всяко приятней и веселей.

— Известно, куда нас направят?

— Официально нет, командир. Но пробежал слушок, что в Британию. Вместе с другими войсками.

— В Британию? Да на кой она Риму? Дикий сырой остров, там одни топи. Позариться на него может лишь тот, у кого не в порядке с башкой.

— Так говорят, — отозвался Катон. — А потом, командир, где это сказано, что у нашего императора с головой все в порядке?

— Верно замечено, — рассмеялся Макрон. — Послушай, я понимаю, что на тебя навалилась куча всего, но тут уж ничего не поделаешь. По существу, командование центурией и заключается в такого рода работе. Тебе просто нужно малость привыкнуть, а документы и прочее пусть оформляет Пизон.

— Да с этим-то у меня, как раз, все нормально, — пробормотал Катон. — Загвоздка в другом.

— В чем же?

— Думаю, что во мне, командир. Похоже, я не гожусь для того, чтобы отдавать людям приказы. Не получается у меня, вот и все.

— И почему же?

Катон, переступив с ноги на ногу, покраснел.

— Конечно, я оптион, и по уставу солдаты должны меня слушаться, но это не значит, что им по нраву, когда такой… такой, скажем прямо, сопляк начинает указывать им, чего делать, чего не делать. Нет, они, разумеется, мне повинуются, но без охоты… с ленцой. И без этого… без уважения, что ли.

— Без уважения? Ну так что ж? Уважение не дается со званием или должностью, его надобно заслужить. Все с этим сталкиваются, особенно молодежь. Хитрость в том, чтобы завоевать доверие подчиненных, а остальное… остальное придет.

— Но как мне завоевать их доверие, командир?

— Для начала перестань ныть. А потом действуй как оптион, вот и все. Будь с ними построже.

— Командир, у меня не получится.

— Что за хрень ты городишь? Не получится. Как это не получится? Непременно должно получиться!

Макрон оперся на локти и, поморщившись, переместил ногу в более удобное положение.

— Катон.

— Да, командир.

— Подбрось в огонь побольше поленьев, да сухих, а то от этих угольев никакого тепла. И закрой окно.

— А надо ли, командир? Говорят, свежий воздух укрепляет здоровье.

— Свежий, может быть, но не холодный. Толку от этого окна никакого. Так что закрой его. И поживей!

— Есть, командир.

Катон, не мешкая, закрыл окно и подложил в очаг пару поленьев.

— Ты заметил? — спросил Макрон.

— Что, командир.

— Как быстро и четко ты все проделал?

Катон недоуменно кивнул.

— Но, командир…

— Это то, что тебе нужно сейчас вырабатывать. Командный непререкаемый тон. Тренируй его, и он станет естественным, как дыхание.

— Я попробую, командир.

— Да уж, попробуй. Ну, что с тобой было еще? — Макрон откинулся на подушку и замер. Лицо его сделалось медно-красным в отсветах пламени весело затрещавшего очага. — Не стой столбом. Сядь на табурет и выкладывай.

Катон помялся.

— Сегодня утром меня вызывали к легату.

— Да? — улыбнулся Макрон. — И что же сказал легат?

— Не так уж много. Сказал, что награждает меня венком и знаком воинской доблести. Я не совсем понял почему.

— По моей рекомендации, почему же еще? — опять улыбнулся Макрон. — Ты ведь спас мне жизнь, если помнишь? Хотя чуть было не сломал при этом штандарт. Но ведь не сломал же. Награду ты заслужил, и, я полагаю, когда на твоем ремне появится знак отличия, многие станут к тебе относиться иначе. Все настоящие воины уважают боевые награды. Теперь ты герой. Чувствуешь? Ты — герой!

Катон опять покраснел.

— Откровенно сказать, я так не считаю.

— Да почему?

— После единственного сражения какой я герой?

— Ну уж сражения. Скорей стычки.

— То-то и оно, командир. Стычки, в которой я если и нанес врагу хоть какой-то урон, то лишь случайно. Где же тут героизм?

— Пластать врагов вовсе не героизм, а работа, — мягко промолвил Макрон. — Оно, конечно, тоже засчитывается в заслуги, но твой случай — другой. Послушай, тебе ведь было вовсе не обязательно возвращаться за мной, ты сам, без приказа, решился на это. Хотя все шансы были против тебя. По-моему, для такого поступка требуется настоящее мужество, и я горжусь тем, что такой парень, как ты, служит рядом со мной.

Катон с недоверием уставился на Макрона.

— Это серьезно, командир?

— Конечно. Разве я когда-нибудь молол языком попусту?

— Никак нет, командир.

— Ну то-то. Так что и ты не болтай лишнего, а принимай все как есть. Я полагаю, состоится торжественная церемония?

— Так точно, командир. Через два дня. Парадное построение. Будут вручаться награды всем отличившимся, включая Вителлия.

— Вот как? — Макрон усмехнулся. — Ну что ж, это украсит его послужной список. Будет чем хвастать по возвращении в Рим.

— Потом, уже вечером, намечен прием. Легат приглашает всех командиров третьей когорты. То есть, конечно, тех, что остались в живых.

— Значит, все будет просто и по-солдатски. Очень похоже на Веспасиана. Чинно и без особых затрат.

— Командир, ты тоже туда приглашен.

— Я? — Макрон пожал плечами и указал на свою ногу. — Как я смогу явиться туда?

— Я спросил об этом легата.

— Спросил? Ну и что он ответил?

— Он пришлет за тобой носилки.

— Носилки? Вот радость, — заворчал внутренне довольный Макрон. — Значит, весь вечер я буду лежать там, как болван, да еще что-то мямлить? Нет сынок, это все не по мне. Я не любитель занудных сборищ.

— Тогда откажись, командир.

— Отказаться? — Макрон поднял бровь. — Парень, приглашение командира легиона для солдата значит больше, чем повеление самого Юпитера, подкрепленное всеми его громами и молниями.

Катон улыбнулся и встал.

— Мне, пожалуй, пора. Что принести тебе в другой раз, командир? Может быть, что-нибудь почитать?

— Нет, брат, спасибо. Нужно дать отдых глазам. Что мне не помешает, так это добрый кувшинчик вина, ну и… игральные кости. Для тренировки руки.

— Для тренировки? — Катон был слегка удивлен, поскольку считал, что числа на кубиках выпадают случайно и никакая техника тут ни при чем. — Ладно, кости так кости.

— И вот еще что! — окликнул Макрон.

— Командир?

— Напомни Пизону, что он должен мне пять сестерциев и что я в них нуждаюсь.

ГЛАВА 15

Центурион Бестия, шествуя вдоль рядов новобранцев, придирчиво осматривал их одежду, оружие и снаряжение. Во многих отношениях эти проверки являлись едва ли не самой тягостной в обучении вещью. Маршировка, муштра и практика с оружием требовали лишь физических усилий, при минимуме умственных, а вот для подготовки к смотру нужны были время, старание и сноровка, граничащая со своего рода искусством. Каждый элемент снаряжения следовало привести не просто в порядок, но в идеальное, безупречное состояние. Разумеется, на сей счет имелись уловки, но такой въедливый жучила, как Бестия, знал их наперечет и куда лучше своих подопечных. Все это понимали, и новобранец мог предпринять попытку надуть его разве что по великой глупости или с отчаяния. Именно поэтому сейчас Катон нервничал и молился всем известным ему богам, чтобы центурион не присмотрелся к глянцу на его поясе и портупейных ремнях. Посещение госпиталя не оставило ему времени, чтобы довести кожу до блеска, и вместо того он по совету Пиракса просто покрыл ее лаком. Стоя недвижно с копьем в правой руке и щитом в левой, Катон явственно ощущал витавший вокруг него запашок. Если Бестия дотронется до липкой кожи, обман раскроется, и тогда взбучки не избежать.

Бестия еще издали углядел свою жертву и устремился к ней, едва скользнув взглядом по четверке стоящих перед Катоном солдат.

— А! Оптион! — произнес он с расстановкой. — Как это мило, что сегодня ты соизволил вспомнить о нас.

Как и в других случаях, это язвительное замечание было несправедливым, ибо если Катон и пропускал занятия, то не по собственной воле, а будучи освобожденным от них приказом легата.

— И что же ты, значит, у нас теперь вроде герой, мастер Катон?

Катон молчал, глядя прямо перед собой.

— Я, кажется, мать твою, задал тебе вопрос, — с нажимом произнес Бестия и повернулся к сопровождавшему его оптиону. — Скажи, разве я, мать его, не задал ему вопрос?

— Так точно, командир, — с готовностью отозвался оптион. — Ему, мать его, был задан вопрос.

— Так почему ты молчишь, недоносок?

— Да, командир! — отчеканил Катон.

— Что, да, командир?

— Да, командир, я у вас теперь вроде герой.

— Я прошу прощения, сынок! — сказал ласково Бестия. — У меня, должно быть, совсем плохо со слухом. Не слышу тебя, хоть убей. Ну-ка ответь мне снова. И громче!

— Да, командир, я у вас теперь вроде герой! — гаркнул Катон.

— Да неужели? А впрочем, почему бы и нет? Надо думать, германцы тут же обделались, завидев такого вояку. Мне и самому-то порой жутковато глядеть на тебя. Представляю, какого ты нагнал на них страху.

Новобранцы покатились со смеху.

— Заткнитесь! — рявкнул им Бестия. — Я давал вам, бабье, разрешение смеяться? Отвечайте, давал или нет?

— Никак нет, командир! — хором ответили новобранцы.

— Так вот, герой, ты теперь должен соответствовать своей славе.

Бестия ел юношу взглядом, стоя так близко, что тот видел каждый шрам на лице ветерана, каждую родинку и даже простудную красную сыпь, обметавшую крылья его гневно раздутых ноздрей. Потом центурион наклонился, наморщил нос и… громко чихнул. Он отступил на шаг, извлек из кармана грязную тряпицу и трубно высморкался. Катон просиял.

— Что скалишь зубы, сопляк? Никогда раньше не видел простуженного человека?

— Никак нет, командир.

— Я с тебя глаз не спущу, оптион хренов, — пообещал Бестия, пряча платок. — Допустишь оплошность, пощады не жди! — Он повернулся и зашагал дальше.

— Можно подумать, я от тебя ее жду, — пробормотал себе под нос Катон. И обмер, ибо помощник Бестии еще не ушел и стоял в двух шагах. «Ну все», — подумал юноша, но оптион только хмыкнул, потом подмигнул ему и поспешил за уже распекающим кого-то центурионом. Катон облегченно вздохнул.

В то утро порядок занятий был изменен. Новобранцев строем вывели из крепости и повели к специальной площадке, рассеченной на неодинаковые участки линиями разноцветных флажков. У площадки стояла упряжка тупо жующих жвачку быков. Центурион снял с подводы кирку с лопатой.

— Кто из вас скажет, что я взял в руки, бабье?

Новобранцы молчали, опасаясь подвоха.

— Молчите, тупицы? Что ж, ничего другого я от вас и не ждал. Так вот, эти штуковины могут показаться вам обычными инструментами землекопов, но в действительности они представляют собой опору римской империи. Да-да, опору, я знаю, что говорю. Именно с помощью этих безобидных с виду предметов возведены самые грозные и неприступные крепости Ойкумены. Римские армии, при всем их могуществе, время от времени терпят поражения, римские крепости — никогда! Может, кто-то из вас слышал байку о том, что легиону предстоит передислоцироваться?

По рядам прокатился тихий гомон — то было первое официальное подтверждение слухов, уже десять дней будораживших всех солдат. Бестия дал шуму утихнуть и только тогда заговорил снова.

— Так вот, бабье, в отличие от старших командиров, таких как я, например, вы не имеете понятия о том, куда мы отправимся. Да вам и не положено этого знать. Там будет поинтересней, чем здесь, однако так просто попасть туда вам не удастся. Прежде вы должны будете ознакомиться с основами фортификационных работ, начиная от устройства простого полевого лагеря и вплоть до возведения бициркумвалляции.

Лица у новичков вытянулись, и только один из них, знакомый с работами Цезаря, понял, о чем идет речь.

— Начнем мы, девочки, с малого, поскольку вашим убогим умишкам непросто уразуметь, в чем состоит тактическое значение или оборонительный потенциал чего-либо, хотя бы чуточку отличающегося от сточной канавы. Но это ладно. Запомните вот что. Каждый легион, продвигаясь по вражеской территории, устраивает укрепленные лагеря. Место стоянки окапывается рвом и обносится земляным валом, по верху которого вбивается частокол. Каждый легионер в этом случае получает по кирке и лопате, чтобы вести земляные работы в соответствии с инженерной разметкой. Видите желтые флажки? Так вот, наплюйте на них. Ими размечены площади под палатки. А вот красные.

Вымпелы идут по линии оборонительного рубежа. Того самого, какой вы сейчас возведете. Копать нужно с внутренней стороны от разметки. Ваша задача — отрыть ров в три с половиной локтя шириной и в два локтя глубиной. Это пара лопат в поперечнике в ширину и примерно одна в глубину. Землю вы будете отбрасывать только за спину, непрерывно трамбуя ее. Урочный участок для каждого уже размечен и составляет квадрат в три с половиной локтя. Начинаем с самого высокого из флажков, первым становится наш герой. Вопросы есть? Если нет, разбирайте инструменты и за работу.

Получив кирку и лопату, стоимость которых, как уже было известно Катону, вычитается из солдатского жалованья, новобранцы рассредоточились вдоль красных флажков, и Бестия повелел всем приняться за дело. Под тонким слоем дерна почва если и не смерзлась совсем, то уже стала схватываться, так что ее приходилось долбить, громоздя в основание вала твердые комья глины. Очень скоро все и думать забыли о холоде: пот лился градом, шерстяные нижние туники прилипали к плечам. Хотя длительная муштра и каждодневные упражнения уже закалили новобранцев, рытье траншеи оказалось делом нелегким, а Бестия заставлял работать без передышки, напоминая, что в походе придется пошевеливаться вдвое быстрей. Ладони Катона вскоре покрылись волдырями, те тут же полопались, и грубую деревянную ручку лопаты оросила сукровица, а чуть позже и кровь. Но он продолжал мучиться, поджав губы и изредка с завистью поглядывая на парней, выросших в сельской местности и с малых лет привычных к такому труду. Вдобавок, как назло, непосредственно рядом с ним рыл яму Пульхр, который при всяком удобном случае принимался его донимать.

— Герой, значит, вот как? — издевательски приговаривал он. — Это кому ж ты подставил очко, чтобы тебя, недоноска, отметили, а?

Катон молчал.

— Эй, я к тебе обращаюсь!

Катон не повел и бровью.

— Ты смотри, какие мы гордые! И говорить-то ни с кем не хотим! — Пульхр рассмеялся и повернулся к соседу. — Похоже, наш сраный герой возомнил себя невесть какой шишкой.

— Тихо там! — крикнул инструктор. — Не сметь болтать!

Пульхр с нарочитым усердием взялся за копку, но, как только инструктор ушел, изловчился и швырнул Катону в лицо полную лопату земли.

— Ну, ты! — Катон выпрямился, сжимая кирку.

— Грозить мне вздумал? Ах ты, ублюдок!

Пульхр угрожающе стиснул лопату, но, почуяв опасность, тут же вонзил ее в грунт.

— Что тут такое? — Над траншеей высился Бестия. — Ах, мы никак отдыхаем? Устроил себе перерыв без приказа: так, что ли, герой?

— Никак нет, командир.

— А почему у тебя вся рожа в земле?

— Командир, я…

— Отвечай на вопрос!

— Я оступился, командир. Оступился и упал… лицом в землю.

— Значит, ты устал, малый? — спросил Бестия с притворным участием.

— Так точно, командир, но я…

— Наверное, тебе навыка не хватает. Надо побольше упражняться. В следующие пять вечеров займешься чисткой выгребных ям.

— Но… командир, после торжественной церемонии я приглашен на ужин к легату.

— Что ж, поработаешь черпаком побыстрей, чтобы поспеть туда вовремя. — Бестия ласково улыбнулся. — И постарайся не замараться, Веспасиан вони не терпит. — Центурион хлопнул юношу по плечу и двинулся дальше.

— А не пошел бы ты в задницу, старый дурак, — шепотом выбранился Катон.

Центурион обернулся.

— Ты что-то сказал? Сказал или нет?

— Сказал, что я очень рад, командир.

— Да ты, сынок, кажется, шутки тут шутишь?

— Никак нет, командир, — отчеканил Катон, вытянувшись по стойке «смирно». — Я действительно очень рад предоставленной мне возможности совершенствоваться, постоянно имея перед глазами образец римского офицера.

Несколько мгновений Бестия буравил юнца суровым взглядом, потом, выразительно сплюнув, ушел. Пульхр давился беззвучным хохотом.

— Я тебе это припомню, — сказал Катон.

— Ох, как мне страшно! Аж мокро в штанишках! — откликнулся Пульхр.

Катон окинул весельчака долгим взглядом. Ужас, в какой его повергал перуджиец, после боя прошел. Осталась лишь злость на его постоянные подковырки, да еще раздражала необходимость постоянно держаться настороже. Сердито вздохнув, он вонзил в землю кирку и закряхтел, с усилием выворачивая здоровенный ком глины. С Пульхром нужно было что-то решать, и как можно скорей.

В полдень Бестия объявил перерыв и выстроил солдат вдоль откопанного ими рва, чтобы оценить проделанную работу. Резкий переход от энергичного труда к вынужденной неподвижности очень скоро дал о себе знать. У большинства новобранцев зуб на зуб не попадал, пока инструкторы неспешно указывали им на ошибки. Кто-то размахнулся пошире, но не дорылся до нужного уровня, кто-то заузил выемку, но ушел вглубь, а некоторые вообще не преуспели ни в том, ни в другом, однако дюжине новичков, среди которых были Пульхр и Катон, удалось справиться с заданием удовлетворительно, и Бестии с большой неохотой пришлось это признать.

— Сказать по правде, ребята, я думаю, что варварам нечего особо побаиваться Рима, пока его легионы формируются из такой швали, как вы, — сказал в заключение он. — Если эта паршивая канавенка — оборонительный ров, то я — самая перезанюханная из всех греческих потаскух. Казалось бы, чего еще надо? Копай да копай в свое удовольствие по холодочку, но разве от вас будет толк? Итак, сейчас мы прервемся, чтобы быстренько подкрепиться, а после обеда предпримем вторую попытку. Вопросы есть? Нет! Разойдись!

ГЛАВА 16

Дом легата был ярко освещен изнутри. Примчавшийся к нему со всех ног Катон остановился, чтобы перевести дух и снова надеть на голову снятый для удобства венок. Знак воинской доблести, свисавший с его шеи, покачнулся при этом и блеснул, отвечая на переливы огня. Впоследствии этот знак предстояло приклепать к портупее, чтобы носить его до конца службы, а в случае смерти быть погребенным вместе с наградой. Собравшись с духом, юноша зашагал к воротам. Стражи скрестили перед ним копья.

— Имя? — спросил управитель.

— Квинт Лициний Катон.

— Катон, — пробормотал управитель, делая стилом пометку на восковой табличке. — Ты опоздал, Катон, сильно опоздал. Пропустите его.

Копья раздвинулись, и Катон прошел через ворота во внутренний двор.

— Ступай прямо. — Управитель указал на главный вход и сморщил нос, словно принюхиваясь к чему-то.

Из окон среди колоннады лился свет, звучала музыка, слышались голоса. Опоздание на прием, наверное, считалось очень тяжким проступком, но не прийти совсем было немыслимо, так же как немыслимо было ослушаться приказа Бестии, а, как назло, в этот день солдаты маялись животами, и работа в нужниках заняла больше времени, чем ожидалось. Катон едва успел заскочить в казарму, чтобы переодеться в заранее приготовленную тунику, а потом бежал через весь лагерь. С горьким предвкушением неприятностей юноша подошел к массивной двери и тихонько поскребся в нее. Завидев его, дежурный распорядитель не смог скрыть раздражения.

— Наконец-то, оптион. Тебе придется найти для легата удовлетворительное объяснение.

— Я извинюсь, как только улучу подходящий момент, — заверил Катон. — Можно ли мне как-нибудь незаметно пройти к моему месту?

— Навряд ли, молодой человек. Следуй за мной.

Распорядитель закрыл дверь и, откинув тяжелый занавес, провел гостя в приемный зал, возможно не слишком просторный по меркам императорского дворца, но достаточно вместительный и отделанный с большим вкусом. Он освещался десятками свисавших со стропил масляных ламп, а вдоль стен его тянулись ряды пиршественных кушеток вперемежку с низкими столиками, уставленными напитками и едой. К удивлению Катона, собрание было весьма представительным, ибо помимо командиров третьей когорты в зале присутствовали все гарнизонные трибуны и центурионы, а также некоторые из офицерских жен. В центре зала пыхтела развлекавшая публику пара борцов, у дальней стены притулились отчаянно раздувавшие щеки флейтисты. Торопливо присмотрев с краю незанятую кушетку, Катон вознамерился незаметно к ней проскользнуть, но распорядитель его удержал и повел к помосту, где восседали самые почетные гости. Катон ужаснулся, увидев, что место между Макроном и легатом пустует. Похоже, оно-то и назначалось ему. Завидев юношу, Веспасиан нахмурился, но спустя мгновение раздвинул губы улыбке и приветственно помахал рукой.

— Оптион! А я тут гадаю, куда ты девался?

— Прошу прощения, командир, — ответил Катон, проскальзывая к свободной кушетке. — Я выполнял служебное поручение и потому прийти раньше не мог.

— Какое поручение? — поинтересовался легат.

— Я предпочел бы не говорить о нем за таким прекрасным столом, командир.

— От которого, боюсь, уже не так много осталось. Руфул! Посмотри, чем мы можем порадовать нашего гостя.

— Слушаюсь, командир, — поклонился распорядитель и, бросив хмурый взгляд на Катона, ушел.

— Ну а пока ты ждешь, предлагаю отведать фаршированных сонь.[2] Конечно, начинка у них из местного сыра, что делает несколько непривычным их вкус, но, полагаю, они все равно послужат тебе приятным гастрономическим напоминанием о дворце. Угощайся.

Катон не заставил просить себя дважды и потянулся к еде. Хотя сони были слегка передержаны на огне, они приятно хрустели во рту и являлись изысканным добавлением к не очень-то разнообразному рациону легионера.

— Выпей вина, — предложил Веспасиан и указал на ряд самнитских кувшинов. — Есть приличное галльское и довольно сносный массик. Ну а остатки фалернского я хочу приберечь для общего тоста.

Глаза Катона блеснули.

— Благодарю, командир. И в первую очередь за приглашение. Для меня это высокая честь. Мне кажется, я ее вряд ли достоин.

— Пей, сынок. И ничем не смущайся. Ты хорошо показал себя в стычке. — Веспасиан одобрительно покивал. — Поешь как следует, а потом я тебя кое с кем познакомлю. Например, с женой, ей очень хочется услышать последние дворцовые сплетни. Если, конечно, наш бравый трибун даст ей передышку.

Он кивком указал на левую часть помоста. Восседавший там прекрасно одетый и весьма импозантно выглядевший Вителлий что-то нашептывал стройной патрицианке, лица которой почти не было видно из-за его фривольно склоненной к ней головы. Веспасиан на миг помрачнел, но тут же вновь улыбнулся.

— Но это, как я говорил, подождет. А сейчас, сынок, мне надо бы побеседовать с префектом лагеря. Пожалуйста, не стесняйся, угощайся и отдыхай.

Произнеся это, легат повернулся к юному оптиону спиной, и тот полностью сосредоточился на расставленных перед ним яствах.

— Откуда, черт возьми, этот запах? — сердито повел носом Макрон.

— Боюсь, от меня, командир, — ответил Катон, наполняя свою чашу темно-красным массиком.

— Что за дрянь? От тебя несет, как от дешевой шлюхи.

— Так все и обстоит, командир. Это духи, которые Пиракс купил именно для дешевой шлюхи.

— Ты что, пользуешься духами? — изумился Макрон.

— Пришлось, командир. Я весь вечер возился с дерьмом и, как ни мылся, не мог избавиться от вонищи. Ну а Пиракс парень сведущий и предложил мне перебить один запах другим.

— Предложил, значит?

— Да, командир. Сказал, что лучше пахнуть как шлюха, чем вонять как дерьмо.

— С этим можно поспорить.

— Как твоя нога, командир? — спросил Катон, потянувшись за очередной фаршированной соней.

— Получше. Но раньше чем через месяц-другой я, пожалуй, не встану, хотя мне очень надо бы встать. Неохота трястись на повозке в обозе, когда легион выйдет на марш.

— Тебе не шепнули, куда нас отправят?

— Тихо, парень! Держи рот на замке! Считается, что мы ни хрена не знаем. Я думаю, здесь нам и собираются обо всем сообщить.

— Да ну?

— А зачем же тогда тут собрали такую ораву? Если в связи с награждением, так и позвали бы лишь награжденных. Наверняка имеется в виду что-то еще.

Флавия отреагировала на очередную шутку Вителлия вежливым сдержанным смехом. Клавдий как-никак император, хотя анекдот был хорош. Впрочем, ей захотелось копнуть самонадеянного трибуна поглубже, и она с беззаботным видом произнесла:

— Это забавно, очень забавно, Вителлий. Ну а сам-то ты как полагаешь, годится Клавдий в правители или нет?

— Я? — Вителлий смерил ее внимательным взглядом. — Я думаю, что еще рано о том судить. Он у власти всего два года.

— А вот в Риме, я слышала, поговаривают, что ему долго не продержаться. Что он либо безумец, либо простак, раз позволяет вольноотпущенникам вести все дела за себя. В частности, этому проходимцу… Нарциссу.

— Да, поговаривают. — Вителлий позволил себе улыбнуться. Когда речь заходит об императоре, никто не рискует высказываться напрямую. Вот и Флавия якобы что-то где-то услышала. — Но так бывает всегда. Пока человек учится властвовать, ему волей-неволей приходится на кого-нибудь опираться.

— Ах, — Флавия рассеянно забросила в рот кусочек мяса. — Ты, безусловно, прав. Мне вообще кажется, что один человек просто не в состоянии нести подобное бремя. Но зачем отдавать все на откуп каким-то бывшим рабам? Разве в сенате мало достойных и мудрых мужей, способных помочь императору править?

— Помочь императору править? Или править вместо него? Но тогда мы вернемся к кровопролитиям времен республики. Когда каждый политик — солдат и каждый солдат — политик. Никаких выборов, только войны за власть.

— Ну, никаких выборов у нас нет и сейчас, — улыбнулась Флавия.

— Нет, — согласился трибун. — И прекрасно. Давно ли римляне резали римлян во имя политических амбиций своих полководцев?

— Насколько я помню, божественный Август также истребил всех своих соперников, навязав Риму себя. Вспомним Тиберия, вспомним Калигулу. Разве на их руках мало крови?

— Немало, не спорю. Однако ее пролилось бы много больше, если бы Август не вывел армию из-под контроля сената, разве не так?

— Кто знает. — Флавия вновь потянулась к мясу.

— Послушай. — Вителлий придвинулся ближе. — Ты и вправду предпочитаешь республику тирании?

— Нет, разумеется, — с миной пай-девочки ответила Флавия. — Но почему бы не поболтать за столом? И не обсудить в порядке дружеской болтовни, чем так уж плоха власть сената?

— Интересный вопрос, Флавия. Очень и очень. Разумеется, плюсы и минусы есть везде. Я ничуть не сомневаюсь, что в сенате и впрямь немало светлых умов, однако позволю себе предположить, что, случись им опять взять бразды правления в свои руки, они тут же начнут заботиться не столько о благе Рима, сколько о собственной выгоде. Вспомни Далмацию, прошлый год. Бедный Клавдий едва удержался на троне. Кто знает, чем бы все кончилось, поддержи Скрибониана еще несколько легионов. Нам повезло, что агенты Нарцисса сумели подавить все в зародыше.

— Подавить в зародыше? — повторила раздумчиво Флавия. — Звучит так невинно, а это дюжины убитых людей. Я и сама потеряла нескольких хороших знакомых. Уверена, что и ты тоже. И они до сих пор охотятся за заговорщиками. Мы живем далеко не в самое безопасное время.

— Флавия, они сами навлекли на себя беду. Прежде чем участвовать в таких играх, нужно прикинуть ставки. Они поставили все. И проиграли, а Клавдий выиграл. Ты думаешь, обернись все иначе, они были бы к нему более милосердны?

— Нет, не думаю. — Она покривилась. — Полагаю, в этом ты прав.

— Правда, и шансов победить у них не было, — продолжил Вителлий. — Эти глупцы в силу своего старомодного идеализма вздумали взывать к патриотизму армейцев, вместо того чтобы обратиться к их кошелькам. Стоило Нарциссу появиться с золотом Клавдия, и все тут же кончилось.

— Складывается впечатление, — произнесла Флавия, пристально глядя трибуну в глаза, — что мораль этой истории такова: армия верна императору настолько, насколько богата его казна.

— Браво, Флавия! — рассмеялся Вителлий. — Прекрасно сказано! И, боюсь, в высшей степени справедливо. В конце концов, все и впрямь сводится к тому, кто может предложить войскам больше денег. Знатность, мудрость и честность ничего больше не значат. Деньги — вот основа всего. Если они у тебя есть, мир вращается вокруг тебя, если нет, ты отринут.

— Что ж, тогда, — Флавия отпила глоток вина, — я надеюсь, наш император имеет достаточно средств, чтобы оставаться у власти. Ведь в противном случае, как ты сам говоришь, его отстранение от нее — всего лишь вопрос времени, необходимого армии на то, чтобы подыскать себе более состоятельного патрона.

— Да, — сказал Вителлий. — Всего лишь вопрос времени. Но довольно политики, поговорим о другом. Ты интересная собеседница, Флавия. Мне жаль, что до сегодняшнего вечера я не имел удовольствия в том убедиться.

— Мне тоже жаль. Но реалии армейского бытия таковы, что женам военачальников волей-неволей приходится жить очень замкнуто.

— А я уверен, — Вителлий подался вперед, — что ты достаточно умна, чтобы обойти эти ограничения… если захочешь.

— Возможно, да… если захочу.

— А это… возможно?

Флавия подняла глаза и увидела зов в его взгляде.

— Нет, — покачала она головой. — Я люблю Веспасиана… В нем больше стали, чем тебе кажется. Не стоит о том забывать.

Трибун, невозмутимо выслушав отповедь, приподнял свою чашу.

— За него, — произнес он негромко. — Хотя твой супруг вряд ли подозревает, насколько ему повезло.

Но Флавия уже вставала с кушетки, кому-то радостно улыбаясь. Вителлий поднял голову и тоже встал.

— А я все думала, когда же ты наконец приведешь ко мне этого бедного мальчика? — сказала Флавия мужу, потом рассмеялась и повернулась к Катону. — Ну, ты меня узнаешь?

Тот оторопело сглотнул.

— Госпожа Флавия?

— Наконец-то. А как поживает малыш Катон? Похоже, он теперь не такой уж малыш. Дайка я на тебя полюбуюсь!

— Флавия и этот молодой человек знакомы еще по Риму, — пояснил трибуну Веспасиан. — Старые связи не рвутся.

— Мир тесен, — в тон ему отозвался трибун. — Похоже, мы живем во времена удивительных совпадений.

— Похоже, Вителлий, и я не прочь это с тобой обсудить, а эту парочку мы, пожалуй, отпустим. Пусть пощебечут. Я уверен, что моей женушке не терпится вытянуть из нашего юного оптиона все римские сплетни, накопившиеся за несколько лет. Не правда ли, дорогая?

— Конечно, — Флавия томно кивнула и повела Катона к центру помоста.

— Госпожа Флавия! Чудеса, да и только. Я и понятия не имел, что ты здесь.

— Да и откуда бы тебе знать? — усмехнулась она. — Женщины тут чаще сидят по домам, чем куда-то выходят. А уж германская зима и подавно запирает всех нас на замок.

— А ты? Ты знала, что я здесь служу?

— Конечно, мой дорогой. Не так уж много Катонов прибывают сюда из Рима, да еще прямиком из дворца. Как только услышала, что к нам велением императора прислан какой-то «жердяй-книгочей», так сразу и поняла, о ком идет речь. Мне страшно хотелось немедленно с тобой повидаться, но Веспасиан сказал, что сперва тебе надо тут пообжиться и что покровительство жены легата вряд ли добавит тебе уважения в глазах других солдат.

— Это верно, — Катон поморщился. — Но я все равно очень рад.

— Я тоже рада, — сказала Флавия. — Однако давай присядем. — Она устроилась на кушетке мужа и приглашающе похлопала рукой по соседней.

Прежде чем сесть, Катон глянул по сторонам. Никто на них вроде бы не смотрел, пирушка шла своим чередом, и он вздохнул посвободней, решив, что сам факт его приглашения на прием дает ему право на некоторую раскованность в поведении.

— Ну, Катон, расскажи же мне о себе. Что привело тебя в этот кошмарный край? Как вообще это могло случиться? Трудно ведь ни с того ни с сего столь резко переменить свою жизнь!

Катон, ощущая некоторую неловкость, покосился на хмуро помалкивавшего Макрона и осторожно сказал:

— Так уж сложились мои обстоятельства, госпожа. Но, полагаю, армия мне лишь на пользу.

Флавия подняла брови.

— Я вижу, ты и впрямь стал другим.

— Лишь в чем-то, моя госпожа. Позволь мне представить тебе моего командира. — Катон указал на Макрона и учтиво привстал.

— Госпожа Флавия. — Макрон хмуро кивнул и тыльной стороной ладони отер жир со своих губ. — Люций Корнелий Макрон, командир шестой центурии четвертой когорты, отрапортовал он автоматически.

— Приятно познакомиться, центурион. Я полагаю, именно ты присматриваешь за моим другом?

— Хм. Не более и не менее, чем за любым другим из моих подчиненных, — обиженно отозвался Макрон. — Да и в любом случае этот паренек доказал, что вполне может позаботиться о себе сам.

— Нечто в этом роде я слышала и от мужа. Ну что ж, Катон, а теперь ты просто обязан рассказать мне о том, что делается во дворце.

Катон заговорил, но его тут же перебили вопросом, потом вопросы посыпались один за другим. Некоторое время Макрон пытался вникнуть в суть того, что он слышал, потом пожал в плечами и с меланхолическим видом вновь принялся за еду. Флавия же не успокоилась, пока не выжала из Катона все дворцовые новости, слухи и сплетни.

— Тот же котел скандалов, наветов, интриг, — заключила она. — Но при всем том я жутко скучаю по Риму.

— Так почему же ты не осталась там, госпожа? Жены многих легатов, что служат в провинции, живут в столице. Это в порядке вещей, никто их не осуждает.

— Я знаю, малыш. Но после истории со Скрибонианом Рим стал не самым приятным местом для жизни. Слишком многие его жители занялись изобличением заговорщиков, как подлинных, так и мнимых. Дело дошло до того, что приходилось без конца переделывать списки приглашенных на прием или пир. Только соберешься позвать к себе человека, глядь, он уже арестован, а то и казнен. Это, мой милый, огромное неудобство.

Катон понимающе хмыкнул.

— К тому времени, когда я покинул дворец, число казненных перевалило за сотню.

— Нарцисс, похоже, без дела там не сидит?

— Нет, госпожа, не сидит. Теперь он стал совсем важной персоной, ведь император поручил ему возглавлять имперский штаб.

— И что… его это изменило?

— Нет, моя госпожа. Он остался таким же, как был. Изменились те, что его окружают. Болтуны сделались молчунами, молчуны обрели красноречие, превратившись в льстецов.

— А внешне… он выглядит так же? — спросила Флавия, опуская глаза и рассеянно теребя ткань пиршественной туники.

— Пожалуй… так же, — ответил с запинкой Катон. — Разве что на висках прибавилось седины.

— Понятно… понятно. И, я полагаю, наш с тобой общий секрет по-прежнему остается секретом? — понизив голос, спросила она.

Катон посмотрел ей в глаза.

— О да, госпожа, безусловно. Я дал тебе слово и буду держать его, пока жив.

— Благодарю, мой Катон.

В беседе возникла неловкая пауза. И Флавия, и Катон вернулись мыслями в памятную для них ночь. Над Римом бушевала гроза, и маленький мальчик, ища укрытия, заскочил в комнату, где, освещаемые всполохами сверкавших за окнами молний, двое любовников предавались неистовой страсти. Позднее, когда мужчина ушел, женщина обнаружила трясущегося в углу малыша и, схватив его за плечи, взяла с него страшную клятву молчать обо всем, что он видел. Но вид насмерть перепуганного ребенка так растрогал ее, что она, позабыв о собственных страхах, обласкала его, в результате чего мальчуган обрел покровительницу, а знатная дама — восторженного пажа.

— Скажи, Катон, — прервала молчание Флавия, решив сменить опасную тему, — чего тебе здесь более всего не хватает? По чему ты скучаешь?

— По книгам, — не колеблясь ответил Катон. — Самое лучшее чтиво, какое здесь можно раздобыть, — это армейский устав. А перед отъездом из Рима я начал читать Тита Ливия. Увы, теперь одни боги ведают, когда мне выпадет случай вернуться к нему.

— Тит Ливии! История! — воскликнул а Флавия. — Не понимаю, что тебе в ней? Я полагала, что молодежь должна тянуться к чему-то другому. К поэзии, например, к таким прекрасным поэтам, как Лукреций, Овидий, Катулл.

— Овидия трудновато найти, госпожа, — возразил ей Катон. — И в любом случае, мои вкусы несколько консервативны. По-настоящему меня волнует лишь эпика.

— Вергилий? Да? — поморщилась Флавия. — Но он очень напыщенный. В его стихах напрочь отсутствует чувство.

— Зато он изящен, а то, что в нем считают напыщенным, я назвал бы возвышенным. Вергилий не разменивается на преходящее, он мыслит о вечном. Вот почему его читают и будут читать даже тогда, когда все забудут о броских, но поверхностных виршах остальных нынешних стихоплетов. Истинные ценители высокого и прекрасного всегда найдут, что в нем почерпнуть.

— О Катон, я восхищена твоей речью в защиту занудства, — засмеялась Флавия. — Оно, значит, ты полагаешь, пребудет всегда? Я только не поняла, каких ценителей ты имеешь в виду? Твоих теперешних сотоварищей? А?

— О нет! — Катон рассмеялся в ответ. — В мыслях солдат литературные изыски занимают отнюдь не первое место.

— Эй малый, передай-ка мне заливное, — бесцеремонно вмешался в беседу задетый их смехом Макрон.

— Да, командир, — ответил Катон виновато. — Пожалуйста, командир.

— Центурион, поддержи меня, — воскликнула Флавия, забавляясь. — Докажем этому маловеру, что он не прав. Я лично не верю, что офицеры моего мужа игнорируют муз.

— Кого, я не понял?

— Ответь, ты читаешь стихи?

— Нечасто, матрона, у меня мало свободного времени.

— Но ты, конечно, их любишь? — не унималась патрицианка.

— Конечно, матрона, как их не любить?

— И кто же твой любимый поэт?

— Кто мой любимый поэт? Погодите, тут надо подумать. Пожалуй, тот самый, о каком говорил оптион.

— Правда? — Мучительница наморщила лоб. — И какую же из работ Вергилия ты выделяешь?

— Трудный вопрос, матрона. По моему разумению, все они хороши.

— Обманщик! — рассмеялась Флавия и вдруг умолкла. — Тсс! — Она поднесла палец к губам. — По-моему, мой супруг поднимается с места и явно хочет нам что-то сказать.

Так и было. Веспасиан осушил свою чашу, встал и подал знак разнести по столам кувшины с фалернским. Потом он постучал жезлом по мозаичному полу, и в зале немедленно воцарилась мертвая тишина.

— Легионеры! — сказал легат. — Центурионы и оптионы! Я обращаюсь к вам, ибо трибунам известно, о чем я хочу сообщить. Я знаю, от вашего внимания не укрылось, что легион готовится к передислокации, но место нашего назначения по сей день оставалось в секрете. Сейчас пришло время открыть вам этот секрет. Итак, объявляю официально, что волею императора нам надлежит выступить в Галлию, с тем, чтобы выйти к ее побережью и закрепиться там на какое-то время.

Веспасиан сделал паузу, очевидно рассчитывая на возбужденный отклик собравшихся, однако ничего подобного не произошло. Командиры, смущенно покашливая, отводили глаза, а одинокие наигранно-изумленные восклицания лишь усугубили неловкость, и легат внутренне передернулся.

— Когда к нам присоединятся другие подразделения, — сухо продолжил он, — мы приступим к совместной переброске в Британию. Десантная флотилия нас уже ждет. Не сомневаюсь, что римская армия, вдохновленная славным примером Тиберия Клавдия Друза Германика, уже к концу года одарит Рим новой провинцией, за что я и предлагаю сейчас осушить наши чаши! Виват!

Когда Макрон перебрался с носилок на больничное ложе, санитар, поклонившись, ушел. Катон тоже намеревался откланяться, но центурион ухватил его за тунику.

— Останься. Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.

Тон командира был настолько серьезным, что юноше сделалось не по себе. Макрон какое-то время мялся, потом, собравшись с духом, спросил:

— Ты ведь умеешь помалкивать, а?

— Командир?

— Можем ли мы кое-чем тут заняться? Так, чтобы это осталось лишь между нами, а остальным ни гугу?

Катон нервно сглотнул, хмель мигом слетел с него.

— Ну… это самое, командир. — Он смущенно покашлял. — Я, конечно, польщен, но… ты ведь знаешь, как это бывает. Кто-то может, кто-то не может. Так уж вышло, что я, извини, не могу.

Макрон вытаращил глаза.

— Что за хрень ты несешь? — Он привстал на локте. — Или ты решил, что я охоч до солдатских задниц? Если так, я мигом расколочу твою долбаную башку.

— Так точно, командир, — ответил Катон с облегчением. — Я ничего такого не думал. Чем я могу помочь, командир?

— Ты только и можешь. — Макрон шумно вздохнул. Короче, обучи меня грамоте, малый.

— Грамоте?

— Ну да, грамоте, что тут такого? Ты знаешь все эти хреновые правила, и цифры, и литеры, и все такое, а я хочу этому научиться. То есть, по правде говоря, не хочу, тут я малость приврал, да только деваться мне некуда. Центуриону, видишь ли, положено уметь читать и писать, и если кто догадается, что я малограмотный, меня мигом разжалуют в рядовые. Вот и сегодня эта ехидная баба чуть было не подкузьмила меня.

— Понятно. А ты будешь стараться?

— Из кожи вылезу, но ты обещай мне, что об этом никто не узнает. Обещаешь?

Катон призадумался. Было похоже, что из него хотят сделать вселенское хранилище тайн. Но ответил, как должно, хотя и не по уставу:

— Естественно, командир.

ГЛАВА 17

Зима двигалась к весне, снег растаял; частые сильные ливни превратили все немощеные дороги в полосы топкой грязи. Однако движение по ним не прекращалось: между отдаленным гарнизоном и Римом беспрерывно сновали гонцы, доставлявшие в лагерь последние циркуляры генерального штаба и возвращавшиеся обратно с отчетами и просьбами о выделении дополнительных фондов на закупку вьючных лошадей, фуража и рабов.

Впрочем, не дожидаясь денег и указаний, легион на свой страх и риск уже нанял возниц и погонщиков мулов. Кандидаты прошли самый строгий отбор и рассыпались по окрестностям в поисках наиболее крепких и здоровых животных. Разумеется, они стремились словчить, и часть выделенных на торговые операции денег оседала в их кошельках, но, поскольку закупленный ими скот отвечал условиям договора, командование предпочитало закрывать на это глаза. Дело шло, мулы и лошади всё прибывали, и крепостная стена обросла рядами наспех сооруженных кормушек и коновязей. Внутри же лагеря почти все не занятое строениями пространство было заполнено транспортным снаряжением легиона. Каждой центурии были выделены повозки для полевых палаток, шанцевого инструмента и административного багажа, включающего в себя всякую канцелярщину и личные вещи центуриона. Центуриям также вменялось иметь в своем обозном имуществе заостренные колья, ибо изготовить таковые на месте было возможно далеко не везде. Кроме того, в транспортном обеспечении непреложно нуждались госпиталь (для перевозки лежачих раненых и больных), артиллерия (для транспортировки громоздких деталей катапульт и баллист), интендантская и прочие службы. Также формировались продовольственный и фуражный обозы (с месячным неприкосновенным запасом провианта и корма), огромный обоз штабного имущества и, наконец, обоз с личными вещами старших командиров. Это был минимум, ибо командование принимало все меры, чтобы по максимуму разгрузить легион, для чего, например, по всему маршруту его следования закладывались зернохранилища и продуктовые склады.

Неотвратимость исхода острее всего ощущали солдаты, даже те, что привыкли жить лишь сегодняшним днем. Марш обещал быть нелегким и продолжительным, а потому брать с собой что-либо сверх предписанного уставом категорически запрещалось, и перед легионерами встала настоятельная задача поскорее избавиться от накопленного за годы оседлого существования барахла. И, по возможности, хоть что-нибудь за него выручить. Весть о том быстро распространилась повсюду, и поселение вокруг крепости вмиг разрослось. Торговцы, подобно стервятникам, слетались сюда со всей империи в расчете задешево приобрести добротные и ходовые товары. Унылые легионеры таскались от перекупщика к перекупщику, пытаясь подороже сбыть с рук свои вещи, и яростно торговались за каждый медяк, однако предложение явно превышало спрос, так что в выигрыше оставались одни лишь купцы, для которых передислокация столь крупного воинского формирования была просто даром небесным.

Однажды прохладным весенним днем на этот рынок забрел и Катон в поисках книг, пригодных для обучения своего командира.

— Только смотри, без стишков, философии и прочей хрени, — предупредил его центурион. — Найди что-нибудь, подходящее не для столичного умника, а для честного и простого солдата.

— Командир, начать можно с простого, но, в конечном счете, усложнений не миновать.

— Это еще когда будет, а пока давай что-нибудь попонятнее. Ясно?

— Так точно, командир.

— Вот тебе деньги. Надеюсь, ты не потратишь их зря.

— Я постараюсь, командир.

— И смотри, никому ничего не сболтни. Если кто-нибудь спросит, скажи, что покупаешь мне чтиво в дорогу. Путь, мол, неблизкий, скучно трястись просто так. Купи что-нибудь по военной истории, или… неважно. Главное, про уроки молчи.

— Слушаюсь, командир.

Зябко кутаясь в свой воинский плащ, Катон прокладывал себе путь сквозь гомонящую толпу солдат и торговцев. Повозки, выстроенные в ряды, просто ломились от ошеломляюще разнообразных товаров. Самосская керамика, лиры, одежда, всевозможная мебель, ковры, безделушки, амфоры… короче, тут было всё. На одной из телег сидела стройная молодая рабыня в поношенной тонкой тунике. У ее ног лежала табличка с надписью «Продается». Дрожа от холода, девушка примостилась на козлах, подтянув колени к подбородку и обхватив ноги руками. Когда Катон подошел к ней, невольница подняла глаза. Большие, зеленые, они влажно мерцали, и юноша замер как вкопанный. Секунды текли, а он все стоял, пока не сообразил, что выглядит дураком, и не заставил себя двинуться дальше.

Вскоре он нашел то, что искал. На задке одной из повозок круглились свитки разных размеров, и, когда Катон принялся рыться в них, хитроглазый старик-финикиец отошел от жаровни в надежде сбыть ему хоть что-нибудь. Учитывая молодость покупателя, он первым делом предложил ему набор, пусть не вполне точных в анатомическом отношении, но весьма занимательных рисунков, иллюстрирующих различные способы любовной игры. Катон, в свою очередь, постарался убедить финикийца в том, что его эти способы интересуют намного меньше, чем исторические труды, и, когда они расстались, кошелек торговца несколько отяжелел, а Катон разжился целой охапкой свитков.

И все же отнюдь не они занимали его на обратном пути. Возвращаясь, Катон невольно искал глазами телегу с юной рабыней. Разумеется, чтобы взглянуть на нее еще раз, не более. Ни на что другое рассчитывать он не мог. Юноша хорошо это понимал, однако сердце его с каждым шагом колотилось все сильней и сильней.

Телега, нагруженная всякой всячиной, стояла на прежнем месте, но козлы ее были пусты. Катон сделал вид, будто рассматривает товары, хотя глаза его беспокойно обшаривали раскинутые за рядами повозок шатры.

— Ищешь что-нибудь, славный воин?

Катон поднял голову. Смуглый восточный купец в не по сезону ярком плаще глядел на него.

— Нет. Ничего. Просто смотрю.

— Понятно. — Торговец по-прежнему не сводил с него глаз, в которых угадывался намек на улыбку. — Значит, просто смотришь? Ну-ну.

— Да. У тебя… э… тут была девушка.

Торговец медленно склонил голову.

— Она… твоя? Я имею в виду, ты привез ее из тех краев, где живешь?

— Нет, воин. Это рабыня. Я купил ее у трибуна. Недавно.

— О, вот как?

— Да. Купил и только что продал. Буквально с минуту назад.

— Продал? — Сердце Катона подпрыгнуло.

— Продал, молодой воин. Вон той госпоже.

Торговец указал на высокую стройную женщину, за которой следовала приглянувшаяся Катону невольница, обе шли в сторону крепости. Не сказав больше ни слова, Катон стал проталкиваться через толпу. Спешно и совершенно бездумно. Ему нужно было снова увидеть эту девушку, вот все, что он знал, и ноги сами несли его за удалявшейся парой. На подходе к воротам женщина рассеянно оглянулась, потом повернулась и приветливо помахала рукой.

— Ба! Мой Катон! И ты выбрался на прогулку?

Изо всех сил стараясь не пялиться на молодую рабыню, Катон на негнущихся ногах подошел к Флавии.

— Доброе утро, моя госпожа.

— Вижу, ты накупил книг, и немало.

— Да, госпожа. Для моего командира.

— Ах да, — улыбнулась Флавия, скользнув взглядом по свиткам. — Он, кажется, ревностный поклонник Вергилия. А для себя ты что-нибудь отыскал?

— Нет, госпожа. — Катон все-таки посмотрел на рабыню и покраснел, когда та улыбнулась в ответ. — Я не могу себе это позволить.

— Вот как? Это плохо. Но послушай, Катон. Мне, похоже, придется оставить тут кое-какие свои книги, поскольку в повозках не так много места. Наверное, не все они на твой вкус, но, возможно, тебе все же удастся отобрать из них что-то.

— Благодарю, госпожа. Это очень любезно.

— Загляни ко мне ближе к вечеру. — Флавия посмотрела на Катона, потом перевела взгляд на рабыню. — Вы что, знакомы? — спросила она.

Катон побагровел.

— Нет, госпожа! Мы никогда не виделись, госпожа.

— Меня не проведешь! — Флавия усмехнулась. — Вы смотритесь как влюбленная парочка. Впрочем, у молодежи всегда одно на уме. Как у кроликов.

— Нет, госпожа. — Катон пошел пятнами и тяжело задышал. — Уверяю, что я… даже в мыслях… — Он совершенно смешался и смолк.

— Мир, Катон! Мир! — Флавия вскинула руки. — Я не хотела тебя обидеть. Если чем и задела, то не со зла. Извини. Ты меня слышишь?

— Да, госпожа.

— Надо же! Я и впрямь его огорчила. Ладно. Я сумею все сгладить. Позже, когда ты придешь. А сейчас, умоляю, ступай прямо в казарму. Не броди вокруг лагеря с таким кислым видом, это нанесет репутации легиона непоправимый урон.

— Со мной все в порядке, моя госпожа.

— Ты уверен? Что ж, тогда до встречи.

— Да, моя госпожа.

— Идем, Лавиния!

Лавиния. Катон мысленно повторял это имя, глядя вслед его носительнице. Возле ворот молодая невольница неожиданно оглянулась и подмигнула ему.

ГЛАВА 18

В доме легата царила предотъездная суматоха. По всем покоям были расставлены дорожные сундуки, и рабы сноровисто их загружали, перекладывая все бьющиеся предметы слоями соломы. Флавия с сердитым видом наблюдала за ними, и они, поджимаясь, удваивали старания, зная, что госпожа скора на руку и в случае какой-либо оплошки может прибить нерадивца, а то и велеть его высечь. Кроме посуды и прочей кухонной утвари, отправке в Рим подлежали постельные принадлежности, кое-какая мебель и некоторые предметы домашнего обихода. Все это должно было найти свое место в доме Веспасиана на холме Квиринал. Флавия с Титом собиралась проводить мужа до галльского побережья, а затем вернуться в столицу, как только армия отплывет за пролив. К тому времени, надо думать, волна репрессий пойдет на убыль, и можно будет рассчитывать на мало-мальски сносную светскую жизнь. Впрочем, Рим, в любом варианте, больше подходит для Тита, чем здешняя глушь, ибо мальчик растет и очень скоро ему понадобятся учителя. Веспасиан, считавший, что с азами таких основополагающих дисциплин, как право или риторика, следует знакомить ребенка чуть ли не прямо с пеленок, настаивал, чтобы Флавия не откладывая начала подыскивать их отпрыску педагога.

Неожиданно среди царящего повсюду разгрома появилась явно старавшаяся поймать взгляд хозяйки молоденькая служанка.

— Госпожа, к тебе гость. Какой-то солдат.

Последнее она произнесла с очевидным пренебрежением.

— Просто солдат?

— Оптион.

— Катон?

— Он так назвался.

— Вот и хорошо. Есть повод отвлечься от этой мороки.

Слышавший это раб мысленно возблагодарил небеса.

— Проведи гостя в библиотеку. Я туда скоро приду. Скажи, чтобы ничем не смущался, да не забудь предложить ему выпить.

— Слушаюсь, госпожа.

— Я как раз вспоминала о тебе, — сказала Флавия, сменившая домашний халат на шелковую легкую столу.

Библиотека, как и большинство помещений в доме легата, имела систему внутристенного отопления, и Катон после уличного морозца наслаждался теплом.

— Тебе повезло, что эти дурни еще не добрались до книг. Присаживайся, не стесняйся.

Катон снова сел, а Флавия подошла к большому шкафу, на полках которого были разложены дюжины свитков. Задержавшись на миг, она любовно пробежалась по некоторым из них пальцами и обернулась.

— Бери все, что хочешь, или, во всяком случае, что сумеешь забрать. Вот «Филлипики». Напыщенно, но, местами, умно. Вот «Георгики», весьма благодатное чтение. А вот несколько работ поминавшегося тобой Тита Ливия. Стихи смотреть будешь?

— Да, моя госпожа.

Спустя час на кушетке возле Катона лежала внушительная горка свитков, а перед ним самим стояла разрывающая сердце задача — решить, какие из них забрать, а какие оставить, ибо его походный мешок был вовсе не безразмерным. Флавия, с интересом за ним наблюдавшая, улыбнулась.

— Ты ведь увлекся Лавинией, верно? — спросила она.

— Госпожа? — Катон как сидел, так и замер, не в силах пошевелиться.

— Я говорю о рабыне, какую купила сегодня.

— А… вы о ней?

— Ну да, о ней, а о ком же еще? Не хитри, мой Катон, мне хорошо известны повадки влюбленных. Вопрос в том, что у тебя на уме.

Катон не нашелся с ответом. Он обмирал от стыда, что его так легко раскусили, и сгорал от желания вновь заглянуть в зеленые, влажно мерцающие глаза.

— Впрочем, возможно, я и ошиблась, — поддразнила его Флавия. — Может быть, ты вовсе не хочешь увидеться с ней.

— Моя госпожа! Я… я…

— Я так и думала, — рассмеялась Флавия. — Честно говоря, в большинстве своем лица мужчин для нас, женщин, — открытая книга. Не переживай, мой Катон, я вовсе не собираюсь препятствовать вашей любви. Даже напротив, но девушке нужно дать время привыкнуть к новому месту. Ну а потом я посмотрю, как нам быть.

— Да, госпожа. Благодарю, госпожа.

— А теперь тебе лучше уйти. Мне бы очень хотелось поболтать с тобой дольше, но в доме слишком много работы. Поговорим в другой раз… думаю, скоро. И, может быть, Лавиния присоединится к нам, а?

— Да, госпожа. Я был бы рад.

— Ну хоть сейчас не соврал. Молодец.

Глядя на быстро шагающего по виа Претория юношу, Флавия улыбалась. «Славный мальчик, — думала она, — и такой простодушный. И… может сослужить ей хорошую службу, если с умом его направлять».

— И что все это за барахло? — с подозрением спросил Макрон, когда Катон вручил ему свитки, каждый из которых был аккуратно обернут и снабжен ярлычком.

— Главным образом, речи риториков и исторические сочинения.

— Никаких стишков, а?

— Никаких, командир. Только проза, но увлекательная, можно сказать, берущая за душу.

— За душу? Послушай, приятель. Я не воодушевляться собрался, а научиться читать. Насколько это возможно. Ты меня понял?

— Да, командир. Ты научишься, командир. Давай посмотрим, как ты справился с урочным заданием? Ты ведь, я думаю, не терял время зря?

Макрон полез под кровать и достал стопку скрепленных по две деревянных вощеных табличек. Катон внимательно просмотрел каждую пару. На левых створках красовались буквы римского алфавита, какие он вывел собственноручно, справа теснились их корявые копии, сделанные центурионом.

— Нелегко было писать на коленях, — пояснил, с тревогой глядя на педагога, Макрон. — Эти штуковины так и норовили куда-нибудь уползти.

— Вижу. Что ж, для начала неплохо. Ты сумел затвердить, как произносится каждая буква?

— Конечно, сумел.

— Тогда давай-ка пройдемся по ним, командир. А после попробуем составлять их в слова.

Макрон стиснул зубы.

— А мне, полагаешь, по силам этакая премудрость?

— Уверен, что да. Ты же сам все время твердишь, что умение приходит к солдату лишь с практикой. Так вот, с чтением точно так же. Будешь практиковаться, и сноровка придет.

Макрон, запинаясь, принялся перебирать алфавит, но Катон слушал центуриона вполуха. Перед мысленным взором юноши стояла Лавиния, и его сознание напрочь отказывалось воспринимать что-либо еще. Макрон все бубнил, потом с силой схлопнул таблички.

— Что с тобой, малый?

Катон вздрогнул:

— А? Ничего. Все хорошо, командир?

— Хрена лысого, хорошо, — буркнул центурион. — Даже мне иногда понятно, где я сбиваюсь. А ты знай сидишь да киваешь, словно цыпленок. О чем таком важном ты думаешь, а?

— Ни о чем, командир. Все пустое. Продолжим.

— Ни хрена не продолжим, пока ты не выложишь все.

Урок уже утомил Макрона, и он не прочь был прерваться, к тому же уклончивость паренька пробудила в нем любопытство.

— Давай, говори, и по-быстрому! — потребовал он.

— Ну, правда же, командир, — взмолился Катон. — Это… не важно.

— Важно или не важно, судить буду я. Говори. Это приказ. Я не допущу, чтобы мои люди ходили с потерянным видом, будто лунатики, я все равно докопаюсь до правды. Вы, сопляки, или задираетесь один к другому, или думаете о бабах. Я прав? Что у тебя? Первое или второе? Кто тебя задирает?

— Никто, командир.

— Это малость все проясняет, не так ли? — Макрон подмигнул. — И кто же она? Лучше, если не супруга легата. Или тут же пиши расписку, что в твоей смерти повинен лишь ты.

— Нет, командир! Это не она, командир! — воскликнул, совсем растерявшись, Катон.

— Тогда кто? — потребовал ответа Макрон.

— Одна… рабыня.

— И ты хочешь сойтись с ней поближе, так?

Катон уставился на него, поколебался, потом кивнул.

— Так в чем же загвоздка? Предложи ей несколько побрякушек, и дело в шляпе. Я не знал ни одной рабыни, какая не раздвигала бы ноги за цацки. Ну, говори, какова она из себя?

— Просто красавица, — ответил Катон.

— Ясно! А что ей нравится? Что она любит?

Катон покраснел.

— По правде сказать, я мало что о ней знаю.

— Ну так узнай. Спроси ее, чего она хочет, и все будет в порядке.

— Все не так, командир. Похоть тут ни при чем.

— Похоть? Кто тут толкует о похоти? Просто ты хочешь ее поиметь, я правильно говорю? Стало быть, такова твоя стратегическая задача. Дальше действуешь по-военному. Применяешь нужную тактику, умелым маневром занимаешь выгодную позицию и обеспечиваешь себе полный триумф, а потом скорым маршем отходишь. Или оккупируешь занятую территорию. Это уж, как ты решишь. Или как сложится обстановка.

Макрон, весьма довольный своим рассуждением, рассмеялся.

— Командир! — одернул зубоскала Катон. — Это… не то. Это… совершенно другое.

— Тогда объясни, о чем ты толкуешь.

Катону и впрямь вдруг захотелось излить свою душу хотя бы вот этому грубому, но довольно славному и хорошо относившемуся к нему крепышу, но он вдруг осознал, что ничего толком не может сказать. Не то чтобы у него не хватало слов — их была целая прорва, и в виде цветистых сентенций, и в виде рифмованных строк, однако все это никоим образом не сопрягалось с тем томлением, что разрывало на части его бедное сердце. Вся любовная лирика, до сих пор приводившая Катона в благоговейный восторг, вдруг стала восприниматься набором банальностей, и он, сокрушенный столь стремительной девальвацией своих внутренних ценностей, надолго умолк.

Макрон устал ждать.

— Чем же таким, скажи на милость, эта девица отличается от всех прочих? — вновь стал расспрашивать он. — Что в ней такого, чего нет в других? Говори же.

— Я… я не знаю, — признался Катон.

— Просто тебя зазнобило, и все?

— Вроде того, командир.

— Ну так дай ей понять, что она тебя интересует и что ты готов заплатить ей столько, сколько она запросит. Разумеется, в разумных пределах. Не стоит приучать к девицу к излишествам и вздувать цену для ребят, которые захотят попользоваться ею после тебя. Договорись с ней и действуй.

— Но… — Катон пощелкал пальцами, пытаясь выразить свою мысль. — Мне бы хотелось более тесных и более длительных отношений.

— С рабыней? Не смеши людей, парень. Это не лезет ни в какие ворота.

— Ты прав, командир, — согласился поспешно Катон, осознав, что разговор заходит в тупик. — Может, продолжим занятия? Дело есть дело.

— Ну так и не тяни, а смелей приступай к своему делу. — Макрон ухмыльнулся.

— Да, командир. Ну-ка, что это за буква?

Катон протянул центуриону табличку. Тот покачал головой.

— Ну и упрям же ты, малый. Вижу, уперся и стоишь на своем. Ни в какую тебе неохота говорить об этой девице. С другой стороны, оно, может, и правильно, а?

— Так что же с буквами? Мы продолжаем?

— Сказать по правде, — хмуро отозвался Макрон, — охренеть от них можно, от твоих букв. Да и от тебя, кстати, тоже.

ГЛАВА 19

К ночи накануне выступления легиона каждую транспортную единицу его неоднократно проверили на готовность и прочность, а все колеса щедро смазали колесной мазью. Подводы и повозки, груженные необходимым в походе имуществом и снаряжением, выстроились длинными рядами. Вьючные и тягловые животные дожевывали в своих временных загонах за стенами крепости остатки зимнего корма. Писцы, интенданты и прочие штабные служащие, работавшие в последнее время без продыху, теперь были свободны. На прощание они напропалую кутили, кто в лагере, кто в палатках торговцев. Многие покупали у местных германскую брагу, к которой за время пребывания на Рейнской границе успели привыкнуть. Более трезвые и опытные легионеры в последний раз проверяли подгонку снаряжения и, главное, обувь. Что и неудивительно, ведь от лагеря до побережья им предстояло прошагать три сотни миль.

Вся документация легиона уже лежала в погруженных на повозки и опечатанных сундуках, все задолженности местным торговцам были погашены. Семьям командиров, отправлявшимся на юг, в Италию, выдали подорожные, предоставили транспорт и для охраны выделили конный отряд, которому предписывалось сопроводить обоз до Корбументума, а затем повернуть на запад и догнать легион.

По сделавшимся непривычно просторными помещениям опустевшего штабного здания гуляло гулкое эхо. Впрочем, в одной из комнат все еще корпела над чем-то небольшая группа писцов. Проходя мимо них, Веспасиан бросил взгляд на разложенные на столах документы.

— Что это такое?

— В каком смысле, командир? — спросил старший писец, вскочив со стула.

— Над чем вы работаете?

— Размножаем письма госпожи Флавии, которые она намерена разослать всем ведущим работорговцам империи. Она предлагает им сообщить ей характеристики всех имеющихся у них рабов-педагогов.

— Понятно.

— Она сказала, что это твой приказ, командир.

В тоне писца безошибочно угадывалась обида, и Веспасиан почувствовал себя виноватым перед этими хорошо знающими свое дело парнями, вынужденными за полночь, в то время как их товарищи пьют вино, играют в кости или лапают шлюх, заниматься работой, явно не имеющей отношения к их прямым служебным обязанностям.

— Ну, письма, конечно, дело важное, но не столь срочное, чтобы оно не могло потерпеть до утра. Ничего не случится, если вы закончите их завтра. А сейчас все свободны.

— Благодарим, командир. Ребята, все слышали, что сказал легат?

Писцы, не мешкая, заткнули чернильницы, насухо вытерли перья и встали.

— Постойте! — окликнул их Веспасиан и, когда они с явной тревогой обернулись к нему, кинул старшему золотую монету. — Закажите выпивку за мой счет. В последние дни вы хорошо потрудились.

Писцы рассыпались в благодарностях и удалились, предвкушая веселую ночь. Веспасиан с завистью смотрел им вслед. Казалось, с той поры, когда он, свежеиспеченный трибун, беззаботно кутил в компании разудалых товарищей, прошли века, а не годы. Воспоминания о бурных ночах и ужасных похмельных рассветах в богатой на наслаждения Сирии всколыхнулись в нем с такой силой, что Веспасиан ощутил внезапную боль. Теперь ему оставалось лишь сожалеть об утраченной юности, которая, казалось, закончилась, прежде чем началась. Ныне он навсегда отделен от всего, что окутано флером веселой беспечности, во-первых, возрастом, а во-вторых, высотой занимаемого поста.

Веспасиан медленно направился к выходу из опустевшего здания, краем глаза отметив, что в кабинете Вителлия все еще горит свет. Трибун был там, он в последнее время вообще проводил много времени в штабе. Слишком много, хотя его обязанности вовсе не требовали того, и эта вспышка усердия казалась легату странной. Однако Веспасиан не мог спросить прямо, что заставляет Вителлия засиживаться за рабочим столом допоздна. В конце концов, трибуну и надлежит быть усердным. А приставать с расспросами к человеку, добросовестно исполняющему свой долг, по меньшей мере, глупо. К тому же, если Вителлий действительно что-нибудь замышляет, малейший признак повышенного внимания может заставить его затаиться. Веспасиан удрученно вздохнул. Его весьма настораживал еще и тот факт, что трибун обзавелся телохранителем. Вообще-то звание дозволяло ему иметь личного стража, однако в полевых гарнизонах это было не принято. До сих пор и Вителлий пренебрегал этой привилегией, но теперь его повсюду сопровождал плотный приземистый малый с физиономией и ухватками наемного убийцы. Так что как ни крути, а все это означало, что старший трибун Второго римского отправляющегося в Британию легиона особа весьма подозрительная и что за ней явно нужен пригляд.

С тех пор как Лавиния была взята в дом легата, Катон потерял покой. Ему так и не удавалось увидеться с ней, хотя он уже несколько раз под надуманными предлогами наносил супруге Веспасиана визиты и, поддерживая беседу, красноречиво вздыхал. Флавию все это несказанно забавляло. В конце концов она не выдержала и рассмеялась.

— Право, Катон, тебе не мешало бы проявлять больше настойчивости.

— Госпожа?

— Ты делаешь вид, что ходишь ко мне, хотя на деле тебе нужна лишь Лавиния. Так почему бы тебе мне о том не сказать?

Катон покраснел и насупился. Флавия вновь рассмеялась.

— О мой Катон, пожалуйста, не сердись! Лучше ответь, ты хочешь увидеть ее?

Катон кивнул.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, это устроится. Но сначала нам нужно поговорить.

— О чем, моя госпожа?

— О Лавинии. Ты ведь мало что знаешь о ней.

— Совсем ничего, — ответил Катон. — Я впервые увидел ее в тот же день, что и ты, госпожа.

— То же самое говорит и она.

— Купец, правда, сказал, что ее продал ему какой-то трибун.

— Да, — кивнула Флавия. — Плиний. Славный молодой человек. Очень умный и образованный. Качества, совершенно ненужные в армии.

— Тогда почему же он продал ее? Без приличного платья, в каких-то обносках?

— Ответ зависит от того, кого слушать.

— Что ты хочешь этим сказать, госпожа?

— Плиний дал мне понять, будто расстался с ней потому, что она плоха как служанка. Лентяйка, неумеха и, вдобавок, нечиста на руку. Последней каплей, по его словам, было то, что она украла одну из его шелковых ночных рубашек. — Флавия чуть понизила голос и наклонилась вперед. — Однако в устах жен офицеров эта история выглядит по-другому. Они говорят, что Лавинию и не прочили на роль прислуги. И то сказать, какая она, с ее внешностью, посудомойщица или прачка? В общем, прошел слушок, что Плиний приобрел ее для того, чтобы она скрашивала ему долгие зимние вечера.

— Как наложница!

— Не совсем. Нашему Плинию хотелось обзавестись не просто девушкой для постельных утех, а подругой. Умной, воспитанной, понимающей, способной к общению с ним на том уровне, к какому он с детства привык. Несколько месяцев наш отважный трибун обращался с Лавинией как с фарфоровой статуэткой, знакомил ее с историей Рима, обучал чтению, счету, письму. Однако дело шло много трудней, чем ему бы хотелось.

— Но разве это основание для того, чтобы вышвырнуть ее за порог?

— Разумеется, нет.

— Тогда что же случилось?

— Да то, что случается сплошь и рядом. Когда девушка отрывалась от книг, взор ее обращался к другому трибуну. Производящему более сильное впечатление, чем тот, кто был рядом, и, уж во всяком случае, более искушенному в амурных делах.

— Это Вителлий? — спросил Катон.

— А кто же еще? Он решил заполучить Лавинию, как только увидел, а она, со своей стороны, будучи еще малоопытной в таких играх, не нашла в себе сил противиться обольстителю. Должно быть, она им увлеклась. И, так сказать, увлекалась неоднократно. Все это продолжалось до тех пор, пока Плиний, вернувшись с дежурства, не застал свою ученицу за освоением дисциплины, которая до сих пор не входила в их учебные планы. В общем, что было, ты можешь представить и сам, а результат тебе известен. Лавиния оказалась на козлах повозки работорговца.

— Бедняжка.

— Бедняжка? — Флавия подняла брови. — Мой дорогой мальчик, она для того и росла. Ты ведь наверняка видел множество девушек подобного рода. Последние два императора буквально наводнили ими дворец.

— Да, — согласился Катон. — Что верно, то верно. Но мой отец всячески старался меня удержать от слишком близкого знакомства с ними. Говорил, что мне следует поберечь себя для кого-то получше.

— Вот как? И ты думаешь, что Лавиния — это и есть «кто-то получше»?

— Моя госпожа, какова она и что собой представляет, мне неизвестно. Что мне известно, так это то, что меня тянет к ней. Я понятно выражаюсь, моя госпожа?

— О да. Первый опыт влюбленности всегда сопряжен с ослеплением. Страсть настолько захлестывает человека, что он за ней не видит того, кто в нем ее возбуждает. В твоем случае дело обстоит именно так, но не переживай, это скоро пройдет. Так бывает со всеми.

Катон хмуро посмотрел на нее.

— Неужели с возрастом все люди начинают думать так, как ты, госпожа?

— Не все. Но все молодые люди думают так, как ты. Флавия улыбнулась. — Я понимаю тебя, Катон, а ты поймешь все, мною сказанное, только через несколько лет. Хотя вряд ли будешь мне благодарен. Но давай попробуем зайти с другой стороны. Как считаешь, Лавиния тебя любит?

— Я не знаю, — признался Катон. — Мы ведь совсем не знакомы.

Флавия улыбнулась, но промолчала.

— Ну хорошо, моя госпожа, — сдался Катон. — Правильно, я тоже не знаю.

— Хороший мальчик, ты начинаешь соображать, что к чему. Очень важно, чтобы ты постарался сохранить в этой ситуации ясную голову. Мой муж считает тебя многообещающим юношей, и, если ты собираешься делать карьеру, тебе нужно быть весьма осмотрительным. Ошибки молодости могут преследовать человека всю жизнь. Все это я говорю, чтобы предостеречь тебя. А сейчас, скажи, ты по-прежнему хочешь ее увидеть?

— Да.

Флавия рассмеялась.

— Я так и думала.

— Я разочаровал тебя, госпожа?

— Напротив. Если человек, несмотря ни на какие доводы, способен отстаивать свою страсть, значит, его запросто с ног не собьешь. Лишь глупец ставит логику выше чувств, ведь софисты, на нее опираясь, могут как доказать что угодно, так и опровергнуть, но стоит ли после этого им доверять? У тебя, Катон, есть не только ум, но и сердце. Что ж, я, в свою очередь, могу сказать лишь одно: будь самим собой, живи чувствами, но не забывай и о разуме. Мне, кажется, нынешняя твоя ситуация чревата для тебя большой болью, но никаких советов ты более от меня не услышишь. А помощь получишь, предоставь это мне. Правда, устроить свидание будет не так-то просто. В походных условиях улучить момент тяжело. Да и мой муж придерживается весьма консервативных взглядов на все, касающееся обращения с его собственностью.

Когда на рассвете следующего дня главный штандарт легиона вместе с остальными штандартами был благополучно вынесен из церемониального зала, все — и солдаты, и офицеры — испытали немалое облегчение. В римской армии существовали свои суеверия, и любая оплошка в таком ритуале была бы мгновенно истолкована как в высшей степени дурное предзнаменование. Однако на этот раз все прошло без сучка без задоринки, орел горделиво проплыл над виа Претория и занял свое место во главе первой когорты. Легионеры вмиг подтянулись, не сводя с него глаз. Значимость момента усугублялась тем, что впервые за многие годы (мелкие пограничные стычки в счет, безусловно, не шли) легион выступал на войну. Над крепостью воцарилась мертвая тишина. Умолкло даже лагерное охвостье. Только животные, безразличные к человеческим странным затеям, скребли копытами мостовую, позвякивали упряжью и помахивали хвостами.

Легат опустил руку, и главный центурион легиона, откинув голову назад, проревел:

— Первая центурия! Первая когорта! Второй легион! Шагом… марш!

Безупречно ровными рядами воины первой когорты потекли мимо множества обозных повозок по виа Претория, направляясь к воротам, и, когда их красные, освещенные ранним солнцем плащи заполоскались на утреннем ветерке, стало казаться, будто из крепости изливается огненная река. Сразу за первой когортой к воротам двинулся штабной отряд, возглавляемый Веспасианом и трибунами на хорошо выезженных лошадях.

Когорта следовала за когортой, потом к пехотинцами пристроилась длинная цепь тяжело нагруженных подвод и повозок, замыкаемая арьергардным отрядом охраны. Маршевая колонна уходила все дальше и дальше, и обитатели прикрепостного поселка с сожалением смотрели ей вслед. Эти люди сжились с легионерами, научились ладить с начальством, легион по сути кормил их, поил, обувал, одевал. Теперь они теряли практически все, ибо на смену полноценному имперскому подразделению власти присылали сюда лишь две вспомогательные когорты наемников: Низкое качество боевой выучки позволяло этому воинству нести гарнизонную службу, но делало его непригодным для решения более сложных задач. Кроме того, присылаемые бойцы, не будучи римскими гражданами, получали втрое меньшее жалованье, чем кадровые легионеры, и, значит, расчет на какую-то поживу возле них был катастрофически мал. А потому, едва легион пропал из виду, торговцы, пекари, шорники, гончары, кабатчики и прочие местные жители поодиночке и семьями потянулись на юг.

ГЛАВА 20

— Стой! — Приказ, повторяемый командирами, пробежал вдоль колонны. — Поклажу на землю!

Легионеры заковыляли к обочине. Макрон с громким вздохом тяжело опустился на свежую травку и потер ногу. После двух дней, проведенных в санитарном обозе, он упросил лекарей дать ему разрешение идти пешком, ибо беспрерывная тряска госпитальной повозки едва не свела его с ума. Недели вынужденной неподвижности сильно ослабили центуриона, однако упорство и твердость духа помогли ему почти на равных влиться в маршевый строй. И теперь, декаду спустя, Макрон если и не обрел прежней крепости, то, по крайней мере, чувствовал себя вполне сносно. Шрам на бедре его был еще красным, но уже полностью зарубцевался и практически не болел, однако невыносимо зудел.

— Подходят водоносы, командир.

— Есть отставшие, малый?

— Двое, командир. Оба натерли пятки.

— Ну-ну. Ладно, парень, передохни. — Он похлопал рукой по траве. — Легат задал убийственный темп. Удивительно, что при том у нас так мало выбывших. Всего семеро, это немного.

Катон промолчал. Потом спросил:

— Как нога, командир?

— Нормально. Привыкает.

Двое рабов приближались к ним, наполняя из кожаных бурдюков жестяные солдатские кружки дешевым, щедро разбавленным водой вином. Когда они удалились, Катон с облегчением припал к кислой, но освежающей смеси. Ноги его страшно болели, а ярмо вещмешка казалось невыносимо тяжелым. Если ему и удавалось выдерживать переходы, длящиеся порой от зари до зари, то лишь из страха осрамиться перед товарищами, все еще поглядывавшими на него с некоторым пренебрежением и свысока.

Макрон, громко чмокая, чтобы полней ощутить вкус вина, осушил свою кружку. Катон, подавшись вперед и уронив на ноги руки, сидел рядом с ним.

Глядя на него, Макрон улыбнулся. Вопреки первым впечатлениям, этот столичный хлюпик совсем неплохо показывает себя в армейской жизни. Он не труслив, не теряется в пиковых ситуациях, и у него уже прорезается командирский басок. Но мальчишка не задается и всегда слушает, что ему говорят, хотя порой бывает упрям, как осел, пока не поймет, что хорошо, а что и не очень. Кроме того, он отменный учитель, настырный, строгий, не делающий поблажек своему нерадивому и старшему по званию ученику. Лишь благодаря его въедливости Макрон не забросил всю эту буквенную докуку и вдруг с изумлением стал понимать, что она не так уж страшна. Мало-помалу замысловатые закорючки словно бы сами собой стали складываться в слова, и центурион, пусть с запинкой, водя пальцем по строчкам и помогая себе губами, уже сам без подсказки разбирал несложные тексты.

— Поклажу поднять!

Приказ докатился до шестой центурии, и Макрон встал, чтобы зычно, как на плацу, его повторить. Легионеры поднимались с обочины, взваливая на спины вещевые мешки, а те, что повыносливее и пошустрей, торопливо бежали к дороге с торбами, набитыми всяческой снедью, стянутой в придорожных хозяйствах или выпрошенной у сердобольных селян. Центурия быстро построилась и следом за головными подразделениями устало двинулась по мощеной дороге, ведущей к западу Галлии через Диводурум.

Катон чувствовал себя совсем худо. Его почему-то особенно изводил послеполуденный марш. Ноги, в кровь стертые, саднило, плечи мучительно ныли, и он, чтобы отвлечься, то пытался рассматривать однообразный ландшафт, то обращал свои мысли к истории Рима, надеясь обрести второе дыхание в раздумьях о героических подвигах своих знаменитых сограждан, однако, на что бы он ни глядел и о чем бы ни думал, перед его внутренним взором вставал образ Лавинии — неотступный, сияющий, бесконечно манящий и, хвала небу, незримый для остальных.

Вечером после ужина, когда проштрафившиеся ушли на работы, а остальные легионеры отправились спать, в штабную палатку центурии вошел раб. Прижимая к груди скрепленный печатями свиток, он принялся озираться по сторонам.

Макрон поднял голову от своего складного стола и с важным видом протянул руку.

— Что у тебя? Дай сюда!

— Прошу прощения, господин, — пробормотал раб. — Это для оптиона.

— Интересное дело.

Центурион откинулся на спинку походного стула, с любопытством глядя, как юноша разворачивает письмо. Прочитав единственную фразу, из которой оно состояло, Катон обмакнул перо в чернила, быстро нацарапал ответ, потом бросил свиток рабу и выпроводил его из палатки.

— Ловко, — заметил Макрон. — Что это за писулька?

— Да так… ничего особенного.

— Так-таки ничего?

«Смотря для кого, остолоп», — подумал Катон, а вслух сказал:

— Это касается лишь меня, командир.

— Лишь тебя, значит? Понятно. — Макрон кивнул, в его маленьких глазках засветилось лукавство. — А одной молодой интересной особы совсем, значит, не касается, а?

Катон покраснел, мысленно благословляя оранжевый свет масляных ламп, и оставил вопрос без ответа.

— Ты закончил работу?

— Никак нет, командир. Надо внести изменения в рацион.

— Пизон внесет их.

Пизон резко вскинул голову, не веря ушам.

— Давай-давай, парень, ступай. Не осрами нашу центурию. Но и не переусердствуй. — Макрон подмигнул. — Не забудь, что впереди очередной трудный день.

— Да, командир. Благодарю, командир.

Катон растерянно заулыбался и, сгорая от смущения, выскочил из палатки.

— Молодежь, а? — рассмеялся Макрон. — Все такая же. Ничто ее не исправит. Посмотришь на них и сам начинаешь чувствовать себя молодым, а, Пизон?

— Тебе видней, командир, — пробурчал Пизон и со вздохом уставился на ворох подлежащих срочной ревизии свитков.

ГЛАВА 21

Потирая запястье, украшенное красными отметинами детских зубов, Веспасиан натянуто улыбался. «Пришла пора призвать Тита к порядку», — решил он про себя. Необходимо отучить его кусаться, бросаться чем попало в людей и воровать, а потом прятать всякие мелкие вещи. Вот и сейчас этот маленький негодяй, прокравшись к открытому сундуку, выхватил из него свиток с секретным посланием Клавдия и, несомненно, утащил бы его, если бы не проворство молодого трибуна. Плиний перехватил воришку и передал матери, со смущенным видом вышедшей из личных покоев легата. Свиток он спас, но озорник в отместку успел наградил его серией зуботычин, что вызвало у трибунов, собравшихся на вечернее совещание, язвительные смешки.

Наконец брыкающегося малыша унесли, и Веспасиан, уложив депешу на место, вернулся к обсуждавшемуся вопросу.

— До вас, полагаю, уже дошли слухи о том, что армия, собранная в Гесориакуме, находится на грани бунта. Генерал Плавт в полученном мною сегодня послании подтверждает, что эти толки, увы, не беспочвенны.

Он поднял глаза. Удивленные и встревоженные взгляды трибунов были устремлены на него. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь отдаленным хохотом Тита. Офицеры явно обеспокоились, ибо чуть ли не каждый из них слишком многое связывал с предстоящим вторжением. Провал кампании, безусловно, бросит тень на всех, кто принимал участие в ней. Кроме того, он может швырнуть в пучину забвения тех, кто пребывает сегодня у власти. Клавдий уже пережил одну попытку переворота, но пока не сумел стяжать любовь римской толпы и заручиться поддержкой разбросанных по всем провинциям легионов. Захват Британии был призван не только укрепить его авторитет, но также отвлечь значительную часть имперских войск от участия в политической жизни страны.

— Шесть дней назад одна из когорт Девятого легиона отказалась взойти на отправляющиеся в Британию корабли с целью высадить там разведывательный десант. Когда центурионы попытались заставить своих солдат подчиниться приказу, произошла короткая схватка, в результате которой два командира были убиты, а четверо ранены.

— Стало ли об этом известно другим войскам? — спросил, рассеянно щурясь, Вителлий.

— Конечно. — Веспасиан язвительно улыбнулся. — Исключительно благодаря умению офицеров высшего ранга держать язык за зубами. Я недавно имел превосходный случай в том убедиться.

Кое-кто из трибунов потупился, многие покраснели.

— А известно ли, почему взбунтовалась когорта? — вновь спросил старший трибун.

— Кто-то пустил слух, что за проливом обитают демоны и огнедышащие драконы. Солдатская масса в большей части невежественна и верит этому вздору. Теперь все отказываются подниматься на корабли даже для тренировки.

— А что в связи с этим требуется от нас, командир? — нарушил всеобщее молчание Плиний.

— Мы должны продолжить марш к Гесориакуму, остановиться на подходе и ждать, когда бунт будет подавлен. С нашей помощью или без оной. Уполномоченный императора покинул Лугдун и теперь спешит в Дурокорторум, где его должен встретить наш эскорт. Наши люди выбраны в конвой потому, что их еще не коснулись гнойные чирья заразы.

— Гнойные чирья? — Плиний поднял брови.

— Это его слова, трибун, не мои.

— О командир, — смешался Плиний. — Я вовсе не думал…

— Все в порядке, трибун. Нарцисс порой выражается не очень изысканно, но тут ничего не поделать.

— Нарцисс? — удивился Вителлий.

— Нарцисс, — кивнул Веспасиан. — Тебя что-то не устраивает, Вителлий?

— Прошу прощения, командир, но я не думаю, что ситуация, когда человек обретает вес и влияние, не соответствующие его общественному положению, может кого-то устроить.

Среди собравшихся пробежал хохоток. Смеялись в основном те, кто не знал о провинциальном происхождении Веспасиана.

— Я хотел сказать, командир, — продолжил Вителлий, — что мне не совсем понятно, почему император счел необходимым послать своего раба… то есть своего главного секретаря разбираться с этой историей. Как будто армия не в состоянии сама с ней разобраться.

— Вторжение в Британию — весьма масштабная операция, — ответил Веспасиан. — Я полагаю, Нарцисс едет сюда лишь затем, чтобы удостовериться, что она протекает более-менее гладко.

— И все-таки, командир, это странно, — негромко заметил Плиний.

Веспасиан вскинул голову.

— Ничего странного, Плиний. Не стоит принимать несуразное за зловещее. Нарцисса поводят по побережью, и делу конец. Если он собирается повести какую-то другую игру, мне это неведомо. Или кто-то из вас располагает какими-то недоступными мне сведениями? А?

Никто не посмел встретиться с ним взглядом. Трибуны потупились, и Веспасиан устало вздохнул.

— На данный момент, командиры, высокая политика начинает меня несколько утомлять. Что бы ни ожидало нас в будущем, мы с вами — солдаты и должны подчиняться приказам, за неукоснительным исполнением каковых я намерен следить со всей строгостью, к чему приглашаю и вас. Все прочие соображения нужно выбросить из головы. Я ясно выразился? Хорошо! Надеюсь, мне нет нужды напоминать вам о необходимости не выносить то, о чем мы здесь говорили, за пределы этой палатки. Если слухи о бунте дойдут до наших солдат, одному Юпитеру ведомо, чем это может закончиться. Есть вопросы?

Трибуны молчали.

— Приказы на завтра будут доведены до вашего сведения перед утренним построением. А сейчас все свободны.

Позднее, вытянувшись на походной постели, Веспасиан прикрыл глаза и прислушался к доносившимся до него звукам. Слышались окрики часовых, беззлобная брань командиров, солдатский галдеж и смех. «Смеются — это хорошо», — подумал легат. Пока солдаты довольны, можно не сомневаться в их верности долгу. Смех сплачивает людей. А сплоченность и есть та самая сила, что понуждает десятки тысяч людей не дрогнув идти на все, даже на смерть. Она невидима, неощутима, но, стоит дать слабину, все будет кончено. В тот самый момент, когда простые солдаты начинают отказываться повиноваться своим командирам, армия перестает быть армией, она прекращает существовать.

Новости с побережья теперь наверняка стремительно распространяются по дорогам. Очень скоро они докатятся и до вверенного ему легиона. Кто знает, как это повлияет на беззаботно посмеивающихся сейчас солдат? До сих пор Второй легион августа вел себя на удивление безупречно, никто не скулил, не жаловался на трудности марша, и даже число отставших ни разу не превышало расчетный процент. Но кто может сказать, как легионеры поведут себя дальше? Сохранят ли они лояльность к командованию? Или бунтарские настроения окажут свое разлагающее воздействие и на них?

Веспасиан тяжело повернулся на ложе.

Чтобы вторжение все-таки состоялось, мятеж следовало подавить в кратчайший срок, и Нарцисс, судя по его репутации, именно тот человек, которому по плечу подобные вещи. Во всяком случае, Флавия абсолютно уверена в этом. Так что сильно тревожиться вроде бы не о чем. Веспасиан позволил себе усмехнуться. Не о чем, да, если бы не еще один, вроде бы совсем маленький, но все же весьма и весьма проблематичный вопрос.

Во второй части доставленной днем депеши подтверждалось наличие заговорщика в легионе, правда, выражалась уверенность, что тайный агент императора сумеет с ним разобраться. Кто он, легату знать вовсе не обязательно, чтобы не забивать себе голову посторонней докукой.

— Как же… не забивать, — проворчал Веспасиан. Он и не забивает, но на совещании ему пришлось взвешивать каждое слово, чтобы, во-первых, не насторожить заговорщика, а во-вторых, не дать повод агенту заподозрить его в нелояльности к власти. А еще ему волей-неволей приходится теперь прикидывать, кто из его подчиненных бунтарь, кто шпион. На роль первого вроде бы годился Вителлий, но подошел бы и Плиний. Оба умны, оба амбициозны, оба честолюбивы, однако прямых доказательств их умышлений против нынешнего императора у него нет.

Что до агента, то Веспасиан был уверен: этому типу поручено не только выявлять неизвестных изменников, но и осуществлять надзор за легатом. Он поежился, с горечью сознавая, что в нынешней политической неразберихе эту задачу могли возложить на кого угодно. Хотя бы, например, на юнца, прибывшего под его руку прямо из императорского дворца. Веспасиан автоматически решил взять этого малого на заметку и тут же выругался, уже вслух.

Конечно, делать этого никак нельзя. Иначе весь легион в одно мгновение окутает атмосфера всеобщей взаимной слежки и подозрительности. Перед его мысленным взором предстала удивительная картина — бойцы, с недоверием косясь друг на друга, шагают на поле брани.

Он рассмеялся.

Нет уж, всю эту грязь пусть разгребает кто-то другой, а ему следует полностью сосредоточится на сугубо военных вопросах. Направленных на укрепление боевого духа и боеготовности легиона. Это упрочит его репутацию много лучше, чем подслушивание через хлипкие стенки и подсматривание из темных углов. Последняя мысль развеселила Веспасиана, и через мгновение он уже крепко спал.

ГЛАВА 22

Хотя зима уже кончилась, весенняя ночь была так холодна, что дыхание вырывалось из губ струйками пара. Катон быстро шел, кутаясь в плащ. В записке, полученной им от Лавинии, или, по крайней мере, подписанной ее именем, ему назначалось свидание за палаткой легата. Территория, на которой находился штабной городок, была ограждена натянутой веревкой, вдоль которой, по периметру, прохаживались часовые. Катон подождал, пока они, поравнявшись, разошлись в противоположные стороны, поднырнул под веревку и принялся петлять между темными повозками и парусиновыми палатками, пока не наткнулся на кожаный плотный покров.

Именно здесь ему было велено ждать, однако никто его почему-то не встретил. Катон замер, вслушиваясь в окружающую тишину и досадуя на слишком громкое биение своего сердца. Из темноты не доносилось ни звука. Может быть, девушка побоялась прийти? Или передумала? Или ей срочно что-нибудь поручили? Неожиданно кто-то схватил его за плечо, и Катон подскочил от испуга.

— Тсс! — прошептала Лавиния. — Быстрее, сюда!

Она потянула его за руку вниз — под колеса большой повозки.

— Что… — прошептал он, но Лавиния прижала руку к его губам. Ее тело, горячее и упругое, источало столь острый запах, что голова юноши пошла кругом.

— Кто тут? — прозвучал зычный голос. — А ну, выходи.

Катон затих, одновременно и напуганный, и возбужденный. В паху его волнами разливалось тепло.

— В чем дело? — послышался другой голос.

— По-моему, тут кто-то есть.

Возле повозки появились ноги, обутые в крепкие сапоги, и древко копья. Через миг подошел и другой часовой.

— Видишь что-нибудь?

— Пока нет.

Катон ощупью нашел пальцы Лавинии и крепко сжал их, а свободной рукой привлек ее к себе. Она на долю мгновения напряглась, потом подалась к нему.

— Похоже, все тихо.

— Говорю тебе, я что-то слышал.

— Скорее всего, что-то стукнуло внутри шатра.

— А по-моему, нет.

Губы Катона скользнули по гладким, остро пахнущим волосам, потом по горячей щеке и нашли мягкие губы. Лавиния не просто ответила на поцелуй, трепещущий язычок ее проник в его рот. По телу юноши прошел жаркий озноб, отозвавшийся сладким еканьем в чреслах.

— Послушай, здесь никого нет, — раздраженно сказал второй часовой.

— Может, и нет.

— Ну так нечего тут и топтаться. Если какой-то воришка и подбирался к командирским вещам, то теперь он уже далеко. Давай забудем об этом.

Второй часовой двинулся прочь. Первый после короткой паузы неохотно последовал его примеру, ворчливо бубня себе что-то под нос.

А Катон под телегой изнывал от томления, какого он не испытывал никогда в жизни. Его правая рука медленно поползла к бедрам девушки, однако Лавиния свела колени.

— Нет! — прошептала она.

— Почему?

— Не здесь!

— А чем плохо здесь? — спросил он в отчаянии.

— Слишком холодно, неудобно. Хозяйка присмотрела местечко, где нас не потревожат. — Девушка крепко сжала его руку. — Пойдем.

— Госпожа Флавия? — изумился Катон.

— Тсс!

Лавиния потащила его за собой. Выбравшись из-под повозки, они постояли какое-то время и, убедившись, что все спокойно, скользнули к шатру. Ловко управившись со шнуровкой, девушка приподняла полог, пропуская своего спутника внутрь. Там царил непроглядный мрак, но Лавиния, видимо, хорошо знала дорогу. Катон споткнулся, ступая на деревянный настил.

— Прости, — прошептал он. — Куда ты ведешь меня?

— В самое укромное место, какое мы смогли отыскать.

— Мы?

— Госпожа и я. Идем же.

Они прокрались по длинному узкому коридору вдоль навесных, накрепко зашнурованных стен и вышли в просторной зал, где смутно темнели очертания большого стола. С легким смешком Лавиния толкнула Катона на мягкий диванчик и, когда тот упал, прилегла рядом с ним. Губы их тут же слились в поцелуе. Катон, прижимая очаровательную плутовку к себе, сдернул с ее головы ленту и провел ладонью по шелковистым, рассыпавшимся во все стороны волосам. Неожиданно Лавиния вскинулась и, оседлав своего пленника, села ему на живот, лукаво поблескивая глазами.

— Что ты делаешь? — удивился Катон.

— Тсс! Будь умным мальчиком, лежи спокойно. — Лавиния приложила пальчик к его губам, а другой рукой пошарила у себя за спиной и громко прыснула.

— Вижу, ты уже готов взять меня, да?

— Да, — задыхаясь, отозвался Катон.

— Ну, хорошо. Хотя я на сегодня ничего подобного не планировала. Тогда мне нужно кое о чем позаботиться.

— О чем?

— О том, чтобы у нас не завелись ребятишки.

— Неужели нельзя это сделать потом? — пробормотал Катон, судорожно лаская ее. — Пожалуйста. Не уходи.

— Типичный мужчина! — Лавиния мягко шлепнула его по рукам. — Все вы такие. Наслаждаетесь, а разбираться приходится нам. Мне вовсе не хочется оказаться на сносях.

— Я сдержусь и выйду пораньше, — смущенно пообещал Катон.

— Ну конечно! Все вы так говорите. Я-то могу себя контролировать, правда могу, но, когда доходит до дела, обо всем забываю! И куда, ответь, потом бедной девушке деться?

— Тогда иди, — сказал Катон, удивленный ее прямотой. — Но поскорей возвращайся.

— Успокойся. Я сейчас же вернусь.

Лавиния деловито спрыгнула с его груди, обожгла на прощание поцелуем и скрылась. Катон остался лежать с бурно бьющимся сердцем, ошеломленный шокирующим прикосновением девичьей руки к его паху. Ему захотелось, чтобы ее пальчики повторили свой экскурс, и так остро, что он открыл глаза и привстал на локте. Лавиния все не шла, и молодой человек принялся с любопытством озираться вокруг, ибо его зрение, уже привыкшее к темноте, позволяло ему что-то видеть.

Минуты текли, и Катон завздыхал, его стали одолевать мучительные сомнения. Что она может делать так долго? Или… (он в ужасе замер) она решила воспользоваться самым действенным средством против возможной беременности, то есть не приходить вообще? Одна мысль о подобном исходе свидания так его устрашила, что он поспешил выбросить ее из головы. И вдруг осознал, что в зале находится кто-то еще. Юноша встрепенулся, готовый окликнуть беглянку, однако шорохи доносились вовсе не со стороны спальных секций шатра.

Он замер, практически не дыша, напряг слух и всмотрелся во тьму. Возле главного входа в палатку, насторожено пригнувшись, застыла темная человеческая фигура.

Катон обомлел. Он страшно перепугался. Не за себя, за Лавинию, которая вот-вот должна была появиться. Вдруг незнакомцу вздумается наброситься на нее? Но девушка все еще где-то задерживалась, и из глубины личных покоев легата не доносилось ни звука.

Незнакомец бесшумно, с уверенным проворством кота двинулся к стоявшему в центре зала столу. Он был невысок, плотен, завернут в плащ с капюшоном, а в руке его безошибочно угадывался короткий воинский меч, тогда как все вооружение юноши составлял только кинжал, да и тот находился сейчас в ножнах, которые в результате возни своевольно забились под его левую ягодицу. Но, хвала небу, ночной гость не заметил Катона и даже был настолько любезен, что шагах в десяти от кушетки повернулся к нему спиной, потом присел и с очевидной натугой потянул на себя из-под стола какой-то громоздкий предмет. Тот заскрипел, незнакомец замер, после чего потянул снова, уже более осторожно. В два-три приема ему удалось-таки вытащить сундук наружу, и он, склонившись над ним, принялся возиться с замком.

Все это время Катон лежал неподвижно, умирая от страха.

Наконец замок, звякнув, подался. Незнакомец, откинув крышку, стал рыться внутри сундука, видимо, в поисках чего-то конкретного.

И тут Катон шестым чувством понял: еще миг, и ночной визитер обернется. А когда это случится, вряд ли стоит надеяться, что он не заметит распростертую на кушетке фигуру. Осознав это, юноша осторожно подсунул левую руку себе под бедро и взялся за теплую, впечатавшуюся в обивку диванчика рукоять, потом приподнялся, чтобы ослабить давление, и резко, даже чересчур резко, рванул кинжал из ножен. Лезвие лязгнуло, и незнакомец, мгновенно развернувшись, занес меч над головой. Однако от неожиданности он, видимо, позабыл первую заповедь пехотинца, что меч — не топор, и рубящий сильный удар не задел проворно отпрянувшего Катона.

Юноша ответил выпадом в нависшую над ним фигуру. Острие кинжала пронзило плащ и, кажется, плоть.

— Дерьмо! — прорычал, отскакивая назад, незнакомец.

Катон вслепую метнулся налево, к коридору, в котором скрылась Лавиния, но запнулся о табурет и покатился по полу, обдирая в кровь руки. Противник устремился за ним с явным намерением не повторить прежней ошибки. Катон ощутил боль в ноге и увидел, что меч идет ему в горло.

— На помощь! — крикнул он, забиваясь под стол. — Люди, на помощь!

— Заткнись, говнюк! — злобно прошипел незнакомец, и Катон так растерялся, что на миг потерял дар речи. Однако противник стал тыкать мечом в темноту, и он заорал пуще прежнего:

— На помощь! Скорей!

Из спальной части шатра донеслись сонные голоса, и Катон с облегчением услышал, что кто-то зовет охрану. Услышал это и злоумышленник, он выпрямился и завертел головой, очевидно высматривая пути к отступлению. Неожиданно полог главного входа очертили полоски света.

— Сейчас! Я иду! — закричал часовой.

Ночной вор, подскочив к пологу, замер. Кончик копья отвел кожаный клапан в сторону, и пляшущий свет горящего факела проник внутрь шатра. Часовой шагнул в проем, и скрывавшийся слева от него злоумышленник взмахнул мечом.

— Берегись! — крикнул Катон.

Часовой повернулся на звук, и тяжелое лезвие плашмя стукнуло его по затылку. Легионер с хриплым стоном упал на колени, потом повалился ничком. Взметнулись искры. Выпавший из его руки факел, прокатившись по деревянному полу, уткнулся в ворох карт, сбитых в борьбе со стола. Увидев спину бегущего похитителя, Катон без колебаний ринулся следом и вбежал в секцию, сплошь уставленную столами. Очевидно, это была канцелярия, не имевшая наружного выхода, но злодей его и не искал. Подскочив к боковине шатра, он полоснул по ней мечом и скрылся во мраке ночи. Катон сунулся было за ним, но в глаза ему бросились огни приближавшихся факелов, и он тут же отпрянул.

Снова вбежав в отделение для совещаний, юноша краем глаза увидел, что карты уже пылают, но ему было сейчас не до них, он лихорадочно размышлял, куда деться. В спальных покоях поднялась суматоха, и Катон бросился в противоположную сторону. Возле разделительной стенки он упал на пол и попытался подлезть под кожаную боковину. Она крепилась к полу крючком, отстегнув который беглец протиснулся в следующий отсек и пополз дальше, проминая ладонями и коленями землю. Судя по отсутствию какого-либо настила, это была кухня, и Катон быстро ее пересек, чтобы затем поднырнуть под очередную, но уже более или менее свободно висящую полосу мягкой кожи. И выкатился под свет звезд, безмятежно взирающих на него со сплошь залитого ночными чернилами неба.

Не теряя времени, он вскочил на ноги и, петляя между палатками, побежал туда, где темнели повозки основного обоза. Когда шатер пропал из виду, юноша привалился к грубо отесанной станине баллисты, чтобы перевести дух. Сердце его бешено колотилось, дыхание восстанавливалось с тру дом. Над штабной территорией занималось оранжево-красное зарево. «Воды! — доносилось оттуда. — Пожар! На помощь! Воды!»

Смекнув, что на коротком пути к центурии его могут сцапать, Катон свернул влево, пересек участок, занятый артиллерийским обозом, и, лишь уткнувшись в оборонительный земляной вал, позволил себе забрать вправо, нервно поеживаясь и кутаясь в плащ. Он старался идти спокойно, хотя и понимал, что, если его задержат, вряд ли ему удастся найти вразумительное объяснение, на кой ляд оптиону шестой центурии четвертой когорты вдруг понадобилось прогуливаться в таком отдалении от своего бивака.

Но часовые его не видели, хотя и смотрели на лагерь, ибо он двигался в полосе тени, непроглядной для них. Путь был томительным, прошла целая вечность, пока перед ним не вырос знакомый штандарт. Где-то в ночи труба пропела сигнал тревоги для дежурной когорты. Мысленно выбранившись, Катон проскользнул в палатку и, не снимая плаща и сапог, завалился в постель.

— Это ты, Катон? — сонно спросили из темноты.

Катон затаился.

— Катон?

Нет, игнорировать Пиракса не стоит. Лучше уж подать голос.

— Да?

— Что там происходит?

— Откуда я знаю? Я был в нужнике, а там все как обычно. Правда, у штаба какая-то суматоха, вроде бы даже пожар.

— Эти штабные вечно что-нибудь напортачат, — зевнул Пиракс. — Разбуди меня, если огонь дойдет до наших палаток. Спокойной ночи, приятель.

— Спокойной ночи, — сонным голосом пробормотал Катон.

Но спать он не мог. Он лежал на спине, глядя вверх и даже и не пытаясь справиться с ужасом, который мало-помалу начинал брать его в неотступно сжимающиеся тиски.

ГЛАВА 23

Уперев руки в бока и закинув голову, Веспасиан сквозь обугленную дыру в крыше шатра смотрел в звездное небо. Потом он глянул на стоявших чуть в отдалении от него часовых. Те опустили глаза.

— И как, по-вашему, вор ухитрился пробраться в шатер, если вы добросовестно несли караул?

— Командир, мы несли караул как положено, — ответил центурион. — Четыре человека стояли у входа, еще четверо патрулировали периметр. Потом я произвел осмотр вспоротой боковины. Подозреваю, что злоумышленник проник внутрь через эту дыру и таким же манером ушел.

— Подозреваешь, вот как? — съязвил Веспасиан. — Превосходно, центурион, лучше некуда. Но мне бы хотелось узнать еще кое-что. Чем вы же занимались, пока этот человек проделывал для себя проход в шатер вашего легата.

— Прошу прощения, командир, но нас в это время вызвал трибун.

— Какой трибун?

— Дежурный трибун, командир. Гай Плиний. Явился, собрал нас… и устроил разнос. Он распекал нас.

— За что же?

— Прошу прощения, командир. За глупые разговоры.

— Вот как? И в чем же их глупость?

— Ну, в общем, командир… — Центурион смутился. — Некоторые из наших парней опасаются, что на островах, куда нас посылают, обитают чудовища.

— Что за бред? — поднял брови Веспасиан, стараясь не обнаружить своего беспокойства. — Откуда они это взяли?

Центурион пожал плечами.

— Слухи, командир… люди болтают всякое.

Веспасиан вздохнул.

— Итак, Плиний песочил вас всех за то, что вы чешете языками, как старые бабы, а в это время злоумышленник обшаривал мой шатер?

— Так точно, командир.

— Что ж, и тебя, и часовых ждет наказание. И, скорее всего, перевод в линейный отряд. Все, убирайтесь.

Караульные, понурившись, удалились. Веспасиан знал, что перспектива оказаться в строевой части страшила их больше всего. Штабную центурию в легионе считали элитной: там и с кормежкой было получше, и служба не очень обременяла, и этих счастливчиков практически не совали в рискованные дела. Правда, сейчас один из счастливчиков лежал в санитарной палатке с тяжелым ранением головы. Он был еще жив, но в сознание не приходил, и хирург сомневался, что ему удастся дожить до утра. Что было скверно, поскольку этот малый, возможно, видел нападавшего и смог бы его опознать. В данный момент важнее всего для Веспасиана было именно это.

Разбуженный, как и все прочие, треском, грохотом и криками, доносившимися из штабного отсека шатра, он влетел туда полуодетым и первым делом кинулся к сундуку. Замок был вскрыт, но все содержимое находилось на месте. Исчез лишь маленький свиток с личной печатью Клавдия, а это значило, что похититель знал, что искать. Сам по себе документ был Веспасиану не нужен, он помнил его наизусть, но теперь доступ к секретным сведениям получил и некто, для кого они не предназначались. И что будет, когда до Клавдия дойдет весть, что легат Второго имперского легиона позволил кому-то похитить собственноручное императорское письмо Веспасиан страшился и думать. Строгость, проявленная им по отношению к караулу, объяснялась отчасти его желанием принять кару за происшедшее не в одиночку, а хотя бы в компании этих (совершенно зажравшихся!) ротозеев и распустех.

Но, во всяком случае, вор все еще находился неподалеку, и был он, по всей вероятности, тем самым изменником, о котором говорилось в письме. А раз так, оставалась надежда изобличить негодяя и вернуть документ прежде, чем легион доберется до побережья, где слияние с другими имперскими подразделениям непреложно потребует доложить по инстанциям о пропаже. Имелась и некоторая наводка: от стола к прорези в ткани шатра тянулись капельки крови, далее на комковатой земле след терялся. Малость, но тем не менее очевидно свидетельствующая, что злоумышленник получил рану. Легкую, не помешавшую ему скрыться, но позволявшую его по этой мете искать. Озадачивало в факте ранения лишь одно. Часовой, оглушенный ударом по голове, был, скорее всего, застигнут врасплох и потому просто не мог перейти в контратаку. В таком случае напрашивалось заключение, что злоумышленника ранил кто-то другой.

Что с Лавинией? Страх за нее не давал Катону покоя. Где она задержалась? Почему не вернулась, как обещала? Если ее устрашила стремительность развития их отношений, и она решила не возвращаться, то — пусть, лишь бы с ней ничего не стряслось. А вдруг она уже шла назад и наткнулась во тьме на злодея, и тот, пока он преспокойно полеживал на кушетке, всадил в нее меч? От этой мысли ему сделалось совсем худо. Нет, нельзя, нельзя тут лежать сложа руки! Надо встать, надо вернуться к штабу, чтобы не мучиться неизвестностью, чтобы понять, жива ли она. Он уже дернулся, но у него хватило благоразумия подавить в себе этот порыв. Стражник, которого оглушили, определенно видел его и, несомненно, опознает при встрече. Оставалось лишь ждать и надеяться поутру разузнать что-то у Флавии. Не впрямую, конечно, а через письмо. Правда, не очень понятно, в какой степени на нее можно положиться. Она ведь — супруга легата, ей больше дорог свой муж, чем какой-то вольноотпущенный раб. А если Веспасиан узнает, что Катон был в палатке, то именно его он и заподозрит в краже чего-либо важного из сундука, ведь злодей безусловно прихватил с собой что-то. Как ни кинь, по всему получалось, что он, Катон, основательно влип и что, если дело откроется, никто и ничто ему не поможет. Кроме, разве что, все той же Флавии, она ведь всегда хорошо к нему относилась. Она поверит тому, что он ей скажет, и, возможно, найдет способ развеять собиравшуюся над ним грозу. Нужно будет обязательно поговорить с ней. И если выпадет случай, то прямо с утра.

Несколько успокоенный этим решением, Катон смежил веки и через мгновение уже крепко спал.

Но освежающий сон длился, казалось, лишь миг. Юноша вдруг ощутил, что его грубо встряхнули.

— А?

— Центурион зовет тебя, парень.

Катон поднялся на локтях, очумело взглянул на Пиракса, потом огляделся. Полог палатки был поднят, в проем било солнце. Он встрепенулся и сел.

— Побудка была?

— Был и завтрак, — ответил, пожав плечами, Пиракс. — Мы собираемся снимать палатки.

— А почему меня не разбудили?

— Ты уже взрослый. И должен сам присматривать за собой.

— А где центурион?

— У себя. Я бы на твоем месте не мешкал. Он что-то не в духе. Причем сильно. — Пиракс осекся и вытаращил глаза: — Что у тебя с рукой?

Катон опустил взгляд. Большой и указательный пальцы правой руки его были в засохшей крови.

— Ах, это! Мне… э… удалось угоститься куском свежего мяса. Погонщики жарили убоину на костре и дали мне кое-что насадить на вертел.

— С чего бы они так расщедрились? — проворчал Пиракс. — Но ты, между прочим, мог бы и помыться.

— Да, конечно, — пробормотал Катон виновато. — Я… я сейчас.

Он выбрался из палатки и бросился к кожаной умывальной лохани. Кровь за ночь намертво пристала к коже, ее пришлось отскребать ногтями. Кроме того, много крови оказалось и на клинке. Чтобы отчистить его, потребовалось еще больше времени, и, когда Катон прибыл наконец в штабную палатку, Макрон уже весь кипел от праведной ярости. Пизон, стоявший за ним, сделал юноше большие глаза.

— Где тебя носит? Я послал за тобой сто лет назад.

— Прошу прощения, командир.

— Ну?

— Командир?

— Объясни, где ты болтался?

— Я был нужнике, командир. Съел на ночь что-то не то. Вот меня и скрутило.

— Скрутило! — проворчал, остывая, Макрон. — В другой раз поглядывай, что тянешь в рот, а то тебя не так еще скрутит. С засранцев спрос маленький, а на нас, между прочим, свалилась уймища дел. Легат на разводе дал нашей центурии особое поручение. Нам предстоит быстрым маршем двинуться к Дурокорторуму, встретить там большущую штабную шишку и сопроводить в Гесориакум, к военачальнику Плавтию. Это значит, что нам следует обогнать легион, а потому придется поторопиться. Я уже приказал готовить повозки, а тебе, поскольку ты как-никак из дворца, хочу поручить подобрать вино и угощение, достойные той персоны, что нас уже, кажется, заждалась. Интендант в курсе, он покажет тебе, что имеется, и выдаст, что скажешь. Пизон, а ты тоже тут не торчи. Ступай, потормоши наших олухов. Палатки должны быть скатаны до следующего сигнала трубы. Вопросы есть? Нет? Тогда — выметайтесь!

Покинув палатку, Катон вопросительно посмотрел на Пизона.

— Дрянное утро, — произнес шепотом тот. — У штабных шатров ночью произошла заварушка.

— Заварушка?

— Вроде того. Какой-то вор попытался ограбить легата, потом приласкал мечом караульного, а сам был таков. Веспасиан рвет и мечет. Орет на трибунов, ну а те, понятное дело, отыгрываются на нижних чинах.

— Ох ты! А что украли, известно?

— Ничего ценного, по всей видимости. Но бедолага, который наткнулся на вора, недолго протянет.

— Плохо дело.

Катон постарался произнести это сочувственным тоном, хотя в первый миг у него отлегло от души. Однако он тут же представил себя на месте несчастного и понурился, ощутив двойной груз раскаяния и стыда.

Пизон покровительственно похлопал его по плечу:

— Не кручинься, сынок. Такое бывает. Будь доволен, что это стряслось не с тобой.

Уткнув подбородок в ладони, трибун смотрел на сидевшего напротив легионера. Колотая рана в верхней части бедра того была довольно глубокой. Крови из нее вылилось много, и Пульхр порядочно наследил, пока ее не зажал. Теперь он, сопя, перевязывал ляжку. К счастью, удар пришелся достаточно высоко, повязка не будет видна, и никто ничего не заподозрит. Да и опасности эта царапина вроде бы не представляет, хотя (об этом трибун подумал с усмешкой) на марше она безусловно даст знать о себе. Этот раззява покрутится, и поделом, — в другой раз будет умнее. Правда, другого раза в сложившейся обстановке может не быть вообще. Веспасиан приказал удвоить охрану, и теперь в штабную палатку не сумеет проскочить даже мышь. А этот малый — вовсе не мышь. Хотя повторить попытку ему, пожалуй, придется.

— Я полагаю, тебе не терпится вернуться в Рим? — спросил он, наливая легионеру вина.

— Что правда, то правда! — фыркнул Пульхр. — С меня достаточно подковерной возни. Я хочу вернуться к нормальной воинской службе.

— Мне кажется, служба в преторианской гвардии — это та же солдатчина, — мягко заметил трибун.

— Это та солдатчина, которая мне по вкусу. А здешняя — нет.

— Но ты согласился на нее добровольно.

— Верно. Но за те денежки, о каких мы договорились, охотников нашлось бы немало.

— Для такого дела не всякий подходит, — с нотками уважения в голосе сказал трибун. — Далеко не любой обладает талантом проникать, куда угодно, развязывать языки, кому надо, а тех, кто не нужен, без лишней возни устранять. Кстати, ты точно не узнал парня, с которым схватился в палатке? Которому удалось подколоть тебя, как свинью?

— Нет. — Ответ дышал гневом. — Но я непременно выясню, кто это, и он у меня помучается, прежде чем сдохнуть. Я даже платы за то не возьму.

— Прекрасно, но не тяни с этим делом. Потому что он может узнать тебя раньше и тебе волей-неволей придется впутать в это дело меня.

— Ерунда. Я не очень болтлив.

— Не зарекайся, — сказал трибун. — Тут имеются… специалисты. Мигнуть не успеешь, как они вытянут из тебя все.

— До этого не дойдет. — Пульхр презрительно фыркнул и потянулся к вину.

Трибун помолчал.

— Боюсь, мне придется тебя огорчить.

— С чего бы?

— Ты не выполнил свою работу.

— Как это? — Пульхр ткнул пальцем в свиток. — Вот то, что ты, на хрен, хотел и что, к хренам, получил.

— О нет, — возразил трибун. — Неужели ты думаешь, что я вызвал из Рима такого парня, как ты, только затем, чтобы заполучить вот это.

Он расправил свиток, предлагая Пульхру взглянуть на него. Впрочем, тот мог бы и не глядеть: пергамент был чист.

— По-видимому, — невозмутимо сказал трибун, — Веспасиан оказался хитрее, чем мы полагали, и сундук у него — что-то вроде приманки, а секретные документы хранятся где-то еще. А может быть, в игру вмешался кто-то другой. Тот, кто завладел императорским свитком, подменив его этой пустышкой.

ГЛАВА 24

Когда шестая, не дожидаясь общего сбора, снялась и покинула лагерь, это не вызвало ни у кого удивления: всем было ясно, что центурия получила задание. А вот в чем оно состояло, волновало, конечно же, всех, и потому уходящих провожали глазами. Толки не улеглись даже после того, как багажная повозка шестой со скрипом выехала на дорогу и покатила в сторону Дурокорторума. Наконец праздные разговоры пресекли командиры, погнав болтунов на работу. Снимать собственные палатки и готовиться к маршу.

Однако охваченным радостным возбуждением легионерам шестой никто не мешал вволю строить догадки. Макрон, возглавлявший колонну, не мог не слышать галдежа в ее первых рядах, как раз и рассчитанного на то, чтобы привлечь внимание командира. Попытки солдат закидывать таким способом удочки были известны ему и вызывали улыбку. Пускай гадают, ничего плохого в том нет. Конечно, он мог приказать прекратить разговорчики, но зачем? Пока солдаты довольны, им можно дать послабление. Макрон и сам был рад случаю отделиться от легиона, он все глаза протер о солдатские спины, на протяжении двухсот миль неизменно маячившие впереди. К тому же полученное задание избавляло центурию от досадных задержек при всякого рода заторах и еще более раздражающего ежевечернего ожидания, когда надутые от сознания собственной значимости штабные бездельники соизволят указать, где его людям следует разбить бивак.

То ли дело сейчас. Впереди, до самого горизонта, более или менее прямой линией тянется совершенно пустая дорога. Небо над головой голубое, ясное, вокруг чирикают птички. Вдыхая всей грудью чистый, пьянящий утренний воздух, свободный от пыли, поднимаемой сотнями ног, Макрон пребывал в отличнейшем настроении, чего нельзя было сказать о его оптионе. Тот, находясь чуть сбоку и сзади, уныло переставлял свои длинные ноги, совершенно не обращая внимания на царящую вокруг благодать.

Макрон подотстал на шаг и хлопнул его по плечу.

— Эй, Катон, что с тобой, парень?

Тот встрепенулся.

— Да, командир?

— Я спрашиваю тебя, как дела?

— Дела, командир? Какие дела? Нам вроде бы ничего делать не надо.

— Вот именно! — Центурион просиял. — Так пользуйся этим, радуйся жизни, цыпленок! Такое приволье выпадает не часто. Это задание — просто подарок для нас. Даже если, — он снизил голос, — оно и связано с сопровождением какого-то расфуфыренного хлыща. Нам-то что до него, верно ведь, малый?

— Тебе видней, командир.

— Точно, парень, видней. Уж поверь, я знаю, что говорю. А потому не вешай носа и гляди на жизнь малость повеселее. Поверь, ты относишься к ней чересчур уж серьезно.

Катон угрюмо воззрился на непрошеного утешителя.

— Это потому, командир, что моя жизнь в данный момент очень мало меня веселит, — отозвался он с горькой ноткой.

— Ага, — Макрон дружески ткнул его в бок. — Вижу, ты сам не свой из-за этой девицы. Ну и как же прошла для тебя вчерашняя ночь?

Катона этот невинный вопрос напугал так, что он сбился с шага.

— Ну, — подмигнул Макрон, — ты ведь трахнул ее?

— Никак нет, командир.

— А что так? Наверное, что-нибудь помешало. Только не говори, будто ты, вместо того чтобы щупать девицу, всю ночь читал ей стихи. Ведь этого не было, сознавайся?

— Не было, командир, — признался Катон, соображая, можно ли выложить центуриону всю правду. — Нас прервали прежде, чем мы успели… ну, это самое.

— Понимаю, — сочувствующе кивнул Макрон. — А что же случилось?

— Мы договорились встретиться за штабным шатром у повозок. Все у нас шло хорошо, но тут вдруг вокруг поднялась кутерьма. Шум, крики и все такое. Мы, может быть, и продолжили бы, но ее кликнула госпожа, и… и она убежала.

— Надо было чуть задержаться и все закончить, — заметил Макрон.

— Для этого уже не было времени, — сказал Катон с сожалением. — Она убежала, и мы даже не успели условиться о новой встрече. Которая теперь неизвестно когда состоится: я ведь тут, а она — увы! — там.

— Не дрейфь, парень. Я уверен, она прибережет для тебя свои ласки.

— Надеюсь, что так, командир.

— Значит, ты находился там, когда принялись ловить вора? Ты видел что-нибудь?

— Ничего, командир. Когда началась кутерьма, я тут же смылся оттуда и, прибежав к нам, завалился в постель.

— Похоже, ты пропустил всю забаву.

— Да, командир. Пропустил, командир.

Катон нарочито вздохнул, впрочем вздох все равно получился искренним. Макрон от души посочувствовал пареньку.

— Давай отвлечемся и поглядим, как у меня продвигается со словами, — сказал он, и вправду желая развлечь дурачка — Ты называешь слово, а я произношу его по буквам. Идет?

— Да, командир. Попробуем, командир.

Экзаменовка пошла. Задания были достаточно сложные, но Макрон, запинаясь, пыхтя, с честью с ними справлялся. Продравшись через такие дебри, как «крепостной вал», «часовой» и «метательное копье», он облегченно вздохнул, а Катон вновь погрузился в раздумья. Если часовой оправится от ранения, кольцо расследования начнет смыкаться. Можно не сомневаться, что оно очень скоро сомкнется, и что тогда? Пытки? Пытки, невыносимые страдания, самооговор, унизительная смерть перед строем. Правда, если с Лавинией все в порядке, она наверняка подтвердит, что он мало в чем виноват, если только… Он вновь сбился с шага, ибо мысль была неприятной. Если только она не побоится впутываться в столь опасное дело. А что сделает Флавия? В конце концов, все с ее попустительства и пошло. Она ему — друг, но притом и супруга легата. И совсем не исключено, что супруга легата возьмет сторону своей служанки. Ровно по тем же соображениям, что и та. А он шагает тут и не знает, как все там развивается — у него за спиной.

— Катон?

Он вздрогнул.

— Да, командир?

— Этот человек, которого нам нужно встретить…

— Нарцисс?

— Тише, — буркнул Макрон. — Ребятам, что сзади, не положено знать его имя.

— Прошу прощения, командир. Так что же ты хочешь спросить?

— Тебе доводилось встречать его во дворце?

— Да, командир. Он был близким другом отца, или, по крайней мере, считался таким. Пока не взлетел много выше.

— Расскажи мне о нем, — попросил Макрон и пояснил, заметив вопрос на лице своего оптиона: — Я хочу знать, каков он, чтобы не дать маху при встрече. Ну там, не разозлить его из-за какой-нибудь ерунды. Как-никак, он дружок императора, понимаешь? Нет, не то что бы я боялся его или решил к нему подольститься, ты ведь знаешь, такая хрень не по мне. Просто мне хочется, чтобы он, находясь на нашем попечении, был всем доволен. Думаю, нам это вовсе не повредит.

Катон задумался. Задача была непростая. О Нарциссе он знал очень много нелестного, но понимал, что распространяться об этом нельзя. А его холодность к отцу в последние годы не оставляла сомнений, что никакое приятельство прежнего времени не позволяет рассчитывать чьим-то там отпрыскам даже на тень покровительства со стороны столь влиятельного лица. И то сказать, ведь к его мнению прислушивается сам император. Чуть ли не больше, чем к мнению Мессалины, своей беспутной и амбициозной жены.

— Ну?

— Это — большой человек. Я хочу сказать, весьма выдающийся. Правда, со стороны он может показаться несколько высокомерным и замкнутым, но лишь потому, что несет на своих плечах слишком тяжкое бремя. Раньше рабы во дворце говорили, что у него больше мозгов, чем у всех. — Катон помолчал. — Короче, уважать его можно, — подытожил он и умолк, не вполне уверенный в справедливости своего заключения.

— Что ж, все это прекрасно, да только не то. Я хочу знать, можно ли мне с ним поладить?

— Поладить?

— Ну да, я имею в виду, свойский ли он малый? Любит ли выпить, ценит ли шутки? Я, например, нашел бы чем его позабавить.

— Нет, командир. Он не поймет. Не пытайся развлечь его, ладно? — Катон передернулся, представив, как покоробят утонченного сибарита грубые шуточки на солдатский манер. — Оставайся собой, командир. Просто делай, что должен. А когда вам придется общаться, побольше молчи.

ГЛАВА 25

Флавия сидела за складным рабочим столом своего отлучившегося куда-то супруга. Из соседнего отсека доносился смех Тита, с визгом отбивавшегося от пытавшейся накормить его завтраком няньки. Время катастрофически уходило, и как-то, хотя бы урывками, надо было наверстывать то, что не успелось на Рейне. Теперь она набрасывала послание дальнему родственнику, командиру кавалерийского подразделения, с которым рассчитывала увидеться по прибытии в Гесориакум, а на очереди у нее были письма римским друзьям, тем, кого следовало уведомить о своем возвращении. Также имелась настоятельная потребность черкнуть пару строк управляющим дома на холме Квиринал и виллы в Кампании. И городской особняк, и усадьба должны быть готовы к приезду хозяйки. Впрочем, все перечисленное не требовало особых усилий, кроме того, чем она занималась прямо сейчас. Часто обмакивая в чернила кончик пера, Флавия продолжала писать, останавливаясь порой, чтобы скопировать тот или иной фрагмент развернутой перед ней карты.

Через какое-то время с улицы донеслись голоса, и ей едва удалось спрятать свою работу под ворохом других документов. В палатку размашистым шагом вошел Веспасиан. Флавия улыбнулась и, отложив стило, поднялась, чтобы поцеловать мужа.

— Боюсь, дорогая, тебе придется прерваться, — сказал тот с нотками извинения в голосе. — Даже жене легата не позволено задерживать легион.

— Но разве ты не позволишь мне хотя бы прийти в себя после суматохи прошедшей ночи?

— Прийти в себя… от чего? Это армия, солдаты спят мало.

— Я не служу в армии, — возразила Флавия.

— Нет, но ты делишь с ней ложе.

— Солдафон! — Флавия нахмурилась. — И почему я не вышла за какого-нибудь толстячка, отставного сенатора, лелеющего свои виноградники возле столицы? Что мне за интерес прозябать в глуши с человеком, искренне ставящим превыше всех радостей жизни свой воинский долг?

— Я тебя сюда не тянул, — сказал негромко Веспасиан.

Флавия взяла лицо мужа в ладони, заглянула в самую глубину его глаз.

— Я же шучу, дурачок. Я старомодна и вышла замуж по любви, а не по расчету.

— Но ты могла сделать лучшую партию.

— Нет, не могла. — Флавия поцеловала его. — Тебя ждет величие. Такое, о каком ты и не мечтаешь. Это я твердо могу тебе обещать.

— Это пустой разговор, Флавия. Пожалуйста, замолчи. В последнее время о таких вещах стало опасно не только говорить, но и думать.

Флавия вновь заглянула мужу в глаза. И улыбнулась.

— Конечно-конечно. Ты прав, как всегда. Я буду осторожна в речах. Но помяни мое слово, ты войдешь в историю. И вовсе не как военачальник, командовавший каким-то там легионом. Тебе просто надо переступить через свою республиканскую скромность. Стать чуточку амбициозней, и все.

— Может быть, — Веспасиан пожал плечами. — Но всякого рода амбиции — это дело неопределенного будущего, а в настоящем, думаю, мне сильно повезет, если я удержусь на своем теперешнем месте.

— Почему, дорогой? Что случилось?

— Этот ночной инцидент…

— Пожар?

— Не сам пожар, а тот, кто его устроил. Вор. Он похитил нечто весьма ценное. То, что Нарцисс вменил мне держать в секрете. Как только этот вольноотпущенник дознается о пропаже, моей военной карьере придет конец.

— Пусть что-то украдено, но твоей вины в этом нет, — возразила Флавия. — Он не может сместить тебя только за это.

— Может. И еще как. Он будет вынужден так поступить.

— Почему? Неужели пропавшее имеет такое значение?

Веспасиан позволил себе слегка улыбнуться.

— Имеет или не имеет, особой разницы нет. Есть правила, каким все должны подчиняться.

— Правда? — обеспокоенно спросила Флавия. — В таком случае, когда мы прибудем в Гесориакум, позволь мне поговорить с этим человеком. Он был когда-то моим добрым другом. Еще во дворце, в прежние времена.

— Я предпочел бы пока не планировать ничего. Мы не в Гесориакуме, расследование ведется. Есть вероятность, что счастье нам улыбнется и мы все же отыщем и вора, и документ.

— Как часовой?

— Плох. Хирург говорит, что он потерял много крови. Марш для него — очень тяжкое испытание. Любой переход может оказаться последним.

— Тогда, если он доживет до Дурокорторума, почему бы его там не оставить? Пусть поправляется, раненый армии только обуза. А здоровый боец всегда найдет способ нагнать свой легион.

— Но он в этом случае останется без присмотра.

— Ну так оставь с ним Партенаса, он очень сведущий раб. Особенно в медицине. Ему удавалось поставить на ноги многих практически уже безнадежных больных.

— Ладно, — кивнул снисходительно Веспасиан. — До городка раненого понесут на носилках, это получше, чем трястись в санитарной повозке. А последующий покой, думаю, даст ему шанс. Ну, хорошо, а теперь ты, надеюсь, распорядишься о немедленной упаковке вещей?

— Безусловно, мой повелитель.

— Вот и прекрасно! Да, кстати. — Веспасиан пошарил за пазухой. — Скажи, тебе это знакомо?

— Дайка взглянуть. — Флавия бросила взгляд на ладонь мужа и утвердительно покивала. — Да. Это наголовная лента Лавинии. Откуда она у тебя?

— Я нашел ее здесь, на одной из кушеток. Странно, ты не находишь?

— Что же тут странного?

— Вечером ее не было. А Лавинии решительно нечего делать в штабном отсеке шатра. Ты не знаешь, чего ради она могла бы сюда заявиться?

— С чего бы? Ты здесь командуешь, а не я.

— Но она — твоя рабыня.

Веспасиан поднял глаза, Флавия тут же потупилась.

— А… в чем, собственно, дело?

— Возможно, ни в чем. Но, похоже, мне стоит потолковать с этой девицей. Если ты, конечно, не против. Мне кажется, она может очень многое прояснить.

ГЛАВА 26

— Если я не ошибаюсь, под этим чудовищно огромным шлемом прячется юный Катон? — Нарцисс улыбнулся и протянул юноше руки. Катон инстинктивно, но с внутренней неохотой вложил в них свои. Приветственное пожатие было на удивление крепким.

— Приятно увидеть тебя, — продолжил Нарцисс. — Но что ты делаешь здесь? И в таком странном виде? Это выше моего понимания.

— Я ведь теперь солдат, командир, — сухо ответил Катон. — Если ты помнишь, свобода была мне дарована при условии, что я вступлю в армию.

— Кажется, что-то припоминаю, — рассеянно отозвался Нарцисс. — Но смутно. Ну и как ты находишь армейскую жизнь? Я бы предположил, что юноше твоих лет свежий воздух должен идти лишь на пользу.

— Не могу пожаловаться, командир, — ответил Катон. Задетый ханжеством царедворца, он решился на шпильку. — Конечно, в сравнении с пребыванием во дворце тут приходишь в куда лучшую форму.

Нарцисс слабо улыбнулся.

— Ты прав — я не упражнялся годами. В последнее время меня занимает только политика, но я все равно рад видеть тебя. Я полагаю, он служит исправно, центурион?

— Да, командир. Он у нас оптион, хоть и молод. Вы во дворце можете по праву гордиться тем, что растите для армии таких прекрасных парней.

— Освежи мою память, будь добр. Оптион — это кто же по рангу?

— Ну… он помогает мне, командир, — ответил Макрон, глубоко потрясенный невежеством столь высокопоставленного лица. — И неплохо справляется с этим.

— Весьма приятно, что даже в армии образованному человеку находят достойное его уровня место. — Увидев, как вытянулось лицо служаки, Нарцисс добавил: — Ну-ну. Я пошутил. Тут не на что обижаться.

Сделав знак Макрону следовать за собой, императорский секретарь прошел в караулку. Глаза его окружала сетка мелких морщин, особенно углублявшихся при улыбке. Он выглядел человеком пожившим, однако не горбился, двигался быстро, легко и явно знал себе цену. Макрон поджал губы, мысленно заключив, что перед ним задавака и выскочка. С таким каши не сваришь. Нечего и пытаться.

— Что тебе приказали, центурион? — спросил Нарцисс, когда они остались одни. — Точно, конкретно.

— Сопроводить тебя к месту соединения с основными силами корпуса, а потом дожидаться подхода нашего легиона в зоне, которая пока не уточнена. Ну и еще, в случае необходимости, оказывать тебе помощь.

— Но степень этой необходимости определяется мной? Иными словами, ты должен мне подчиняться?

— Так точно, — откликнулся неохотно Макрон. — Во всем, что не идет вразрез с генеральным заданием.

— Хорошо, — кивнул Нарцисс. — Рад слышать, что Веспасиан хоть здесь сумел правильно распорядиться.

Столь неуважительный отзыв о его командире, вызвал в Макроне волну молчаливого возмущения. Подобное высказывание даже в устах полноценного римского гражданина звучало бы вопиюще бестактно, безродный же вольноотпущенник вообще не имел на него прав.

— Центурион, мы должны немедленно сняться с места. — Нарцисс для пущей убедительности ткнул в помрачневшего воина пальцем. — Мне необходимо как можно скорее прибыть в Гесориакум. Фактически от этого зависит успех всей кампании, если не нечто большее. — Он многозначительно помолчал. — Надеюсь, ты понял меня?

— Не вполне, командир, — откровенно ответил Макрон. — Вторжение — операция длительная. Зачем же спешить?

— Существуют такие вещи, как государственная необходимость.

— И она требует целой центурией охранять тебя на территории, подвластной Риму?

— Достаточно сказать, что кое-кто из находящихся на этой территории людей очень многое дал бы, чтобы я не добрался до места. Это все, что тебе нужно знать.

— Понятно.

— Вот и прекрасно, — сказал Нарцисс. — Тогда в путь. Я путешествую налегке. Только с рабами-носильщиками, личным телохранителем и небольшим багажом, однако те малые, что несут его, прихворнули. Распорядись, чтобы твои ребята их подменили. Пусть заберут из конюшен два моих сундука.

Темный, как туча, Макрон вышел из караулки. Катон почти слышал скрежет его зубов.

— Отряди пятерых солдат для переноски вещичек этого типа.

— Для переноски?

— Ты что, оглох? Давай, шевелись. Свое оружие и поклажу парни могут забросить в возок.

— Хорошо, командир.

— И расстанься с мыслью о неспешной прогулке по Галлии. Нас поторапливают. — Макрон сплюнул. — Лучше бы мы потихонечку двигались с легионом, — заключил хмуро он.

Восемь огромных нубийцев с привычной легкостью пронесли в центр колонны довольно скромный крытый портшез, за ним встали с двумя сундуками легионеры, низведенные необычным приказом до положения рабов. Лица их были мрачны, а нубийцы, похоже, внутренне веселились, довольные тем, что кому-то из заносчивых римлян доведется узнать, насколько сладок их хлеб. Рядом с портшезом высился здоровенный, мускулистый детина в отполированном черном нагруднике, вооруженный коротким мечом. Его длинные, завязанные в конский хвост волосы, множество шрамов на зверской физиономии и черная нашлепка, прикрывающая один глаз, безошибочно изобличали в нем бывшего гладиатора — ветерана арены. Неожиданно из портшеза высунулась рука, тонкие пальцы повелительно щелкнули.

— Ты! Полифем! Подними полог и закрепи его. Почему бы мне, раз уж я здесь, не ознакомиться с этой дикой страной? Эй, центурион! Мы что, ждем кого-то? Если нет, то пора бы и в путь.

Макрон с кислым видом взмахнул рукой, и центурия скорым маршем пересекла городок, чтобы выбраться на совершенно прямую дорогу, уходившую вдаль. Поднявшись на низкий кряж, Катон оглянулся и далеко позади себя заметил движение. К Дурокорторуму подтягивался выступивший из леска легион. Где-то там была и Лавиния. Вспомнив о ней, юноша горько вздохнул. Он поспешно отвернулся, чем ничуть не умерил вновь принявшуюся терзать его боль.

ГЛАВА 27

В Дурокорторуме обоз легиона застрял. В этом была повинна местная ребятня, вздумавшая швырять в тягловых животных камнями. Один из булыжников, довольно увесистый, попал в молодого быка, угодив тому прямо по яйцам. Взревев от боли и ярости, бык попытался повернуться в ярме, в результате чего подвода с тяжеленной баллистой перевернулась и перегородила главную улицу городка. Веспасиан, поскакавший назад, чтобы выяснить причину задержки, задохнулся от гнева, но ничего не мог поделать. Нехватка тяглового скота, заставившая впрячь в повозки не только волов, но и не оскопленных бычков, дала себя знать, и хорошо еще, что не под ливнем вражеских копий. В конце концов и подводу, и баллисту оттащили в боковой переулок, где механики занялись их починкой. Быка, успокоенного погонщиком, отогнали к стаду охромевших животных, представлявших собой ходячий запас свежего мяса для поваров, проштрафившемуся мальцу задали порку, и колонна возобновила движение, однако от всего этого Веспасиану не сделалось легче. Не улучшилось его настроение и к полудню, когда легион остановился на отдых. Усевшись за стол, он велел привести к нему новую служанку жены, а сам отдал должное холодной курятине с местным вином, непонятного происхождения и ужасающе кислым.

Лавинию привели. Легат, энергично работая челюстями, дал себе время ее рассмотреть. «Да, — решил он, — это и впрямь весьма аппетитная штучка». Использовать такую красотку для домашних работ просто нелепо: любой римский бордель с радостью выложит за нее очень и очень хорошие деньги.

Быстро прополоскав рот водой, легат приступил к делу. Вынув из-за пазухи ленту, он положил ее на стол и с удовлетворением отметил, что рабыня явно ее узнала.

— Твоя?

— Да, господин. Я думала, что потеряла ее.

— Ты и потеряла. Она завалилась за подушку одной из кушеток, расставленных в штабном отсеке моей палатки.

Лавиния потянулась за лентой, но Веспасиан, улыбнувшись, накрыл свою находку ладонью.

— Нет, — сказал он. — Сначала поговорим. Ответь-ка мне, как она там оказалась?

— Господин?

— Что ты делала в штабном отсеке прошедшей ночью?

— Прошедшей ночью? — переспросила Лавиния, широко раскрывая невинные, непонимающие глаза.

— Именно. Когда я уходил оттуда, ленты там не было. Так что скажи мне, Лавиния, и скажи без утайки, честно, что же ты делала там?

— Ничего, господин! Клянусь! — Ее глаза молили о снисхождении. — Я просто зашла туда отдохнуть. Прилечь на минутку. Я очень устала. И искала укромное место. Должно быть, лента за что-нибудь зацепилась, когда я легла.

Веспасиан смерил ее нарочито долгим, суровым взглядом.

— Ты просто хотела там отдохнуть? И это все?

Лавиния кивнула.

— И ты ничего не брала там?

— Нет, господин.

— И ты не видела ничего и никого, пока там находилась?

— Нет, господин.

— Понятно. Держи.

Он подвинул ленту к краю стола и откинулся на спинку стула. Девчонка, похоже, не врет, хотя после допроса с пристрастием вполне может заговорить по-другому. Впрочем, мысль о пытках Веспасиан тут же отбросил. И отнюдь не из жалости к этой оказавшейся не в то время и не в том месте дурехе. Просто он слишком хорошо знал, что подозреваемые говорят в пыточных правду много реже, чем лгут, пытаясь угадать, что из них хотят выбить мучители. Да и сама по себе эта рабыня стоит немало, а потому к ней нужен иной, более деликатный подход.

— Жена говорит, что ты взята в наш дом совсем недавно.

— Да, это так, господин.

— А кому ты принадлежала раньше?

— Трибуну Плинию, господин.

— Плинию! — Брови Веспасиана взметнулись. Это меняло дело. Что делает в его доме бывшая невольница Плиния? Она лазутчица? Шпионка, пытающаяся получить доступ к документам повышенной важности? Правда, с виду в ней нет ни большого ума, ни коварства, однако не исключено, что все ее внешнее простодушие не более чем притворство, игра.

— А почему Плиний продал тебя?

— Я ему надоела.

— Ты уж прости, но я нахожу, что в это трудно поверить.

— Это так, господин, — возразила она.

— Наверняка было что-то еще. Говори, девушка, и говори только правду.

— Было, — призналась Лавиния и склонила голову. Виновато и покаянно, как учила ее госпожа. — Трибун… он использовал меня… особенным образом.

«Естественно, а чего б ты хотела», — подумал Веспасиан.

— Но этого ему было мало. Он хотел большего, хотел, чтобы я была нежной с ним. Я старалась, но у меня мало что получалось, и господин злился на меня все сильней и сильней. А потом, когда узнал, что я встречаюсь с другим, прибил меня. Прибил и продал, чтобы больше не видеть.

Веспасиан сочувственно хмыкнул.

— Ну-ну. И кто же этот другой, твой возлюбленный?

— Пожалуйста, господин, — Лавиния подняла глаза, в уголках их блестели слезы. — Мне не хочется называть его.

— Ты должна сказать мне, Лавиния, — Веспасиан подался вперед и успокаивающе погладил ее по руке. — Я должен знать его имя. Это очень важно. Не вынуждай меня прибегать к другим средствам, чтобы заставить тебя говорить.

— Вителлий! — выпалила она и разразилась слезами, закрывая руками лицо.

Вителлий? Значит, она спит с Вителлием? Вот так номер! Это забавно. Вителлий и Плиний — молочные братья. Тут ему в голову пришла еще одна мысль.

— Виделась ли ты с Вителлием после того, как тебя взяли в наш дом?

— Господин?

— Ты слышала. Ты встречаешься с ним?

Она кивнула.

— Ты виделась ним и прошлой ночью? В моем шатре? Да?

Лавиния подняла на него затравленный взгляд и помотала головой.

— Но ты собиралась?

— Он не пришел, господин. Я ждала, а он все не шел и не шел. И я ушла. А лента, как видно, осталась.

— Понятно. А Вителлий просил тебя когда-нибудь рассказать обо мне? О моих привычках, укладе жизни и прочем?

— Ну… мы говорим с ним, господин, — осторожно ответила Лавиния. — О том о сем, иногда о тебе. И о госпоже Флавии тоже. Но чтобы он проявлял к этому особенный интерес… нет, такого я не припомню.

— И он никогда не просил тебя стянуть у меня что-нибудь или, скажем, взять на какое-то время?

— Нет, господин. Никогда.

Веспасиан стал внимательно всматриваться в ее заплаканные глаза, пытаясь определить, говорит ли девушка правду. Секунду-другую Лавиния храбро выдерживала его взгляд, потом оробела и сникла. Нет вроде бы она не лжет. Однако дела это вовсе не упрощает. Возможно, эта красотка и нужна-то Вителлию лишь затем, чтобы иметь возможность тайком проникнуть в его шатер. При этом не исключено, что старший трибун для того и условился о свидании. А потом дождался, когда девушка удалится, и уже без помех подобрался подсказанным ею путем к сундуку.

— Ладно, Лавиния. Можешь идти. — Веспасиан махнул рукой. — Но я хочу, чтобы ты запомнила следующее. Если Вителлий снова попросит тебя о встрече или начнет расспрашивать обо мне, я хочу тут же об этом узнать. Предупреждаю, если ты попытаешься что-либо от меня утаить, это закончится для тебя плохо. Я серьезно говорю, очень серьезно. Ты поняла меня?

— Да, господин.

— Ну, хорошо. А теперь ступай. И не забудь о нашем с тобой уговоре.

— Ну, как все прошло? — спросила Флавия, рассеянно глядя на устанавливающих палатки легионеров.

— По-моему, он поверил мне, госпожа. Но я так и не поняла, зачем нужно было впутывать в это дело Вителлия?

— А ты предпочла бы впутать в него Катона?

— Нет, госпожа. Конечно же, нет.

— Вот и прекрасно. Раз мы решили выгородить Катона, значит, должны выдвинуть на его место кого-то другого. Вителлий идеально вписывается в эту историю. О лучшей кандидатуре, я бы сказала, нельзя и мечтать.

Лавиния изумленно глянула на госпожу. Что-то уж больно много довольства слышалось в ее тоне. Гораздо больше, чем надо бы, ведь речь шла всего лишь о сокрытии амурных грешков какого-то там оптиона. Девушке вдруг пришло в голову, что и она сама, и Катон, скорее всего, являются только разменными пешками в некоей хитрой, изощренной игре.

Флавия, словно прочитав ее мысли, медленно повернулась.

— Ты должна держаться той версии, о какой мы договорились, Лавиния, — сказала она. — Не отступай от нее, и все будет в порядке. И никаких разъяснений у меня не проси! Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Просто доверься мне, ладно?

— Да, госпожа. Благодарю, госпожа.

ГЛАВА 28

Шестая центурия двигалась через покрытую сочной зеленью, усыпанную весенними бутонами Галлию. Легионеры болтали, шутили, а порой, чтобы скоротать время до отдыха, пели забористые фривольные песенки. Все они пребывали в приподнятом настроении, несмотря на исключительно высокий темп марша, который им задавал их угрюмый, не очень-то радующийся весеннему солнышку центурион. Спешка объяснялась стремлением Макрона сбыть как можно скорее императорского приятеля с рук. Тот оказался изрядным насмешником и непрестанно отпускал колкости в адрес армии, ее солдат, ну и, разумеется, офицеров. У Макрона просто руки чесались поучить уму-разуму этого наглеца. Вломить ему так, чтобы он надолго запомнил урок. Может, на хрен, в столице и принято ни за что ни про что поднимать на смех честных служак, но если ты не в своем дерьмовом дворце, а в выполняющем боевую задачу отряде, то изволь относиться с уважением к тем, кто тебя окружает. Здесь твои долбаные подначки никому не нужны! Ты с ними можешь дождаться лишь одного — хорошей и основательной трепки.

Эта мысль несколько развеяла мрачность Макрона, хотя он и сознавал всю невозможность ее воплощения в жизнь. Хлыщ как-никак был корешком самого императора, такого не урезонишь. Что бы он, на хрен, ни выкинул, ты знай молчи и терпи. Правда, Катон не молчит, он рос во дворце, ему все приколы по барабану. Он их выслушивает, улыбаясь, и сам не лезет за словом в карман. А вот Макрон взял за правило не приближаться в дороге к носилкам, хотя другой на его месте так и терся бы около них. Он даже на привалах теперь демонстрировал свою занятость, тщательно проверяя солдатское снаряжение. Легионеры, похоже, воспринимали эти порывы дисциплинарного рвения с пониманием и лишь пожимали плечами, когда их центурион в десятый раз принимался деловито подтягивать ничуть не ослабшие пряжки и ремешки.

К исходу третьих суток пути Макрон подсчитал, что, встав до рассвета, прибавив шагу и увеличив длительность перехода, центурия может уже к завтрашней ночи оказаться в Гесориакуме, то есть днем раньше, чем предполагалось.

— Очень хорошо, центурион, — одобрительно кивнул Нарцисс. — Прибытие в темноте привлечет к нам меньше внимания, что в существующих обстоятельствах просто подарок.

Катон и Макрон переглянулись. Пресловутые существующие обстоятельства до сих пор оставались для них загадкой, ибо Нарцисс за все три дня их совместного пребывания так и не удосужился пояснить, что он имеет в виду, а Макрон был слишком хорошим солдатом, чтобы пускаться в лобовые расспросы. Вот и теперь он смолчал, но, решив применить более тонкую тактику, поднял кувшин и с вымученной улыбкой спросил:

— Не угодно ли еще вина?

На сей раз переглянулись Катон и Нарцисс. Нарцисс рассмеялся.

— Да, пожалуй, центурион. Я не прочь выпить за хорошую новость. Но боюсь, этого все же не хватит, чтобы развязать мне язык.

Краску, залившую лицо хитреца, не могли скрыть даже красноватые отблески пламени.

Ночи все еще были прохладными, а потому жар костра и горячая пища воспринимались с особенным удовольствием. Центурию снабдили в дорогу лучшими съестными припасами из тех, что имелись у легионного интенданта. Правда, серебряные тарелки, в которых аппетитно дымилась густая похлебка из оленины, принадлежали Нарциссу, так же как и серебряные кубки, вынутые из недр его сундуков. Макрон умял двойную порцию варева и облизал губы, прежде чем вытереть их тыльной стороной волосатой руки, затем опрокинул в глотку остатки вина и снова наполнил свой кубок.

— Приятно видеть человека, столь увлеченно расправляющегося с едой, — заметил Нарцисс. — Даже если она груба и приготовлена в спешке. Должен сказать, что, деля с вами тяготы путешествия по необжитой, необустроенной Галлии, я едва ли не начинаю чувствовать себя одним из вас.

— Необустроенной Галлии? — поднял брови Макрон. — А что в ней такого необустроенного?

— А разве, проходя через Дурокорторум, ты заметил там хоть один театр или цирк? Разве на нашем пути попадались большие поместья? Изысканные виллы, приятные, разграфленные виноградниками ландшафты? Единственное, что я видел, — это кучки бессистемно разбросанных сельских усадеб да несколько захудалых таверн.

— Ну, ничего такого уж захудалого в этих тавернах нет, — возразил Макрон. Задиристо и с некоторой обидой.

— В тавернах, как таковых, возможно, и нет. Но посмотри на то, что там подают. На это ужасное пойло. Оно не годится даже для добавки в салат.

— Однако ты его пьешь.

— Только по жесточайшей необходимости, испытывая страдания. Пью и прихожу к выводу, что лучше уж занимать рот чем-то другим. Хотя бы пустой болтовней, не навлекая беды на желудок.

— Но кто же мешает тебе наполнить болтовню смыслом? — усмехнулся Катон. — Например, рассказав нам, что гонит в Гесориакум такого человека, как ты. Не за тем ведь, чтобы проследить за ходом вторжения, планы которого наверняка были разработаны, сверены и согласованы не один месяц назад. Что-то пошло не так, да?

Нарцисс внимательно посмотрел на него.

— Да. Но что — не скажу. Это слишком серьезно. Добавлю одно, на карту поставлено все. И потому вы должны довезти меня живым и здоровым. Мне есть что шепнуть военачальнику Плавтию. Если со мной что-то случится, вторжение, скорее всего, так и не состоится, а если оно не состоится, то мы в скором времени останемся без императора.

Увидев в глазах лицах собеседников недоверие, Нарцисс покачал головой. Половина лица его была на свету, половина — в тени, что делало его облик зловещим.

— Империи угрожает опасность, и гораздо большая, чем когда-либо, а в сенате засели глупцы, воображающие, будто они в состоянии выправить положение. Они убеждены, что помехой тому только Клавдий, считая его человеком жестоким и недалеким. — Он усмехнулся. — Последнее не лишено оснований. Я даже готов допустить, что это именно так. Но он единственный император, который у нас есть, и, если его отторгнуть, династия Юлиев Клавдиев может пресечься.

— Я слышал, что некоторые люди не видят в этой перспективе ничего дурного, — заметил Катон.

— И что потом? — с живостью спросил Нарцисс. — Снова республика? А какая нам будет от этого польза? Возврат к тем дням, когда борьба партий в сенате, выплескиваясь на улицы, оборачивается разгулом насилия? Новые гражданские войны, раздирающие на части весь цивилизованный мир? Если почитать пропитанные ханжеством труды республиканских историков, можно подумать, будто времена Суллы, Юлия Цезаря, Марка Антония и впрямь знаменовали собой золотой период в жизни нашей многострадальной страны, но это не так. Позвольте напомнить, что эти «герои» вошли в историю по телам трех поколений своих соотечественников. Нам нужны императоры, нам необходима стабильность, мы, римляне, нуждаемся в сильной власти, объединяющей государство, и ни в чем другом.

— Мы, римляне?

— Ну хорошо, вольноотпущенники и римляне, — покривился Нарцисс. — Я признаю, что моя судьба тесно связана с судьбой Клавдия. И что без его покровительства меня давно разорвала бы в клочья беснующаяся толпа. Но разве дело во мне? Моя гибель явилась бы только началом событий, чреватых самыми пагубными последствиями для всех, включая и вас.

— Мне все равно, кто у власти, — не преминул заметить Макрон. — Я просто солдат. Армия никуда не денется, а для меня это главное.

— Может быть. Но какой эта армия будет? Если Клавдий падет, войны все рано останутся войнами, и спрос на твое ремесло сохранится, только вот воевать тебе придется уже не против варваров, а против своих же сограждан. Таких же, как ты, как твой оптион. Подумай, готов ли ты всадить в него меч? Ведь он, похоже, считает тебя своим другом. Подумай об этом и восславь императора, центурион.

Катон посмотрел на товарища, глаза его заблестели. Он повернулся к Нарциссу.

— Я, кажется, понял тебя. Ты решил устроить нам проверку, не так ли? Чтобы понять, можно ли положиться на нас.

— Конечно, — охотно признал Нарцисс. — Если я имею дело с людьми, мне надо знать, чем они дышат. В политическом смысле и в прочих.

— Что ж, тогда нам придется помалкивать, — рассмеялся Макрон.

— Молчание, — сказал Нарцисс, — тоже бывает красноречивым. Иногда даже более, чем любые слова. Впрочем, я не думаю, чтобы ты или твой оптион представляли угрозу для государственной власти. Поэтому вам меня нечего опасаться. По крайней мере, пока.

Макрон нервно глянул на царедворца, пытаясь понять, что означает последний намек, потом покосился на юношу, но тот был серьезен, и по спине его проскользнул холодок.

— В общем, хватит об этом. — Нарцисс допил вино и придвинул свою чашу к кувшину. — Выпьем, пожалуй, еще по одной перед сном. Знаете, здесь, вдалеке от столичных интриг, даже дышится совсем по-другому. А ко всем тяготам можно привыкнуть. Лей, не жалей, — сказал он Макрону, потом поднял чашу. — Мне бы сейчас хотелось выпить за вас. И за ту армию, где…

Из темноты со свистом вылетела стрела. Царедворец коротко вскрикнул, чаша его отлетела в сторону и со стуком врезалась в ближайший валун.

— К оружию! К оружию! — взревел Макрон, отбрасывая свой кубок.

Вскочив на ноги, он прыгнул к портшезу, возле которого лежали его щит и меч. Остальные засидевшиеся возле своих костров римляне также принялись вооружаться, осыпаемые смертоносным дождем. Нарцисс сидел раскрыв рот, оцепенело наблюдая, как оперенные древки втыкаются в землю, подбираясь все ближе и ближе к нему. Одна стрела ударилась в красное от жара полено, взметнув в темноту струйку искр. Царедворец вздрогнул и, оправившись от первого потрясения, поспешил убраться из светового пятна. Откатившись от костра, он заполз под повозку с солдатскими торбами, где и затих.

Катон уже был на ногах, когда в спину ближайшего к нему, спешно натягивавшего кольчугу легионера угодила стрела. Глухо ахнув, тот упал наземь, судорожно кашляя и подергивая руками. Прикрываясь щитом, Катон кинулся к раненому, губы которого уже были в крови.

— Оставь его! — крикнул Макрон. — Он не жилец. Собирай к повозке других!

Катон кивнул, и центурион помчался к палаткам, предоставив своему оптиону чуть ли не пинками поднимать с земли ошалевших от неожиданности солдат. Кое-кого и впрямь пришлось пнуть, кое-кому силой сунуть оружие в руки, но результат был достигнут, очень скоро вокруг багажной повозки образовалось неровное, смутно шевелящееся каре. Двое солдат были тут же выбиты из него, остальные по всем правилам военной науки опустились на колени, отгораживаясь от вражеского обстрела щитами. Правда, доспехов надеть почти никто не успел, но большинство бойцов было в шлемах. Скорчившиеся в своем укрытии римляне слышали треск глубоко вонзавшихся в дерево жал. Стрелы, одна за одной, шли практически параллельно земле, из чего Катон заключил, что нападающие находятся совсем рядом, и напрягся, ожидая атаки. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что оборону с ним держат примерно двадцать солдат.

Внезапно град стрел прекратился, и ночной мрак огласил дикий, неистовый клич. Вдали громыхнули копыта, а много ближе — в озаряемой красными всполохами полумгле — зашевелились смутные тени.

— Встать! Сбиться в строй против конницы! — крикнул Катон. — Они атакуют!

Римляне тесно сгрудились вокруг повозки, и очень вовремя, ибо на освещенное кострами пространство выскочило около двух десятков бородатых гигантов — в плотных черных плащах, остроконечных шлемах и с кривыми мечами, похожими на мясницкие тесаки. Наскок их был столь свирепым, что первые трое буквально вломились в стену щитов и повалились на землю, увлекая с собой подмятых ими солдат. Смельчаков прикончили почти мгновенно, но они проделали в обороне римлян солидную брешь, которую тут же принялись расширять их атлетически сложенные сотоварищи. В оранжево-красных отсветах пламени завязалась кровавая схватка. Римский отряд, дрогнув, рассыпался, бой превратился в калейдоскоп поединков, и Катон, в подчинении которого никого в один миг не осталось, оказался лицом к лицу с бородачом, исторгающим злобный рев. Мгновенно оценив стати молодого противника, атакующий закричал и угрожающе взмахнул тесаком. Катон побледнел, но не сдвинулся с места, держа наготове щит. Увидев, что на испуг взять юнца не удалось, нападающий рассмеялся и ударил наотмашь, посылая тяжелый клинок ему в голову — сверху вниз. Поднятый щит принял удар, и тесак, звякнув, упал на землю, выворотив при падении пласт дерна, а руку Катона от кончиков пальцев и до плеча пронизала острая боль. Он застонал, однако это не помешало ему припасть на колено и, отклонившись от падающего врага, воткнуть меч в его бок. Бородач с глухим стоном повалился ничком, Катон, упершись ногой в спину агонизирующего гиганта, попытался выпростать меч, но тот застрял между ребер и не подавался. Отчаянно завертев головой, юноша увидел, что большинство нападавших уже полегло, но схватка все длилась. Совсем рядом оставшийся без оружия легионер пытался прикрыться от рубящего удара рукой. С бешеным криком Катон метнулся вперед и, протаранив ребром щита атакующего, вместе с ним покатился по мокрой траве. Пока он приходил в себя и поднимался на ноги, спасенный солдат успел всадить в горло противника нож.

Атакующие исчезли так же быстро, как и появились. Уцелевшие римляне растерянно озирались, ошеломленные быстротечностью происшедшего.

— Какого хрена вы пасти поразевали?! — проорал, подбегая к ним с основной массой легионеров, Макрон. — Слышали приказ оптиона — строиться против конной атаки?! Сомкнуть щиты! Живо!

В горячке сражения Катон и думать забыл о всадниках, они же тем временем уже приближались. Но теперь и центурия была в полном составе. Ощетинившись копьями и одетая в панцирь перекрывавших друг друга щитов, она готовилась к бою.

Вторая атака началась столь же стремительно, как и первая. Из мрака ночи с громкими воплями вылетела группа конных лучников и копейщиков. Макрон бросил быстрый взгляд на Катона и громко рявкнул:

— Меч, идиот! Подбери меч!

Юноша, только сейчас сообразив, что стоит с пустыми руками, торопливо подхватил с земли вражеский кривой меч. Баланс тесака был не тот, что у римских клинков, но тяжесть его странным образом ободряла.

— Стойте крепко, ребята! — крикнул Макрон. — Стойте крепко, и мы отобьемся!

По приближении всадники разделились. Лучники принялись кружить вокруг «черепахи», выискивая, куда засадить стрелу, остальные ринулись в лобовую атаку, осыпая ударами копий сомкнутые щиты, методично долбя их и в конце концов пробивая насквозь. Римляне пятились, уворачивались от прошивающих кожу и дерево наконечников, некоторые почти вслепую ухитрялись делать короткие быстрые выпады. Злобные вопли или отчаянное ржание свидетельствовали о том, что храбрецы шли на риск не впустую, однако время работало против солдат. Под копыта вражеских лошадей рухнули уже четверо легионеров, и трава вокруг была липкой от крови.

Макрон осознал, что оборонительная тактика способна разве что отсрочить гибель центурии, но, едва это дошло до него, двое бородачей, пришпорив коней, проломились к повозке и, свесившись с седел, стали тыкать копьями в темноту. Нарцисс с криком принялся уворачиваться от ищущих его пик, и Макрон, зарычав, бросился к нему на выручку. Подскочив к первому всаднику, он сдернул его с седла и полоснул мечом по блестящим глазам, а потом вырвал копье из слабеющих рук и всадил его в поясницу второго гиганта.

В то же мгновение Катон выпрямился во весь рост и, потрясая чужим тесаком, заорал:

— Вперед! За мной! Все в атаку!

Римляне, только что думавшие лишь о том, как подороже продать свою жизнь, встрепенулись и устремились на неприятеля, никак не ожидавшего такого поворота событий. Миг — и легионеры, вдохновленные примером своих командиров, оказались в гуще вражеской кавалерии, стаскивая всадников с седел и добивая их на земле. Еще миг — и резня пришла к завершению, а немногие уцелевшие конники во весь опор умчались во тьму.

Катон встал, опершись на свой щит. Он тяжело дышал, кровь стучала в висках, а распаленные схваткой легионеры занялись осмотром тел, валявшихся возле костров. Врагов, подававших признаки жизни, безжалостно добивали.

— Прекратите, остановитесь! — закричал, выбираясь из-под повозки, Нарцисс. — Не трогайте их!

Солдаты замерли с поднятыми мечами, все взоры обратились к Макрону. Кем бы ни был этот столичный сановник, они подчинялись только своему командиру и полагали, что тот немедленно отменит нелепый приказ.

— Не трогать их? — удивился Макрон. — Но ведь они тебе первому собирались выпустить кишки. Да и нам всем заодно.

— Центурион, нам нужны языки. Мы должны выяснить, кто стоит за всем этим.

Макрон понял, что в словах царедворца есть смысл. Он вытер свой меч о плащ поверженного врага и вложил его в ножны.

— Парни! Тех ублюдков, что еще дышат, тащите сюда. Командиры отделений! Проверить, кто уцелел, кто убит, и доложить оптиону.

Римляне, вложив мечи в ножны, занялись ранеными товарищами. Через какое-то время Макрон, у ног которого валялись трое недобитых бородачей, угрюмо взглянул на появившегося из мрака Катона.

— Ну, что с потерями?

— Восемь погибших и шестнадцать раненых, командир.

— Ясно. Составь список погибших, проверь их личные медальоны и подготовь погребальную церемонию.

— А как мои люди? — спросил, баюкая поврежденную руку, Нарцисс.

— Один раб погиб, один пропал, а телохранитель до сих пор без сознания от удара копытом.

— Что ж, недоноски! — Макрон пнул ближайшего к нему пленника в сломанную ключицу, тот взвыл. — Восемь моих ребят полегло здесь из-за вас, и вам не стоит надеяться на пощаду. Однако смерть ваша может быть либо быстрой и безболезненной, либо, наоборот, мучительной, долгой. Все зависит от того, как вы ответите на вопросы этого господина.

Центурион ткнул пальцем в Нарцисса и отошел от бородачей. Царедворец подбоченился и вперил в раненых суровый взгляд, хотя и не решился подойти к ним поближе.

— Кто приказал вам убить меня? — спросил он.

— Убить? — поразился Катон. — Я думал, это разбойники.

— Разбойники? — Макрон хрипло рассмеялся. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы разбойники нападали на боевую центурию? Нет? Вот и не мели чепуху. Кроме того, глянь-ка на них. На их одежду, вооружение. Все одного образца. Нет, эти негодяи — не сброд.

— Военный отряд?

— Может быть.

Нарцисс поднял руку, призывая к молчанию, и вновь повторил:

— Я спрашиваю, кто вам велел меня уничтожить?

Никто из допрашиваемых не поднял глаз.

— Центурион?

Макрон, шагнув вперед, пнул второго бородача. На этот раз в голову. Тот с криком взвился.

— Будете отвечать, скоты, или нет?

Третий пленник, сердито сдвинув кустистые брови, прокричал что-то на неизвестном Катону наречии и, чтобы ответ был понятен, плюнул на оторочку туники Нарцисса. Макрон занес ногу.

— Нет! — остановил его жестом Нарцисс. — Этого больше не нужно. Они, как я понял, сирийцы и будут молчать. Ответа от них не добиться.

— Я бы за это не поручился, — возразил сухо Макрон. — Есть способы…

— Способы есть, а вот времени у нас нет. Мы заберем их с собой и отдадим людям Плавтия. Так будет верней. А сейчас свяжите их понадежнее, но не усердствуйте, чтобы завтра они смогли ковылять.

Утром стал виден полный масштаб столкновения. Было найдено еще двенадцать тел, их погребли в наспех вырытом рву. Макрон приказал солдатам выйти на марш в полном боевом облачении, так что последний отрезок пути давался им нелегко. Усталые, потные, плотной стеной окружив носилки Нарцисса, они тащились в Гесориакум, а на багажной повозке тряслись их раненые товарищи. Чтобы освободить для них место, легионерам пришлось расстаться со значительной частью своего личного багажа, что, разумеется, не прибавило никому любви к пленным, опутанным одной веревкой, конец которой был привязан к задку все той же повозки.

Несмотря на бессонную ночь, колонна двигалась без привалов, ибо время от времени в пределах видимости то там, то тут показывались группки всадников. Похоже, ночные налетчики сопровождали центурию, но повторить атаку уже не решались. Незадолго до наступления сумерек они, резко повернув лошадей, скрылись за гребнем подходившего к дороге узкого кряжа. Когда стало темнеть, Макрон приказал своим людям ускорить шаг, и, несмотря на усталость, никто не выказал недовольства. Солдаты шли ходко. Все опасались, что в темноте их преследователи осмелеют и предпримут новое нападение.

Наконец центурия, будучи уже на пределе сил и возможностей, вползла на вершину очередного холма, и Катон ахнул от изумления. Внизу сверкал огромный, освещенный огнями тысяч костров лагерь. На его территории были сосредоточены три императорских легиона вкупе с приданными каждому вспомогательными когортами и специализированными отрядами инженеров, механиков, кораблестроителей, интендантов, картографов и писцов. Вид людского муравейника численностью в пятьдесят тысяч человек производил сильное впечатление, но по приближении к нему стали улавливаться признаки неблагополучия. Вокруг лагеря во множестве слонялись невооруженные, неряшливо одетые легионеры. Одни, устроившись на придорожных камнях, играли в кости, другие, пьяные до бесчувствия, валялись около них.

Когда центурия приблизилась к валу на расстояние оклика, ее остановил штабной, сопровождаемый вооруженным эскортом трибун. Переговорив с Макроном, он распорядился отконвоировать пленников в надежное место, а представителю императора очень учтиво предложил следовать за собой. На этом Катон и Макрон расстались со своим привилегированным подопечным, и уже навсегда. Знаком велев нубийцам поднять портшез, Нарцисс отбыл к главнокомандующему, даже не поблагодарив своих охранников за спасение и не высказав сожаления об участи тех солдат, что отдали за него жизнь.

Потом к Макрону подскакал префект Девятого легиона, согласившийся разместить раненых в своем госпитале, куда их незамедлительно и отправили. После этого он сопроводил центурию на отведенную ей площадку.

Торопливо поставив палатки, все солдаты, кроме тех, кому пришлось заступить в караул, провалились в усталый сон.

ГЛАВА 29

Через два дня Второй легион прибыл на место, и огромная территория оказалась заполоненной тысячами солдат, торопливо принявшихся за обустройство лагеря. В строгом соответствии с военным уставом первым разбили шатер легата, потом шатры старших командиров, и только после этого простые солдаты начали ставить свои, куда более непритязательные палатки.

Веспасиан сидел в командном отсеке за небольшим походным столом, отгородившись ширмой от рабов и писцов. Вторые распаковывали сундуки с документами, первые таскали мебель, домашнюю утварь и настилали полы. Над всем этим гомоном довлел голос Флавии. Легат знал, что она рада окончанию марша и возможности отдохнуть, отложив по крайней мере на месяц-другой мысли о неизбежности нового, еще более долгого путешествия к Риму.

Сам Веспасиан был доволен куда в меньшей степени, хотя, к превеликому его удивлению, пропавший документ несколько дней назад был возвращен ему, да не кем-нибудь, а все той же умницей Флавией. Она обнаружила его среди детских игрушек, а мальчуган заявил, что нашел эту «штучку» на полу, но ничего более конкретного сообщить по своему малолетству не смог. Веспасиан крепко обнял жену и тут же упрятал документ в самый дальний уголок своего секретного сундука. По всей видимости, похититель выронил его во время бегства. Разумеется, легат не мог не отметить, что помогло ему чуть ли не чудо, ведь письмо мог найти первым не Тит, а кто-то другой. О Юпитер, страшно подумать, чем бы тогда это кончилось! Но теперь, хвала Небу, злосчастный свиток находился на месте, однако ликование Веспасиана по этому поводу едва не сводила на нет неприятная ситуация, складывающаяся за пределами его шатра.

За день до прихода в Гесориакум к нему прискакал гонец от Плавтия с новыми разъяснениями ситуации, складывающейся в подвластных (или уже неподвластных) ему войсках. По мнению командующего (тут Веспасиан усматривал руку Нарцисса), в нынешних обстоятельствах не стоило использовать Второй легион для подавления зреющего в армии недовольства. Куда более благоразумным представлялось путем уговоров умиротворить разболтавшихся за время вынужденного безделья солдат, чем воздействовать на них грубой силой. Для бойцов, отправлявшихся в долгий и опасный поход, воспоминание о кровавых репрессиях — багаж отнюдь не самый желательный. Возможно, мирный путь к преодолению разногласий более длителен, но это не столь уж высокая цена за сохранение единства и боевого духа.

Впрочем, перспектива проторчать некоторое время на берегу узенького пролива, отделявшего Галлию от Британии, не так удручала Веспасиана, как то, что в новых планах командования участие Второго легиона в первой волне вторжения не предусматривалось вообще. Два других легиона уже в течение нескольких месяцев упорно готовились к высадке, и именно им выпадала честь первыми сойти на враждебный берег и расчистить плацдарм для прибытия остальных сил. Веспасиан понимал, что если бриттам вздумается дать решительный бой захватчикам прямо на побережье, то все лавры и, соответственно, весь политический капитал достанется командирам передовых подразделений. Имея достаточный опыт, легат предвидел, что после этого его легиону придется увязнуть в трясине бесконечных стычек с мелкими варварскими племенами, что было чревато потерями, но не обещало какой-либо славы и едва ли могло занять в анналах истории большее место, чем короткая сноска. Он впряжется в черновую работу, в то время как толпа на улицах Рима будет славить других.

Впрочем, подумал он вдруг, все это обернется реальностью только в том случае, если Плавтию удастся (миром, не миром, правдами или неправдами) совладать с мятежом.

Картина, представшая взору легата, когда он шествовал к генералу, возмутила его до крайности. О какой-либо дисциплине в гигантском воинском лагере, похоже, даже и речи не шло. Мало кто из встречавшихся ему солдат удосуживался поприветствовать его салютом. Хорошо еще, что эти нагло шатавшиеся без дела, одетые не по форме и практически поголовно пьяные легионеры все-таки не отваживались его задирать, хотя взгляды их были полны неприязни. Все выглядело так, будто во всей этой, с позволения сказать, армии соблюдать устав и выполнять приказания вышестоящих чинов считали нужным лишь командиры, и то, вероятно, с оглядкой на своих совершенно охамевших бойцов.

Кипя от возмущения, но сохраняя внешне спокойствие, легат подошел к господствовавшему над лагерем огромному деревянному дому, и его провели в помещение, где у стола с расстеленной на нем большой картой сидели Нарцисс и Плавтий. В прежние времена Веспасиан знавал Плавтия и теперь поразился тому, как изменило гордого римлянина бремя непомерных забот.

— Рад, очень рад, — произнес Плавтий с улыбкой. — Давненько же мы с тобой не видались. Жаль только, что нашей встрече не сопутствуют более счастливые обстоятельства. Ты знаком с Нарциссом?

— Нет, генерал. Хотя его слава дошла и до Рейна.

— Добрая, я полагаю? — осведомился Нарцисс.

Веспасиан уклончиво покивал.

— Я должен поблагодарить тебя за защиту и помощь, оказанную мне твоими людьми.

— Я передам твои слова охранявшим тебя легионерам. Если ты еще не поблагодарил их сам.

— Ты очень любезен, — с кислым видом отозвался Нарцисс.

— А теперь, друг мой, — сказал генерал, жестом предлагая легату присесть, — докладывай обстановку. Как твой легион?

— Мои люди по-прежнему подчиняются мне, генерал, если имеется в виду именно это.

— Что ж хорошо, легат, если это действительно так. Но, боюсь, через несколько дней они станут другими.

Веспасиан предпочел проигнорировать последнее замечание и спросил:

— Выяснены ли уже имена зачинщиков всей этой круговерти?

— Да, Нарцисс их нам сообщил. Воду мутят трибун Аврелий, два центуриона и примерно двадцать легионеров. Все переведены в Девятый легион из далматинских подразделений.

— Ослушники выдвигают какие-нибудь требования?

— Только одно: отменить вторжение, — ответил за генерала Нарцисс. — Им удалось убедить большинство солдат, что по ту сторону океана их ждут чудовища и неминуемая погибель. Правда, — добавил он, усмехнувшись, — пролив между Галлией и Британией, безусловно, не океан, но главное вовремя обронить нужное слово. Нелепица всегда и практически безошибочно действует на людей с примитивным, я бы сказал, солдатским типом мышления. Разумеется, — царедворец ослепительно улыбнулся, — к присутствующим мои слова не относятся. Однако боюсь, досточтимые командиры, мы с вами столкнулись с затеей, гораздо более изощренной, чем та, какую способен замыслить некий трибун, возглавляющий шайку бунтовщиков. Видишь ли, Веспасиан мы в любой момент можем покончить с этой компанией, но прежде нам необходимо узнать, кто стоит за их спинами в Риме. Имя Аврелия вместе с именами сообщников всплыло, когда мои агенты перехватили некое тайно отправленное в столицу письмо. К сожалению, курьер испустил дух до того, как им удалось побудить его назвать адресата. Кроме того, существует еще один, впрочем, достаточно мелкий, вопрос: как прознали о моих планах те, что устроили на дороге засаду? Кто сообщил им, куда я направлюсь, а главное, когда и по какому пути?

— Я знаю о нападении. И о том, что захвачены пленники. Они что-нибудь рассказали?

— Боюсь, что нет. И уже не расскажут, поскольку мертвы, — ответил, пожимая плечами, Нарцисс. — Дознаватели были настойчивы, но им удалось лишь подтвердить то, что я и предполагал. Эти люди — сирийцы. Предположительно дезертиры, промышлявшие в этой местности грабежом. Они перенесли немыслимые мучения, но молчали, и я в конце концов велел перерезать им глотки.

— Дезертиры? — Веспасиан покачал головой. — Весьма сомнительно. Где это слыхано, чтобы простые грабители атаковали армейский отряд?

— Вот именно, — подтвердил Нарцисс. — Ничто подобное, разумеется, невозможно. Но эти люди, надо отдать им должное, продемонстрировали изрядное мужество и так и не сообщили о себе ничего. Ну да ладно, у меня есть окольные сведения о них, и, должен сказать, довольно тревожащие. Я получил донесение, что несколько дней назад целый эскадрон сирийских конных лучников самовольно, а возможно, и нет, покинул вспомогательную когорту, двигающуюся сюда из Далмации.

— Из Далмации? — задумался Веспасиан. — Из бывшей провинции Скрибониана?

— Вот именно.

— Понятно. Из какого подразделения? Кто их командир?

— Гай Марцелл Декст, — ответил Нарцисс, внимательно глядя легату в лицо.

— Имя знакомое, возможно, моя жена его знает, — спокойно заметил Веспасиан. — Ты думаешь, это они подстерегали тебя?

— Это мы выясним, и достаточно скоро. Когорта прибудет в Гесориакум через три дня. Мы предъявим тела убитых прибывшим и посмотрим, сумеет ли кто-нибудь их опознать.

— Если это случится, — со страхом в голосе сказал Плавтий, — значит, заговорщиков много больше, чем мы полагаем. Не знаю, сумеем ли мы тогда справиться с ними.

— Придется, мой дорогой Плавтий, — решительно заявил Нарцисс. — Другого выхода нет. Вторжение должно состояться во что бы то ни стало, ибо в Британии к армии присоединится сам император.

— Вот как? — Веспасиан повернулся к Плавтию. — Разве не ты здесь верховный главнокомандующий?

— Очевидно, нет. — Плавтий пожал плечами. — Все решено наперед. Как только армия подойдет к Триновантесу, мне вменено сделать вид, будто без вмешательства Клавдия мы будем разбиты.

— Успокойся, мой генерал. — Нарцисс мягко тронул Плавтия за локоть, и тот резко дернулся. Так, словно к нему прикоснулась змея. — Смотри на вещи проще. Это просто удачный политический ход, не более, а реальным командующим останешься ты. Клавдий появится на том берегу лишь затем, чтобы покрасоваться перед войсками, торжественно вступить в покоренную вражескую столицу, раздать награды и отбыть в Рим для триумфа.

— Если сенат удостоит его этой чести, — заметил Веспасиан.

— Все уже оговорено, — улыбнулся Нарцисс. — Я люблю планировать все заранее, это упрощает работу историков. Таким образом, Клавдий получит свой триумф, империя — новую провинцию, мы все избежим неприятностей, связанных с очередной гражданской войной, и солидно упрочим свое положение. Во всяком случае, на ближайшее будущее, которое, должен признать, не всегда столь надежно, как нам бы хотелось. Все пройдет как по маслу, при условии, что…

— Мы положим конец мятежу и посадим легионы на корабли, — устало закончил Плавтий.

— Именно.

— Но, — вмешался Веспасиан, — возможно ли это?

— У меня есть маленький план. — Нарцисс потер нос. — Посвятить в детали я никого не могу, но, поверьте, он не даст осечки.

— А если все-таки даст? — спросил Веспасиан.

— Тогда я приберегу для тебя теплое место. На том же кресте, где повисну и сам.

Когда Второй легион устроился на ночь и часовым был дан строгий приказ как не пропускать никого в лагерь, так и не выпускать из него, Веспасиан призвал Макрона к себе. Для доклада о ночном инциденте на марше. Разумеется, легат был в общих чертах уже осведомлен о случившемся, однако в связи с осложнением ситуации ему хотелось вникнуть в детали. Увидев центуриона, он отложил стило и закрыл чернильницу.

— Я слышал, тебе пришлось нелегко.

— Так точно, командир.

— Потерял много людей?

— Восемь убитых и шестеро раненых.

— Потери будут восполнены за счет новобранцев.

— Да, командир.

— А теперь, центурион, я хочу услышать, что было. Подробно, без умолчаний и без прикрас.

Вытянувшись по стойке «смирно» и уставившись в одну точку, Макрон принялся монотонно перечислять подробности схватки. Веспасиан слушал внимательно, не перебивая, а когда он закончил, поднял на него взгляд.

— И ты никому не рассказывал, в чем ваша задача?

— Никому, командир. Я получил ясный приказ.

— Стало быть, утечка информации из центурии исключается?

— Так точно, командир, — кивнул Макрон и уже от себя добавил: — Кем бы ни были нападавшие, они устроили мастерскую засаду и дрались, как настоящие воины. Смею думать, не ради поживы. Их интересовал секретарь.

— Понятно, — буркнул разочарованно Веспасиан. К сожалению, ничего нового он не услышал. Похоже, ночные налетчики и впрямь раздобыли сведения о пути следования центурии где-то на стороне… если, конечно, этот малый не привирает.

— Центурион, могу я поинтересоваться твоим личным мнением? Так сказать, в неофициальном порядке?

Макрон беспокойно переступил с ноги на ногу. Смотря о чем, хотел он сказать, но солдаты не выдвигают условий начальству. И потому ответ был уставным.

— Да, командир. Так точно.

— Как ты считаешь, разумно ли вторжение в Британию?

— Это государственная политика, командир, — осторожно ответил Макрон. — Простому центуриону такое не по уму. Я полагаю, что император и его генералы все продумали, прежде чем принять это решение. А судить, правильное оно или неправильное, я не могу.

— Я же сказал, в неофициальном порядке.

— Да, командир, — пробурчал Макрон, внутренне костеря легата за то, что тот ставит его в столь затруднительное положение. Разговор командира с подчиненным может быть неофициальным, но только со стороны командира. А со стороны подчиненного — никогда.

— Итак?

— Прошу прощения, командир, но то, что мной сказано, и есть мое личное мнение. Другого у меня нет.

«Понятно, — подумал Веспасиан. — Малый крепкий, к нему просто так не подъедешь. Придется зайти с другого конца».

— А что говорят об этом солдаты?

— Солдаты, командир? Да, в общем-то, ничего. Ну, некоторые, конечно, обеспокоены, что естественно. Ведь никому из нас не нравятся водоемы глубже, чем винная чаша, а море, оно море и есть. Там всякое может случиться. Как и на том берегу.

— Ты боишься британцев?

— Как таковых не боюсь, командир. Конечно, ребята малость тревожатся, но это нормально. Новый враг, новая обстановка и все такое. Однако больше людей пугают не британские воины, а тамошние друиды. Вся закавыка именно в том.

— И что же друиды?

— Толкуют, будто они умеют вызывать демонов.

— А ты веришь в это?

— Конечно нет, командир, — обиженно буркнул Макрон. — Всякий, у кого есть хоть на медяк разума, должен понимать, что все это — просто чушь. Однако солдаты — народ суеверный, что с них возьмешь?

— Не так давно ты и сам был солдатом.

— Так точно, командир.

— Но ты не суеверен?

— Никак нет, командир. Я со всем этим покончил, как только получил повышение. У центуриона нет времени забивать голову ерундой.

— А где твои парни услышали об этих друидах? От кого?

— От фуражиров, да и от других местных солдат. Бунтовщиков, как я полагаю.

— А они сами что полагают? — спросил с интересом Веспасиан.

— Они много мнят о себе, командир. Однако бунтовщиками себя не считают и заверяют всех в своей верности императору. Их послушать, так получается, что вторжение затеял Нарцисс и что ни один человек в здравом уме не должен способствовать его затее. А по мне, командир, это и есть настоящий, доподлинный бунт.

— А другие твои солдаты думают так же, как ты?

— Насколько я могу судить, командир, да, точно так же.

— Очень хорошо, центурион. Очень хорошо.

Веспасиан откинулся на спинку стула. Пока и впрямь все идет хорошо. По крайней мере, на данный момент его легион верен присяге. Но если маленький хитроумный планчик бывшего раба не сработает и ситуация волшебным образом не изменится, боевой дух подразделения неизбежно, будет подорван. Правда, не враз и очень не скоро, если и другие его центурионы обладают такой же сметкой и здравомыслием, как этот Макрон.

ГЛАВА 30

Пока солдаты шестой глазели, как остальной легион обустраивается вокруг них, Катон, лавируя между людьми, животными и подводами, направился к участку, выделенному под легатскую резиденцию. К этому месту как раз подъезжали штабные повозки, их разгружали, откатывали и подкатывали другие, словом, вокруг кипела обычная для разбивки лагеря суета. Поскольку дело шло к лету, а легиону предстояло провести здесь от силы месяца два, все были заняты установкой шатров и палаток, а не строительством деревянных казарм.

Держась в стороне, чтобы не привлекать к себе внимания, Катон присматривался к штабным возкам. Нервные, замороченные суматохой возницы орали друг на друга, им вторили, но много тише, толкущиеся рядом рабы. Впереди их ждала утомительная работа, распаковка мебели и прочей утвари, с последующей переноской всего этого внутрь растущего на глазах большого шатра. При виде личного экипажа Веспасиана глаза юноши загорелись, и вскоре его терпение было вознаграждено. Лавиния вслед за хозяйкой спустилась на землю, держа на руках брыкающегося маленького Тита. Катон подавил в себе искушение окликнуть девушку и лишь проводил ее взглядом, а как только за женщинами захлопнулся кожаный полог, ушел.

И слонялся по лагерю дотемна, пока не дали сигнал к ужину. Заслышав его, Катон вдруг понял, что страшно проголодался. Днем он ел плохо, изводя себя в ожидании прибытия легиона всевозможными страхами, их отголоски не покинули его и теперь. Однако вокруг приветно помигивали кухонные костры, а в воздухе разливался призывный запах похлебки, к тому же он был назначен во второй караул, и до того по солдатскому правилу следовало набить желудок поплотней. Катон вернулся в расположение своей центурии, с большим аппетитом поужинал и уже подчищал дно миски куском свежеиспеченного хлеба, когда к нему подсел Макрон.

— Где ты был?

— Нигде, командир. Просто прошелся, чтобы размяться.

— Ага, просто прошелся. А уж к штабным шатрам, наверное, и близко не подходил.

Катон улыбнулся.

— Сдается мне, я знаю в чем дело. Вижу, ты все еще сохнешь по той девице. — Макрон задумчиво покачал головой. — К тому все и шло. Но солдат, который позволяет бабью задурить себе голову, отвлекается от несения службы, и, значит, такой солдат армии ни к чему. Позабудь о ней, малый. Это по первости трудновато, но я тебе помогу. Сегодня ближе к полуночи мы с парнями собираемся в город под предлогом закупки ячменя для когорты. Мне удалось добыть пропуск, и нам шепнули, где находится маленькая забегаловка, в какой, помимо здешнего пойла, предлагают еще кое-что. Можешь присоединиться к нам, когда сменишься.

— Это приказ, командир?

Макрон смерил его холодным взглядом. Потом сплюнул.

— Ну и хрен с тобой, остолоп. Ему же хотят добра, а он кочевряжится. Тогда сиди тут один, дуйся, как мышь на крупу, раз не хочешь по-доброму выпить с товарищами. Вольному воля, вот и весь сказ.

Катон понял, что дал промашку, и устыдился. Человек и впрямь к нему всей душой, а он к нему чем?

— Прости, командир, я весьма благодарен тебе за твое предложение. Правда благодарен, просто у меня сейчас не то настроение. Ничего не могу с этим поделать.

— Ничего, значит? — фыркнул Макрон. — Ну и ладно, дело твое.

Он вскочил на ноги и, демонстративно не оборачиваясь, удалился. Катон остался у догорающего костра. Пустяшная вроде бы перепалка его почему-то расстроила. Кто знает, вдруг Макрон прав? Много ли радости в его чувствах к девушке, с которой, возможно, ему теперь и увидеться-то не дадут? Не говоря уж о том, что дальнейшая связь с ней просто опасна. Она-то ведь доподлинно знает, кто был в шатре легата в ту ночь. Стоит ей неосторожно обмолвиться, и они оба предстанут перед Веспасианом, который вряд ли поверит в басню о том, что в шатер влез кто-то третий. Лучше, пожалуй, и вправду забыть о Лавинии, забыть о своей любви к ней и продолжать как ни в чем не бывало жить дальше. Может быть, даже пойти с Макроном туда, куда он зовет.

Вскоре после смены второго караула, когда весь лагерь был объят крепким сном, часовой у ворот что-то заметил во тьме.

— Стой, кто идет? — крикнул он, а поскольку ответа не последовало, угрожающе ткнул копьем в темноту. — Стойте, говорю вам, иначе…

— Расслабься, солдат, — отозвался голос. — Мы свои.

— Пароль!

— Мы свои, говорю тебе! Свои. Из соседнего лагеря.

— Держитесь на положенном расстоянии! — крикнул часовой, ощутив легкое облегчение оттого, что в голосе незнакомца не улавливалось акцента.

— Мы идем к твоему легату. У нас есть пропуск, подписанный самим генералом. Пропусти нас, солдат.

— Нет! Стойте там, где стоите.

Молодой, но крепко сколоченный часовой на шаг отступил, по-прежнему угрожая копьем находившимся локтях в девяти от него визитерам. Их было двое. Слабый свет звезд позволял теперь видеть, что один из них, закутанный в темный плащ, высок и худощав, а другой, с мечом на боку, — настоящий громила.

— Оптион! — закричал караульный. — Сюда! Скорее сюда!

Сбоку откинулся клапан, в проеме, дожевывая вымоченную в вине горбушку хлеба, возник оптион.

— Что у тебя? Надеюсь, не какая-то хрень? Ты оторвал меня от важного дела.

— Этот человек хочет поговорить с легатом.

— Он назвал пароль?

— Никак нет, командир.

— Ну и скажи ему, чтобы уматывал. Пора бы тебе понимать, что к чему.

— Можно мне вставить слово? — Человек в плаще подался вперед.

— Стой, где стоишь, приятель, — прорычал оптион.

— У меня срочное дело к легату, — заявил незнакомец, вытаскивая из-под плаща небольшую табличку. — Это пропуск, выданный Авлом Плавтием. Вот, взгляни сам.

Осторожно приблизившись к темным фигурам, оптион взял табличку и отошел к проходу, из которого пробивался достаточный свет. Табличка и впрямь была пропуском, что удостоверял вдавленный в ее навощенную поверхность орел. Однако печать могла оказаться поддельной, и оптион заколебался.

— Прошу прощения… командир, — сказал он, решив, что обладатель пропуска, выданного самом Плавтием, наверняка имеет какой-нибудь чин. — Придется тебе подождать. Я позову дежурного центуриона.

— Хорошо у тебя поставлена караульная служба, — заметил Нарцисс несколько позже, принимая от Веспасиана чашу у с вином. — Мне нелегко было убедить начальника караула провести нас к тебе. Даже при наличии пропуска от командующего. Твои солдаты твердо держатся правил.

— Нет правил, нет порядка. Нет порядка, нет цивилизации. Нет цивилизации, нет Рима. — Веспасиан усмехнулся. — Но ты пришел очень кстати, что бы ни привело тебя сюда. Мне как раз нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.

— В таком случае наши интересы совпали.

— Но… — Веспасиан кивнул в сторону телохранителя, темной массой маячившего в углу.

— Не обращай на него внимания, — сказал Нарцисс. — Я так понимаю, мы здесь в безопасности?

— В полной. Все входы под надежной охраной.

— Да? — Нарцисс пригубил вино, вперив в легата пытливый взгляд. — А вот мои источники сообщают иное.

Веспасиан побагровел.

— Выходит, за мной шпионят твои соглядатаи?

— Так или иначе, мне донесли, что кто-то тайно проник в твой шатер и ранил часового. Правда, как я понимаю, похищено ничего не было. То есть ничего ценного.

— Ничего, — твердо ответил Веспасиан, глядя прямо в глаза царедворца.

— Так что же произошло?

— Насколько мне известно, девчонка-рабыня, изнывая от вожделения, назначила встречу своему ухажеру. И не где-нибудь под телегой, а в командном отсеке шатра. Он не пришел, и, подождав какое-то время, она ушла. Вскоре после этого охрана наткнулась там на постороннего. Тот ранил часового и убежал. Оброненный караульным факел поджег незначительные бумаги, но огонь почти сразу же удалось потушить. Вот, собственно, все. — Веспасиан поднял чашу и сделал глоток.

Нарцисс также поднес к губам свою чашу, в глазах его что-то блеснуло.

— Ты пытал девушку?

— В этом не было необходимости.

— Вот как? Не захотел, значит, получить удовольствие? Ну так предоставил бы это дело другим.

— Если ты намекаешь… — Веспасиан чуть привстал, и фигура в углу шевельнулась, но Нарцисс жестом успокоил охранника.

— Ни на что я не намекаю, — сказал он, морщась. — Я просто интересуюсь, не располагаешь ли ты дополнительной информацией.

— Только той, что уже известна тебе.

— А имя, легат? Имя того, с кем хотела сойтись девчонка? Как ни странно, но ты его почему-то таишь?

— Послушай, Нарцисс! — Веспасиан раздул ноздри. — Здесь я командир. Я тут всем заправляю и, если у меня возникают проблемы, решаю их сам. А ты всего-навсего бывший раб и не имеешь права говорить со мной в таком тоне. Сегодня не Сатурналии, так что знай свой шесток.

Нарцисс отреагировал на выпад слабой улыбкой.

— Забавно, что это все говоришь мне именно ты. Впрочем, неважно. Мне нужно знать имя этого человека.

Веспасиан сердито насупился. При всей нелюбви к Вителлию, ему не хотелось его подставлять. Губить всю карьеру, если не жизнь ни в чем не повинному человеку. Правда, этот ни в чем не повинный любитель ночных похождений впоследствии мог стать его политическим соперником. Или… союзником. В этой игре возможно все.

— Лучше скажи это мне, — произнес негромко Нарцисс. — А не моему Полифему. Он, знаешь ли, очень нетерпелив.

— Что?! Как ты смеешь?! — Веспасиан потрясенно отпрянул. — Ты грозишь мне в моей же палатке? Наглец! А ты знаешь, что стоит мне кликнуть стражу — и вы оба через мгновение будете корчиться на кресте?

Он попытался щелкнуть влажными от волнения пальцами, но не сумел, что не укрылось от царедворца. Тот повозился в кресле, усаживаясь поудобнее, и умиротворенно вздохнул.

— Боюсь, ты сильно преувеличиваешь свою ценность, легат. Аристократов с политическими претензиями в Риме дюжина на сестерций. Некоторые, например ты, несомненно обладают определенными талантами, но это не правило, а исключение. В целом же ваша высокомерная каста, веками избегавшая притока свежей крови, выродилась в скопище никчемных бездельников. Поверь, тебя без особого труда можно заменить на другого, а такие, как я, напротив, незаменимы. Как думаешь, легко ли простому вольноотпущеннику сделаться правой рукой императора? Да в одном моем мизинце гораздо больше хитрости, изворотливости и жестокости, чем во всем твоем существе. Помни об этом, Веспасиан, и хорошенько подумай, стоит ли тебе со мной ссориться.

Веспасиан стиснул зубы, чтобы не дать волю рвущейся наружу ярости, и для верности подпер подбородок рукой.

— Превосходно, — кивнул Нарцисс. — Вижу, у тебя хватает ума, чтобы понять, что неприятная правда — это все-таки правда. Разумный поступок, значение которого ты оценишь по возвращении в Рим. Я рад, что не ошибся в тебе.

— В каком смысле не ошибся? — процедил глухо Веспасиан.

— Твой разум управляет твоим сердцем, ты не позволил гордости возобладать над рассудком, и я прошу тебя проявить рассудительность еще раз. Назови мне имя человека, с каким должна была встретиться твоя рабыня.

— Вителлий. Она сказала, что это Вителлий.

— Вителлий? А вот это уже забавно, ты не находишь? Старший трибун назначает свидание своей пассии в штабном шатре. Где, как он знает, хранятся некоторые весьма щекотливого содержания документы. Мне все это представляется любопытным, наводящим на далеко идущие размышления. Ты согласен со мной?

Веспасиан ограничился холодным взглядом.

— То письмо по-прежнему у тебя?

— Да.

— Ты в курсе того, что должно быть сделано?

— Разумеется. Однако найти повозку, затопленную в трясине сто лет назад, не так-то легко.

— Потому это и поручено не кому-нибудь, а тебе. Подбери для этого дела надежных солдат. Расторопных, смекалистых и, главное, молчаливых.

— У меня есть с десяток таких на примете.

— Вот и прекрасно. Когда сундук окажется у тебя, береги его пуще собственной жизни. Потом, по прибытии в Британию императора, передашь свою находку особому подразделению преторианцев и тут же забудешь о ней. — Нарцисс поставил свою чашу на стол и встал. — Ну а сейчас, извини, мне пора. Спасибо за гостеприимство, легат. И, прошу тебя, успокойся. Я уверен, что император оценит все тобой сделанное для него по заслугам. Особенно когда ему сообщу о них я.

— Прежде чем уйти, скажи мне одну вещь.

— Да.

— Кто в моем легионе является твоим человеком?

— Сказать нетрудно, но тогда он потеряет для меня всякую ценность.

— То есть возможность доносить на меня?

— Конечно.

— Тогда, по крайней мере, скажи, кто предатель, — попросил Веспасиан. — Мне нужно знать, кого мне остерегаться.

Нарцисс напустил на себя сочувственный вид.

— Я не знаю. Подозрения у меня имеются, но уверенности пока нет: мне нужны дополнительные доказательства. Если я скажу что-нибудь, что заставит тебя относиться к окружающим по-другому, изменник может почувствовать это и насторожиться. А мы не можем позволить себе его вспугнуть. Прощу, не говори никому об этом деле. Даже своей жене. Ты понял меня?

Веспасиан кивнул.

— Я понял. Но понял еще и то, что остаюсь в рискованном положении.

— Ты солдат. Риск — часть военной профессии.

С этими словами секретарь Клавдия повернулся к легату спиной и, поманив пальцем телохранителя, покинул палатку.

Веспасиан остался один, кипя от негодования и досады. Конечно, сейчас ему удалось сняться с крючка, но темная паутина интриг сплеталась вокруг него все тесней. И непонятно было, что предпринять, чтобы сорвать с себя эти путы.

Выйдя из шатра, Нарцисс остановился и огляделся. Признаков слежки вроде бы не было, но осторожность никому еще не вредила. Он повернулся к телохранителю.

— Проверь-ка, нет ли за нами хвоста. Но не упускай меня из виду!

Так они и пошли: Нарцисс — впереди, а телохранитель тенью скользил за ним вдоль ряда палаток. Найдя среди них нужную, Нарцисс снова остановился, выждал какое-то время и, в очередной раз убедившись в отсутствии слежки, торопливо скользнул внутрь. Там, согласно договоренности, его уже ждали. Хозяин палатки поднялся с походного стула, приветствуя императорского секретаря.

— Надеюсь, все хорошо?

Нарцисс крепко пожал протянутую ему руку и улыбнулся.

— Да, Вителлий, пока все прекрасно. Надеюсь, мы сейчас поподробней обсудим то, о чем толковали около полугода назад. Кроме того, мне любопытно, почему это ты не упомянул в отчете о своем тайном посещении штабного шатра. Как раз в ту ночь, когда легата пытались ограбить. У тебя ведь было назначено там свидание, а?

Вителлий нахмурился.

— Но я и близко там не был.

— А Веспасиан утверждает другое. Что какая-то его рабыня собиралась устроить там нежную встречу. И не с кем-нибудь, дорогой, а с тобой.

— Это неправда. Меня оболгали. Клянусь.

Нарцисс пристально посмотрел на трибуна, потом кивнул.

— Хорошо. Будем считать, что я тебе верю. Но, если так, почему она это сказала? Или почему ей было велено это сказать?

— Велено? Кем?

— А вот это, мой милый Вителлий, предстоит выяснить, и не кому-нибудь, а тебе. Ты ведь тут и находишься именно для того, чтобы раскрывать чужие секреты.

ГЛАВА 31

— Катон! Как ты здесь оказался?

— Принес в штаб донесение, моя госпожа, и, пытаясь выбраться, заблудился. Хотел выйти, а выхода не нашел.

Флавия рассмеялась. Она, стоя на коленях, перетряхивала носильные вещи мужа, и на полу возле нее высились аккуратные стопки белья.

— Ты выглядишь ужасно. Бурная ночь?

— Да, моя госпожа. Ходил, с товарищами в Гесориакум.

— И когда только вы, молодежь, научитесь умеренности? Впрочем, вряд ли ты явился сюда, чтобы давать объяснения по поводу своих попоек. Сдается мне, ты предпочел бы заглянуть в детскую, которую только-только начали оборудовать для моего малыша?

— Я? В детскую?

— Там тебе самое место. По той причине, что надзирать за рабами я поручила Лавинии, а ей, по-моему, давно хочется с тобой переговорить. Я же, со своей стороны, осмеливаюсь предположить, что ты хочешь того же. — Флавия подмигнула. — А теперь ступай, у меня куча дел. Пройди в этот коридорчик, найди третий полог слева да постарайся не попадаться никому на глаза.

Ошеломленный Катон проскользнул в коридор, но отыскать нужную секцию не спешил. Как бы ни хотелось ему увидеть Лавинию, в голове его бешено завертелись вопросы. Кто может знать, как вела себя девушка после той ночи? Говорила она о нем с кем-нибудь, кроме Флавии, или нет? И потом вполне вероятно, что ей на деле совсем не хочется больше видеться с ним. Ведь она не вернулась к нему, хотя обещала.

У входа в детскую юноша задержался, набрал в грудь воздуху и вошел. За пологом громоздились горы игрушек, диванчиков, стульчиков, сундучков и подушек. Несколько рабов, присев на корточки, угрюмо пытались хоть как-нибудь упорядочить весь этот хаос. Лавиния рисовала что-то на маленькой ширме, рука увлеченной своим делом художницы дрогнула, когда Катон нервно кашлянул у нее за спиной.

— Фу, — сердито сказала она. — Кто там дурачится? На голове моей милой коровки теперь из-за этого вырос хвост.

— Коровки? — Катон готов был поклясться, что это лошадка.

Лавиния обернулась к нему. На какой-то момент выражение ее лица сделалось очень серьезным, и сердце юноши ушло в пятки. Но оно тут же вернулось на место, ибо Лавиния улыбнулась ему.

— Я так волновалась, — сказала она, поднимаясь с колен. — Когда затеялся весь этот переполох, я думала, тебя схватят. Но все обошлось. Ты сумел убежать. Жаль только часового.

— А почему ты не пришла, как сказала?

— Я не смогла. Маленький Тит занедужил. С виду он, правда, казался вполне здоровым, но госпожа Флавия велела мне с ним посидеть, пока она сходит за нужным лекарством. А когда хозяйка вернулась, идти было некуда: началась суматоха. Не могу выразить, что я пережила. Мне жаль. Очень жаль. Правда-правда.

Катон в волнении сжал ее руки.

— Ладно, забыли, — сказал хрипло он. — Главное, с тобой все в порядке. Это удача, что ты задержалась. Тот человек мог накинуться на тебя. И убить. Я, говоря по правде, боялся, что он это сделал.

— Разве там был кто-то еще?

— Ну, разумеется. Надеюсь, ты не подумала, что это я уложил часового?

— Нет, но… тогда кто же?

— Не знаю. Он появился внезапно и принялся что-то искать. А увидев меня, выхватил меч. Я увернулся, стал звать на помощь. Тут прибежал часовой, но этот тип набросился на него, нанес удар и скрылся. Я сообразил, что обвинить в всем могут меня, и поспешил взять ноги в руки.

— Понятно.

— А наутро нам дали задание. Я не знал, что с тобой, и весь извелся, зато вчера очень обрадовался, увидев, как ты выходишь из экипажа.

— Правда, обрадовался?

— Конечно.

— Это так приятно. — Лавиния подалась вперед и поцеловала юношу в губы. — Я ведь не безразлична тебе?

Ответом ей был поцелуй, на сей раз затянувшийся. Сердце юноши бешено колотилось, норовя выскочить из груди. Когда наконец их губы разъединились, Катон едва нашел в себе силы вернуться к начатому разговору.

— А часовой… он ведь видел меня. Ты не знаешь ли, что с ним?

— Бедняга умер. В Дурокорторуме. Сегодня мою госпожу известили о том. Скончался, не приходя в себя и не промолвив ни слова. Так что тебе с этой стороны ничто не грозит.

А кто-нибудь, кроме Флавии, знает, что я был там в ту ночь?

— Нет. Но легат знает, что я там была. Он нашел мою ленту.

— И что ты ему сказала? — спросил, леденея, Катон.

— Сказала, что по девичьей глупости назначила там любовную встречу, а когда тот, кого я ждала, не явился, отправилась спать. Вот и все. Клянусь, о тебе не было сказано ни словечка:

— Я тебе верю. Но… разве легат не спросил, с кем ты должна была встретиться?

— Спросил, конечно.

— И ты?

— Я сказала — с трибуном Вителлием.

— С Вителлием? Вот тебе раз. Почему?

Катон растерялся, в нем росло беспокойство. Перед его мысленным взором предстал гордый трибун, невозмутимо отдающий приказы в кольце ревущего пламени и наседающих вражеских орд. Что бы там ни было, но попытка очернить такого отважного человека граничила чуть ли не с подлостью, и он еще раз спросил:

— Почему?

— Потому что моя госпожа велела мне назвать его имя. Очевидно, ее муж недолюбливает трибуна… или в чем-то подозревает. Во всяком случае, госпожа сказала, что эта роль как раз для него.

— А по-моему… — заговорил было Катон, но Лавиния закрыла ему рот поцелуем.

— Тсс! Это все ерунда. Главное, ты теперь вне подозрений. Вот что по-настоящему важно. А сейчас, — продолжила она, увлекая его за собой, — поспешим. Времени у нас мало, а успеть нужно многое.

— Постой, что ты имеешь в виду? Почему у нас мало времени?

— Моя госпожа собирается вернуться в Рим. Я еду с ней.

Сердце Катона упало.

— Я буду ждать тебя в Риме, — заверила девушка.

— Еще неизвестно, вернусь ли я туда. Но даже если вернусь, поход может затянуться на годы.

— Может быть, да, а может, и нет. Так или иначе, мы в этом ничего не изменим. А посему, — Лавиния мягко потянула его за руку, — пойдем со мной. Не хочешь же ты упустить предоставленный тебе случай.

— А как же эти? — Катон кивнул на других рабов.

— Им нет дела до нас. А нам до них.

Она увлекла Катона в спальный уголок детской, потом, задернув все занавески, повалила на ворох мягких половиков. Он недвижно лежал, обмирая от сладкого ужаса. Девушка подняла край туники.

— Ну, — спросил она, — на чем мы остановились с тобой в прошлый раз?

ГЛАВА 32

Несколько дней спустя когорты трех мятежных легионов были собраны в спешно возведенном рядом с лагерем земляном амфитеатре. Легионеров пригласили на гладиаторские бои во славу императора, оплаченные Нарциссом и Плавтием, сидевшими с Веспасианом и другими старшими командирами в отдельной, удобной ложе. Весь день на песок арены лилась кровь людей и животных, а зрителей щедро поили вином, так что к концу кровавого представления амфитеатр почти благодушествовал.

Последний гладиаторский поединок близился к неизбежному завершению. Ловкий, умелый ретиарий одержал верх и теперь стоял над поверженным, беспомощно ворочавшимся в сети мирмиллоном, приставив трезубец к его горлу и ожидая, когда публика решит участь побежденного. Мирмиллон, хотя и потерпел поражение, дрался отменно, и зрители были настроены в награду за полученное от поединка удовольствие даровать ему жизнь. Почти все подняли большие пальцы правых рук вверх, однако Нарцисс, поколебавшись, сделал обратное движение кистью. Амфитеатр взревел от негодования, все взоры обратились к центральной ложе. Плавтий вскочил на ноги и высоко вскинул руку, чтобы все видели, что его большой палец поднят. Толпа вновь разразилась криками, но теперь уже не ярости, а одобрения и восторга. Все обернулись к арене, приветствуя ковыляющих рука об руку к воротам жизни бойцов. «Глупцы», — подумал Нарцисс и внезапно перемахнул через край ложи. Миг — и он был уже в центре арены, где, подняв руки, застыл.

Легионеры, не ожидавшие этого, мгновенно затихли. Некоторые еще перешептывались, но товарищи зашикали на них, и они смолкли. Нарцисс, держа паузу, дождался, когда тишина сделалась абсолютной, после чего счел возможным заговорить.

— Друзья мои! Римляне! Легионеры! Выслушайте меня! — воззвал он к собравшимся звучным, раскатистым голосом. — Кто я такой, вам известно. Я секретарь императора, вольноотпущенник, бывший раб, но, как и вы, считаю себя гражданином нашей великой, непобедимой, овеянной боевой славой страны.

Амфитеатр отреагировал неодобрительным гулом. Большинству из присутствующих вовсе не нравилось, когда какие-то вольноотпущенники начинали претендовать на равенство с ними.

— Я повторяю, сердцем я римлянин, как и каждый из вас! — При этих словах оратор рванул на себе тунику, обнажив белую впалую грудь. Публика захихикала, усмотрев в этом зрелище элементы комизма.

— И поскольку я римлянин во всем, кроме звания, мне горько видеть то, что здесь происходит. Люди, которые называют себя гражданами великого Рима, смеют выказывать непокорство… И кому же?.. Одному из прославленных полководцев империи, в то время как им следовало бы гордиться тем, что к вершине триумфа их ведет такой выдающийся человек. Грудь моя сжимается от стенаний! Взгляните! Взгляните же на него! На этого доблестного воина, поседевшего в победоносных походах, на этого отпрыска одной из славнейших римских фамилий! Он перед вами, Авл Плавтий! Стыд и позор, что ему приходится выносить, глядя на ваше предательство, непомерны! А меня душат рыдания, и я не могу их сдержать!

Нарцисс театрально склонил голову и упрятал лицо в складки туники, тощие плечи его затряслись. Многие легионеры захохотали, другие насупились, оскорбленные столь дешевой попыткой вызвать у них сочувственный отклик.

Судорожно вздохнув, Нарцисс поднял лицо. По щекам его и впрямь струились неподдельные слезы.

— Трусы! — вскричал он. — Неблагодарные трусы, осмеливающиеся считать себя римлянами! Какие вы римляне, если боитесь последовать за этим героем? Ну так забейтесь в угол и отдайте свое оружие тем, кто пойдет вместе с ним! Мне, например. Я вовсе не воин. Но я не дрогну! Я вторгнусь в Британию! Один, если надо. Презирая всех вас! — Он властно вытянул руку. — Эй, трусы, отдайте свое оружие мне!

— Ладно, недоносок! Получи, если хочешь! — Какой-то легионер встал и швырнул на арену свой меч.

Тот тяжело воткнулся в песок, и Нарцисс отшатнулся. Публика загоготала, мечи и кинжалы полетели на арену со всех сторон. Царедворец попятился, но наступил на разорванный край туники и, нелепо взмахнув руками, упал. Амфитеатр зашелся от смеха.

По командирской ложе тоже побежали улыбки. Невозмутимыми оставались лишь Плавтий и Веспасиан. Между тем Нарцисс, побагровевший от гнева, поднялся на ноги, потрясая подхваченным с арены мечом.

— Смеетесь, олухи? Над кем вы смеетесь? Над тем, кто готов идти в бой вместо вас? Над тем, кто не станет беречь свою драгоценную задницу, когда отечество призывает своих сынов на воинский подвиг? Ну, скажите-ка, есть среди вас такие сыны? Нет, вы бездельники, выпивохи, засранцы. Из всех вас достоин носить оружие только я. Чтобы грудью встать против варварских полчищ! Под распростертыми крыльями римских грозных орлов.

Распаленный собственными словами оратор взмахнул мечом, но, очевидно с непривычки, не учел силу инерции, и его развернуло так круто, что он едва устоял на ногах, а меч ткнулся в песок. Легионеров охватила истерика, ржали все — до икоты, до слез. Однако Нарцисса это ничуть не смутило.

— Да, я слаб телом, — выкрикнул он. — Да, безусловно, у меня нет должной закалки, но во мне жив боевой несгибаемый дух. И потому я прошу вас: не срамите честь Рима! Нет, не прошу, я вам приказываю: вернитесь к своим командирам! Эй, дармоеды, пьяницы, жирные бабы! Вы слышите мой приказ!

Это было уже слишком: солдаты загикали, заулюлюкали, потом кто-то крикнул сердито.

— Это тебе не Сатурналии! Знай свое место, раб!

Упоминание о празднествах, лишь во время которых рабам дозволялось вольничать и дерзить своим господам, было услышано, и вскоре вся публика в едином порыве скандировала: «Знай свое место, раб!». «Знай свое место, раб!». Теперь на песок вместо оружия полетела всякая дрянь, и, в последний раз погрозив зрителям кулаком, Нарцисс удалился с арены.

Некоторое время легионеры продолжали хором выкрикивать обидную для императорского прихвостня фразу, но, когда стало ясно, что тот не вернется, примолкли и начали расходиться. Тонкие людские струйки, выбивавшиеся из цирка, сливались в поток и возле лагеря опять растекались.

— Что ж, я надеюсь, это сработает, — сказал Плавтий.

— Превосходный спектакль, — отозвался Веспасиан. — Встряска, которой пока еще никто не заметил. Завтра они очнутся, и до многих дойдет, как их взгрели. А слух о том, что какой-то вольноотпущенник поносил последними словами с арены три легиона вооруженных солдат и ушел безнаказанным, распространится повсюду. Этот Нарцисс сделал невероятное. Впрочем, посмотрим, так это или не так. А сейчас, мой генерал, мне надо идти, если ты, конечно, не против.

— Что? Ах, ну да, разумеется. А мне нужно выпить.

Веспасиан поклонился и торопливо ушел. Но направился он не к лагерю, а к клетушкам, пристроенным сбоку амфитеатра, и, дойдя до них, негромко окликнул:

— Эй!

— Я здесь, — прозвучал голос, и из темного закоулка вывернулся Нарцисс. — Ну, что там? Меня не ищут?

— Пока нет, — рассмеялся Веспасиан. — Но представление было великолепным.

— Благодарю, — отозвался Нарцисс.

— Мне просто любопытно, — продолжил Веспасиан. — Неужели нет таких унижений, на какие ты не пошел бы ради достижения своих целей?

— Своих? Ну, не совсем уж своих. А впрочем, да, но все мои цели неразрывно связаны с целями Рима. Когда-нибудь ты поймешь это, Веспасиан. — Нарцисс помолчал. — Когда-нибудь ты осознаешь, что любое государство не рассыпается в прах лишь потому, что существует некоторое количество бюрократов, постоянно следящих, чтобы ничто нигде не стопорилось, а продолжало крутиться, и готовых ради этого, если понадобится, на все. Даже жрать дерьмо. Такова мера их преданности отечеству, хотя историки никогда не упоминают о них. Но сильным мира, желающим сделать свое правление долгим, полезно знать, на чем зиждется их кажущаяся незыблемой власть. Тебе тоже неплохо бы это запомнить.

— О, я запомню. Ты дал мне урок. Мало кто мог бы решиться смешать патетику с клоунадой. Но ты решился. Скажи, почему?

— Мы живем в циничное время, — ответил Нарцисс. Прямое обращение к патриотическим чувствам вызвало бы одно раздражение. А так, я надеюсь, до них хоть что-то дойдет. Как полагаешь, дойдет?

— Посмотрим. Завтра все будет ясно.

— Могу ли я провести эту ночь у тебя?

— Никто другой тебя и не примет, — усмехнулся Веспасиан. — Кликнуть эскорт, чтобы тебя проводили в мой лагерь?

— Нет, не нужно, в одиночку мне будет спокойнее. Кроме того, я должен уладить еще кое-что.

С этими словами Нарцисс поплотнее закутался в воинский плащ и торопливо зашагал к главному лагерю. Веспасиан же, вернувшись в расположение своего легиона, распорядился послать за Макроном и, когда тот явился, сказал:

— Центурион Макрон, ввиду твоих отменных боевых качеств, известного всем благоразумия и отсутствия скверной привычки молоть языком, тебе поручается особо ответственное задание. Когда мы высадимся в Британии…

Праздник, начавшийся гладиаторскими боями, подогретый вином и оживленный выходкой вольноотпущенника, затянулся далеко за полночь. Гульба не прекращалась до тех пор, пока солдаты не выдули все горячительное, какое смогли отыскать, и не расползлись по палаткам, чтобы проспаться. Те, кого не несли ноги, засыпали где-нибудь под телегами и в канавах. Мало-помалу праздношатающиеся исчезли, лагерь затих, даже не выставив часовых, и уже практически никто не мог видеть, как в сумрачную предрассветную пору по его территории неспешно — от палатки к палатке — пополз крытый фургон. Эта маленькая тюрьма на колесах, сопровождаемая десятком центурионов, останавливалась там, где ночевали солдаты, чьи имена значились в находящемся у Вителлия списке, и Пульхр без шума арестовывал их. В большинстве своем арестованные были ветеранами, присягавшими еще Августу и потому с презрением относившимися ко всему, что шло вразрез с установками прошедших лет. Пьяные, плохо соображающие, застигнутые врасплох, они не оказывали сопротивления. Даже когда им связывали руки и ноги перед тем, как забросить в фургон. Лишь один из схваченных попытался позвать на помощь, но Пульхр не колеблясь перерезал ему глотку и пригрозил сделать то же самое с каждым, кто вздумает издать хоть звук. Когда небо стало светлеть, маленькая процессия — уже без Вителлий — беспрепятственно покинула пределы лагеря и направилась к дальнему лесу.

На одинокой прогалине арестованных принялись вытаскивать из повозки и бросать на колени, выстраивая в неровную линию. Пульхр с кривой ухмылочкой прошелся вдоль ряда, потом достал свой кинжал.

— Так вот, изменники, вы свое отвеселились. Теперь пришла моя очередь. Мне нужны имена. Мне нужно знать, кто отдает вам приказы. Правда, по моим предположениям, большинству из вас эти имена неизвестны, но мне, честно говоря, на это плевать. Кто из вас что знает, чего не знает, мне безразлично, для меня важен результат. Узнаю имена, вы будете жить. Нет — значит, нет. Вот и все.

Пульхр выразительно щелкнул пальцами и подошел к седовласому ветерану, стоявшему в начале ряда.

— Ты первый. Имена?

Старый воин, презрительно скривившись, плюнул допросчику под ноги. Тот, не раздумывая, схватил его за волосы, откинул голову и полоснул кинжалом по горлу. На лесной мох хлынула темная струя крови. Палач, усмехнувшись, ослабил хватку. Ветеран рухнул наземь, несколько раз дернулся и затих.

— Прекрасно. Кто следующий?

Через какое-то время Пульхр разыскал Вителлия и передал ему небольшую табличку. Тот, хмурясь и хмыкая, побежал пальцем по именам. Неожиданно рука его замерла.

— Ты уверен в последнем имени? — резко спросил он.

— Мне его назвали. За большее я отвечать на могу.

— Что ж, это объясняет, откуда бунтовщики так скоро проведали о визите Нарцисса. Кто назвал тебе это имя?

— Аврелий, старший трибун Девятого легиона. У него крепкие связи в Риме.

— Я знаю, благодарю, — язвительно отозвался Вителлий. — Полагаю, возможности переговорить с трибуном Аврелием уже нет?

Пульхр покачал головой.

— Ты сам сказал, что им должно исчезнуть. Извини, но я привык тщательно выполнять то, что мне говорят.

— Жаль. Мне бы хотелось потолковать с ним. Выяснить, не солгал ли он тут. Но теперь, хочешь не хочешь, придется поверить ему.

— Надо ли докладывать об этом Нарциссу?

— Нет. Я думаю, что не надо. По крайней мере, пока.

— Хорошо. Тогда мне лучше вернуться в лес. Проследить, чтобы все было шито-крыто.

Ближе к полудню заспанные, гревшиеся в солнечных лучах часовые заметили выехавшую из леса повозку. Ее сопровождал небольшой отряд хмурых центурионов, и только ражий восседавший на козлах детина бодро насвистывал какой-то мотивчик. Полог повозки, дощатое днище которой было испачкано чем-то темным, мотался на ветерке и позволял увидеть, что в ней валяется несколько кирок и перемазанных в глине лопат.

ГЛАВА 33

Мачта и такелаж отбрасывали четкие тени на залитую послеполуденным солнцем палубу транспортного корабля, на носу которого стоял матрос, промеряющий линем глубины. Судно шло через горловину пролива, и капитан для уменьшения хода приказал команде взять еще пару рифов на парусах. В то время как моряки споро взбирались по веревочным лестницам, Катон с не меньшей резвостью огибал палубные надстройки, гонимый жгучим желанием поскорей перевеситься через борт.

Как только корабль вышел из порта и закачался на мягких волнах, юношу, как и многих его сотоварищей, стало периодически выворачивать наизнанку. Вот теперь и он, обмирая от слабости, отправлял содержимое своего желудка в пенистую бурлящую воду, а Макрон, стоя рядом, с видимым удовольствием жевал сласти, купленные им перед отправкой в портовом ларьке. Не удержавшись от искушения, он предложил пареньку угоститься и, увидев на лице того ужас, довольно заржал.

Когда судно вошло в защищенные от ветра воды, качка, словно по волшебству, улеглась, и Катон, держась одною рукой за штаг, позволил себе оглядеться. Что там ни говори, а флот вторжения имел весьма впечатляющий вид. Мерцающую морскую гладь покрывали сотни судов. Среди них были и могучие боевые корабли, отдраенные до блеска, с грозными зубчатыми надстройками, высящимися над многовесельными бортами, и широкие плоскодонные десантные баржи, способные по мелководью подходить чуть ли не к берегу, а между ними сновало великое множество разномастных суденышек, доставлявших из Галлии снаряжение и провиант.

Легионеры толпились теперь вдоль обоих бортов, глазея на захватывающую дух панораму, а моряки, которым приходилось управляться с медленно двигавшимся на слабом ветру кораблем, угрюмо расталкивали зевак. Но те не спешили убраться с дороги, толкаясь, вытягивая напряженные шеи. Таинственный, окутанный туманами и уже прочно вошедший в римские предания и легенды остров лежал перед ними, и он был совсем не таким загадочным и угрюмым, каким каждый втайне его себе представлял.

Взволнованным взорам завоевателей открывалось обычное побережье — с холмами, лугами, лесами и перелесками, уходящими в дымчатую размытую даль. То здесь, то там пейзаж оживляли маленькие отряды поспешавших куда-то легионеров, а отдаленное облако пыли, указывало направление, по которому в глубь земли бриттов продвигались ударные римские силы.

Впрочем, команда транспорта, забиравшая остатки римлян из Галлии, уже успела оповестить своих пассажиров о том, что высадка первых двух легионов прошла беспрепятственно. И действительно, Катон не видел на берегу ни погребальных римских костров, ни вражеских трупов. Бритты, казалось, решили вообще не давать знать о себе, чтобы не обеспокоить пришельцев. Что удивляло, ибо плохо вязалось с рассказами Цезаря о свирепости обитающих тут племен и о жестоких сражениях на пропитанном кровью песке в багрово-красной пене прибоя. Сейчас тут ничем таким и не пахло: все проходило гладко, как на учениях, устроенных Плавтием в Галлии перед отправкой. Множество римлян и несуществующий враг.

Прозвучала команда, судно изменило курс. Большой парус вздулся под углом к палубе, и теперь нос корабля смотрел в сторону берега, размеченного лениво колыхавшимися флажками. Некоторые когорты Второго легиона уже высадились, группа всадников взбиралась на дюны, за которыми зеленела трава.

«Должно быть, это легат со штабными поехал смотреть, где разбить лагерь, — подумал Катон. — Только вот мне в этом лагере не ночевать». Он уже знал, что входит в состав отряда, которому предстоит отделиться от легиона для выполнения особо важной задачи. Какой задачи, центурион пока не сказал. Юноша покосился на командира. Тот плюнул в воду.

— В конце концов, все не так уж и страшно, а?

— Нет, командир, — ответил Катон. — Вид довольно приятный. Похоже, тут вскоре живописно раскинутся привольные пажити и плодородные нивы.

— Вот как? Паренек, выросший во дворце, разбирается в земледелии?

— Не совсем так, — признался Катон. — По правде сказать, все мои познания почерпнуты из Вергилия, в целом ряде стихов своих воспевающего сельскую жизнь.

— Вот именно, воспевающего, — передразнил Макрон. Много он понимает, твой хваленый Вергилий. Жизнь селянина сурова и тяжела. Привлекательной она кажется только праздным бездельникам, раз в год по обещанию выезжающим за город, чтобы понюхать цветочки в полях. — Заметив, что юноша, покраснев, отвернулся, он ткнул его в бок. — Ну, прости. Я не хотел обижать тебя. Просто душа у меня не на месте. Кое-что не дает мне покоя.

— Что не дает, командир?

— Не обессудь, сынок, но тебе это знать не по чину. Я не имею права ничего говорить, пока мы не отъединимся от легиона. Таков приказ.

— Интересно, чей? — поинтересовался Катон. — Легата, главнокомандующего или Нарцисса?

— Не закидывай удочки, я не скажу ни словечка. Придется тебе потерпеть.

Катон вздохнул и опять стал разглядывать приближающуюся береговую черту, а сам Макрон, насупясь, принялся вспоминать свой разговор с Веспасианом, состоявшийся еще в Галлии, в штабном шатре — при свете единственной масляной лампы и под дробь барабанящего по туго натянутой парусине дождя.

— На обратном пути вам, конечно, не обойтись без повозки.

— Так точно, командир.

— Подбери в обозе то, что тебе подойдет: я прикажу писцу подготовить нужное разрешение.

Веспасиан опустошил чашу и смерил центуриона пристальным взглядом.

— Я полагаю, ты сознаешь важность своей миссии?

— Так точно, командир. Когда речь идет о подобных деньгах, нужен человек, на которого можно полностью положиться.

— Именно, — кивнул Веспасиан. — Но это еще не все. Запомни вот что. Эти деньги — не просто деньги. В них залог идущего процветания Рима под рукой нынешнего императора, отчаянно сейчас нуждающегося в каждом куске золота или серебра. Положение его шатко, в армии собралось слишком много алчных ублюдков, особенно среди преторианцев. Клавдию постоянно приходится платить им за верность. Надеюсь, ты понял меня?

— Так точно, командир.

— Вот почему для нас, а точней для всей империи жизненно необходимо вернуть утраченную казну. — Веспасиан помолчал и с нажимом продолжил: — Люди, которых ты отберешь для выполнения этой задачи, не должны ничего знать. Внутренние враги пока еще очень сильны и не дремлют. Если хоть одно слово просочится не в те уши, ты окажешься не единственным, кто будет стремиться завладеть этим сундуком. А между тем существуют также и местные дикари. Вряд ли тебе очень хочется воевать на два фронта, хотя не исключено, что придется.

— Могу я спросить, с какой стороны ждать опасности, командир?

Веспасиан покачал головой.

— Я подозреваю кое-кого, но в настоящий момент мне нечем обосновать свои подозрения.

— Понятно.

Макрон действительно прекрасно все понял. Ему стало ясно, что у этой миссии есть и побочная цель: выявить, кто именно в легионе является врагом императора. А для этого Макрону и его людям предстоит сыграть роль наживки.

— А как нам быть, если…

— Если?

— Если мы наткнемся на этих людей? Как мне поступить тогда, командир?

— Ты должен поступить так, чтобы мне стало ясно, что я в тебе не ошибся. Со своей стороны обещаю, что, если стоящая перед тобой задача будет успешно разрешена, у тебя не будет оснований жаловаться на неблагодарность командования.

Макрон позволил уголкам своего рта приподняться, показывая, что сказанное пришлось ему по душе. Да и что же во всем этом, собственно, могло бы ему не понравиться? Ведь за некую весьма туманную благодарность он со своим отрядом должен был всего-навсего скрытно от кого бы то ни было совершить путешествие по территории, населенной дикими, враждебными племенами, затем с помощью весьма и весьма приблизительной карты отыскать в трясине остатки век назад затонувшей подводы, извлечь из топи сундук, погрузить его на свою тележку, доставить в расположение легиона и передать лично легату, несмотря возможные происки варваров и противников существующей власти.

— Есть что-то еще, что тебе хотелось бы знать, центурион?

— Только одно, командир. Что будет, если нам не удастся найти эту повозку?

— Даже не думай об этом, — ответил Веспасиан.

— Понимаю, — сказал Макрон.

Легат не был уверен, что его поняли правильно, однако не стал ничего пояснять. Если сундук не будет найден и останется лежать там, где лежит, горстке легионеров, знающих о его существовании, придется исчезнуть. Веспасиан потер лоб.

— Это все, центурион?

Макрон кивнул.

— Тогда ступай, займись подготовкой к походу. Мы теперь встретимся, только когда ты вернешься. Будь осторожен, и… удачи тебе.

— Благодарю, командир.

Капитан приказал убрать последний парус, и судно уже по инерции подошло к мелководью.

— Спустить трап! — прозвучал новый приказ.

Легионеры расступились, и в воду с шумным плеском вошел нижний конец длинного корабельного трапа. Палубную его часть, чтобы она ненароком не соскользнула, закрепили специальными металлическими штырями.

— Вот и все! — Капитан похлопал Макрона по плечу. — Раз-два — и ты уже за морем. Надеюсь, морское путешествие тебя развлекло?

— Все нормально, — ответил Макрон, но без особого энтузиазма. Как и большинство солдат, он считал, что человеку место на суше. Вода может радовать только рыб, разных чудищ и всяких чокнутых дураков. — Благодарю.

— Всегда рад. Уж постарайтесь вздрючить как следует местных.

— Не сомневайся. Мы им зададим.

— А сейчас я был бы признателен, если бы ты побыстрей свел на берег своих молодцов. Мы немедленно отплываем обратно. Сегодня мне еще предстоит переправить сюда лошадей для сирийской когорты.

— Ночью? — удивился Макрон. — А люди толкуют, будто в темное время вас в море не выгнать силком.

— Так оно и есть, — ухмыльнулся капитан. — Силком, точно, не выгнать, но когда есть возможность подзаработать, мы смотрим на это иначе. Так что, будь добр, не тяни.

Макрон посмотрел на ожидавших его приказа солдат.

— Ладно, парни, пошли. Проверьте, чтобы все вещи были при вас, а то эту посудину потом не воротишь.

Легионеры гуськом потекли по сходням вниз, плюхаясь в доходившую им до пояса воду и поднимая над головами свои вещмешки. К тому времени, когда Катон с Макроном добрались вслед за ними до галечной полосы, трап был уже убран, и матросы, отталкиваясь большими шестами, снимали с мелководья корабль.

— Что за спешка? — спросил Катон, кивая на судно.

— Деньги, — лаконично ответил Макрон.

— Всюду деньги! — рассмеялся Катон. — Можно подумать, будто в мире нет ничего более интересного.

— Ничего и нет, — сердито отрезал центурион.

Его суровость задела Катона, но он, подумав, отнес ее на счет волнения. Вторжение есть вторжение, тут все серьезно, нет ничего удивительного, что командиры напряжены. Макрон еще ладно, а в мятежных когортах центурионы тревожатся вдвое сильней. Правда, за несколько недель до отправки бунт как-то сам по себе сошел на нет. Бунт и впрямь утих, ибо, обсуждая выходку вольноотпущенника, солдатам волей-неволей приходилось повторять и то, что он им кричал, и слова его мало-помалу делали свое дело. Кроме того, как и рассчитывал столичный хитрец, в отсутствие подстрекателей брожение улеглось, и обстановка в легионах сделалась близкой к нормальной. Плавтий со своей стороны поручил людям из окружения нашедших убежище при его ставке варварских вождей и царьков распускать слухи о несметных богатствах, ожидающих римлян в Британии. О золоте, серебре, о работящих и крепких невольниках и, конечно, о женщинах, с детства мечтающих, отринув ласки своих косматых невежественных ухажеров, пасть в объятия славных воителей Рима. Что же до самих варваров, то разве их раскрашенные и обмазанные глиной физиономии способны смутить доблестных легионеров? Неодолимое имперское воинство с легкостью сметет их с пути, чтобы затем без помех воспользоваться плодами победы.

Все это вкупе привело постепенно к тому, что в сердца римских солдат вернулись решимость и уверенность в своих силах, а легионы обрели тот боевой дух, что всегда был им присущ и делал их по-настоящему непобедимыми.

Было уже темно, когда бойцы шестой центурии, поставив последнюю палатку, принялись поглощать легкий ужин, состоявший из жидкой ячменной каши и грубого хлеба, испеченного еще в Галлии и уже зачерствевшего. Вокруг костров шло обсуждение хода кампании, основанное на сведениях, почерпнутых, главным образом, из рассказов гонцов и фуражиров, побывавших на передовой. Судя по их словам, до масштабных боевых действий дело пока еще не дошло. Все ограничивалось мелкими стычками между римскими разведывательными отрядами и разрозненными варварскими шайками, причем признавалось, что римская кавалерия на первых порах уступает коннице дикарей. Правда, бывалые легионеры были уверены, что пехота мигом выправит положение. Главное, навязать врагам ближний бой. Их с уважением слушали и согласно кивали, а в палатке центуриона шел совсем другой разговор. Макрон помимо Катона отобрал в свой отряд десять лучших бойцов своей центурии и теперь вполголоса обрисовывал им ситуацию.

— Парни, я знаю, что вы наблюдательны и наверняка заметили, что к нашему легиону подбилось несколько британских царьков, пользовавшихся в последние годы римским гостеприимством из-за маленьких разногласий со своими сородичами.

Солдаты встретили эти слова понимающими смешками. То же самое происходило на всех рубежах великой империи: Рим охотно привечал всякого рода деспотов, изгонявшихся своими соотечественниками, в благодарность за что, однако, требовал от них лояльности и помощи в покорении некогда им подвластных народов.

— И вышло так, — продолжил Макрон, — что один из наших друзей, вождь по имени, кажется, Когидубн, еще в юные годы прибегнул к римскому покровительству, а взамен, по неосторожности, принес клятву в случае расширения границ империи до Британии отдать свою землю со всем ее населением под власть императорского орла. Границы, как видите, расширяются, но Когидубн, по-видимому, позабыл о своих прежних добрых намерениях и теперь пытается отказаться от собственных слов. К несчастью для него, когда он драпал от собственных подданных, повозка с его личным архивом увязла в болоте. А к счастью для нас, лазутчики командующего сумели вызнать, где именно эта повозка находится. Варварские царьки — народ ненадежный, но, заполучив эти документы, Плавтий сумеет заставить Когидубна сдержать свое слово и привести свой народ к покорности Риму. Ибо, вздумай он заартачиться, его соплеменники мигом узнают, что он с потрохами продал их императору еще лет двадцать, а то и тридцать назад. Как видите, это тонкая политическая игра с двойной подстраховкой. — Макрон умолк, довольный своим красноречием и смекалкой. История получилась очень правдоподобной, и, помолчав еще немного для вескости, он сказал: — Но сперва нужно добыть эти документы. В чем, собственно, и заключается наша задача. Гордитесь, парни, из всего легиона для этой цели выбрали не кого-то, а нас.

Один из легионеров вскинулся.

— Командир!

— Да?

— Это что же получается? Нас всего дюжина, а действовать предстоит на вражеской территории? — Солдат выразительно сплюнул. — Варвары прихлопнут нас, как мух, вот и все. Это смахивает на самоубийство.

— Будем надеяться, что только смахивает, — ворчливо отозвался Макрон. — Веспасиан сказал, что, по данным разведки, особой активности варваров вблизи того места не наблюдается. Скорее всего, мы с ними просто не встретимся. Главное — сделать все по-быстрому, не привлекая к себе внимания. Работы тут на день-другой.

Легионер помолчал.

— Когда выступать, командир?

— Как только встанет луна. Разойдись!

ГЛАВА 34

К ночи над землей стал куриться сырой, липкий туман, и ко второй страже лагерь уже окутала тонкая белесая дымка. Водянистые красные пятна походных костров смутно подсвечивали силуэты солдат, перед которыми стояли Вителлий и Пульхр. Трибун вручил Макрону маленькую табличку.

— Это твоя подорожная. Здесь подпись и печать командующего, так что с нашими патрулями у тебя проблем не возникнет. Правда, я сильно сомневаюсь в том, что бритты проявят к этому пропуску должное уважение.

Макрон без улыбки засунул табличку в заплечный мешок. Шутку трибуна он счел неуместной. Нечего всяким штабным бездельникам посмеиваться над парнями, идущими на рисковое дело, возможно на смерть.

— Что ж, центурион, я полагаю, что ты справишься со своей миссией, какой бы она ни была.

Макрон кивнул.

— Желаю удачи.

Макрон отсалютовал и повернулся к солдатам. Все они стояли недвижно, едва прорисовываясь в тумане, и лишь один хлопотал возле мулов. Те, нелегко перенесшие плавание, били копытами и артачились. Макрон хлопнул одного из них по крестцу древком копья. Мул возмущенно фыркнул, однако повозка стронулась с места. Оси ее были тщательно смазаны, так что движение маленького отряда сопровождалось только мягким шуршанием травы под колесами и тихим шелестом людских шагов. Впрочем, все эти звуки тут же глохли в тумане, а позади уменьшались, истаивая, огни костров.

Катону, родившемуся и выросшему в самом великом городе мира, тишина казалась неестественной и гнетущей, его живому воображению в каждом крике совы или шорохе перебегающей тропу мыши мерещились смертельно опасные бритты, только и ждущие случая наброситься на него. Вышагивая следом за центурионом, юноша не в первый раз позавидовал его уверенному спокойствию. Макрон держался так, будто не сомневался в собственной неуязвимости, хотя изобилие шрамов на его физиономии отнюдь не свидетельствовало о том. Маленькая колонна двигалась все дальше и дальше, минуя пикеты. Караульные спрашивали пароль, пропускали идущих и провожали любопытными взглядами мягко катившуюся за ними повозку. Потом пикеты остались позади, а вокруг отряда сомкнулся холодный, густой туман, окончательно поглотивший все звуки.

Один из патрульных, сменившись, все-таки решил доложить о странном отряде дежурному офицеру, а тот, сочтя происшествие чрезвычайным, осмелился обеспокоить легата.

— Двенадцать человек и повозка, говоришь? — раздраженно переспросил заспанный Веспасиан.

— Так точно, командир.

— Это действительно странно. Не похоже на разведывательный патруль.

— Ничуть не похоже, командир. Я тоже так думаю. Послать за ними вдогонку конный отряд?

— Нет, не стоит. Конница сейчас вся в разъездах, так что у нас на счету каждый всадник.

— Понятно. Как же мне быть, командир?

— Занести этот случай в отчет о дежурстве. И до выяснения считать убывших дезертирами.

— Дезертирами? — Глаза офицера растерянно округлились. — Где это слыхано, чтобы кто-либо отважился дезертировать в незнакомой, дикарской стране? Первые же бритты, на которых они наткнутся, изрубят их в клочья.

Холодный взгляд легата придавил его к полу.

— Дезертиры, я говорю. Которых, в случае их поимки, следует привести прямо ко мне. Скрытно и без каких-либо расспросов.

— Есть, командир.

Как только дежурный ушел, Веспасиан сокрушенно вздохнул. Он чувствовал себя виноватым перед Макроном. Эти люди скорее герои, и уж точно не трусы, но если они не справятся с поручением, придется их устранить. Чтобы не допустить распространения слухов о погребенных в трясине сокровищах, годились любые средства. Легат вновь вздохнул. И усилием воли заставил себя выбросить все это из головы. В настоящее время куда большее беспокойство вызывали передвижения бриттов. Еще в ходе высадки сил вторжения Плавтий выслал конные разъезды во всех направлениях, и те, помимо основной армии бриттов, обнаружили побочное скопление вражеских сил, однако густой туман, державшийся всю прошлую ночь и не развеявшийся даже с рассветом, помог этому войску ускользнуть от разведчиков, и попытки опять его отыскать успехом пока что не увенчались. Прошел слух, что во главе исчезнувшей армии стоит Тогодумн, брат предводителя бриттов Каратака, и что он хоть и варвар, но отнюдь не глупец.

Оранжевый рассветный луч внезапно упал на стол, и Веспасиан, подняв голову, увидел, что свет сочится через щель в боковинах. День предстоял нелегкий, но легат твердо решил выбрать минутку и на все корки распечь того разгильдяя, что дал промашку при установке шатра.

Когда отдаленная линия горизонта стала светлеть, Макрон отдал негромкий приказ, и его люди тяжело опустились на землю. Ночной переход и связанное с ним напряжение изрядно всех вымотали, и теперь солдаты радовались заре, разгонявшей постылую тьму. Их уже дважды в абсолютнейшем мраке сгонял с тропы цокот копыт, но кто скакал мимо, римляне или бритты, так и осталось неясным. Когда первые оранжевые лучи солнца упали на усталое лицо жевавшего полоску сушеной свинины Катона, он обернулся к Макрону.

— Далеко еще, командир?

— Вон оно, то болото. — Центурион указал на равнину, залитую молочным морем тумана, из которого то здесь, то там проглядывали вершины холмов.

— Командир, но как мы будем искать там повозку?

— По карте. Главное, найти рощицу, где тропа совсем сузится. Над нужным нам местом должен торчать большой обгоревший пень. Найдем, не так уж это и трудно.

Глядя вниз, на белесую муть, Катон усомнился в словах командира. Далекое болото с холодной сонной апатией ожидало гостей, будя в душе юноши застарелые детские страхи. Безрадостная картина напомнила ему царство мертвых, каким он воображал его, посиживая на коленях отца. Призрачные, смутно различимые тени деревьев порой становились четкими. Это происходило в моменты, когда легкое движение воздуха на миг разрежало туман.

Покончив с едой, Макрон огляделся. Все вокруг выглядело заброшенным и пустым. Слева, до самого мерцавшего вдалеке моря, тянулась равнина, справа темнели грубо расчищенные под пашню участки, смыкаясь с далеким лесом. Бритты не только убрались с пути наступавшей армии сами, но и угнали весь скот, а свои хижины, похоже, сожгли. «Что ж, — решил Макрон, — нам же лучше».

— Эй, бездельники, — проворчал он, вставая. — Есть работенка. Подъем.

Устало поднявшись с земли, легионеры построились. Центурион пошел вперед, они побрели вслед за ним. Спуск тут был довольно крутым, и мулов пришлось взять под уздцы, чтобы те не ударились в бег. Внизу почва сделалась зыбкой, Катон чувствовал, как она колеблется под ногами. Минута-другая, и маленькая колонна углубилась в белесое марево. Воздух тут же сделался влажным, холодным, а солнце теперь лишь угадывалось за непрестанно сгущавшейся пеленой. На ходу все молчали, и тишину нарушало лишь фырканье мулов да чавканье грязи. Тропа прихотливо вилась по болоту, потом ее понемногу сменила неровная гать. Настолько узкая, что повозка то одной, то другой стороной с удручающей регулярностью стала проваливаться в вязкую жижу. Легионерам теперь то и дело приходилось, отложив щиты и копья, лезть в топь и, напрягаясь, вытаскивать притонувшее колесо, чтобы через минуту освобождать из капкана другое. Вскоре все они вымазались в вонючей, липкой грязи и так устали, что, когда гать подошла к небольшому мшистому островку, Макрон решился на краткую остановку. Все тут же повалились на сырой мох, наслаждаясь покоем. Судя по положению смутно сиявшего в вышине бледно-желтого диска, близился полдень, и, поглядев на вымотавшихся солдат, центурион понял, что гнать их дальше не стоит. По крайней мере, пока они не отдохнут, иначе им не удастся извлечь из болота даже собственные зады, а не то что целую долбаную подводу, которая, кстати, должна находиться не так уж и далеко.

Неожиданное просветление воздуха побудило его поднять голову, и он увидел, что солнце наконец стало одолевать туман. То здесь, то там клинки лучей разрывали белесую пелену и в некоторых местах прорубали в ней длинные клинья.

— Катон!

— Да, командир?

— Встанька вон на ту кочку. Погляди, не приметишь ли где хоть одно хреново деревцо.

Он указал на заросший мхом бугорок, и Катон нехотя повиновался. Осторожно задрав правую ногу над кочкой, он стал пробовать, выдержит ли она его вес.

— Поспеши, парень! — с досадой поторопил его Макрон. — Не бабу щупаешь, не тяни.

Разведя руки, Катон оторвал от земли левую ногу и медленно выпрямился. Опора, как ни странно, держала, и он вытянул шею, вглядываясь в болотную даль. Тропа впереди делалась еще уже и, сбежав с островка, исчезала во мгле. Было ясно, что повозку по ней дальше не протащить, однако Макрону это могло не понравиться.

— Видишь что-нибудь, что походит на рощу?

— Никак нет, командир.

— А что вон там?

Макрон указал на открывшуюся в тумане промоину, где что-то чернело.

— Мне не разобрать, командир.

— Ну так протри свои хреновы зенки!

Катон прищурил глаза, но рассмотреть деталей не мог, а промоину вновь стало заволакивать блеклым туманом. Чтобы успеть увидеть хоть что-нибудь, юноша инстинктивно подался вперед и, потеряв равновесие, шлепнулся на тропу с распростертыми, словно крылья, руками. Шлепнулся основательно, так что не сразу смог набрать воздуху в грудь.

— Все в порядке?

Макрон наклонился, чтобы помочь ему встать на ноги.

— Да, командир.

— Знаешь, Катон, — Макрон поджал губы. — Попадались мне на моем веку недотепы, но ты…

— Это не я, командир. Просто опора ушла у меня из-под ног.

— Понятно. Сама ушла, значит.

Макрон повернулся и посмотрел на коварную кочку. Олух ногой сбил с нее полосу мха, обнажив слой трухлявой, покрытой плесенью древесины.

— Видишь, командир? — продолжил задетый за живое Катон. — Тут все прогнило. Вот я и… — Он внезапно осекся, с секунду молчал, потом наклонился и принялся обдирать с кочки мох.

Макрон усмехнулся.

— Ладно. Я тебе верю.

Катон, проигнорировав замечание, продолжал счищать мох. Через какое-то время стало ясно, что под зеленым покрытием прятался насквозь прогнивший пень. Юноша огляделся и на коленях пополз к другой кочке, которую уже много быстрей ободрал, обнажив еще один пень, чуть поуже. Он поднял голову и с торжествующим видом воззрился на центуриона:

— Итак, командир?

— Что итак, дурик?

Конечно, юнец этот отличался от прочих. Он и книжки читал, и мозги у него малость свихнуты, однако подобное поведение даже для него было странным.

— Командир! Неужели не ясно?

— Мне ясно одно: ты окончательно спятил.

— Это пни, командир.

Катон умолк, на его заляпанной грязью физиономии сияла улыбка, и Макрон вновь ощутил себя как бы отцом, взирающим на проделки своего неразумного чада. Он просто не мог злиться на этого дурачка.

— Ну пни, что с того? Вижу, что пни. Похоже, тут латали тропу. Вот и рубили деревья.

— Вот именно, командир. Именно. Деревья срубили. А сколько их было?

Макрон оглядел островок:

— Штук десять, а может, двенадцать.

— Как думаешь, десяти-двенадцати деревьев достаточно, чтобы составить рощицу?

Макрон уставился на юнца, и у него защипало в загривке.

— Ребята! Всем встать!

Легионеры, усталые, грязные, нехотя поднялись.

— Оптион думает, что мы на месте. Начинайте искать остатки повозки.

Легионеры посмотрели на покрытую ряской и зеленью топь и снова воззрились на центуриона.

— Что вылупились, принимайтесь за дело! — прикрикнул Макрон. — Или вы думаете, что эта хреновина сама собой вылезет к вам из воды?

Не дожидаясь, пока его люди сообразят, что к чему, он первым сошел с островка и стал обирать с поверхности топи мох и осоку. Солдаты последовали за командиром, и очень скоро живописное озерцо, мирно поблескивавшее возле тропы, напрочь утратило свой привлекательный вид. Ошметки дерна и комья грязи летели во все стороны, тина липла к рукам, одежде и лицам тяжко ворочавшихся в трясине людей. Солнце уже миновало зенит и стало клониться к западу, так и не сладив с упорно цеплявшимся за болото туманом, а поиски ничего не давали. В конце концов выбившиеся из сил легионеры один за одним выползли на тропу, мрачно оглядывая развороченный торф, медленно погружавшийся в мутную бурую воду. Макрон не только не стал распекать их за самоуправство, но и сам без сил привалился к ободранному пеньку и вопросительно посмотрел на Катона.

— Я ведь не утверждал, что подвода именно тут, — виновато потупился тот. — Я лишь подумал, что она может здесь находиться. Это была догадка, не больше.

— Догадка? — угрюмо проворчал Пиракс. — А совсем недавно ты выглядел таким уверенным в себе, что фу-ты ну-ты!

— Ну, может, я и ошибся, — пожал плечами Катон. — Но куда, спрашивается, эта штука могла задеваться? Дальше нам уже не проехать, а раньше никаких рощиц мы не видали. Вот и выходит, что, как ни крути, а она где-то здесь.

— Но где? — Макрон ткнул рукой в развороченное озерцо. — Уж мы искали-искали.

— Искали, да не нашли. Значит, плохо искали.

— А не послать ли нам ее на хрен? — Пиракс сердито встал. — Послушай, центурион, никакой телеги здесь нет. Это ясно и дураку. Либо мы проглядели нужное место, либо вообще забрели не туда. В любом случае, ковыряться в тине и дальше нет проку. Не лучше ли нам подобру-поздорову отправиться восвояси?

Остальные легионеры поддержали его одобрительным ворчанием.

Макрон вздохнул, выдержал паузу и натужно поднялся.

— Нет, ребята. Во всяком случае, не сейчас. Малый прав. Если эта поганая телега вообще существует, ей негде быть, кроме как здесь. Мы передохнем, а потом перетряхнем это болото как следует. Будем искать до темноты. Вот не найдем, тогда двинем обратно.

Пиракс выругался и сплюнул Катону под ноги, сверля его злыми глазами.

— Эй, парень, — одернул задиру Макрон. — Это мое решение, не его. А сейчас всем отдыхать. Приказ ясен?

Пиракс, насупясь, молчал. Потом разжал кулаки.

— Я спрашиваю, приказ ясен?

— Да, командир.

— Вот и прекрасно. Садись.

Хмуро кивнув, Пиракс опустился на мох. Воцарилось молчание. Легионеры были мрачны. Взгляды, которые они бросали на юношу, не выражали и тени приязни.

Огорченный сгустившейся атмосферой враждебности Катон отошел в сторону и прислонился спиной к косо торчавшей из болота орясине, но та неожиданно повалилась на землю, и он, замахав нелепо руками, едва не упал вслед за ней.

— Катон! — крикнул Макрон. — Ну что там опять? Неужто ты и минуты не можешь продержаться на своих хлипких ножонках? Клянусь, я видывал в стельку пьяных матросов, двигавшихся ловчее, чем ты.

— Прошу прощения, командир. Я думал, что этот ствол меня выдержит.

— Ствол? — спросил Макрон и посмотрел на орясину. — Никакой это, на хрен, не ствол.

Он нагнулся к жердине. Та, покрытая грязью, лишайником и ошметками тины, все равно выглядела слишком уж гладкой для ствола зачахшего деревца, а когда центурион принялся очищать ее, под рукой его что-то блеснуло. Макрон медленно выпрямился.

— Ну, Катон, — сказал он, — может, ты и не самый шустрый малый из новобранцев, но твоя неловкость тебе только на руку. Да, говоря по правде, и нам, дуракам. Ты хоть понимаешь, что это такое?

Катон покачал головой, слегка смущенный тем, что его деревце ухитрилось обрасти железной корой.

— Дышло, вот это что. А раз оно тут, то разумно предположить, что где-то должна быть и подвода. Давай-ка проверим, так это или не так.

Макрон поднял жердину, подергал, покачал вверх и вниз. Было очевидно, что другой, уходящий в воду конец ее прикреплен к чему-то, засевшему в глубине. Он осторожно положил дышло на землю и повернулся к легионерам.

— Ну, парни, вроде бы нам пофартило! Живо вставайте и дуйте сюда. Наш оптион все-таки не дал маху. Правда, я-то ничуть в нем не сомневался. Я всегда говорил, что он у нас — голова!

Устав римской армии приравнивал нападение на прямого начальника к измене присяге, и потому Катон удержался От искушения влепить своему отцу-командиру хорошего тумака.

ГЛАВА 35

Время шло, а обнаружить хоть какие-то признаки исчезнувшего войска Тогодумна так и не удавалось, хотя к конным разведчикам трех легионов присоединились две вспомогательных кавалерийских когорты, и вся окружающая место высадки территория периодически прочесывалась как вдоль, так и поперек. Веспасиану совсем не хотелось покидать укрепленный лагерь в предположительной близости от противника, численность и местонахождение которого оставались загадкой. Последствия неожиданного нападения варваров на растянувшуюся маршевую колонну страшно было себе и представить, а потому он в сложившейся ситуации поручил командование разведотрядами Вителлию, как самому толковому из своих офицеров, но результат его деятельности был пока нулевым.

А между тем Плавтий, безжалостно теснивший противника, поторапливал. Вот и сейчас он прислал очередного гонца с требованием ускорить отправку к передовой Второго и Четырнадцатого легионов — для поддержания инерции наступления.

«Требуется нанести врагу сокрушительный удар, — писал он. — Бриттов надо разгромить, прежде чем они отступят за реку. После этого нам останется лишь разогнать остатки варварских гарнизонов и занять не такие уж мощные укрепления на холмах».

Прочитав это, легат скептически улыбнулся. Командующий почему-то никак не хотел брать во внимание перспективу партизанской войны, а та ведь могла основательно сковать силы римлян и затянуться на годы. Скорый успех кампании был для Веспасиана под огромным вопросом, однако приказ есть приказ. И раз уж Плавтий требует, чтобы Второй легион выступил завтрашним утром, оставалось только надеяться, что он сознает степень риска затеи.

Судя по последним донесениям конной разведки, дороги, ведущие на запад, были чисты, так же как и дороги южного направления, упиравшиеся в обширнейшие, изрезанные озерцами болота. Эти топи, по словам перебежчиков-бриттов, являлись непреодолимым препятствием для сколь бы то ни было существенных войск, ибо пересекавшие их старые гати давным-давно сгнили, а тропы полностью поглотила трясина. Таким образом, потенциальную угрозу мог представлять лишь огромный лесной массив, перекрывавший маршрут движения легиона, однако бриттами вроде бы не пахло и там.

Солнце уже опускалось в колышущиеся волны тумана, когда горстка легионеров добралась до затонувшей подводы, пробившись сквозь торф, тину и пласты древесной гнили. Солдаты, устало ворочавшиеся в вонючей жиже, осознав, что трудились не зря, воодушевились и с новым приливом энтузиазма принялись вытаскивать сундук на твердую почву. Правда, он оказался много тяжелее, чем думалось, и все норовил ускользнуть обратно в топь, однако упорство людей победило. С массивной, окованной железом укладки наспех смахнули грязь и обнаружили, что она целехонька, плотно закрыта и даже заперта на замок.

— Хорошо, парни, но время не ждет. Мы должны погрузить эту штуковину на наш возок и отвезти в расположение легиона.

Катон посмотрел вверх, на небо.

— Скоро стемнеет, командир. Мы не сможем вернуться засветло.

— Пожалуй, да. Но, по крайней мере, выберемся из этой трясины. — Макрон первым взялся за одну из железных ручек. — Ну! На счет три.

Двенадцать человек, кряхтя от напряжения, совместными усилиями затолкнули сундук на заскрипевшую под его весом тележку и, тяжело дыша, привалились к ее бортам. Катон чувствовал дрожь во всем теле и такое изнеможение, какого еще не испытывал никогда. Руки, ноги, спина — все нестерпимо болело. Глядя на лица товарищей, юноша понял, что совершенно вымотаны и они и что вряд ли у них хватит сил выбраться из болота до наступления ночи.

Макрон положил руки на мокрую крышку. Он тоже смертельно устал, но ощущал удовлетворение от сознания успешно выполненной задачи. Когда этот долбаный ящик окажется у легата, можно будет надеяться, что он, легат, не забудет центуриона, руководившего операцией, и замолвит за него словечко в нужный момент. Храбрость и воинское умение давали возможность простому солдату выбиться в командиры среднего ранга, но, чтобы подняться выше, требовались либо исключительная изворотливость, либо чье-нибудь покровительство. Хорошо зная себя, Макрон понимал, что первого у него нет и в помине, зато второе, похоже, ему теперь обеспечено. И он любовно огладил сундук.

— Молодец, центурион! — прозвучало из сгущавшихся сумерек и тумана.

Макрон мигом развернулся, рука его инстинктивно скользнула к рукояти меча. Остальные легионеры присели, торопливо нашаривая оружие и щиты.

Медленно выступившая из дымки фигура обрела очертания трибуна Вителлия. Облачение воинов, за ним маячивших, было сирийским, и Катон, прохваченный холодком узнавания, медленно вытащил меч. Далее в полумгле угадывались лошадиные морды, а через миг чуть в стороне от них вырос насмешливо ухмылявшийся Пульхр.

Вителлий остановился в десяти шагах от повозки.

— Я так понимаю, это и есть тот сундук, за которым тебя посылали?

Макрон, еще не оправившийся от потрясения, вызванного неожиданным появлением трибуна, нахмурился и промолчал.

— Ну что, центурион? Это тот самый сундук?

— Так точно, командир. Но…

— Ты прекрасно справился с поручением. Поздравляю.

— Благодарю, командир.

— А находку твою я сейчас заберу. Ее необходимо срочно доставить легату. — Трибун повернулся к сирийцам. — Эй вы, там. Идите сюда! — Подойдя к повозке, он с улыбкой притронулся к сундуку. — Ты, должно быть, устал, как и твои люди. Думаю, вам только в радость избавиться от этого бремени. Отдохните как следует, а потом возвращайтесь в расположение легиона. Уже налегке.

Макрон кивнул, в то время как мысли его вертелись в поисках выхода из ситуации. Упускать добычу, а с ней и заслуженную награду ему никак не хотелось. Да и вообще, было во всем этом что-то подозрительное.

— Командир, мне приказано передать сундук лично легату.

— Я знаю. Но приказы здесь отдаю теперь я.

— Легат вполне конкретно высказался на этот счет.

— Ты сомневаешься в моих полномочиях, центурион? — холодно осведомился Вителлий. — Я говорю тебе, что получен новый приказ. Ты должен передать сундук моим людям, понятно?

Макрон скрипнул зубами. Что ж это получается: он добыл сокровище, а пенки намеревается снять штабной хлыщ?

— Командир, вели своим людям держаться подальше от нашей повозки, — тихо произнес он.

— Что?!

— Скажи своим людям, чтобы не двигались. Сундук мы не отдадим.

— Центурион. — Вителлий с явным усилием взял себя в руки. — Ни ты, ни я ничего тут поделать не можем. Я действую по прямому приказу Веспасиана.

— А я получил приказ от Авла Плавтия, — не дрогнув, солгал Макрон. — И не отдам сундук, пока я с ним не увижусь.

Взгляды трибуна и центуриона скрестились, а сирийцы замялись, не зная, как быть. Напряженность росла, потом Вителлий холодно усмехнулся:

— Ладно, центурион. Пусть все остается как есть, но знай, что ты в скором времени о том пожалеешь. Клянусь тебе, пожалеешь… дай срок.

Трибун повернулся и пошел к своим людям, но не прямо, а странным образом забирая чуть вбок. Катон, заметив это, насторожился, а подозрительное шевеление полускрытых туманом фигур обеспокоило его еще больше, и, когда Вителлий, покинув пространство между сирийцами и повозкой, резким движением намотал на руку полу плаща, он закричал:

— Тревога! Ложись!

Легионеры, привычные к повиновению, незамедлительно попадали наземь, а сам юноша бросился на Макрона и сбил его с ног. В то же мгновение в воздухе свистнули стрелы. Одна из них с отвратительным чмоканьем вонзилась в горло замешкавшегося солдата. Тот упал на колени, захлебываясь кровью и отчаянно пытаясь вырвать из кадыка оперенное древко. Две следующие стрелы умертвили его, угодив в лицо и грудь.

— За повозку! — крикнул Макрон. — Все за повозку!

Легионеры и без команды уже заползли за прикрытие, ограждающее их от дождя стрел. Двое были ранены и, шипя от боли, дергали древки.

— Оставьте их! — буркнул Макрон. — Обломайте, и все тут. Жала зазубрены, выйдут лишь с мясом. Пусть лучше с ними разберется хирург.

«Если мы до него доберемся», — добавил он про себя, ибо положение осложнялось.

Сирийцы рассредоточились, стараясь, насколько позволял островок, обойти повозку с боков. Легионеры, сбившись в плотную кучку, спешно передавали на фланги щиты и вскоре были защищены от смертоносного ливня. Впрочем, одна из стрел нашла все же цель, ранив в ногу соседа Катона.

— Какого черта они это делают? — спросил Пиракс. — Что такого в этом долбаном сундуке, из-за чего свои бьют своих же?

— Сколько их там? — спросил Макрон. — Кто-нибудь разглядел?

— Я насчитал восьмерых, — ответил Катон. — Вителлий, Пульхр и шестеро сирийцев.

— Тогда силы у нас равные. Можно в броске попробовать смять их.

— В броске? — переспросил потрясенный Пиракс. — Командир, да они перебьют нас раньше, чем мы до них добежим.

— Не перебьют, если у них кончатся стрелы.

— Мы не продержимся так долго.

Неожиданный дикий рев прервал перепалку. Одного из мулов ранили в бок, и теперь он ревел от боли и бился, вскидываясь на дыбы. В какой-то миг казалось, что животное в панике утащит повозку, лишив легионеров укрытия, но второй мул, похоже, оцепенел от страха. Он словно врос в землю, тараща испуганные глаза, и повозка осталась на месте.

— Осторожней, глупцы! — крикнул из тумана Вителлий. — Вы перебьете животных. Я вам приказываю, цельтесь только в людей!

— Ай, молодец, — ожесточенно прохрипел Макрон, вслушиваясь в несмолкаемый стук стрел. Поймав взгляд Катона, он большим пальцем ткнул в атакующих. — Что-то мне стали надоедать эти сирийцы. Пора бы и нам что-нибудь предпринять.

— Немного погодя, командир, — отозвался Катон. — Лучше выждать, чтобы несколько уравнять наши шансы.

Стрелы продолжали лететь, но уже не так густо: сирийцы начали их беречь. Они все пытались подобраться к легионерам поближе и бить прицельно, однако болото не позволяло им взять повозку в кольцо. Солдаты в свою очередь, сомкнули щиты, сводя к нулевой результативность обстрела. Становилось ясно, что между враждующими сторонам достигнуто некое равновесие: сирийцы не могли расстрелять легионеров, а те, свою очередь, не решались их атаковать. Конечно, стрелки имели возможность перейти в наступление, однако ближний бой с равным по силам противником им вовсе не улыбался, а потому ситуация заходила в тупик.

Неожиданно стрельба прекратилась. Легионеры притихли, гадая, что замышляют враги.

— Макрон! — позвал Вителлий. — Макрон! Ты еще жив?

— Так точно, командир! — отозвался центурион машинально.

— Хорошо. Так вот, послушай меня, Макрон. В конечном счете сундук все равно достанется мне. Вы в ловушке, и вам из нее не выбраться. Я послал за подкреплением, так что ваша гибель только вопрос времени. Я вполне могу дождаться подмоги, держа вас под прицелом, но если ты оставишь сундук, то, так и быть, позволю тебе уйти.

— Хрена лысого, командир! — крикнул Макрон в ответ. — Если ты хочешь заполучить его, то приди и возьми. А нет — убирайся.

— Послушай меня, центурион! Если я, по твоей милости, потеряю здесь время, пощады не будет никому. Ни тебе, ни твоему сброду. Перебьем всех до единого. Лучше отдай сундук, и все вы останетесь живы. Даю слово, что отпущу вас!

— Слово? — Катон поднял брови. — Он явно держит нас за дураков.

— Держит, — кивнул согласно Макрон. — Для этих штабных все мы — быдло.

— Макрон! — крикнул трибун снова. — Поговори со своими людьми, я дам тебе время. Пусть выберут, что для них лучше — неизбежная смерть или возможность подобру-поздорову уйти восвояси.

Макрон повернулся к легионерам.

— Ну?

— Он все равно никого не оставит в живых, — ответил за всех Пиракс. — Что бы мы ни решили.

— Ты прав, — кивнул Макрон. — Так что же нам делать? Атака исключается?

— Если только мы не ударим с двух сторон, — сказал вдруг Катон.

— И как, спрашивается, это устроить?

Катон перекатился на спину и приподнялся на локтях, потом подбородком указал на болото.

— Кому-то из нас, троим или четверым, надо доползти до воды. Трава тут высокая, да и туман, так что это возможно. Потом вплавь, по широкой дуге надо обогнуть островок и выбраться в тылу у сирийцев. Думаю, они растеряются, когда на них кинутся с двух сторон, и чуть замешкаются со стрельбой, а это нам и надо. — Катон умолк, но увидел, что остальные продолжают смотреть на него, и виновато прибавил: — Это все.

— Это весь план?

Катон кивнул.

— Ну, на худой конец, и он сгодится. Похоже, нам остается либо сделать, как ты предлагаешь, либо полечь тут костьми. — Макрон оглядел уцелевших бойцов. — Значит, так, оптион. В обход пойдешь ты и возьмешь с собой Пиракса, Лентулла и Пизона.

Катон смущенно замялся.

— Прошу прощения, командир, но вести людей придется кому-то другому.

— Почему?

— Я не умею плавать.

— Ты ведь сказал, что умеешь. Легату. В тот вечер, когда поступил в легион.

— Боюсь, командир, что я несколько преувеличил.

— Сбрехнул, ты хочешь сказать?

— Так точно. И ужасно об этом жалею.

Макрон окинул его хмурым взглядом.

— Да, оптион, это и вправду ужасно. А знаешь, почему? Потому что теперь в эту хренову топь придется лезть мне.

— Виноват, командир.

Макрон отстегнул застежку плаща и кивком велел остальным сделать то же. Лентулл, Пиракс и Пизон проверили крепление мечей и кинжалов, затем вслед за своим командиром поползли попластунски к воде, соскользнули в нее и растворились в тумане. Катон, рискнувший выглянуть из-за колеса, убедился, что у сирийцев все тихо. Они оставались там, где и были, а чуть поодаль высилась безошибочно узнаваемая фигура Вителлия. Бочкообразный, приземистый Пульхр присматривал за лошадьми. Тут над ухом Катона просвистела стрела, и он счел за благо снова нырнуть в укрытие. Раненых уже обложили щитами. Трое невредимых, готовых к атаке легионеров припали к земле, сжимая мечи. Время, казалось, остановилось, но сумерки ощутимо сгущались, и Катон поневоле задумался, куда же запропастился центурион.

Затем Вителлий пошевелился и нетерпеливо окликнул:

— Эй, Макрон! Твое время вышло. Отдай сундук. Или умри.

Катон оглянулся на сотоварищей.

— Эй, центурион!

— Скажи ему что-нибудь, — прошептал один из легионеров.

— Что? Что сказать? — беспомощно пискнул Катон.

— Да что угодно, дурень несчастный!

— Молчишь? — сердито спросил Вителлий. И заключил: — Похоже, ты выбрал смерть. Ну так и подыхай, как собака!

В то же мгновение за спинами лучников раздался яростный боевой клич. Макрон и три его пехотинца устремились в атаку. На долю секунды этот крик ошеломил и Катона, но он моментально опомнился, вскочил и с диким воплем бросился на ближайшего из сирийцев. Тот, увидев мчавшегося к нему легионера, выронил лук и принялся торопливо вытаскивать из-за пояса кривой тесак. Однако спешка сослужила ему дурную службу: тесак, вывернувшись из руки, упал в грязь, и безоружный сириец, сноровисто развернувшись на пятках, кинулся наутек. Катон попытался достать его длинным выпадом, но лишь пропорол ему ягодицу. Беглец заорал и прибавил ходу, огибая своих товарищей, падающих под ударами римских мечей.

Раздосадованный тем, что его враг удрал, Катон резко повернулся, ища взглядом другого противника, и увидел Пульхра, подсаживавшего трибуна в седло.

— Эй! — закричал он. — Все к Вителлию! Быстро! Иначе он удерет!

Не дожидаясь подмоги, юноша бросился к Пульхру. Тот обернулся, с немыслимой быстротой обнажил свой клинок и направил его острие в горло летевшего на него идиота. Катон, вмиг осознавший, что гибель неотвратима, обмер от ужаса и вдруг почувствовал, что обе ноги его разъезжаются в луже грязи. Потеряв опору, он упал на колени, счастливо поднырнув при этом под меч перуджийца, и сам нанес встречный удар вверх, в непомерно широкий живот. Инерция швырнула его Пульхру под ноги, и они оба покатились по мокрой траве. Катон удерживал меч, сколько мог, однако, высвободившись, увидел, что крови на лезвии нет. Меч не пробил металлические пластины нагрудника, но все же удар был так силен, что вышиб из груди Пульхра весь воздух, и тот сейчас корчился, пытаясь вздохнуть.

Катон пополз к врагу в намерении прикончить его, но тут над ним что-то свистнуло, и он, вскинув глаза, увидел Вителлия, второй раз заносящего меч для удара сплеча. Юноша едва успел вскинуть свой меч и отбить смертоносный клинок.

— Ко мне! На помощь! — завопил он во все горло.

Вителлий, сообразив, что достать юнца с седла не удастся, вздыбил коня. Миг — и сверкающие подковы раздробили бы юноше череп, но тот увернулся и получил скользящий удар бабкой в бок. Всадник выругался, пришпорил коня и, прорвав на всем скаку редкую цепь легионеров, исчез в сгущавшемся мраке. Макрон поспешно подбежал к оптиону и рывком вздернул его на ноги.

— Ты в порядке?

— Буду… когда отдышусь. Мы с ними покончили?

— Почти. Пятерых уложили, трое удрали. Лучник, штабной ублюдок и его прихвостень. Жаль.

Катон оглянулся. Пульхра нигде не было видно. Он набрал в легкие побольше воздуха и осторожно ощупал грудь. Ушиб болел, но, похоже, все было в порядке.

— Да, командир. Что будем делать теперь?

— Если ты насчет пеших засранцев, то гоняться за ними нет смысла. Нам надо убираться отсюда, и как можно скорей. Пока трибун не вернулся с еще большим отрядом. Тогда нам уж точно конец.

Легионеров подгонять не пришлось, они тут же занялись делом и впрягли в повозку четырех захваченных лошадей. Остальных и здорового мула привязали сзади, а задетое стрелой и громко ревущее от боли животное Макрон отвел к краю трясины, перерезал ему горло и столкнул в топь. Погрузив раненых на повозку, маленький отряд выступил в обратный путь. Стало совсем темно, но идти все равно было легче, ибо, когда колеса соскакивали с гати, лошади этого даже не замечали, размеренно продвигаясь вперед. Наконец болото кончилось, тропа пошла в гору, но, когда над туманом стал вырисовываться гребень холма, сзади послышался топот копыт.

— Стой! — приказал негромко Макрон. — Всем взять щиты и копья! За мной!

Он быстро отвел людей шагов на двадцать назад и приказал им рассредоточиться. Все затаились. Катон припал всем телом к земле и застыл, слишком усталый, чтобы задумываться, кто это может их нагонять. Спустя несколько мгновений из тумана появилась фигура всадника, легким галопом скакавшего прямо в ловушку.

— Вперед! — крикнул Макрон, и восемь теней выпрыгнули из травы, окружив верхового.

Напуганная лошадь вскинулась на дыбы, всадник, чтобы не упасть, натянул поводья, но прежде, чем он успел сообразить, что к чему, Макрон подскочил к нему, ударил в лицо и за ногу сдернул на землю.

— Вот это да! — рассмеялся он. — Ни хрена себе, номер? Давно не виделись, командир. Я рад нашей встрече.

Вителлий кулаком вытер окровавленный нос. — Убери от меня руки, центурион!

— Убрать? От тебя?

— Убери руки и не смей меня задерживать. Мне необходимо вернуться к легату.

— Послушай, ублюдок, если ты полагаешь…

— Нет времени спорить! — крикнул Вителлий — По этой тропе пробирается целое войско британцев. Я чуть было не наткнулся на них. Не думаю, что меня кто-то заметил, но в любом случае движутся они быстро. И очень скоро появятся здесь.

— Врет он все, командир, — пробурчал Пиракс. — Прикончи его, и пойдем дальше.

— Постойте! — вмешался Катон. — Мы должны его выслушать.

— С какого хрена? — Пиракс занес меч.

— Опусти меч, солдат! — рявкнул Макрон. — Я кому говорю! А ты, недоносок, повтори, что сказал!

— Парни! — взмолился Вителлий. — Сейчас не до счетов. Пожалуйста, отпустите меня. На нас идет армия Тогодумна! Если легион будет застигнут врасплох, падут тысячи наших.

— Наших! — Пиракс плюнул трибуну в лицо. — Наши своих, на хрен, не убивают.

Воцарилась напряженная тишина. Вителлий стоял на коленях. Макрон, забравший в кулак ворот его плаща, колебался.

— Если там и вправду вражеская колонна, — тихо произнес Катон, — легата необходимо предупредить.

— Да нет там никакой долбаной колонны! — заявил Пиракс, в сердцах пристукнув копьем. — Этот подонок просто хочет спасти свою шкуру.

— Зачем же тогда он поехал обратно?

— Заблудился, дорогу потерял. Да мало ли что? Больно нам надо в том разбираться. — Пиракс повернулся к Макрону. — Командир, давай прирежем его. Путь неблизкий, а все мы устали.

Несколько мгновений Макрон молча с нескрываемым отвращением смотрел на трибуна, затем резкой затрещиной опрокинул его в дорожную грязь.

— Скачи, скотина, предупреди легион. Но не надейся, что все случившееся сойдет тебе с рук. По возвращении я доложу от твоих кознях легату. Бьюсь об заклад, ему будет интересно узнать, с чего тебе вздумалось завладеть тем, что мы тут отрыли? А теперь убирайся! Не мешкай, пока я не передумал.

Вителлий поспешно поднялся на ноги, запрыгнул на спину лошади, ударил ее в бока каблуками и растворился в ночи.

— Ну что ж, нам тоже пора, — буркнул Макрон. — Ждать тут нечего. Особенно если он сказал правду.

— Как же, сказал, — саркастически хмыкнул Пиракс.

— Ты не согласен с моим решением? — холодно осведомился Макрон.

— Я говорил и говорю: его надо было прикончить.

— Когда обращаешься к центуриону, солдат, изволь добавлять «командир»!

— Тихо! — Катон вскинул руку. — Дайте послушать!

Маленький отряд замер, напряженно прислушиваясь. Первое время тишину не нарушало ничто, потом ночь прорезало конское ржанье. Оно повторилось, затем отчетливо щелкнул кнут, и кто-то выбранился по-кельтски.

Все это доносилось с болота.

И отнюдь не с далекого расстояния.

ГЛАВА 36

Было ясно, что бритты настигнут их прежде, чем они успеют перевалить через гряду. Понимая, что оторваться от противника почти невозможно, Макрон лихорадочно завертел головой, и вдруг в душе его шевельнулся слабый проблеск надежды.

— Туда! — Он вытянул руку, указывая налево. В смутном свете новой луны овраг, заполненный ночным туманом, выглядел не очень приветливо, но на другое укрытие рассчитывать на приходилось.

— Туда! Шевелитесь! Живей!

Легионеры, взяв лошадей под уздцы, повели их по склону к лощине. Макрон отходил последним, наспех маскируя следы, промятые в мокрой земле колесами тяжело груженной повозки. Удавалось ему это плохо, а враг был уже рядом. Оставалось только молиться и надеяться, что в темноте эти вмятины не бросятся бриттам в глаза. Тем временем солдаты чуть ли не на руках спустили повозку в овраг. Макрон проводил ее взглядом.

Овраг был глубоким, и плотный туман поглотил маленькую колонну. Наказав остальным следить за тем, чтобы животные и раненые вели себя тихо, Катон взобрался по склону.

— Нам повезло, командир, — сказал он Макрону. — Когда мы спускались, повозка едва не опрокинулась.

— Правда? — Макрон, не удержавшись, зевнул и лег на живот, подперев подбородок руками. — Не поднимайся, не шевелись, вообще ничего не делай… совсем ничего. Жди приказа.

Катон нервно кивнул и припал к земле, стараясь не шевелиться. Медленно потекли томительные минуты. Неожиданно — всего в ста шагах — в ночной мгле заскользили смутные тени. Это были всадники — целый кавалерийский отряд, что удивило Катона. «Странно, — подумал он, — ведь Цезарь писал, будто британские варвары предпочитают коннице колесницы. То ли великий полководец ошибся, то ли за сотню лет туземцы сумели обзавелись такого рода войсками». Всадники между тем растеклись по обе стороны от тропы, медленно двигаясь к гребню. Один из левофланговых разведчиков проехал шагах в двадцати от лежащих. Те, не дыша, замерли в ожидании крика. Но никакой тревоги поднято не было. Разведывательный отряд, не задерживаясь, скрылся из виду, а через какое-то время снизу донеслось негромкое звяканье, и на тропу вылилась, а потом рекой зазмеилась по склону темная масса воинов и колесниц. До ушей затаившихся римлян долетали обрывки чужой речи, и Катон поймал себя на том, что она ему кажется благозвучней германской, хотя никакой особенной радости ему это открытие не принесло.

Прозвучала отрывистая команда, и все разговоры смолкли. Из тыла вверх вдоль колонны пронеслась колесница. Обогнав войско, она исчезла за гребнем, и по линии тут же прокатился смешок, затем разговоры возобновились.

Казалось, потоку воинов не будет конца. Голова колонны давно перевалила через гряду, а из болота изливались все новые и новые толпы. Лишь когда арьергард войска варваров пропал из глаз, Катон осмелился заговорить.

— Как ты думаешь, командир, сколько их? — прошептал он еле слышно, все еще опасаясь, что враг ушел недостаточно далеко.

Макрон посмотрел на камешки, лежавшие у него на ладони.

— Скажем, где-то двадцать когорт, то есть…

— Девять тысяч! — присвистнул Катон.

Макрон произвел в уме вычисления и кивнул.

— Более чем достаточно, чтобы Веспасиану было о чем беспокоиться. Не говоря уже о колесницах. Если эта орава обрушится на легион…

— Выходит, Вителлий не врал?

— Да, — просто ответил Макрон. — Не врал. Послушай, нам надо двигать отсюда. И налегке, учитывая, что теперь между нами и легионом этакая прорва туземцев. Надо бросить повозку, зарыть сундук, сесть на лошадей и попытаться, обогнув варваров, добраться до наших.

— Зарыть сундук? После всего, что с нами было?

— Ты хочешь попасть в плен? Или, хуже того, вместе с нашей находкой?

— Никак нет, командир.

— Ну тогда нам придется оставить ее здесь, чтобы потом вернуться за ней. Если, конечно, будет кому возвращаться.

Осознав, что его лошадь вконец выбилась из сил и вот-вот падет, Вителлий свернул с тропы и спешился в тени старой рощи. Полузагнанное животное всхрапывало, втягивая в себя ночной воздух, а он заходился от гнева. Подумать только, этот сундук был у него почти что в руках. Крепкий, вместительный, полный несметных богатств. Неисчерпаемый кладезь средств для подкупа и сенаторов, и солдат. Даже преторианских гвардейцев. Взять хоть Пульхра. Он тоже преторианец, но при звоне золота забывает о каких-либо принципах. Правда, много берет. Зато сирийцы не торговались. Стоило Вителлию выдать себя за друга Скрибониана, и они без вопросов повиновались ему.

Поразительно все-таки, что делает с людьми алчность. Ведь не прошло и полугода с тех пор, как он, Вителлий, был верным слугой императора. Настолько верным, что в его благонадежности не усомнился даже такой тертый калач, как Нарцисс. Однако стоило вольноотпущеннику поведать знатному, но не очень богатому римлянину о сокровищах, затонувших в трясине британских болот, как в том тут же зашевелились тщательно подавляемые амбиции, подвигнув его взлелеять в себе коварный и, казалось, беспроигрышный план. Ведь вся эта история с возвращением клада в императорскую казну должна была косвенным образом стать проверкой добропорядочности Веспасиана, и именно Вителлию вменили в обязанность наблюдать за легатом, дабы вмешаться, когда тот решится на бесчестный и пагубный шаг. Веспасиан, правда, вел себя безупречно, однако это не мешало трибуну слать Нарциссу чернящие его донесения, чтобы, когда сундук пропадет, у царедворца не оставалось сомнений, кто в том виноват. Веспасиан, таким образом, попадал в капкан, из какого не выбираются, сам же Вителлий, завладев казной Цезаря, рассчитывал до поры затаиться, чтобы потом постепенно начать расчищать себе путь наверх.

Это был превосходный план, и вдруг все пошло прахом!

В приливе злости Вителлий площадно выбранился, но тут же опомнился и встревоженно огляделся по сторонам. Кажется, все было спокойно. Трибун вздохнул. Мало того что он потерпел неудачу, так еще и виновники его провала остались в живых. Как только этот чокнутый центурион со своим недоделанным оптионом вернутся в лагерь, он будет разоблачен. Одна надежда, что они не вернутся. И, надо сказать, на то есть шанс. Возможно, бритты уже настигли повозку и перебили сопровождающих. Впрочем, нечего тешить себя пустыми надеждами. Макрон, скорей всего, извернется. Он отважен, хитер, удачлив и вряд ли даст так просто себя укокошить. Трибуну вспомнился горящий германский поселок и истекающий кровью центурион. Вот незадача. Ведь мог же проклятый варвар нацелить копье чуть выше, так нет.

Пока трибун терзал себя этими размышлениями, его лошадь пришла в себя и теперь с довольным видом пощипывала траву под развесистым дубом. Неожиданно она дернула ушами, вскинула морду и насторожилась. Заметив ее волнение, Вителлий положил ей руку на холку. Лошадь вздрогнула.

— Что с тобой, девочка?

Кобыла раздула ноздри и, прядая ушами, попятилась. Вителлий проследил за ее испуганным взглядом и увидел приближавшихся к нему всадников. С бьющимся сердцем, он попытался вспрыгнуть на лошадь, но та отскочила и громко заржала.

— А, чтоб тебя!

Рванув поводья, трибун взлетел в седло и, ударами каблуков послав дурочку с места в галоп, понесся прочь от расплывчатых силуэтов, бесшумно скользящих по залитому лунным светом пространству.

Панический страх и желание жить овладели им в такой степени, что он выбрал не то направление и теперь удалялся от своего легиона. «Ладно, — мелькнуло на задворках сознания, — в конце концов, наплевать». Можно догнать Четырнадцатый легион, движущийся сейчас на соединение с Плавтием. Пусть Веспасиан сам разбирается с вражеским войском, а он, Вителлий, поведет себя героически как-нибудь в другой раз.

Римские кавалеристы подскакали к дубу, где только что кто-то скрывался, и прислушались к стремительно удаляющемуся стуку копыт.

— Вот хренов вояка, — пробормотал один из них. — Похоже, наш. Мне, по крайней мере, так показалось.

— Какой-нибудь тупицагонец? — предположил декурион. — Сбился небось с пути.

— Может, догнать его, командир?

Декурион, подумав, покачал головой.

— Нет. Не стоит. Если он наш, то вскоре опомнится и отыщет дорогу.

— А если он варвар? А, командир?

— А если варвар, то ему повезло. Мне неохота гонять вас по буеракам. Мы и так уже умотались. Пора возвращаться.

Декурион поморщился, развернул эскадрон и поскакал впереди всадников, хмуро прикидывая, что скажет Веспасиану. Обнаружить какие-либо признаки вражеских сил так и не удалось. По правде говоря, декурион вообще сомневался в реальности этого варварского войска, якобы пытающегося устроить легиону засаду. Он устало пожал плечами, подумав, что вся эта кампания вообще оборачивается сплошным разочарованием: ни тебе врага, ни добычи, ни женщин. Рассчитывать было не на что, и приходилось смириться с фактом, что Плавтий разгромит туземцев задолго до того, как Второй легион хоть каким-нибудь краешком сунется в дело.

«Стыд и позор, — подумал декурион. — Славная маленькая битва была бы сейчас очень кстати. Награды, надежда на продвижение за счет командиров, вздумавших проявить избыточный героизм. Но, — вздохнул он, — никакого сражения не предвидится, ибо им в многочасовом кружении по окрестностям так и не встретился ни один долбаный бритт».

Для маленького отряда легионеров ночной переход обернулся сущей мукой. Легконогие сирийские кони, идеальные для внезапных наскоков, капризничали, отказываясь нести на себе более одного седока. В конце концов, утомившись от ругани и понуканий, Макрон приказал людям спешиться, оставив на лошадях только раненых. Легче стало не только животным, но и солдатам. Шагать им было много привычнее, чем болтаться в седле.

Макрон вел свой отряд практически наугад, стараясь забирать ближе к морю. Так было больше надежды обогнать варваров, к тому же, при известном везении, на них мог наткнуться римский конный патруль. Они должны теперь рыскать повсюду, ведь Вителлий, надо думать, успел добраться до лагеря и поднял тревогу, так что хитрецы дикари никого уже не застигнут врасплох. Это успокаивало, но, с другой стороны, Макрон понимал, что трибун сейчас не сидит сложа руки, а всемерно пытается очернить своих обличителей. Кто его знает, какой оборот теперь примет дело? Зря, нет, все-таки зря он его отпустил. Конечно, подлеца следовало прирезать, а труп утопить, это разом решило бы многое. Центурион досадливо крякнул. И вообще, как Вителлий пронюхал о сундуке? Веспасиан уверял, что вся эта история — тайна, доверенная лишь узкому кругу лиц. Трибун не входил в этот круг, однако не только проведал о миссии уходящего в ночь отряда, но и ухитрился нанять банду приспешников, чтобы этот отряд перебить. Надо думать, тех самых сирийцев, что напали на центурию по дороге в Гесориакум. Кто-то явно вел тонкую, сложную игру, и создавалось неприятное ощущение, что он, Макрон, всего лишь мелкая нитка в огромном клубке интриг.

Центурион усилием воли заставил себя выбросить из головы эти мысли. Сейчас не время на что-либо отвлекаться, сейчас главное — доставить своих людей в часть. А они, Макрон это видел, вымотались до крайности. Чтобы провести их по вражеской территории, необходимо постоянно быть начеку. То есть иметь ясную голову, острый взор и чуткий слух. Думая так, центурион пошатнулся и почувствовал, что его поддержала чья-то рука.

— Осторожнее, командир! — прошептал Катон. — Ты чуть было не упал. Тебе нужен отдых.

— Нет, я в порядке.

— Командир, ты можешь сесть на лошадь и подремать, а я поведу ее в поводу.

— Я сказал, нет. Нельзя!

Макрон хотел объяснить, что такой поступок позорен для командира, но язык во рту не ворочался, и он ограничился тем, что оттолкнул от себя несмышленого оптиона и попытался ускорить шаг.

Всю ночь маленькая колонна плутала по окутанной мглой холмистой равнине. Привал делать не решались из опасения, что все тут же уснут. Люди плелись и плелись, пока с первыми лучами рассвета не поднялись на вершину очередного холма и не увидели в отдалении множество светящихся точек, являвшихся, разумеется, не чем иным, как кострами римского легиона. Несмотря на ранний час, лагерь был весь в движении.

— Похоже, мы как раз вовремя, — устало ухмыльнулся Макрон. — Они вроде как готовятся выступать. Веспасиан всегда был ранней пташкой. Так что никакого отдыха для нас не предвидится.

Катон улыбнулся Макрону.

Однако тот уже отвернулся и как завороженный глядел в сторону дальнего леса, смыкавшегося с дорогой, по которой должен был двинуться легион. Солнце еще не коснулось деревьев, однако к их темной зубчатой линии тянулась другая тень. Черный поток людей, лошадей, колесниц вливался в лес с бесшумной вкрадчивостью выслеживающей добычу змеи.

ГЛАВА 37

Веспасиана по его же велению подняли до рассвета. Второму легиону предстояло совершить марш-бросок по вражеской территории, и, хотя штабные олухи довели этот приказ до всех командиров, оставалось еще множество мелочей, нуждавшихся в личном контроле легата. «Крючкотворство, — с улыбкой подумал он, — и есть главное бремя, лежащее на плечах каждого полководца». Публика Рима видит в своих военачальниках неустрашимых героев, поднимающих легионы на бой против превосходящих вражеских сил. А вот рутина, отнимающая у них львиную долю времени, никому не видна, хотя именно она и делает армию боеспособной. Римские легионы, что бы там ни воображали штатские болтуны, вовсе не скопище безумных героев, а нерушимый союз спаянных дисциплиной людей, способных действовать с методичной неотвратимостью.

Выбравшись из походной кровати и натянув тунику, легат сел за письменный стол. Там на серебряном изящном подносе уже дымилась чаша вина, подле которой лежал кусок вымоченной в оливковом масле лепешки, и Веспасиан с удовольствием принялся за еду, пробегая глазами последние донесения и подписывая необходимые документы.

Наконец очередь дошла до журнала ночных дежурств. Патрули, как и ожидалось, никаких признаков Тогодумна в тылу легиона не обнаружили, и теперь их редкая сеть переместилась на северо-запад. Исчезновение вражеского войска весьма озадачивало, если, конечно, оно вообще существовало, а не являлось плодом воображения разведчиков, возбужденных высадкой на незнакомую землю. Последнее казалось вполне вероятным, однако Веспасиан был слишком осмотрителен, чтобы принять желаемое за действительное и сбросить со счетов даже тень возможной угрозы. Вот почему он оставил до неопределенного времени действенным свой приказ об усилении караулов. Солдаты ворчат? Что ж, пускай поворчат. Лучше быть недовольным, чем мертвым. Кстати, надо бы вложить ума и Вителлию. Ему поручено координировать действия патрулей, а он сам умчался в разведку, да еще прихватил с собой вспомогательный конный разъезд. Вот и думай, где его теперь носит. Наверняка заблудился в потемках и наделал от страха в штаны.

Покончив с бумажной возней, Веспасиан вызвал оруженосца, и тот принялся облачать его в боевые доспехи. Пока раб подтягивал ремни и застегивал пряжки, легат стоял совершенно недвижно. Блуждающий взгляд его вдруг упал на складень с камеями. Веспасиан недовольно нахмурился. Строгий профиль жены и по-детски курносая мордочка сына пробудили в нем чувство вины. В последнее время, захлестываемый прорвой забот, он забыл и думать о них, а ведь Флавия с Титом — это все, что есть у него в этой жизни. Подумав так, Веспасиан, с внезапной остротой ощутил, как сильно они ему дороги. Прошло всего десять дней с тех пор, как он проводил их в дорогу, однако теперь казалось, что разлука длится уже целую вечность. И может продлиться до бесконечности, если римлян ждет партизанская затяжная война. Пройдут годы, прежде чем Веспасиан снова увидится с ними. Тит уже будет не смешным, задиристым малышом, а совсем ему незнакомым подростком. Что же до Флавии… то, безусловно, переменится и она. В волосах заблестит серебро, а вокруг глаз и рта лягут морщинки? Веспасиану вдруг мучительно захотелось обнять и утешить ее. Он поморщился, не понимая, отчего у него щиплет в глазах, потом быстро сморгнул, сдерживая набежавшие слезы.

— Не туговато ли, господин?

— Что? Нет, все в порядке. Ты можешь идти.

— Да, господин.

Оставшись один, Веспасиан больно ущипнул себя за руку. Нет, ни за что, ни при каких обстоятельствах нельзя позволять себе так распускаться! Еще немного, и он, чего доброго, разрыдался бы, как мальчишка. Щеки его залила краска при мысли о том, с каким смаком невольник описывал бы своим приятелям столь постыдную сцену. Плачущий легат! Несомненно, ему бы поверили, ибо такое выдумать невозможно. Потом поползли бы слушки, и прости-прощай образ сурового, строгого полководца с сердцем из камня и железными нервами. Кто пойдет в бой за слезливым командующим? Конечно никто!

С этой мыслью легат сердито защелкнул складень и дал себе слово сегодня же велеть слугам спрятать его до конца кампании на дно дорожного сундука.

Дурное настроение не покинуло его даже тогда, когда он вышел к бойцам. Пока убирали штабную палатку, никто не осмеливался взглянуть на него. Все хорошо знали, что значат эти сердито сдвинутые брови и опущенные уголки рта.

После быстрого завтрака, состоявшего из жидкой ячменной каши, легионеры принялись спешно упаковывать снаряжение. Солнце еще не успело подняться над горизонтом, а люди уже построились по центуриям, приготовившись к маршу.

Когда до подразделений довели информацию о порядке следования легиона, солдаты внутренне застонали. Им вменялось двигаться двумя колоннами — по обе стороны от обоза. Ветераны втихую сетовали на излишнюю осторожность легата и терпеливо втолковывали новобранцам, какими неприятностями это чревато. В то время как хренов обоз будет с удобством катиться по утоптанному проселку, пехотинцам придется тащиться по бездорожью, сбивая ноги обо все кочки, что попадутся у них на пути. К исходу дня все устанут вспотеют и обдерутся, проламываясь сквозь заросли. А почему? Да лишь потому, что начальство изволит побаиваться каких-то дерьмовых, пальцами деланных дикарей.

— И нигде ни за что не останавливайся, понятно?

Катон кивнул, пытаясь усмирить свою лошадь.

— Явишься прямо к Веспасиану и скажешь, что легион ждет ловушка. Доложишь ему о численности неприятеля и о том, где он прячется.

Макрон еще раз оглядел своего юного оптиона. Конечно, всадник из него аховый, зато язык у парня подвешен как надо, и в роли гонца он будет потолковей других.

— А вы-то как, командир?

— Не беспокойся о нас, малый. Твое дело предупредить Веспасиана. И вообще, какого хрена ты тут расселся? Гони!

Макрон с такой силой хлопнул лошадь по крупу, что испуганное животное рвануло с места, едва не свалив с себя седока. В последний момент тот успел ухватить поводья и стиснуть ногами часто вздымающиеся бока. Бросив последний взгляд через плечо на маленькую группу людей, с тревогой глядевших ему вслед, Катон поскакал вниз по склону. Нелепо вихляясь, хватаясь за гриву, подпрыгивая в седле. Наездником он был и впрямь никудышным, и лошадь, чувствуя это, то шла боком, то взбрыкивала, но все-таки продолжала бежать.

Спустившись в очередную лощину, Катон потерял лагерь из виду и чуть было не ударился в панику, но, сверившись с солнцем, несколько успокоился. Умница лошадь держалась верного направления и достаточно резво перебирала ногами. Другое дело, нужна ли кому эта спешная скачка? Скорее всего, Вителлий уже добрался до лагеря и доложил о засаде легату. Впрочем, Макрона тоже можно понять. Ситуация слишком серьезна, а двое гонцов надежнее, чем один. К тому же совсем не исключено, что его, Катона, как вестника, доставившего сообщение исключительной важности, отметят в приказе, а может, и наградят.

Но тут боковое зрение юноши уловило некоторое движение слева, и мечты о награде тут же развеялись в дым, ибо наперерез ему мчалась кучка всадников в варварских одеяниях. Их отделяло от одинокого римского конника не более четверти мили, и они явно намеревались перехватить того прежде, чем он доберется до вершины следующего холма. Мгновенно похолодев, Катон изо всех сил всадил каблуки в бока сирийской кобылы, и та, прижав уши и вытянув шею, понеслась вверх по склону, однако песчаная почва сдерживала ее прыть. Юноша, вновь покосившись на приближавшихся к нему бриттов, с отчетливой ясностью осознал, что роковая развязка неотвратима. Еще миг-другой — и в его спину вонзится брошенное сзади копье.

Впрочем, гребень холма был уже в паре сотен локтей, и Катон припал к шее лошадки, горячо умоляя ее унести его от погони. Кобылка, словно откликнувшись на мольбу, наддала, но чувствовалось, что силы животного на исходе. Это поняли и дикари. На их свирепых физиономиях засветились улыбки.

Лошадь опять напряглась и выскочила на вершину холма. В двух милях внизу лежал римский лагерь. Такой близкий и такой недосягаемый для обреченного на смерть беглеца. Грязно выругавшись, Катон перехватил поводья левой рукой, чтобы правой обнажить меч. Страх пропал, осталась лишь ярость. Теперь, когда надежд на спасение не осталось, он вознамерился подороже продать свою жизнь.

Чуть придержав хрипящую в изнеможении лошадь, Катон развернул ее, чтобы бросить на варваров, но те, к его полному изумлению, натянули поводья, и один из них указал на что-то копьем. Глянув туда, беглец увидел то, что уже заметили бритты: возвращавшийся в лагерь пехотный патруль. Сердце его бешено заколотилось от радости. Он хлопнул мечом по крестцу лошади и устремился вниз по склону холма.

Легионеры, услышав топот копыт, мгновенно развернулись, прикрылись щитами и выставили копья. Осадив лошадь, Катон спрыгнул на землю и бросился к ним.

— Ты откуда, к хреновой матери, взялся? — вопросил командовавший патрулем оптион.

— Неважно, — выдохнул, задыхаясь, Катон. — Я должен срочно увидеть легата!

— Да кто ты такой?

— Квинт Лициний Катон, оптион, шестая центурия четвертой когорты. С донесением для Веспасиана.

— С донесением?

— Враг готовит засаду. В лесу.

— Враг? Да где он, твой враг?

Катон обернулся. Гребень холма был девственно пуст.

— Варвары гнались за мной. Вы их разве не видали?

Оптион покачал головой.

— Но они были там! — Катон указал на вершину холма. — Кто-нибудь наверняка их заметил!

Патрульные молчали. Катон вспыхнул.

— Где были ваши глаза? Впрочем… неважно. Мне нужно к легату. — Он повернулся к лошади, собираясь запрыгнуть в седло, но оптион удержал его за руку:

— Эй, торопыга, не очень спеши. Ты пойдешь с нами.

— Что? Ты, похоже, не понял! Я выполняю приказ.

— Прости, парень, но у меня свои приказы. Так что не ерепенься.

На глазах оцепеневшего от изумления юноши командир патруля велел одному из солдат взять животное под уздцы, а самого задержанного втолкнул, середину колонны.

— Что за хрень ты творишь?! — взорвался Катон.

— Попридержи язык! — отрезал оптион. — Все разговоры запрещены до прибытия в часть.

— Это еще почему? Что вообще происходит?

— Это тебя спросить надо, а не меня, — ответил командир патруля, жестом велев караульным раздвинуться. Он покусал губу, потом, понизив голос, сказал: — Всем патрулям отдан приказ задерживать бежавших прошлой ночью из лагеря дезертиров. И без лишнего шума доставлять прямо в штаб. Ты ведь из них, я тебя помню. Между нами, похоже, вы по уши влипли. Так вот, не усугубляй свое и без того хреновое положение. Еще одно слово, и я прикажу огреть тебя по башке, забросить на лошадь и везти дальше, как вьюк. Дошло?

Катон открыл было рот, но оптион выразительно двинул бровями, и через мгновение маленькая колонна возобновила движение к расположению легиона. Патрульные шагали неспешно, отнюдь не желая быть втянутыми в царившую там предотходную суету.

Когда патруль приблизился к лагерю, основная часть легиона уже покинула его пределы. Если Веспасиан не извещен о ловушке, катастрофа была неминуемой. Катон поискал взглядом легата, но в бурлящей массе солдат, артиллерийских телег и багажных повозок углядеть его было решительно невозможно. Патруль, пробившись через всю эту суматоху, доставил задержанного к командиру арьергардной когорты. Трибун Плиний поднял голову от стола.

— Что у вас?

— Дезертир, командир, — ответил оптион. — Этот малый, похоже, украл где-то лошадь и наскочил на ней прямо на нас.

— Я не дезертир.

— Похоже, парень с тобой не согласен. Итак?

— Я не дезертир, командир, — повторил торопливо Катон. — Я из отряда, выполнявшего секретное поручение легата.

— Секретное, значит? Понятно. — Плиний с усмешкой подмигнул своему оптиону. — Тайная миссия, верно? И что же это за миссия?

— Командир, этого я сказать не могу. Да это сейчас и не важно. Необходимо предупредить легата. Пока не сделалось слишком поздно!

— Слишком поздно… для чего?

— Легион ждет засада. — Катон в отчаянии указал на неуклонно приближавшуюся к лесу колонну. — Армия Тогодумна прячется в чаще. Их тысячи, командир.

Несколько мгновений трибун молча смотрел на юнца, обдумывая услышанное. На первый взгляд сообщение паренька не заслуживало доверия, поскольку не лезло ни в какие ворота. Ну как, спрашивается, могла огромная армия дикарей не наткнуться ни на один из множества конных разъездов? С другой стороны, какой смысл этому малому врать?

— Ты сам видел бриттов?

— Так точно, командир. И умоляю тебя…

— Помолчи!

Что бы ни видел этот встрепанной оптион, он явно напуган до одури. Положим, тревога окажется ложной, что будет тогда? Трибуна за то, что он поверил россказням паникера, не похвалят, но и беды особенной не случится. А вот если парнишка прав, а он, Плиний, проигнорирует тревожную весть, беда разразится, да и нешуточная. Так неужели же он, римский трибун, из мелочной боязни оказаться мишенью чьих-то насмешек поставит на карту судьбу целого легиона? Плиний тряхнул головой.

— Ладно, полезай на свою лошадь и во весь опор дуй к легату. Скажи, что я в боевом порядке спешно иду на соединение с ним.

— Есть, командир.

С плеч Катона свалилась неимоверная тяжесть. Он повернулся и с намеренной резкостью вырвал поводья из рук патрульного, озадаченно открывшего рот.

— И вот еще что! — окликнул Плиний.

— Командир?

— Если это окажется дурной шуткой, я лично распну тебя в том лесу. На первом дереве. Ты меня понял?

— Да, командир. Благодарю за доверие, командир.

ГЛАВА 38

Второй легион, возглавляемый авангардом и знаменосцами, вступил в лес. Артиллерийский и багажный обозы этого словно бы не заметили, а вот колонны флангового охранения столкнулись с определенными трудностями. Да и не мудрено, ибо просвет между деревьями местами сужался до тридцати шагов в ширину. Веспасиан, разумеется, предвидел это и приказал старшим центурионам перестроить людей в колоннах по два, иначе они, продираясь сквозь заросли, двигались бы слишком медленно. Правда, это повышало уязвимость подразделения, зато выигрыш в скорости был очевиден.

Непростой маневр завершился в два счета, и Веспасиан порадовался тому, что его люди даже в сложных условиях действуют с непринужденной легкостью элитного воинства. В глазах же то и дело спотыкавшихся о пеньки и кочки легионеров этой радости не наблюдалось. Хотя тыловые службы Плавтия постарались изрядно расширить тропу, она все же свободно простреливалась из дебрей, что добавляло нервозности командирам, стремившимся поскорее прогнать своих солдат мимо опасных участков и вновь вернуться к более привычному и надежному походному строю.

Для середины лета, обыкновенно богатой на всякую живность, лес, обступавший продвигавшийся вперед легион, был на редкость угрюм. В нем царила странная, тяжелая тишина, и Веспасиан особенно ощутил ее гнет, проехавшись вдоль всего строя. Однако вся эта витающая вокруг мрачноватость не испортила ему настроения. Напротив, увидев, что в центуриях все в порядке, а легион движется слаженно, он даже как-то умиротворился душой и позволил себе чуть расслабиться. Походило на то, что день будет спокойным. Да и солдаты приободрились, приветствуя проезжавшего мимо них командира. Ясное, голубое небо над головой напоминало о родине, этот эффект усиливали чистые белоснежные облака, а лесные цветы на обочинах казались россыпями самоцветов. Ветки деревьев, одетые в зелень, изумрудно поблескивали и успокаивающе шелестели. А тут еще на тропу выскочил красавец-олень. Завидев массу движущихся к нему людей, он испуганно замер.

— Посмотрите-ка на него! — заулыбался легат, и в суровом лице его проступило что-то мальчишеское.

Свита, которой с утра приходилось безропотно выносить мелочные придирки соизволившего встать не с той ноженьки командира, с готовностью встрепенулась. Олень высоко вскинул рога и принюхался, видимо выбирая, в какую сторону прыгнуть. Веспасиан был поражен его грацией и горделивой осанкой.

— Первосортное мясо, — заметил один из штабных. — Командир, позволь мне рискнуть?

Веспасиан, чуть помедлив, кивнул. Было несколько неприятно нарушать очарование момента, но, в конце концов, люди питаются не поэзией, и перспектива отужинать олениной возобладала над всем остальным.

Офицер тряхнул поводьями, и строй легионеров раздался, давая ему дорогу. Выхватив у одного из пехотинцев копье, всадник устремился к оленю. Благородное животное, чуть помешкав, высоко подпрыгнуло и бросилось в лес. Всадник с азартным охотничьим кличем погнался за ним. Веспасиан улыбнулся, вслушиваясь в треск мелких веток. Увлеченный охотник с криком и гиканьем проламывался сквозь подлесок.

Внезапно возбужденные крики оборвались, и лес, напоследок хрустнув надломленной веткой, погрузился в молчание. Штабные офицеры обменялись тревожными взглядами. Веспасиан вытянул шею, напряженно всматриваясь в угрюмую мглу.

— Посмотреть, что с ним, командир? — спросил кто-то. — Командир?

Ответа не последовало, ибо легат ничего не слышал. Взгляд его был прикован к бесшумно скользившим между стволами теням. Холод понимания, что вот-вот произойдет нечто ужасное, сжал ему сердце. И, словно бы в подтверждение этой леденящей догадки, из сумрака леса все в той же пугающей тишине выступил враг. Не успел Веспасиан открыть рот, чтобы поднять тревогу, как прозвучал рог и бритты выпустили тучу описавших дугу в ясном небе и обрушившихся на захватчиков стрел. Легионеры, торопливо роняя походные торбы, поворачивались в ремнях, крепивших к их спинам щиты. Слишком медлительные уже падали на тропу, побитые смертоносным дождем.

Пока туземцы накладывали на свои луки очередную порцию стрел, Веспасиан огляделся, отметив, что в силу счастливой, граничащей с чудом случайности никто из штабных офицеров не пострадал. Центурионы и другие линейные командиры, срывая голоса, выкрикивали приказы, разворачивая людей навстречу врагу. Бесконечные тренировки сказались на поворотливости легионеров, и они приняли новый град стрел на щиты. Правда, залп умертвил многих раненых и некоторых оставшихся без защиты животных. Пространство между телегами и пехотой было усеяно неподвижными и все еще корчащимися телами, но солдаты, успевшие перестроиться, оказались в сравнительной безопасности. Веспасиан спешно отдал приказ когортам готовиться к наступлению, и гонцы, горяча коней, помчались в голову и хвост легиона. Обозревая с седла шевелящийся людской муравейник, легат с облегчением убедился, что всюду идет формирование сплошной фаланги. Ну, а сомкнутый строй римлян вражеским лучникам не по зубам. Теперь, когда первое потрясение миновало, Веспасиан поймал себя на том, что с нетерпением ожидает продолжения боя и уже предвкушает триумф.

И тут бритты по-настоящему показали себя. Фаланга римлян строилась на правой обочине лесной дороги, и легионеры левой колонны стали просачиваться между телегами, чтобы ее укрепить. В это время за их спинами протяжно пропел рог. Этот звучный зов был мигом подхвачен другими рожками, и в великом множестве высыпавшие из леса туземцы устремились к оцепеневшим, растерявшимся в преддверии неминуемой смерти когортам. Правда, нашлись центурионы, не лишившиеся присутствия духа, они, развив бешеную активность, развернули свои подразделения навстречу врагу, однако это были лишь отдельные очаги единения, а не сплошная монолитная линия, умение выстраивать и держать которую во многом являлось залогом всех римских побед.

Веспасиан с ужасом наблюдал, как вопящая волна бриттов нахлынула на его людей, смешавшись с ними в кровавом водовороте атаки. Многие полегли на месте, другие были отброшены к бортам повозок, кто-то пытался укрыться под ними, кто-то угрюмо бился среди телег. Отдельные отряды держались, но они были разрозненными островками среди бушующего моря врагов, которые все прибывали и прибывали. «Если центуриям не удастся сомкнуться, — устало подумал легат, — то варвары просто возьмут их числом, то есть сомнут и раздавят».

— Прочь, на хрен, с дороги! — заорал Катон, когда его усталая лошадь едва не сбила какого-то недотепу. Он уже видел легата, окруженного конной свитой, тот напряженно всматривался в лесной мрак. В следующий момент там что-то зашевелилось, потом из мглы появились бритты, и прохваченный ледяной дрожью всадник понял, что он опоздал.

Пропел рог, воздух наполнился свистом. Прежде чем юноша успел что-нибудь предпринять, лошадь под ним дико заржала и, вздыбившись, сбросила своего седока. Катон отполз от животного и, оглянувшись, увидел, что оно бьется в агонии, ибо в шею ему угодили две вражеские стрелы. Легионеры падали один за другим, некоторые, кинув поклажу, побежали в сторону лагеря, но Катон и не думал о бегстве. Припав к земле, юноша огляделся по сторонам. Без оружия и доспехов он ощущал себя особенно уязвимым и потому первым делом сорвал шлем с головы ближайшего мертвеца и подобрал его щит и меч, а затем ринулся к ближайшей группе отбивавшихся от туземцев солдат. Легионеры пятились, ибо они в большинстве своем дрались порознь, а враг почти вдвое превосходил числом. Более или менее серьезное сопротивление бриттам оказывалось там, где подбившимся друг к другу бойцам удавалось отгородиться сомкнутыми щитами от ударов тяжелых и непомерно длинных мечей. На лесной просеке противоборствовали две различные манеры ведения боя. Строй давал римлянам ощутимое преимущество, но, как только он распадался, варвары, чье оружие было длиннее, незамедлительно начинали брать верх.

Обессиленный, вымотанный, проклинающий собственную невезучесть, Катон тем не менее хорошо понимал, что схватка идет не на жизнь, а на смерть, и потому искал не укрытия, а встречи с врагом. Впрочем, того же искал и враг: путь ему преградил рослый варвар в раскраске, изображавшей ощеренную зубастую пасть. Вскинув щит, Катон отбил удар и встречным выпадом поразил бритта в живот. Тот с пронзительным воплем упал и был добит новым — точным и резким — ударом. Вырывая из неподвижного тела клинок, юноша краем глаза — всего в трех шагах от себя — увидел распростертого на земле легионера, над которым навис хищно скалящий зубы дикарь. Правый бок римлянина был залит кровью, и бритт уже занес меч, чтобы прикончить врага, но Катон, развернувшись, вогнал ему под лопатку грозно сверкнувшее в воздухе острие. Дикарь, так и не осознав, что произошло, рухнул наземь возле того, кого считал уже мертвым.

— Сюда!

Катон схватил раненого за неповрежденную руку и, прикрываясь щитом, оттащил его к двум повозкам — туда, где группа римлян сформировала подобие боевого каре. В центре линии стоял Бестия, отдавая приказы, и его громовой рык, перекрывая шум битвы, звучал четко, как на плацу.

Катон запихнул спасенного под повозку и повернулся, чтобы занять место в строю.

— О, никак это Катон?! — крикнул Бестия, покосившись. — Что ж, покажи нам, какой ты герой.

Катон ограничился угрюмым кивком. Отвечать было некогда, ибо он тут же вошел в ритм схватки, механически делая разящие выпады и отражая щитом рубящие удары врага. Дикари наседали, неутомимо орудуя своими мечами. Тяжелые, длинные, они стригли воздух, грозя неминуемой гибелью неосторожным бойцам. Стоило соседу юноши чуть приоткрыться, чтобы добить поверженного туземца, и его тут же постигла печальная участь. Блеснул металл, голова несчастного малого слетела с плеч и с глухим стуком приземлилась в паре локтей от упавшего тела. Из обрубка шеи ударил темный фонтан.

Сколь ни ужасной была эта картина, Катон даже не покривился, весь поглощенный старанием поточнее ударить и в то же время не дать себя зацепить. Теперь, когда инерция первоначального напора сошла на нет, обе стороны увязли в великом множестве схваток, мельчайшим деталям которых предстояло навеки запечатлеться в памяти тех, кому суждено было выжить. Центурион Бестия, с невозмутимым спокойствием укладывающий врагов в растущую перед ним груду тел, бледные лица товарищей на фоне раскрашенных жутко оскаленных физиономий. Все это четко отслеживалось и входило в сознание, но притом ничего в нем не задевало. На Катона вдруг снизошло некое, чуть ли не философское отстранение от реалий. Дрался он, не задумываясь, доверяясь инстинкту, впервые ощущая себя частью единого целого, каким являлся яростно противостоящий натиску варваров, не желающий покориться уготованной ему участи легион.

И все же римлян теснили, хотя левым когортам удалось создать что-то вроде колеблющейся прерывистой линии, растянутой вдоль обоза, и легат всеми правдами и неправдами старался ее укрепить. Двум правым когортам было приказано любой ценой оттеснить лучников в лес, чтобы лишить их возможности осыпать римлян стрелами. Уставшие бойцы отступали, их заменяли другие, а в мешанине повозок и громко ревущих животных трибуны спешно формировали последний резерв.

Веспасиан понимал, что при потере трети бойцов и подавляющем численном превосходстве противника исход у сражения может быть лишь один. В конце концов бритты сломят даже самую стойкую оборону. На какой-то момент он даже задумался, не отдать ли приказ своим людям рассеяться и удариться в бегство, но тут же выбросил из головы эту мысль. Основную массу бегущих неминуемо истребят, а на остальных откроют охоту. Нет, уж лучше стоять до последнего и погибнуть с честью и славой, забрав с собой множество вражеских жизней. Тогда, по крайней мере, будет спасена репутация легиона, а значит, и репутация Веспасиана, и его имя не поставят в один ряд с именем злосчастного Вара, много лет назад обрекшего свои три легиона на сходную участь в темных глубинах германских лесов.

Он кивнул трубачу. Тот мгновенно дал сигнал к отступлению, и шеренга легионеров отхлынула к гуще подвод и возков. Враг, ошеломленный этим маневром, замер, а римляне, повинуясь очередному сигналу трубы, приготовили копья.

— Бросай! — резко выкрикнул Веспасиан.

Восемьсот метательных копий взлетели в воздух и, сея смерть, обрушились на толпу полуголых, прихотливо раскрашенных дикарей. Судя по неистовым воплям, все они нашли цель, и римляне обменялись злорадными взглядами. Второй бросок оказался не менее смертоносным, чем первый, но на этом запас метательных копий иссяк. Легионеры выхватили мечи, дожидаясь, когда противник оправится и снова ринется в бой. Все понимали, что дело теперь подошло к последней, решительной рукопашной, и готовились дорого продать свою жизнь.

Спешившись, Веспасиан расстегнул пряжку плаща, и тот, соскользнув с него, упал бесформенной грудой на землю. Дежурный ординарец протянул ему щит, и легат, просунув под ремень левую руку, крепко стиснул металлическую скобу. Правой рукой он обнажил короткий клинок и, выпрямившись, протиснулся сквозь солдатскую массу, чтобы занять место в центре первой шеренги. Флавии не придется стыдиться за мужа. Он падет так, как повелевает ему воспитание и верность долгу. Лицом к врагу и с мечом в руке.

ГЛАВА 39

Стоя у подножия росшего на вершине холма огромного дуба, Макрон, запрокинув голову, смотрел сквозь листву.

— Ну?

— Ни хрена не разобрать, командир, — крикнул ему сверху Пиракс.

— Ты просто скажи, что ты видишь.

— Обоз точно вижу. Кругом народу как муравьев, а кто там да что — непонятно.

Выругавшись и в сердцах двинув кулаком по стволу, центурион подскочил и ухватился за нижнюю ветку. Через какое-то время он добрался до своего легионера, оседлавшего толстый, отходивший в сторону сук.

— В следующий раз, когда мне потребуется наблюдатель, я, к хренам собачьим, возьму эту работенку на себя. А не стану поручать ее полуслепому куренку.

Устроившись рядом с Пираксом, он поглядел на лесную просеку и ужаснулся. Тонкие алые линии легионеров захлестывали многоцветные волны вражеских сил. Некое подобие боевого порядка сохранял лишь арьергард. Получалось, что Вителлий и Катон оплошали, а бедолага Веспасиан завел людей в западню. Что, судя по всему, оборачивалось резней. И немалой.

— Что нам делать теперь, командир?

— Делать? А что мы можем сделать?

— Может, нам попытаться добраться до Плавтия? Или до кораблей, командир?

— Ну, во всяком случае им, — Макрон с горечью ткнул в сторону леса, — мы вряд ли поможем. Подождем. Глядишь, чего-нибудь и дождемся.

— Чего именно, командир?

— Не имею ни малейшего представления.

Они помолчали, глядя, как дикари теснят их товарищей. Это была уже не битва, а кровавая бойня. Видеть, как гибнет ставший для него домом, семьей и средоточием всех прочих радостей легион, было невыносимо, и суровый центурион украдкой смахнул с ресниц влагу.

— Командир?

— Что?

— Глянь-ка туда.

Макрон посмотрел, и глаза его моментально просохли. Жжение в груди сменил ледяной холод отчаяния. Если в нем еще теплилась мизерная надежда на чудо, то теперь с ней было покончено. Еще один поток бриттов катился по просеке, чтобы окончательно решить судьбу легиона.

Римляне изнемогали под бешеным натиском ревущей орды. Катон, мало чем отличаясь от прочих, терял последние силы. Щит словно гиря оттягивал руку, а разящие выпады свелись к коротким, едва достигавшим цели тычкам. Однако юноша все еще удерживал меч и, с мучительной ясностью сознавая, что роковой момент приближается, был полон решимости биться до последнего вздоха. Товарищи гибли у него на глазах. Пал Бестия, атакованный сразу тремя дикарями. Он опрокинулся навзничь с залитым кровью лицом, разрубленным так, что были видны кости. О скорой развязке говорило и то, что к сражающимся присоединился легат. Считая свой легион обреченным, он искал достойной его звания смерти. Боевые кличи римских солдат и дикий, неистовый вой туземцев мешались с бранью и воплями раненых, но вопили лишь бритты. Получивших тяжелые повреждения римлян тут же добивали соседи, чтобы не оставлять их в живых на потеху жестокосердым, не знающим жалости дикарям. Трава под ногами сделалась скользкой от крови, что было чревато роковыми последствиями для дерущихся, не давая, впрочем, особого преимущества никому.

Легат сражался столь яростно и самозабвенно, что повергал в изумление подчиненных, привыкших видеть в нем холодного и сурового ревнителя дисциплины, но никак не бойца. Причина такой разительной перемены коренилась в осознанном решении Веспасиана. Он сказал себе, что перед лицом неминуемой гибели для него важнее быть не воплощенным символом отстраненного аристократического спокойствия, а рядовым действующим солдатом, являя легионерам пример окрыляющей, безумной отваги. Презирая опасность, легат устремлялся в самую гущу врага, рубил, колол, разил наповал и при этом, словно заговоренный, оставался целехонек, в то время как люди вокруг него падали один за другим.

Однако, несмотря на стойкость и мужество римлян, дравшихся, казалось, тем доблестнее, чем свирепее делались наступающие, бритты нисколько не сомневались в своей конечной победе. А поскольку маневр с копьями нанес им сильный урон, увенчать этот триумф должно было поголовное истребление всего легиона.

Позади воющей толпы варваров носилась туда-сюда колесница, с высоты которой рослый, богато разряженный бритт отдавал своим людям приказы и мановением копья посылал в битву все новые и новые полчища дикарей. Устранение варварского вождя теоретически могло бы переменить ход сражения, но, к сожалению, реальных возможностей к тому не имелось, ибо весь римский резерв был уже брошен в бой. Шанс достать Тогодумна без группы прорыва равнялся нулю, и мысль о том, каким гоголем будет к вечеру выглядеть этот царек, приводила Веспасиана в неистовство, побуждая его с еще большим ожесточением бросаться навстречу врагу.

Время шло, обе линии римлян распались на маленькие отряды солдат, продолжавших отважно сопротивляться вражескому напору. Все, даже самые эфемерные надежды на перелом в битве развеялись, и бойцы дрались теперь лишь за то, чтобы продержаться на пару мгновений подольше и успеть за это время убить кого-нибудь из дикарей.

В ходе боя Катон оказался в составе тесно сбившейся полусотни солдат, окруженной примерно двумя сотнями бриттов. Вышло так, что ему выпало схватиться с могучим варваром огромного роста, совершенно нагим, если не считать покрывавших все его тело замысловатых кельтских узоров. Издав оглушительный боевой вопль, бритт взмахнул длинным двуручным мечом с явным намерением раскроить римскому хлюпику череп. Собрав последние силы, Катон вскинул щит, тот, расколовшись от верха до центра, выдержал страшный удар, но рука юноши вмиг онемела. Утратившие чувствительность пальцы разжались, щит ткнулся в песок, и варвар расхохотался, потешаясь над беспомощной жертвой. Мощный толчок в грудь бросил Катона наземь, меч при падении выскользнул из руки и улетел за какую-то кочку. С торжествующим ревом бритт занес свой клинок для последнего, рокового удара.

Однако торжествовать ему было рано. Прежде чем руки варвара опустились, перед ним вырос Веспасиан. Удар, который должен был покончить с Катоном, пришелся на его щит.

В ответ легат сделал выпад, целя вверх, в горло врага, но варвар легко отклонился. Судя по всему, он был не только рослым и сильным, но и умелым бойцом, Чуть попятившись, противники замерли, оценивая друг друга, готовые в любой миг совершить смертоносный бросок.

На какой-то момент схватка вокруг них затихла. И бритты, и римляне напряглись, словно поединок между огромным варваром и легатом мог решить исход боя. Противники медлили, хорошо понимая, что любое ошибочное движение может стать для кого-то из них роковым И в этот миг к шуму сражения примешались какие-то звуки, смутно напоминающие отдаленное пение труб. Катон, все еще валявшийся на земле, решил, что удар исполина повредил ему слух, и потряс головой, чтобы избавиться от докучного звона. Однако пение повторилось, и оно вовсе не походило на хриплый рев кельтских рожков!

Веспасиан содрогнулся, не веря ушам. Где-то трубили к атаке. Это могла быть помощь, но откуда ей быть? «Неоткуда, — сказал он себе, — даже и не надейся».

Впрочем он тут же выкинул все постороннее из головы, ибо его противник тоже услышал сигнал и на какую-то долю мгновения заколебался. Этого оказалось достаточно. Римский короткий меч пронзил бритту горло. Веспасиан отдернул клинок, варвар же, выронив оружие, схватился руками за рану, тщетно силясь остановить поток крови. Пренебрежительно повернувшись спиной к дикарю, легат привстал на носки и вытянул шею. Сигнал, теперь уже безошибочно узнаваемый, прозвучал гораздо ближе, потом на дороге появилась колонна всадников в красных плащах, а с другой стороны просеки грянул дружный рев. Арьергард Второго легиона, собравшись с силами, перешел в наступление.

По толпе атакованных с двух сторон бриттов пробежала ощутимая рябь беспокойства. Сначала в бегство ударились одиночки, затем варвары потекли к лесу толпами. Паника распространялась среди них, как пожар. Тогодумн охрип в своей колеснице, пытаясь сдержать отступающих, но он не мог поспеть всюду, и армия дикарей стала таять. Веспасиан, хищно ощерившись, вскинул вверх меч. Приказ, который он выкрикнул, расходился с уставом, но звучал кратко и ясно:

— Бей их, парни! Круши!

Римляне, колыхнувшись, устремились вперед, преследуя дикарей, которые еще несколько мгновений назад не сомневались в своей скорой победе. Теперь от их глумливой самоуверенности не осталось следа: они улепетывали, как зайцы, стремясь раствориться в густой лесной чаще.

Веспасиан, не спускавший глаз с Тогодумна, ринулся к колеснице. Однако вождь бриттов не был столь глуп, чтобы принять его вызов. Осознав, что битва проиграна, он что-то крикнул вознице, тот щелкнул кнутом, и колесница, развернувшись, понеслась по просеке в сторону побережья, давя и своих, и чужих. Веспасиан, разочарованно скрипнув зубами, вскочил на козлы ближайшей подводы и принялся обозревать поле боя. Повсюду, куда достигал взор, бритты бежали, а наступавшая с запада римская кавалерия безжалостно истребляла бегущих. По приближении к своим высокий всадник на белом коне отделился от атакующих и поскакал к легату.

— Никак Вителлий? — с сомнением пробормотал Веспасиан. Спустя мгновение предположение подтвердилось. Вителлий, салютуя, осадил перед ним скакуна.

— Трибун, откуда ты взялся, где был и что делал?

— Это долгая история, командир.

— Не сомневаюсь. И как только эта маленькая заварушка закончится, ты дашь мне в ней полный отчет.

С высоты дуба, росшего на холме, открывалась полная панорама происходящего, и Макрон, когда на его глазах в ходе сражения произошел решительный перелом, от радостного возбуждения едва не свалился землю. Он подскакивал, вертелся на ветке и бил кулаком в ладонь, глядя, как всадники Четырнадцатого легиона (а это мог быть только Четырнадцатый!) крушили врага, а воспрянувший арьергард Второго громил дикарей, стремясь сомкнуться с подмогой.

— Блестяще! Здорово! Просто великолепно! — Воодушевленный Макрон хлопнул Пиракса по плечу.

— Полегче, командир! — крикнул Пиракс, вцепляясь в ветку. — Ты ведь не хочешь, чтобы я навернулся.

Макрон лишь улыбнулся, не в силах сдержать ликование.

— Ага, ублюдки! Не нравится, да? Ты только глянь, как они драпают! Проскакивают сквозь лес, как дерьмо сквозь гуся!

— Некоторые бегут в нашу сторону, — негромко заметил Пиракс.

— Ясное дело. Те, которые посмышленее. Надеются, что болото поможет им улизнуть. Ох… ну и хрень! Самая настоящая хреновская хрень! Я, кажется, тебя понял.

— Да, командир. Мы, похоже, в ловушке. Они, конечно, разбиты наголову, но очень злы и запросто могут на нас отыграться.

— Понятное дело. — Макрон глянул вниз, на отдыхавших под дубом легионеров. — Пожалуй, тебе лучше спуститься к ребятам. И сказать, чтобы все поднимались сюда. А лошадей пусть отпустят. Сейчас от них все одно нет проку.

— Слушаюсь, командир.

Пиракс пополз вниз, предоставив Макрону в одиночестве наблюдать за завершающей фазой сражения. Фигурки бегущих варваров уже рассыпались по равнине, на них охотились римские конники и пехотинцы. Некоторые бритты бросали оружие, сдаваясь на милость преследователей. Разъяренные римляне щадили немногих, тех же, кого все-таки оставляли в живых, сгоняли в оцепленные караульными кучи. Посмотрев вниз, Макрон увидел, что легионеры, подсаживая раненых, карабкаются на дуб, и вновь перевел взгляд на равнину.

Его внимание привлекала обогнувшая край леса и помчавшаяся вверх по склону холма колесница. Помимо возничего в ней, держась за плетеные ручки, стоял могучий дикарь в роскошном цветном одеянии и бронзовом шлеме. На подъеме бег колесницы чуть замедлился, и ее настигли двое римских кавалеристов. Настигли, себе же на беду, ибо, ловко отбив копье первого всадника, кельтский вождь сшиб его с коня древком своей пики, а обратным движением насадил на ее острие второго кавалериста. Когда бритт вырвал свое оружие из дымящейся раны, римлянин был уже мертв.

Колесница продолжила бег вверх по склону, и Макрон понял, что, если только вознице не вздумается забрать в сторону, она примчится прямиком к дубу.

— Мы перехватим этого ублюдка! — крикнул он своим людям. — Те, у кого есть силенки, спускайтесь вниз.

Солдаты молча выполнили команду и, обнажив мечи, припали к земле.

Сначала на них выбежала горстка варваров, однако те, завидя легионеров, шарахнулись кто куда и прибавили ходу. Их пропустили, ибо грохот колес и копыт уже возвещали о приближении колесницы. Макрон напрягся, готовый к прыжку.

— Слушайте, парни! Первым делом бросайтесь на колесничего и лошадей. А уж потом разберемся с громилой. — Он выждал какое-то время, прислушиваясь, потом оглушительно рявкнул: — Давайте, ребята! Вперед!

Колесница выкатилась на холм, и Макрон, бросившись к ней, всем своим весом повис на постромках. Лошади, взбрыкивая, замедлили бег, возница оторопел, его тут же пронзил чей-то меч, и он мешком свалился под пляшущие и моментально раскроившие ему череп копыта. Кельтский вождь, однако, не потерял присутствия духа. Он спрыгнул с колесницы и, развернувшись так, чтобы широкий ствол дерева прикрыл ему спину, хрипло рассмеялся, вызывая римлян на бой. Макрон смотрел на варвара с восхищением, перед ним был отменный боец.

— Рассредоточьтесь! — приказал он солдатам. — И берегитесь его долбаной пики.

Римляне, образовав полукруг, стали подступать к дикарю, но с осторожностью, ибо его оружие находилось в непрерывном движении. Делая выпады, вождь какое-то время держал нападающих на расстоянии, потом, изловчившись, нанес одному из них удар в живот. Легионер с криком упал, зажимая ладонями рану.

— Давай! — заорал Макрон. — Навались! Всем скопом!

Шестеро бойцов бросились разом вперед и, хотя чье-то бедро было мгновенно распорото, сшибли варвара с ног. Однако схватить бритта не удалось. Стряхнув с себя противников, вождь подхватил с земли римский меч, перекатился и встал в низкую стойку.

— Он мой, оставьте его! — крикнул Макрон. — Этот ублюдок требует поединка, что ж… сделаем так, как он хочет.

Он полуприсел и стал, примериваясь, кружить возле противника. Вождь, напротив, не двигался с места и лишь следил за каждым движением римлянина холодным, пристальным взглядом.

— Много о себе воображаешь, да? — произнес негромко Макрон. — Думаешь, раз ты такой здоровенный, так на тебя нет управы. Только вот с нашим оружием ты ни хрена не знаком. Им, чтобы ты, милый мой, знал, колют… а вовсе не рубят.

Продолжая таким образом заговаривать противнику зубы, центурион сделал ложный выпад, чем, как и ожидалось, спровоцировал бритта на яростную атаку. Тот высоко занес меч и с неистовым ревом бросился на врага. Макрон же просто припал на колено и выбросил вперед руку с клинком, предоставив весу и инерции дикаря довершить остальное. Варвар, издав хриплый стон, выронил меч, однако в тот же миг его здоровенные раскрашенные ручищи ухватили центуриона за горло. Тщетно пытаясь втянуть в себя воздух, Макрон упал на спину, а бритт навалился на него, сдавливая его глотку двойными клещами. Теперь лица врагов разделяло менее локтя, и Макрон видел тускнеющим взором, как в глазах вождя кельтов разгорается злобное торжество. Он из последних сил повернул клинок в ране, чтобы добить на редкость стойкого и живучего кельта, но давление страшных рук не ослабло, а словно бы даже усилилось. Центурион попрощался мысленно с жизнью и, почти теряя сознание вдруг ощутил, что опять может дышать. Пальцы душителя разжались, тело безжизненно обмякло и вытянулось. Некоторое время Макрон молча хватал воздух ртом, потом спихнул с себя мертвеца, с трудом поднялся на ноги и сердито воззрился на своих подчиненных.

— Какого хрена вы не пришли мне на помощь? — прохрипел он.

— Ты же нам не велел, — возразил Пиракс.

Макрон потер шею и болезненно поморщился.

— Хм… не велел. В общем, в следующий раз проявляйте большую сообразительность, ясно? Если какой-нибудь обормот соберется придушить вашего центуриона, вы уж постарайтесь ему помешать, что бы там раньше ни говорилось. Дошло?

— Так точно, командир.

— Ну и ладно, теперь посмотрим на колесницу. Грузите-ка в нее раненых, а этого малого забросьте на одну из лошадок. А потом тихо двинем к нашему славному легиону. Если нас не перебьют по дороге, выпивка вечером за мой счет.

ГЛАВА 40

В тот день римляне дальше уже не продвинулись. Уцелевшие командиры переформировали свои подразделения и подсчитали урон. Подстегивающий приказ Плавтия дорого обошелся Второму имперскому легиону. Почти треть личного состава его была выбита, а половина обоза не могла двигаться из-за потерь среди тяглового скота. Вокруг места вынужденной стоянки спешно возводили грубый оборонительный периметр, хотя по большому счету новой атаки бриттов опасаться не приходилось. Так или иначе Тогодумн был убит, и его тело, привязанное к колеснице, висело перед загоном с пленными бриттами. Варвары взирали на труп своего вождя в угрюмом молчании, многие плакали, не стыдясь своих слез.

Лекари, двигаясь вдоль длинных рядов лежавших на земле раненых, определяли, кто уже безнадежен, а у кого есть еще шанс. Воздух полнился стонами и криками страждущих. В стороне от тропы возводили огромный погребальный костер. Зажечь его предстояло с наступлением ночи. Круглившаяся перед наспех поставленным штабным шатром груда воинских медальонов красноречиво свидетельствовала, во что обошлась римлянам эта победа. Трупы бриттов бесцеремонно швыряли в ямы и рвы, отрытые вдоль обочин. Несмотря на триумф, у бойцов Второго легиона не было никакого желания разделить веселье своих товарищей из Четырнадцатого, которые, судя по доносившимся из их лагеря крикам и пению, уже вовсю праздновали успех.

Не был особенно весел сейчас и Веспасиан. Он сидел за складным походным столом, буравя взглядом троих стоявших перед ним людей. Вителлий, кривя губы в презрительной усмешке, посматривал на центуриона и оптиона, осмелившихся его обвинять. Ответные взгляды тех полнились ненавистью, но старшего трибуна это, похоже, лишь забавляло.

Макрон, грязный, измотанный, пытался доложить о случившемся наиболее полно и четко, но крайняя усталость последних трех дней мешала ему, мысли путались, и он то и дело обращался за уточнениями к своему оптиону. Катон стоял напряженно, вытянувшись по стойке «смирно». Левая рука его, все еще не действовавшая после контузии, висела на перевязи, в лубке. «Видок у них еще тот», — подумал Веспасиан, втайне гордясь своими парнями. Что там ни говори, а они в сложнейших условиях отыскали сундук и если и не доставили его к нему, то перепрятали в надежное место. Сейчас за ним уже был отправлен конный отряд. Но мало того, бравый центурион умудрился пригнать в лагерь колесницу с телом убитого им варварского вождя, в котором бритт-перебежчик Админ опознал самого Тогодумна. Теперь силы сопротивления римлянам возглавлял лишь один человек его брат Каратак. В целом, по разумению Веспасиана, несмотря на тяжесть потерь, вверенному ему легиону удалось не только избежать самого худшего, но и добиться некоторых успехов, каковые могли лишь упрочить его репутацию, но никак ей не навредить.

Правда, картину несколько осложняли обвинения, выдвинутые против старшего трибуна бойцами отряда особого назначения. По чести сказать, Веспасиан нисколько не сомневался в правдивости их слов. Они лишь подтверждали его собственные подозрения. Вителлий вполне мог напасть на них во главе шайки сирийцев, однако ситуация была деликатной.

Выслушав Макрона, легат задумчиво помолчал, внимательно присматриваясь к каждому из присутствующих, и уточнил:

— Ты уверен в этом, центурион? Ты действительно готов утверждать, что старший трибун совершил служебное преступление?

— Так точно, командир!

— Сказанное тобой звучит просто невероятно. Ты отдаешь себе отчет в том, что все вышеизложенное тебе придется повторить и в суде?

— Так точно, командир.

— Ну, хорошо. Ты стоишь на своем. Я со своей стороны самым тщательным образом изучу все обстоятельства дела и решу, дать ему ход или нет. О решении сообщу. Все. Вы оба свободны.

— Командир?

— В чем дело, оптион?

Молодой оптион помедлил.

— Командир… я так и не понял, почему мы были объявлены дезертирами?

— Эти обвинения сняты, — кратко ответил Веспасиан. И добавил: — Никто ведь не пострадал.

— Да, командир, но…

— Это было недоразумение, оптион. Вопрос закрыт. Теперь все в порядке. Ступайте.

Макрон и Катон молча направились к выходу из шатра.

— Да, вот еще что, — окликнул их Веспасиан. — Объявляю вам благодарность за службу и отдельно за то, что вы успели предупредить арьергард. Вряд ли нам удалось бы продержаться до подхода кавалеристов, если бы Плиний во всеоружии не ударил варварам в тыл. Так что идите и как следует отдохните. И подкрепитесь. Подождите снаружи, я распоряжусь, чтобы на всех ваших людей выдали что-нибудь горячее со штабной кухни.

— Благодарю, командир, — ответил Макрон.

Оставшись один на один с Вителлием, легат знаком велел тому сесть, а сам стал обдумывать линию своего поведения. Суть проблемы сводилась к тому, что молва уже провозгласила трибуна героем. Обнаруживший армию варваров и не имевший возможности предостеречь собственного командира самоотверженный офицер в одиночку промчался сквозь лес, догнал Четырнадцатый легион и поднял тревогу, благодаря чему Второй легион был спасен. Мужеству и находчивости этого человека аплодировали во всех палатках. Надо признаться, в громе этих оваций вполне могли раствориться голоса горстки легионеров. Но тем не менее эти легионеры обвиняли героя в измене. И собирались стоять на своем.

— Ты ведь не принимаешь всерьез всю эту нелепицу, командир? — нарушил молчание старший трибун.

— Но, согласись, история с запашком?

— Вот именно, что история. Сказка. И, как во всякой сказке, в ней нет и доли истины.

— Неужели? Значит, тебя решили оклеветать? Но ответь мне, зачем бы? К тому же мне почему-то сдается, что показания центуриона подтвердят остальные бойцы. Тебя могут ожидать крупные неприятности.

— Отнюдь, — возразил спокойно Вителлий. — Они будут обвинять, а я отрицать. Что перевесит, слово старшего трибуна, сына консула, или россказни кучки солдат? Как полагаешь, кому поверит суд, особенно в свете того, что я действительно спас легион, и с немалым риском для жизни. В лучшем случае эту историю сочтут недоразумением, а в худшем увидят за ней сведение счетов. Причем не со стороны солдатни, а с твоей. Что вряд ли встретит одобрение У римского плебса, неравнодушного, как я понимаю, к героям. На твоем месте я бы оставил все без последствий.

Веспасиан улыбнулся.

— Насколько мне известно, даже герои, обращаясь к вышестоящим начальникам, должны добавлять «командир».

— Прошу прощения, командир.

— Давай на момент допустим, что центурион не клевещет. Как ты прознал о сундуке с имперской казной?

Вителлий ответил не сразу, он изучал лицо легата. Потом с ленцой в голосе заявил:

— Знаешь, я мог бы легко отмести это предположение. В конце концов, я был в разведке, выполнял твой приказ. Густой туман, случайная стычка людей, не признавших друг в друге своих… все вполне объяснимо.

— Объяснимо, но расходится с истиной.

— Конечно. Но только истина в данном случае не имеет никакого значения.

— Разве?

— Да, это именно так. Ни одно слово из нашего разговора за пределы этой палатки не выйдет.

— И почему же, трибун? — вновь улыбнулся Веспасиан.

— Ты сам чуть позже поймешь. А сейчас, учитывая, что тебя гложет любопытство, я, пожалуй, открою все карты. О сундуке сообщил мне Нарцисс.

— Нарцисс?

— Я знал о нем еще до того, как мы выступили из рейнского лагеря. Видишь ли, я как раз и есть тот самый императорский соглядатай, о существовании которого тебя извещали, но чье имя держали в секрете. Нарцисс хотел, чтобы я в ходе этого деликатного дела приглядывал за тобой.

Веспасиан усмехнулся. Вот уж действительно, на всякого мудреца довольно простоты. Прожженный интриган Нарцисс перехитрил сам себя, одарив проходимца беспроигрышными возможностями как присвоить сундук, так и замести следы своего преступления.

— Однако, — продолжил Вителлий, — он рассказал мне лишь о существовании затонувшей повозки, а не о том, где она затонула. Вот почему мне потребовалось взглянуть на секретную карту. К сожалению, меня кто-то опередил. Да мало того, что опередил, но еще и пытался мною прикрыться С картой вышла промашка, и все же особых проблем из-за этого не возникло. Я просто велел Пульхру проследить за твоими людьми, а когда они начали копаться в болоте, он дал мне сигнал, вот и все.

— Все? — поднял брови Веспасиан.

— Все. — Вителлий пожал плечами. — Я искренне надеялся обойтись малой кровью. Правда, центуриона с его отрядом пришлось бы устранить в любом случае, но — увы! Этот простоватый с виду малый проявил удивительную осмотрительность, выиграв тем самым жизнь для себя и подручных и сундук с сокровищами — для Клавдия.

— Но зачем тебе вообще понадобился этот сундук? — осведомился Веспасиан. — Ты ведь не мог ни с того ни с сего зажить на широкую ногу.

— Совершенная правда. Хочется верить, командир, что ты не принимаешь меня за круглого идиота. У меня и в мыслях не было тратить эти деньги на свои личные нужды.

— Тогда почему же ты столь упорно стремился им завладеть?

— По тем же причинам, что и наш Клавдий. С таким богатством я бы мог подкупить практически любого нужного мне человека.

— Понятно, — кивнул Веспасиан. — Из этого следует, что ты тот самый изменник, которого тебе же и было поручено отыскать. Знаешь, мне и в голову не приходило, что императорский шпион и заговорщик против императорской власти — одно и то же лицо. Думаю, Нарцисс, когда я ему все расскажу, также весьма удивится.

— Я заговорщик? Ты так думаешь? — Вителлий рассмеялся. — О нет. Я по-прежнему всего лишь имперский шпион. Во всяком случае, Нарцисс так считает.

— Зачем же ты пытался убить его?

— Убить его? — Вителлий нахмурился. — О, ты имеешь в виду ту историю, случившуюся по дороге в Гесориакум. Боюсь, я тут ни при чем. Какая мне выгода от его смерти? Напротив, мне нужно было, чтобы он прибыл к Плавтию и помог подавить мятеж. Ведь в случае срыва вторжения я не смог бы добраться до сундука, и все пошло бы насмарку. Нет, та засада — дело совсем других рук. Не знаю, чьих, но догадки имею. Ты не хуже меня знаешь, как много поставил Клавдий на эту войну, и вот, представь себе, что его раб убит, мятеж в армии разгорелся еще пуще, о вторжении нечего и мечтать, и погребенные в болоте сокровища для него недоступны. Как думаешь, долго продержался бы после этого наш император? А мои интересы, во всяком случае, до обнаружения сундука, полностью совпадали с его интересами, и я, уж поверь мне, был ему верным слугой. Да и остаюсь таковым. И пребуду.

— А если бы сундук достался тебе? — спросил Веспасиан. — Ты бы пустился в интриги?

— Конечно, нет. Все шло бы как прежде. Просто я из тех людей, которые задумываются о будущем. Клавдий не вечен, а когда его не станет, Риму понадобится другой император. Почему бы в один прекрасный день им не стать мне?

— Тебе?

На сей раз рассмеялся Веспасиан.

— А почему бы и нет? Или, раз уж на то пошло, то почему бы и не тебе?

— Ты шутишь?

— Нимало.

— Но у Клавдия есть семья и наследники, к которым должна перейти его власть.

— Верно, — согласился Вителлий. — Есть наследники, есть семья. Но ты, надо думать, заметил, что у нас в Риме смертность среди членов императорской фамилии значительно превышает таковую среди простого люда. Просто напасть какая-то, а? Так вот, если вдруг окажется, что место по какой-то причине вакантно, я попытаю счастья. Правда, торопить этот момент у меня намерений нет. Тем более теперь, когда твои бравые парни перешли мне дорогу. Ничего страшного, разумеется, ибо я терпелив и непременно дождусь своего часа.

Веспасиан был потрясен столь непомерной и неприкрытой циничностью честолюбца, однако ничем этого не показал, надеясь получить ответ на вопрос, который волновал его много больше, чем разглагольствования трибуна.

— Если заговорщик не ты, то тогда кто же?

— Я все прикидывал, когда ты спросишь об этом. — Вителлий откинулся на спинку стула. — По правде сказать, мне так и не удалось разрешить эту загадку. Хотя, когда Пульхр выбил признания из мятежников, я понял, что мог докопаться до правды. Как можешь это сделать и ты, ибо ответ очевиден.

— Плиний?

Веспасиану вдруг вспомнилось, что молодой трибун первым бросился к Титу, когда тот пытался улизнуть со стянутым у отца документом. И потом, в тот момент, когда вор проник в шатер, именно Плиний отвлек караульных.

— Плиний? — Вителлий рассмеялся. — Нет, командир. Думай… прошу тебя, думай.

— Если не Плиний, то…

— На твоем месте я поискал бы среди людей, что тебе много ближе.

— Что ты этим хочешь сказать? — Веспасиан ощутил укол беспокойства.

— Тебя ведь пытались убедить, что в твоем шатре побывал именно я?

— А ты это отрицаешь?

— Нет, — усмехнулся Вителлий. — Правда, там был мои человек, а не я, но это неважно. Пульхр и впрямь выкрал свиток, но тот оказался пустым. Кто-то подменил его, вот в чем загвоздка.

— Он не мог быть пустым, — возразил Веспасиан. — Да и подменить его никто не сумел бы. Просто в то время этого документа не было среди других. Флавия лишь потом обнаружила его в детской. — Легат осекся, чувствуя, как леденеет в нем кровь.

— Флавия обнаружила? Надо же, как удачно. — Вителлий широко улыбнулся.

— Это невозможно, — пробормотал Веспасиан.

— Так поначалу думал и я. Надо отдать ей должное, она очень ловкая и решительная особа.

— Но… но что могло бы заставить ее на все это пойти?

— Что? — Вителлий задумался. — Я ведь не провидец. И не могу утверждать, что мне с ней все ясно. Правда, она как-то пыталась внушить мне, будто сочувствует республиканцам, но в это верится мало. Скорее всего, ее ставка не государственное устройство, а ты.

— Я? — Веспасиан был искренне потрясен.

— Мой дорогой легат, сам ты, возможно, гордишься своим бескорыстием, преданностью императору, верностью долгу и никакой другой доли не хочешь, однако жене твоей этого мало, а твои похвальные качества делают тебя подходящей фигурой для больших политических игр. Римский плебс любит таких людей. Думаю, ты мог бы произнести над Клавдием похоронную речь не хуже, чем Антоний над Цезарем, а?

— Что? — тихо произнес Веспасиан, пытаясь сдержать закипающий гнев. — Да как ты смеешь? Ручаюсь, Флавия не могла даже помыслить обо всем том, на что ты тут намекаешь!

— Ручаешься, значит? Это делает тебе честь. Как мужу и как патриоту. Не сомневаюсь, ты доблестный полководец, превосходный администратор, но вот политик из тебя никудышный. Сообрази сам, на Нарцисса напали конные лучники из подразделения Гая Марцелла Декста, одного из приятелей Скрибониана и, надо же такому случиться, дальнего родственника твоей жены. Странное совпадение, правда? Нет, командир, как ни крути, а твоя Флавия крепко во всем этом увязла. Я настоятельно рекомендую тебе убедить ее отказаться в дальнейшем от политических интриг, и тогда, возможно, ее неблаговидная роль в пагубных для очень многих событиях будет забыта. Кстати, имей в виду, я никогда не имел ни малейшей надобности, ни желания делиться с кем бы то ни было своими открытиями и догадками в ее отношении. В частности, ничего не знает о них и Нарцисс. Поэтому я предлагаю тебе сделку: ты молчишь о том, что стало сегодня известно тебе, а я о том, что известно мне. Таким образом, я сохраню свою репутацию, а жена твоя — жизнь. Справедливо, ты не находишь?

Веспасиан воззрился на собеседника. Он все еще пытался мысленно отрицать очевидное, но его память безжалостно восстанавливала события последних месяцев. Хотя бы, например, тот момент, когда Флавия вертела в руках отобранный у Тита свиток. Тогда-то и была произведена ловкая подмена, теперь он это понимал.

— Командир, я вовсе не ожидаю, что ты согласишься на мое предложение прямо сейчас. Обдумай его, но, прошу тебя, не спеши. Скоропалительное решение далеко не всегда является оптимальным. Оно, не скрою, скажется и на мне. Конечно, оправдаться в глазах Нарцисса я сумею, однако его доверие ко мне будет подорвано, что, безусловно, не упрочит мое положение. Таким образом, если ты дашь делу ход, пострадаем мы оба. Ясно ведь, что, будучи вынужден изворачиваться, я упомяну и о Флавии. Так что разумней нам договориться и поскорее забыть обо всем.

Вителлий умолк, ожидая ответа, но Веспасиан, казалось, не слышал его. Охваченный растущим отчаянием, он склонил голову на руку и прошептал еле слышно:

— Ах, Флавия. Как ты могла?

Вителлий встал.

— Командир, мне пора. У меня много дел, да и тебе есть что обдумать. — Уже направляясь к выходу из шатра, он приостановился и, обернувшись, прибавил: — Полагаю, ты помнишь, что мы в одной лодке, не так ли?

Веспасиан поднял голову. Еще момент — и самодовольный трибун дорого поплатился бы за свою наглость, однако страх за жену был сильней. Не находя слов, способных поставить прохвоста на место, легат лишь кивнул.

Центурион с оптионом сидели на прямо на мешках с кормом, заготовленным для офицерских лошадок. Макрона сморило, он, свесив голову на грудь, крепко спал — оборванный, грязный, в заскорузлой, пропитанной кровью одежде. Его вид и храп, похоже, весьма раздражали сновавших мимо штабных, однако юноша с умилением смотрел на своего командира, вспоминая, как тот обрадовался, узнав, что он жив и лишь слегка повредил себе руку. Ощущение причастности к некой общности, охватившее Катона в бою, все еще не покидало его, и он вдруг с радостным удивлением осознал, что становится настоящим солдатом. Таким, для кого дом — армия, а семья — легион. Для него — второй, ибо он теперь принадлежал ему как душой, так и телом.

Возбужденно тряхнув головой, юноша поднял глаза и поймал взгляд одного из сотен набитых в загон для пленников бриттов. Все они были живыми трофеями, обреченными в дальнейшем на рабство. Странно, ведь если бы не настойчивость покойного батюшки, и сам Катон, возможно, делил бы их долю. Правда, он был рожден во дворце, этих же бедолаг поджидала куда худшая участь. Изнурительный труд на полях, а то и свинцовые рудники. Необученным, захваченным в бою варварам ни на что лучшее рассчитывать не приходилось.

Однако в глазах этого пленника тлели неукротимые искры. Глядя на него, Катон понял, что сердца бриттов никогда не смирятся с потерей свободы. Снова и снова они будут ополчаться против захватчиков, и покорение их страны обернется для Рима долгой, жестокой, кровопролитной войной.

Примечания

1

Пульхр, pulcher (лат.) — красавчик.

2

Сони — схожие с белками грызуны.

Content

Саймон Скэрроу
Римский орел

ОРГАНИЗАЦИЯ РИМСКОГО ЛЕГИОНА

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

Примечания