Вера Копейко

Лягушка под зонтом

Пролог

Ольга стояла у окна и смотрела на свое отражение в стекле. Лицо как лицо: обычное, всегдашнее, немного скуластое, слегка вытянутое. А что это у нее на щеке?

– Какая завлекательная мушка! – пробормотала она и подняла руку – проверить.

Отражение повторило ее жест. Пальцы скользнули по гладкой теплой коже. Ничего. Она убрала руку, но в отражении мушка осталась на месте.

Ольга вгляделась в стекло. Мушка переместилась на подбородок, потом на мочку уха, покачалась на серебряном колечке – сережке, еще секунда – и темная точка замерла на прозрачной поверхности окна.

– Ну вот, конец неземной красоте, – хмыкнула Ольга.

Не отрываясь, она следила, как божья коровка – а это была она – неспешно перебирала ножками.

Понятно, солнца захотелось. Ольге тоже его не хватает, с тех пор как выпал неурочный снег. Ничего, долго не продержится, весна все-таки. Растает, растворится, исчезнет, забудется... Так происходит со всем, чему не пришел свой час. Она это точно знает.

Ольга осторожно отодвинула оранжевую занавеску. Деревянные кольца тихо прошуршали по перекладине, но полусонная коровка уловила движение воздуха, эфирные крылышки дрогнули.

– Вы чувствительная особа, мадам, – пробормотала Ольга, наблюдая, как по стеклу перебирают ножки-волосинки. – Спешите в лето?

Ольга сощурилась, ей захотелось сосчитать, сколько у коровки ножек. Никогда прежде такое в голову не приходило. Но дело, которым она занималась в последнее время, заставляло ее смотреть на окружающий мир пристально. Ей нужно увидеть то, чего не замечала прежде, как и большинство людей вокруг.

Насекомое замерло, прикрылось крылышками.

– Не хочешь, чтобы сосчитала? А мне кажется, шесть... – Ольга шумно выдохнула.

На волне ее дыхания коровка подняла крылышки, взлетела, но ей не хватило «попутного ветра». Она упала вниз, на ворсистый ковер, откуда выбиралась к свету.

– Вот и сиди там, пока не узнаешь точно, чего хочешь, – наставляла ее Ольга, проследив за полетом.

Она тоже хотела улететь отсюда – туда, где сама земля – красота, которой не нужны никакие дополнительные мушки. Всего в достатке. Что может сравниться с тундрой? Ольга видела ее осеннюю, зимнюю, весеннюю, летнюю. Сколько раз мысленно пролетала над ней наперегонки с розовыми чайками и краснозобыми казарками? Огибала Таймыр по кромке полярных морей – Карского и Лаптевых? Там, знала она, вольный ветер в одно дуновение выметает из головы весь накопившийся мусор.

Она улетит на Таймыр «засветло», до того как Арктику накроет полярная ночь. До нее еще долго, у нее есть своя дата – двадцать пятое ноября.

Ночь пройдет, и потом... Ах, потом – через пятьдесят шесть суток, тринадцатого января, – забрезжит рассвет полярного дня.

Радость полярного дня стоит долгого ожидания – он длится с шестнадцатого мая по двадцать девятое июня. Два с половиной месяца света и солнца. Она проживет их все с радостью, о которой почти забыла.

Но радость будет. Она подготовила ее. Сама.

1

С тех пор как Ольга улетела из Арктики, она потерялась. Прилетела в Москву, пошла в девятый класс... И больше нет ее. Чужая в городе, она то и дело примеряла на себя чужое. Ее сверстники были гораздо старше по опыту жизни, чем она. У них были другие пределы допустимого. Она помнит, как выспрашивали девчонки, было ли у нее уже то, что у них? Недоумевая, Ольга таращила глаза, а девчонки хохотали. Потом до нее дошло, что именно их интересовало. Ольга покрывалась краской – да как они могли подумать, что она уже с кем-то спала?

Она заставляла себя казаться такой же уверенной, как они. Не получалось. Отыскивая причину, находила. Смешную, на нынешний взгляд: если бы надела такое платье, как у Наташи, красное в белый горошек, то за ней тоже бегали бы мальчишки. А если бы у нее были такие же, слегка кривоватые ноги, как у Маши, все мальчишки падали бы к ее ногам...

Бабушка, у которой она жила в Москве, хохотала:

– Ты ска-ажешь! Здесь, дитя мое, дело в другом...

Ольга мотала головой так, что она могла оторваться. Но когда узнала, что через несколько месяцев после выпускного вечера одноклассница Маша родила ребенка, поняла, что интерес к Маше заключался не в ее кривоватых ногах...

Вспоминая себя в прошлом, Ольга видела, что примеряла на себя чужое и позднее, не умея найти то, что нужно только ей.

Немного лучше, чем в Москве, она чувствовала себя в Угличе, где у бабушки был старый дом. Там она проводила лето. Залезая на крышу, смотрела на багряные камни старой церкви и белые, как торосы на Карском море, стены Спасо-Преображенского собора. Бабушка водила ее в тамошний Кремль, показывала место, где в шестнадцатом веке погиб царевич Димитрий, последний из династии Рюриковичей.

В Угличе Ольга решила, что пойдет учиться на исторический факультет в педагогический институт, чем обрадовала бабушку. У Валентины Яковлевны Скородумовой в учебной части работала хорошая знакомая, а это означало, что Ольга поступит на бюджетное отделение. Так и вышло.

Мир, из которого она прилетела в Москву, где остались ее родители-врачи, жил по другим правилам. Законы Большой Земли она постигала с трудом, но с годами кое-что усвоила. Сказать по правде, открывшееся ей не грело душу, не манило вникать более глубоко.

Ольге хотелось уехать обратно, где просторно, широко, понятно и привычно. Даже панельные дома поселка Провидения, в одном из которых сейчас живут ее родители, переехавшие из Тикси, не такие серые, как тот, что напротив окна ее комнаты в Измайлово.

А там зимой даже панелей не видно – по самые крыши дома засыпаны чистейшим снегом. Легко скользить на санках с горы, под которой крыша, к подножию и упереться носом в дверь дома напротив.

Ольга подошла к другому окну, ее взгляд уперся в бесконечную промзону, с трубами, заборами, подъемными кранами. Они напомнили ей еще об одном важном событии – детском ожидании прихода баржи. «Эх, полным-полна моя коро-обочка, есть в ней ситец и парча...» Радист сделал эту песню позывным для всех обитателей Тикси.

– Северный пришел! – вопила она вместе со всеми, бежала к причалу наперегонки...

«Летят, как птицы на манок», – насмешливым голосом местного старейшины говорил ее друг-ненец по кличке Куропач. Он перебирал ногами ничуть не медленнее, чем все остальные.

Приход баржи означал, что на дворе середина июля, море свободно ото льда, началась навигация. А вместе с ней – северный завоз. Это значит, на барже на самом деле есть и ситец, и парча, а также резиновые сапожки, на мысках которых нарисованы желтые ромашки по зеленому резиновому полю. А также мазут, горючее, водка...

Мужчины подставляли спины под мешки, в которых мука, сахар, соль, гречка, пшено... На тележки аккуратно опускали коробки с шоколадными конфетами, леденцами, печеньем, сухими тортами, яблоками, апельсинами, виноградом, огурцами, помидорами. Женщины, а хвостиками за ними дети, торопились в магазин, куда все это должно прибыть вот-вот...

Праздник для всех. Всем – всего! Разве здесь, в Москве, или даже в Угличе можно испытать что-то похожее? Никогда.

В северной школе тоже было все по-другому. Всерьез, что ли. В восьмом классе, даже когда стало ясно, что родители отправят ее в Москву, Ольга все равно работала в школьной лаборатории. Они занимались специальным проектом – проверяли качество питьевой воды. Вода на Крайнем Севере проходит через торфяники, местами она желтовато-коричневого цвета. Что несет в себе она, хорошо ли это для человека?

Школьные лаборатории Крайнего Севера брали на анализ воду в Игарке, в Тикси, в Хатанге. Самые лучшие «экологи» получали за работу дополнительные талоны, на них покупали воду в больших бутылях. Ольга несколько раз приносила домой талоны.

Хорошо родителям – они остались на Крайнем Севере. Им нравится там все – даже делать запасы на зиму. В кладовке всегда стояли батареи банок с тушенкой из оленины, ее варил отец. Варенье из морошки, которую они собирали все вместе.

В июне и начале июля тундра меняется. Там расцветают колокольчики, желтые полярные маки, жарки. А близ скал начинает краснеть брусника, черника, шикша, голубика. Там, где болото, – клюква и морошка.

В кладовке стояли ящики с яблоками, купленными прямо на берегу, с баржи. На такой же барже однажды привезли новое оборудование для больницы, которого нет даже в Магадане или Красноярске. Кажется, докторов Рудаковых знали в Арктике все, и они тоже – всех.

Ольгу Рудакову, докторскую дочь, тоже знали. А в Москве она невидимка даже для тех, кто живет через стену.

Но теперь ей не пятнадцать лет и даже не двадцать пять. Ей почти тридцать – она знает, что хочет. Более того, ей теперь не важно, как относится к ее желанию уехать обратно в Арктику Валентина Яковлевна Скородумова, ее бабушка, а также родители.

Ее отъезд зависит от Зои Григорьевны Филипповой. В общем-то она уже все обговорила с ней. Та отправилась в поездку по странам зарубежной Арктики в составе солидной делегации, вернется через две недели. За это время Ольга съездит на несколько дней к подруге Наде. В Москву они вернутся одновременно, тогда и назначат точную дату Ольгиного отлета на Таймыр. За оставшееся время Ольга закончит все дела. Но самое важное, что она должна сделать, – выполнить заказ Зои Григорьевны для Северного завоза. Тогда у нее будут деньги на переезд, и бабушке останется.

К Наде в деревню Ольга собиралась давно. Казалось бы, не слишком далеко – ночь на поезде от Москвы. Но все откладывала. А теперь откладывать больше некуда.

Вот уж кто всех удивил, так это Надя, с которой они учились на одном курсе в институте. Взяла и вышла замуж за священника, родила пять дочерей. Теперь ее фамилия Храмова и живут они в селе Храмцово. Не бывает случайных совпадений, думала Ольга всякий раз, собираясь к ним.

А где ей положено жить в таком случае? При ее фамилии – Рудакова? Там, где добывают руду. Значит, и этот компас указывает на Север, Крайний. В Заполярье добывают руду. Все правильно.

Ольга улыбнулась, вышла в прихожую. Пора достать с антресолей пакет с вещами из химчистки. Каждый раз она везла что-то Надиным девочкам – свои вещи, которые надоели, вещи приятельниц, которые уже не видели себя в давно купленных свитерках и блузках. Вещь ведь не сама по себе хороша, а насколько ты в ней уютно себя чувствуешь.

Надя умела перекраивать, перекрашивать, перевязывать, учила этому девочек. Много вещей оставалось детям прихожан той церкви, в которой служил их отец.

Ольга встала на табуретку, дернула ручку шкафа. Губы разъехались в улыбке одновременно с дверцами – девчонки повиснут на ней, как всегда. А на этот раз они вообще имеют право задушить ее в объятиях. Потому что для двух старших у нее будет тако-ой подарок, от которого они не сразу... оправятся.

Она улыбнулась пришедшему на ум слову. Вот уж точно – оправятся. Зоя Григорьевна привезла из холодной Арктики две пары жарких унтов, расшитых бисером и лентами. Она тоже носила такие, и сейчас они есть. Но разве в московскую погоду, кислую, как перепревшая капуста, их наденешь?

Ольга вынула пакет из нутра антресолей, хлопнула подпружиненная дверца. Она вздрогнула – с таким же стуком закрылась металлическая входная дверь, выпустив Зою Григорьевну. Но все произнесенные ими слова, остались в голове.

Ей казалось, что день ото дня смысл этих слов становился значительнее, они как будто распухали, густели, становились похожи на ледоход на Енисее. Он начинался в конце мая, и все, кто мог, приезжали посмотреть. Даже из Норильска. Толкаясь, громоздясь друг на друга, с шуршанием и хрустом льдины рвались вперед. На двадцать метров поднималась вода в реке, а люди, потрясенные, молча смотрели...

Ольге казалось, что в эти дни тишина нависала над всем миром, потому что слышны были только звуки ледохода. Он поглощал гудки, крики, голоса. Он – над всеми и над всем миром...

Возвращайся. Вот главное, что предлагает Зоя Григорьевна.

Ольга опустила на пол пакет, спрыгнула с табуретки. Взгляд уперся в календарь на стене. Он тоже из Арктики и строг с ней – мало времени отпускал на размышления. Зоя Григорьевна вернется ровно через четырнадцать дней.

Значит, чтобы не дергаться, как осиновый лист на ветру, и не дрожать, как обычно этот лист делает даже без ветра, надо съездить туда, куда решила. Думать можно где угодно о чем угодно, если есть о чем.

Ольга раскрыла черную дорожную сумку, впихнула в нее пакет с вещами, а сверху уложила унты. Пришлось прижать вещи коленом, чтобы закрыть молнию. Ольга оглядела сумку и поморщилась. Ну вот, как всегда, не сняла старые наклейки – «досмотрено», «проверено». Эта сумка хорошо полетала по миру. Сдернула бумажные нашлепки. А вот красная ленточка на ручке останется – опознавательный знак. На ленте транспортера сразу видно – она, ее сумка.

2

– Молодой человек. – Никита услышал голос и обернулся.

В металлическом проеме ангара стоял мужчина. Пустое пространство над его головой заполняло солнце, оно подпалило его волосы, и они вспыхнули. «Как адское пламя», – подумал Никита, от нечего делать читавший растрепанный толковый словарь, который нашел среди бумаг своего предшественника.

Мужчина шагнул внутрь, сияние погасло, и теперь самым заметным в его облике стал живот. Большой, выпуклый. Он нес его к Никитиному столу с неожиданной легкостью.

– Прошу прощения, Никита Тимофеевич, за мою смелость. Уделите мне частицу вашего драгоценнейшего времени.

Никита поморщился. Это что – насмешка?

– Охотно, – ответил он. – Должен заметить, что наименее драгоценно в этом ангаре мое время. – Он разглядывал мужчину, надеясь услышать что-то еще.

– На этом свете все стоит ровно столько, сколько за него готовы заплатить, – говорил мужчина, снимая... живот.

Никита почувствовал неприязнь к посетителю. Ему показалось, что он улавливает странный запах. Его обоняние доставляло немало неприятностей. Никита с трудом свыкся с запахами ангара – коробки с зонтами прилетели, приплыли из стран Юго-Восточной Азии. От них исходил запах сырости, затхлости пароходных трюмов, приправленной острыми специями, плывшими по соседству с зонтами. Он улавливал едкость кислоты, навсегда засевшей в плохо выделанную кожу. Своей едкостью она наделила картон коробок с зонтами, ожидавшими вместе с ней отправки в душных морских терминалах.

Он привыкал долго, извел не один баллончик поглотителя запахов, зажигал курительные палочки. А когда приходил домой, раздевался догола едва не у порога, долго мылся под душем, потом кидал в стиральную машину то, в чем сидел на работе.

Мужчина вынул из-под куртки не живот, а рюкзак. Так – спереди – носят их иностранные туристы, напуганные рассказами о московских разбойниках, которые дергают молнию на бегу, чиркают ножичком на эскалаторе метро. Они готовы терпеть неудобства ради сохранности своего бесценного имущества.

– Я к вам, Никита Тимофеевич. Это ведь вы, верно? Сын академика Тимофея Никитича Дроздова?

– Да, это я, – ответил Никита. Он не отрывал глаз от рюкзака из синей синтетической ткани.

Мужчина оглядел Никиту.

– Похож, – сказал он. – Лицом, фактурой. Думаю, талантами тоже. Скажу прямо: ими-то я и рассчитываю воспользоваться.

Никита молча ждал.

– Я покажу вам одну вещицу. – Мужчина похлопал по круглой сфере рюкзака. – Не думайте, на дармовщинку не рассчитываю. Консультация стоит денег, скажите сколько. Я готов заплатить.

– Вы приехали сюда, – Никита указательным пальцем потыкал вниз, – ко мне? Не за зонтами?

До него наконец дошло, что этот человек хочет иного. Но он так привык, что он здесь не более чем функция, благодаря которой оптовики получали зонты для продажи. Иногда появлялись те, кто хотел купить в розницу, он продавал им тоже. Но все они приезжали не к нему лично, а в фирму «Милый дождик». Они понятия не имели, как его зовут, а уж как звали и кем был его отец – тем более.

– А к кому же? – изумился мужчина.

– Но... почему? – невольно вырвалось у Никиты.

– Я узнал, что вы больше не работаете в Музее народов Востока. Все знаю, – тараторил мужчина, – и даже не работаете и на него, – подчеркнул он последнее слово. – Но мне в данный момент нужна не бумажка с печатью, которая называется «экспертное заключение», а другое.

– Что же это? – Никита весь подобрался, словно ожидал услышать нечто, давно отправленное в дальний угол памяти. И это нечто он боялся растревожить. Вырвется – и куда его? Что с ним делать, как справиться? Больно...

– Я хочу знать точно, что за вещь, которая у меня вот тут, – похлопал мужчина по рюкзаку – красные хвостики молний заплясали, словно язычки пламени.

– Но я не эксперт... официальный, вы совершенно правы, – предупредил Никита.

– Мне не нужен официальный. Мне нужен знающий.

– Кто вам дал?.. – спросил Никита.

– Сам нашел. – Мужчина угадал вопрос.

– Но все это было так давно... Да, я работал в музее, потом сотрудничал с ним... – говорил Никита, испытывая странное чувство: этот рыжеватый толстячок явился к нему как знак. Чего-то... чего-то такого, что перевернет его жизнь. Но как? Развернет в обратную сторону?

– Все знаю, все понимаю, – говорил мужчина, ухватив пальцами собачку главной, самой длинной молнии. Нутро рюкзака распахнулось. – Вот. Объясните мне...

Никита молча смотрел на то, что лежало в рюкзаке. Мужчина смотрел на него. Лицо Никиты становилось мягче, щеки порозовели. Он потянулся к рюкзаку. Купоросно-синий цвет и синтетическая ткань никак не сочетались с тем, на что он смотрел.

– Вынимайте, Никита Тимофеевич, вынимайте, – подгонял хозяин вещи.

Никита положил руки на теплое дерево.

– Я хочу знать все, что вы знаете о ней, – заискивающим голосом проговорил мужчина. – Кстати, меня зовут Владилен Павлович.

– Владилен Павлович... – повторил Никита, не отрывая глаз от фигурки.

– Именно так. Фамилия моя Мазаев.

– Мазаев... – снова повторил Никита, не думая и не вникая.

– Да. Когда я стану старым дедом, буду спасать зайцев во время разлива. Стану дедушкой Мазаем. – Он усмехнулся. – Но детей у меня нет, значит, не будет и внуков. Стану рассказывать о спасении зверушек чужим. Вашим, например.

– Да-а... – пробормотал Никита, не отзываясь на шутку.

– А пока я спас вот этого красавца. Во время наводнения, которое называется цунами.

– Цунами? – снова переспросил Никита, ощупывая голову фигурки, плечи, торс.

– Совершенно верно, а произошло это во всем ныне известной стране Юго-Восточной Азии, Таиланде. Скажите же мне, кто это и что это? Убедите меня, что я не зря мазайствовал!

– Но как он... мог там оказаться? – бормотал Никита. – Он же из уральских лесов, при чем тут Таиланд? Сколько таких богов его дед и отец вынесли из тайги? Родной брат... – Никита не отрывался от деревянной скульптуры.

– Чей? – быстро спросил Мазаев.

– Тех, которые у меня дома в шкафу. – Никита усмехнулся, потом, поймав цепкий взгляд посетителя, добавил: – Это пермский божок.

Мазаев открыл рот, потом закрыл. Круглое лицо покраснело.

– Вы хотите сказать, это не Восток? Этот тип ничего не стоит? – Он сдавленно засмеялся. – То есть не дороже зайца, которого спасал настоящий Мазай? Но посмотрите, его лицо похоже на восточное!

– Похоже? Гм... – Никита помолчал. – Как говорят, для китайцев мы европейцы, а для Европы – азиаты. Слышали, может быть? – Никита усмехнулся. – Вы смотрите на эту фигурку как европеец, поэтому видите чужое лицо. Оно кажется вам восточным.

– Допустим. – Мазаев вздохнул и сел в кресло. – Но этот тип хотя бы стоящий?

– Полагаю, более чем, – ответил Никита совершенно серьезно.

Мазаев засмеялся. Напряжение отпустило, это было видно по лицу, которое стало рыхлым, как оттаявшее дрожжевое тесто для домашних пирогов, принесенное из супермаркета.

– Подумать только, я притащил эту фигурку из Таиланда. А вы говорите, из Перми. Откуда ей там взяться?

Никита пожал плечами:

– Можно предположить, что кто-то привез ее с собой. Сейчас в Таиланд больше всего народу едет с Урала и из Сибири. – Об этом ему рассказывала мать, а она хорошо знает. – В общем-то понятно желание погреться, к тому же не надо заниматься визой.

– Ага, а заодно кое-что прихватить из дома, а там нагреть кого-нибудь. Ха-ха. Продать ему, что досталось даром, – ворчал другим, старческим, голосом Мазаев. – Наверняка кто-то стащил с бабкиного чердака и уложил в сумку. Мало ли – поменяет на медное колечко.

– Дорого досталась? – спросил Никита.

– Ну... Ладно, честно признаюсь, – засмеялся Мазаев, – я выловил этого... деятеля после цунами. В луже...

Никита кивнул:

– Понимаю. Люди бежали, спасались и бросили его.

– Тогда, может быть, оцените? – быстро спросил Мазаев.

– Постараюсь. Но тогда... приходите ко мне домой. Я должен посмотреть аукционные каталоги.

Мазаев уложил фигурку в рюкзак, точно так же, как прежде, повесил его спереди, а сверху надел черную куртку и застегнул молнию до самого подбородка.

Никита наблюдал за ним. Видимо, в его взгляде Мазаев уловил что-то, о чем не догадывался сам Никита.

– Как будто на сносях, а? – Мазаев подмигнул. – Так я зайду к вам. – Он взял протянутую карточку, на которой Никита красным фломастером написал адрес.

– Пожалуйста, сегодня вечером. В половине девятого, не раньше. Я здесь до семи, а потом своим ходом.

– Непременно, Никита Тимофеевич. Благодарствую.

Мазаев ушел, Никита смотрел в открытую дверь ангара. Круглая фигурка катилась через пустырь к автобусной остановке, унося на себе другую фигурку, бесценную.

Появление Мазаева расшевелило то, что, казалось, он плотно утрамбовал. Может, на самом деле Владилен Павлович явился сюда как сказочный Мазай? Чтобы вывезти его из стоячей жизни?

Никита встал, прошелся в дальний конец ангара, лавируя между картонными коробками с надписями на боках – станция отправления, станция назначения... Зонтики, зонты, зонтищи...

Мазаев оставил после себя что-то, от чего Никита хотел отмахнуться. Ага, насмешливо уколол он себя, засунуть в какую-нибудь коробку, да? Или нет, он не оставил, он высвободил что-то в нем самом. Оно уже пришло в движение? Оно гонит его, заставляет ходить по ангару?

Никите казалось, ангар наполняется людьми: из спрессованного прошлого явились отец, Наталья Петровна, мать. Кто следующий?

Внезапно Никита остановился – на его пути возник мужчина. Его дед. Он никогда не видел его живым, только портрет на стене – всегда. На нем он в серой шляпе с полями, с улыбкой всегдашнего победителя. Такую улыбку он передал своему сыну, отцу Никиты. Но отец ее унес с собой, в мир иной. Он не успел научить Никиту так улыбаться.

Внезапно изнутри поднялось странное чувство. Он не знал его за собой. Неужели протест? Ему хотелось засмеяться: да ну вас – всех, кто из прошлого. Что мне до вас? Вы прожили свою жизнь, справлюсь и я со своей как-нибудь.

Никита попробовал раздвинуть губы, но они не подчинились – кожа на нижней губе, пересохшая от сухого воздуха ангара, лопнула. Никита лизнул ее, почувствовал вкус крови.

Боль всегда возвращает к реальности. Даже такая незначительная, как эта. Губы плотно сложились, нет у него причин сиять, как начищенный самовар. А тем более смеяться над предками. Они преуспели, ему с ними не сравниться.

Его дед, в двадцатые годы преподаватель Московского университета, историк, обнаружил на севере Урала то, чего не должно там быть. Поскольку ученые в то время и много раньше считали, что нет и быть не может деревянных скульптур в православной церкви.

Но он нашел одну из них в старой часовне в лесах Урала – фигуру Христа с лицом татарина.

Никита знал эту историю: дед писал в своих статьях, как он пришел в местную администрацию, как объяснил комиссарам, что это – настоящее открытие. Для них – тоже. Они распорядились перенести фигуры в музей.

Дед призвал на помощь студентов-историков, они собрали сто двадцать две скульптуры в уральских лесах. Местные власти распорядились отвезти их в Пермь, в музей. На пароходике, хлюпающем колесами по мелководным осенним речкам, а потом по Каме, лихой капитан доставил в Пермь сокровища, удивившие, но пока еще не оцененные, – даже сам дед, похоже, не знал точно, что он нашел.

Следом за дедом в леса Урала отправился отец Никиты. И ему открылись чащи и урочища. И он нашел скульптуры, которые, как шутил отец, «вошли в возраст» уже после деда.

Никите полагалось совершить «третье хождение» по стопам знаменитых предков. Он был готов, но...

Никита почувствовал, как защемило сердце. Он взглянул на себя со стороны, и ему показалось, что лицо его похоже на печальные и недовольные лица пермских скульптур. Но разве может быть у него иное лицо? В его-то обстоятельствах?

Никита быстро пошел к холодильнику, вынул бутылку воды. Он баловал себя, покупая французскую минеральную воду «перье». Мать приучила его к ней. Она вообще считала, что важнее воды для человека нет ничего, поскольку водой человек полон, а значит, жив ею. Может быть, поэтому она осела на берегу океана...

Никита налил в стакан пузырящуюся воду из зеленоватой бутылки. Он любил эту, с лаймом, а не лимоном. Может быть, потому, что этот мелкий темно-зеленый фрукт отсылал его мысленно в такие дальние края, где можно потеряться... Ему всегда хотелось потеряться...

Он выпил воды, вернул бутылку на место, снова уселся за свой стол. Который день подряд никто не приезжал за зонтами. Стояли сухие дни лета, зонты никому не нужны.

Может быть, закрыть ангар, поехать домой? Его хозяин за границей, в своем доме на Кипре. Но разве он...

Да может он все, черт возьми!

Внезапная злость подтолкнула. Никита вскочил со стула, сдернул серую ветровку с рогатой вешалки. Она качнулась, собираясь упасть, но он подставил ей плечо, она удержалась на ногах. Какого черта он сидит тут? У него в шкафу дома столько всего, что стоит предложить... тому же Мазаеву, и ему не надо ни на кого работать!

Ага... Вон как! Мазаев, да?

И пускай Мазаев! А если захочет, он найдет десяток таких Мазаевых!

Никита натянул ветровку, точно так, как его гость, подтащил собачку молнии к самому подбородку. Крупное тело напрягло ткань, она обхватила его плотно, как подобранная по размеру перчатка.

Он закрыл ангар на ключ, связка громыхнула, падая в сумку.

Никита заметил, как японский пикап «Л-200» повернул на подъездную дорогу к ангару, но даже не обернулся, чтобы посмотреть, к нему или нет. Черт с ним. Похоже, Мазаев, сам того не зная, снял его с кочки в половодье, как зайца...

3

Никита закрыл за собой входную дверь, дернул молнию, на ходу выбрался из рукавов, бросил ветровку на кресло, по-старинному обтянутое бледно-голубоватым поплиновым чехлом. Она легла черной тучей на светлом небе.

Прошел в кабинет, вынул ключ из шкатулки с разным мусором – так он называл все, что сбрасывал туда не думая. Открыл замок стенного шкафа.

Вот они, печальные сидельцы-затворники из прикамских лесов. Христос с восточным лицом – узкие раскосые глаза, высокие скулы. Рядом – Никола Можайский, но лицо у него такое же широкое, и в нем, как говорят, проглядывает татарин.

На самом деле это языческие идолы под христианским обличьем. Они появились в ответ на запрещающий указ 1722 года иметь скульптуры в церквях. Как часто находится ответ на приказ, хотя должен бы – на вопрос, но это уже из области рассуждений другого свойства, одернул себя Никита.

Коми-пермяки, которые жили в тех лесах, куда снаряжали экспедиции его дед и отец, вырезали похожих на себя святых. Они одаривали их не только собственными чертами, но даже выражением лица: страдание, терпение, покорность.

Верхом на коне дед Никиты объехал Верхнекамье, Чердынь. Он назвал найденные скульптуры «пермскими богами» – Никита не знал, сам он нашел это определение или повторил следом за кем-то. Но все остальные услышали от него, его считали автором. Дед не отказывался.

Скульптуры ввели сначала деда, а потом отца в тот круг, из которого выпал Никита. Боги жили рядом с ним, в квартире на Тверской улице в Москве, но не открывались ему. Они вели свою тайную жизнь, как прежде – в уральских лесах.

Никита смотрел на пермских богов, они – на него. Европейские музеи почли бы за благо иметь их, а частные коллекционеры бестрепетно открывали бы свои кошельки, уверенные, что вкладывают деньги с будущей прибылью, причем она увеличится с годами в геометрической прогрессии.

Так чего ради он, Никита Дроздов, внук профессора истории, сын академика, сидит в ангаре? Чем-то не пришелся ко двору этой жизни, вот почему. Что-то было не так в ней с самого начала, а что – он не знал. Он много раз пытался найти причину, но до сих пор тщетно. Не объяснять же переменами во внешней жизни? Все главные перемены происходят в тебе самом. Это по крайней мере он понял.

Мазаев позвонил в домофон ровно в девять, как будто стоял перед дверью подъезда и смотрел на часы. Рюкзак все так же круглил его фигуру.

Никита впустил его, он вошел, придерживая свой живот.

Никита, засучив рукава белой рубашки, протянул руки к гостю.

– Вы прямо как акушер, готовый принять роды, – захихикал Мазаев.

Никита тоже засмеялся.

– Держите, – сказал Мазаев. – Поскольку я понял, что являет собой эта фигурка, соизвольте дать мне письменное заключение, Никита Тимофеевич. А если перед этим вы мне дадите чаю, я буду премного благодарен. – Он выдохнул, как после долгой пробежки. – Я обезвожен и чувствую себя сушеным фруктом. Чем-то вроде фиги, то есть сушеного инжира.

Никита едва удержался, чтобы не рассмеяться. Впрочем, всяк о себе сам все знает.

– Я побывал даже в Музее народов Востока. – Мазаев многозначительно поднял кустики бровей. – Вас там помнят, о вас хорошо говорят.

– Спасибо, – бросил Никита и пошел за чаем. Он уже успел заварить чай, нарезать лимон, даже насыпать горстку мелких печеньиц в хрустальную вазочку. Более того, он вспомнил, что у него есть абрикосовое варенье. – Могу даже с вареньем, – крикнул Никита из кухни.

– Буду по-гурмански счастлив, – тотчас отозвался Мазаев.

Никита вернулся с серебряным подносом. Мазаев с трудом отлепился от шкафа.

– Потрясающие экземпляры, – прошептал он.

– О чем вы? – Никита вздрогнул.

Он не закрыл шкаф? Но, в сумеречном свете поймав взгляд гостя, он понял, что Мазаев смотрит на полку с куклами.

Отец привозил их матери отовсюду. Может быть, он видел в ней маленькую девочку. На фоне его лет она и была ею – внучкой по возрасту.

Случай не такой редкий, торопливо напомнил себе Никита, заглушая всегдашнее волнение. Оно возникало каждый раз, стоило ему вспомнить о своей семье. Сколько стариков ученых женится на своих аспирантках? Или иначе – сколько юных аспиранток становятся учеными дамами через замужество со стариком руководителем?

Надо отдать должное матери – Ирина Михайловна выполнила свою программу, а она у нее была, несомненно. Она составила ее с крестьянской скрупулезностью, как настоящий землепашец, который точно знает, когда бросать семена, когда прореживать всходы, когда окучивать, когда убирать урожай.

Не-ет, Ирина Михайловна не перепутала сроки сева и жатвы, как однажды посмеялся самый близкий друг отца. Он не любил мать Никиты, а когда узнал, что она обосновалась в Таиланде и держит гостиницу для сотрудников Академии наук, которые туда приезжают, так и сказал.

Никита не спорил, он давно все себе объяснил. А именно: отцу нужен был наследник, ему родили его. У отца была первая жена, любимая Нина, она умерла молодой. Под конец жизни Тимофей Никитич Дроздов женился с определенной целью. Он получил то, что хотел.

Но такого ли качества, которое он хотел, Никите неизвестно. Отцу тоже, слава Богу: он умер, когда Никита еще не ходил в школу.

– Вам нравятся куклы? – спросил Никита, желая отделаться от навязчивых мыслей. Завистливый вздох Мазаева вернул его к реальности. Он щелкнул выключателем, в приглушенном свете торшера куклы словно ожили. Их лица блестели, глаза сияли, а платья были как будто только что из бутика за углом дома. Не важно, что там кукольные платья не продают, только человеческие. Хотя среди них полно кукол, ядовито отметил Никита. Его бывшая жена хотела одеваться там.

Мазаев причмокнул. Никита посмотрел на него. Чрезвычайно яркие, похожие на кукольные, губы Владилена Павловича собрались в трубочку. Они словно приготовились поцеловать – такие же, неживые. Внезапно пришла в голову дурацкая мысль – этот мужчина если целовал кого-то, то кукол.

– Безумно, – услышал Никита. – Вы знаете, какой это бизнес? То, что у вас, – бесценно. – Он подался к Никите. – Я вам это говорю, человек, который мечтал стать восточным Тэмером.

– Восточным Тимором? – переспросил Никита. – Я знаю остров Тимор в Юго-Восточной Азии. Простите, не понял.

– Я говорю о Франсуа Тэмере. Человеке, который проводит аукционы старинных игрушек. Он главный эксперт по истории французских кукол. Написал несколько энциклопедий.

– Не слышал. – Никита покачал головой.

Мазаев продолжал:

– Он держал лавку старинных игрушек на Монмартре, в Париже. Чинил куклы, устраивал кукольные фестивали, даже издавал журнал по истории игрушки. Но когда я захотел купить у него куклу, оказалось, что она стоит двести тысяч долларов. Я понял, что не готов. – Мазаев шумно вздохнул. – Но пока мы живы, живы наши желания. А это значит, не умерли и наши возможности. – Он хмыкнул. – Я был на Севере в свое время, один знакомый ненец сказал то, с чем я буду согласен всегда. Хотите услышать?

– Конечно, – отозвался Никита. Он с возрастающим интересом слушал и разглядывал гостя.

– Мать родит голову, время – ум, а ум – все остальное. Скажите – разве не мудро?

Никита молчал, осмысливая услышанное, потом рассмеялся.

– Мудро.

– А если так, – Мазаев резко повернулся к нему, – пишите заключение. Я хочу, чтобы моя вещь, этот идол, помог моему уму дать мне то, что я хочу.

– Повысить в цене вашего идола, – хмыкнул Никита. – Это вы предлагаете? Но кто я? Продавец зонтиков. Официально – менеджер фирмы «Милый дождик».

Мазаев ухмыльнулся:

– Вы – брэнд. Вы Дроздов Никита Тимофеевич, сын великого Тимофея Никитича Дроздова, внук не менее великого, а то и более – Никиты Тимофеевича Дроздова. Полное повторение имени. Вы напишете, поставите свое имя. У меня есть человек, который напишет внизу: «Согласен с оценкой» – и шлепнет печать.

– Но это не по форме... – начал было Никита.

Мазаев перебил его:

– Это – по содержанию. Сейчас за форму мало кто платит, начало девяностых прошло. Тогда все деньги были еще чужие. А сейчас они уже свои. Понимаете, о чем я? – Он повернулся к Никите и умолк. Никита кивнул. – Те, кто покупает сокровища сегодня, хотят создать собственный остров сокровищ, а не корзину бумаг с печатями.

Никита открыл ноутбук. Он написал немало экспертных заключений, когда работал в музее и на музей. Скоро из принтера выполз лист бумаги.

Мазаев прочитал и сказал:

– Если вы не питаете какой-то особенной страсти к... предмету вашей торговли. Ведь не питаете? Нет? – Он подался к Никите. Тот свел брови, чувствуя по его интонации какой-то скрытый вопрос. Но какой, до него пока не дошло. – Видимо, нет, – ответил за него Мазаев. – Иначе вы сразу догадались бы, что я о зонтиках, ха-ха. Я, конечно, не сомневался, что вы там просто так сидите, не из любви к этому виду прикладного искусства. Но мало ли – бывают всякие страсти. Я готов оценить любые из них, лишь бы человек не скучал на этой земле. – Мазаев махнул рукой. Никита заметил тонкое серебряное кольцо на мизинце правой руки. – Я готов предложить вам работать вместе со мной. – Он вынул из кармана бумажник. – Сколько я вам должен прямо сейчас?

– Мне? – Никита озадаченно смотрел на него.

– Да, вам. Называйте цену. – Он видел в глазах Никиты недоумение. – Понимаю. У вас нет жесткой таксы. Но я знаю. Вот. Благодарю вас. – Мазаев положил перед Никитой ровно половину его месячного заработка.

Никита кивнул:

– Благодарю вас.

– Я приду еще. Скажите, сколько вам нужно времени, чтобы разделаться со всеми зонтиками?

– Ну... как будет с погодой, – неопределенно ответил Никита.

– Вы меня не так поняли. – Мазаев слегка порозовел. – Я о том спрашиваю, как быстро вы можете послать подальше вашего хозяина?

– Уволиться? Это вы имеете в виду? – Никита удивленно посмотрел на Мазаева.

– Да, именно, – напирал Владилен Павлович. – Уволиться. Навсегда забыть о зонтах. Зачем вам они? Крыша хорошей машины должна быть зонтом для такого специалиста, как вы. Знаете, я вас вижу в темно-синем седане со стеклянной крышей. Вам он пойдет.

Никита засмеялся.

– Месяц, – неожиданно для себя ответил он. – Никак не меньше, если не больше.

– Много, долго, – вздохнул Мазаев. – Но если вы так говорите, значит, я буду ждать. Итак, все у нас с вами чудесно, Никита Тимофеевич, я объявлюсь. – Мазаев надел рюкзак точно так, как прежде, и колобком выкатился за дверь.

Никита накинул цепочку, вернулся к столу.

Как же он податлив, как подвержен чужому мнению, поморщился Никита. С таким трудом мать нашла ему это место под зонтиками; он не хотел там сидеть, но сел и сидел. Явился какой-то Мазаев из ниоткуда – и нате вам!

Никита сложил руки на груди, уставился на экран ноутбука. Мазаев заставил его проделать дырку в застоялое прошлое, вот что он сделал. Свет упал туда, где, казалось, стало темно навсегда. Но теперь это прошлое заиграло красками.

Никита огляделся. Когда в последний раз он видел, что стол, за которым он сидит, темно-вишневый? А сукно на ломберном столике у окна густого бутылочного цвета?

Глазами Мазаева он оглядел паркет, фигурно выложенный в гостиной, тяжелые бордовые портьеры из бархата, с шелковыми кистями, похожими на кисти офицерских эполет из старой жизни.

Никита обвел глазами буфет, удивился тонкому рисунку немецкой посуды, на которой всегда подавали обед.

В книжном шкафу стоят книги, каждая из которых достойна жаркой схватки на аукционе, причем не только в Москве. А сам книжный шкаф, а люстры с хрустальными подвесками дворцовой работы...

Но все это венчает имя. Его имя. За которое ему готовы платить?

Никита засмеялся, сначала тихо, потом громче, еще громче. Он хохотал, как никогда прежде. Подумать только, а он не знал, что так хорош! Он стоит не пятак в базарный день!

Отсмеявшись, сгреб со стола деньги, перебрал «зелень с портретами» – так сказал один покупатель из подмосковного Фрязино, рассчитываясь за зонты. Никита сначала не понял. Тогда малый разложил перед ним бумажки веером на столе и довольно засмеялся.

– Спасибо, Мазаев, – проговорил Никита.

Он встал, прошелся по комнате. Потом вышел из нее в другую, открыл дверь в третью. Ему с детства нравилось, что они расположены анфиладой. Казалось, он идет вдоль Тверской, невидимый, но видящий все. Стада машин, людскую череду, старые каменные дома...

Он слушал взвывы моторов, скрежет тормозов, но они не раздражали, напротив – избавляли от бездонности домашней тишины. На третьем этаже с четырехметровыми потолками Никита не чувствовал себя одиноко запертым в колодце.

Мать приезжала в Москву редко, недолгая жена исчезла как тень. Наталья Петровна ушла навсегда.

Вспомнив о Наталье Петровне, взглянув на деньги на столе, Никита подумал, а почему не поехать, не посмотреть, что с домом Натальи Петровны? Точнее, уже не ее, а его домом, поскольку она завещала его ему. Зачем-то.

Никита вздохнул. Зачем-то, передразнил он себя. Затем, чтобы он бывал в Храмцово, а значит, на ее могиле.

Никита взял деньги со стола. Щедро, ничего не скажешь, обошелся с ним Мазаев. Что ж, видимо, рассчитывает на будущее внимание. Он вынул из кармана черный кожаный, еще отцовский, бумажник, положил туда деньги. «Отцовский, износу ему нет и не будет», – услышал он голос Натальи Петровны откуда-то издали.

Он замер. Откуда она знала, что это бумажник отца? Его отдала ему мать, она сказала, что берегла его для сына и никому не показывала...

Никита наморщил лоб, потом потер его. От резкого движения руки чистый лист бумаги упал со стола, Никита наклонился за ним и забыл, о чем только что думал. Осталось ощущение чего-то незавершенного. Но это чувство он объяснил себе тем, что не принял окончательного решения, когда поедет в Храмцово.

Туда, где прошло столько лет жизни вместе с незабвенной Натальей Петровной. Няней, гувернанткой или кем-то еще... Вся жизнь подле нее казалась ему такой безопасной, такой полной, какой никогда и ни с кем не была.

Никите хватало любви Натальи Петровны. Глядя на них, люди думали, что они родные. Мать и сын. Он помнит, как смеялась она, когда в поезде – они ехали в деревню – толстый дядька в белом армейском тулупе наблюдал за ними, потом сказал:

– Ишь, мамаша, какого красивого барчука выкормила.

Но, должен признаться, настало время, когда он пытался найти другую женщину, желая того, чего нельзя было получить от Натальи Петровны. Жена была недолгой. Никита понял, что брак для нее был коммерческим проектом, который не удался.

Квартира в доме напротив роскошного отеля «Ритц-Карлтон», возникшего в одночасье на месте спартанского «Интуриста», хороша сама собой. Но бедная жена Маша не знала, что не Никита в ней хозяин.

Живым доказательством того явилась внезапно налетевшая и сравнимая с цунами матушка, Ирина Михайловна. Жена удивилась не столько ее появлению, а тому, что она его мать, а не Наталья Петровна. Чудачка, недоумевал Никита.

В общем, невестка поняла, что если Ирина Михайловна долетела до чужих далеких берегов, то у нее достанет энергии оставить ее ни с чем. С Натальей Петровной, похоже, она собиралась справиться, торопливо выходя замуж за Никиту.

Возможно, думал после этого Никита, есть на свете женщины, с которыми хочется жить бок о бок каждый день и всю жизнь. Но он такую не встретил.

Хотя, было время, Никита многими пользовался. Они им – тоже. Но все, кто живет на свете, тем и занимаются, что пользуются друг другом. Его мать пользовалась отцом, он – ею. Кем сейчас пользовалась Ирина Михайловна – ему не интересно. Сам он в последнее время жил одиноко – с домашним хозяйством, которое свел до минимума, справлялся. Как говорил его напарник по ангару: для стирки носков никто не нужен – их хорошо стирает машина. Никита слышал, что век холостяка короче, чем женатого мужчины, но он не слишком держался за жизнь.

А с чего он пустился в воспоминания? Никита посмотрел на часы. Тоже отцовские, золотые на золотом браслете. Немецкие, «Франк Мюллер». Отцу остались от деда. Часы указывали, что если он на самом деле хочет уехать в деревню сегодня, то ему пора собирать рюкзак.

4

– Я смотрю на тебя и радуюсь. – Надя вздохнула с материнским облегчением. Как будто увидела наконец результаты своих бессонных ночей и дней, проведенных в непрестанных заботах еще об одной дочери. – Ты стала такая уверенная, Ольга. Такая самостоятельная. В общем, сильная женщина.

– От такой и слышу, – нарочито непочтительным тоном, с усмешкой, желая скрыть радость похвалы, бросила Ольга. – На себя посмотри – ты самая настоящая мать-героиня. Кто бы мог подумать!

Надя сложила руки, они улеглись под грудью, а не на груди. Ольга заметила, как высоко поднялась блузка в черно-красную клетку, похожая по расцветке на диванный плед. Понятно, Надя располнела.

Ольга раскинула руки, они утонули в чем-то мягком. Она вздрогнула от неожиданности – какие мягкие думочки, как живая плоть. Но руки не убрала.

– Помнишь наше дурацкое гадание на картах? – быстро спросила Ольга. – На первом курсе?

– Ага. – Надя кивнула. – Восьмерки – разговоры...

– Шестерки – дороги... – подхватила Ольга, словно стараясь засыпать словами возникшее чувство неловкости. Она кулаками помяла подушки, вымещая на них непонятное смущение. – Надя убрала руки, и Ольга заметила, как заколыхалась ее грудь. Большая, потому что ее растянули жадные губы детей? – А девятки – секс! – выпалила она и порозовела.

– Мы думали, все можно угадать, – продолжала Надя. – Но будущее каждого – за семью печатями. Так уж заповедано...

Ольга не отрывала глаз от женской груди, неясное чувство заставило вздрогнуть собственную грудь, потом отозвались бедра. Надина грудь, тайком от Нади, рассказывала, как ее мяли, тискали мужские руки, а потом в нее впивались беззубые рты рожденных ею дочерей, жаждущих жить. Она им позволяла это...

– Но кое-что можно предвидеть, – продолжала Надя, – если хорошо знаешь человека и правила самой жизни.

– Ты бы поверила, если бы я тебе нагадала, что ты выйдешь замуж за священника и родишь пять дочерей? – со смехом спросила Ольга.

– Не нагадала бы, – покачала головой Надя. – Знаешь почему?

– Почему? – Ольга сжала кулаки и втиснула их в подушки. Она подалась к Наде, впилась взглядом в синие глаза.

– Ты знала слишком мало карт, а о жизни – того меньше. Ты была замороженной девочкой, которая оттаивала после своего Крайнего Севера очень медленно.

Ольга фыркнула. Согласиться или спорить? Если бы этот разговор они затеяли в прошлый приезд, она бы, может, обиделась за себя прежнюю. Но сейчас, понимала Ольга, подруга права.

– Пожалуй, – кивнула Ольга. – Но ты была очень терпеливой.

– Мне нравилась твоя северная чистота. Какая-то снежная. И ты была такая белая. – Она окинула ее взглядом. – Жаль, что волосы потемнели. Но в больших городах блондинок не бывает, натуральных я имею в виду. Все темнеют. Воздух, сама понимаешь. – Ольга подняла руку и провела по волосам. Словно надеясь, что они побелеют в ту же минуту от прикосновения белой руки. – Но у тебя все равно хороший цвет, светло-русый. – Надя улыбнулась, синие глаза сощурились. – Знаешь, я понимала тебя и так хотела, чтобы ты таяла естественно, медленно. Не как ошпаренная кипятком.

– Ах, неисповедимы пути Господни, – нарочито шумно вздохнула Ольга.

– Да что ты знаешь об этих путях! – Надя возмутилась.

– Ничего, – пожала плечами Ольга. – Фигура речи, как сейчас говорят, не более того.

– Но эти пути на самом деле неисповедимы, – тихим ясным голосом сказала Надя.

– Тебе лучше знать, – поспешила согласиться Ольга. Она сама понимала, что высказалась неудачно. Но удачно увела разговор от себя, той, которая была в прошлом. – Действительно, иногда сама себе удивляюсь – разве я сама так решила? Это кто-то – за меня. – Ольга пожала плечами и умолкла, заметив, как губы Нади сложились в усмешку. Наде не нравится то, что она говорит, это ясно.

– Каждый должен идти своим собственным путем, не обезьянничать, как некоторые. – Надины губы расслабились. Ольга облегченно привалилась к спинке дивана. – Помнишь...

– Да помню, помню, – перебила Ольга.

Но Надя продолжала:

– Ты готова была прыгнуть на мой путь. – Ольга порозовела. – Кто приехал ко мне, когда я родила третью девочку? И этот кто-то что сказал? – Надя насмешливо свела светлые брови и стала похожа на хорошо знакомую подругу. Ольга покрутила головой, разметая по щекам блестящие русые волосы.

– Да уж... Вот было бы... несчастье... – На самом деле, неужели это она? Та наивная дурочка, жаждавшая нацепить на себя чужую судьбу? Как пальто подруги, которое понравилось.

– Даже не верится, что я до такого додумалась! – Ольга поморщилась. – Ты меня спасла, Надя, за что тебе вечная, точнее, пожизненная благодарность. – Насмешка, с которой Ольга произнесла последнюю фразу, прозвучала наигранно. Надя сделала вид, будто не заметила.

– Не стоит, – серьезно ответила она.

– Я даже назначила на роль героя Алексея. Но он укатил в Китай, надолго.

– Как ему повезло! – Надя засмеялась. – Иначе сейчас его стали бы ловить на границе за бегство от алиментов.

Ольга тоже засмеялась.

– Нет, я собиралась быть благородной. Он вообще ничего не узнал бы. Я не думала уличать его отцовством. Я хотела родить себе мальчика или девочку.

– На самом деле, – Надя покачала головой, – ты не пошла бы на то, что придумала. Минутное желание, бывает. Кажется, сделаю – сразу вся жизнь станет другой.

– Как же, минутное, – фыркнула Ольга. – Знаешь, сколько я готовилась?

– Тогда скажу по-другому: тебя одолела временная слабость.

– Долговременная, если говорить прямо. – Она оставила подушки в покое, больше не мяла их, сложила руки на груди. На ее груди они помещались без труда. Еще бы, усмехнулась Ольга, почти немятые и никем не высосанные. – Думаешь, после того, как Алексей исчез, я не нашла другой вариант? Более тонкий?

– Да ну?! Про него ты мне не говорила. – Надя удивилась. – Скрыла, значит.

Ольга засмеялась.

– Я и себе о нем почти не говорила. Но он был, этот вариант. Я назвала его испанский.

– Я помню, ты ездила в Испанию... – Надино лицо порозовело от любопытства, свежие краски прогнали вселенскую мудрость матери, как мысленно называла Ольга уверенное выражение лица абсолютно взрослой женщины. – И что?

– Мне помешали, – бросила Ольга и рассмеялась.

– Да кто посмел? – с неприкрытой иронией спросила Надя.

– На этот раз не ты, – шумно вздохнула Ольга. – И вообще не кто, а что.

– Так что, что? – Надя по-девчоночьи заерзала на стуле от нетерпения.

– Фламенко, вот что.

Надя подалась к ней.

– Фламенко? Но это танец, фламенко. Музыка...

Ольга заметила, как округлилась Надина талия, не только грудь. Ничто не проходит бесследно. Но кому какое дело до Надиной талии, когда у нее перед глазами пять тростинок, отъединенных от нее, пять тончайших талий ее дочерей?

Ольга вздохнула:

– Я наметила день и час. Кроме объекта, конечно. Его я выбрала раньше. Все должно было произойти в Мадриде после концерта фламенко, на который гид повела нашу группу. Ты понимаешь, фламенко – не рок-концерт. Никто не разогревал нас, то есть публику, не доводил до неистовства. Но музыка...

– Я слышала, – перебила Надя, наморщив лоб, – о том, что зрителей на концертах искусственно разогревают.

– С этим все просто. – Ольга махнула рукой. – Помнишь школьную физику? Мы изучали герцы и мегагерцы. – Надя пожала плечами, было ясно, что такие знания в ее памяти не отложились. – Частота музыки должна совпадать с частотой биения человеческого сердца, а это примерно семь герц. На тактах сжатия сердечной мышцы человек чувствует, как кровь замирает в жилах. Ему становится необъяснимо страшно. Но на тактах расширения сердечной мышцы человек ощущает невероятный прилив смелости и сил. Отсюда – дикий драйв у зрителей на стадионах.

– Но музыка фламенко другая, насколько я знаю, – осторожно заметила Надя, смущенная своей забывчивостью. Она закончила школу с золотой медалью. – Такая чувственная...

– Да, именно. Такая, что страсть затопляет тебя. Ты готова сделать то, что наметила, немедленно. А твой объект сидит рядом и тоже плавится. – Ольга хихикнула. – Все так, как должно быть. К тому времени и благодаря твоим наставлениям я усвоила, что ребенок должен быть зачат в страсти, чувствовать себя желанным. Но когда музыка смолкла, танцоры ушли со сцены, зажегся полный свет, я увидела избитый каблуками деревянный пол. Я посмотрела на избранника. – Ольга вздохнула. – Он показался мне серым, тусклым. Страсть погасла, даже без шипения. Ты понимаешь?

– Еще бы нет!.. – Надя рассмеялась.

– Глупости говорю. Ты бы не родила пять дочерей без страсти. Так не бывает.

– Значит, теперь ты решила ждать, когда на тебя снизойдет южная страсть фламенко. – Надя улыбнулась. – Я правильно поняла?

– Да. Я ждала, ждала, но время идет. Страсть меня никак не настигнет, – смеялась Ольга. – Поэтому я решила вернуться в Арктику. Та сторона света мне понятней. Знаешь, я не смогла стать обитателем Большой Земли.

– Ты решила снова укатить на Крайний Север? – Надя откинулась на спинку кресла. – Ты серьезно?

– Более чем. Мое место – там.

– Я замечала, что ты тоскуешь по Северу. Но ты так хорошо укрепилась на Большой Земле. Ты нашла себе занятие... Послушай, а как же твоя «мыльная опера»? Я ждала, что вот-вот появится и герой-любовник, как положено.

Ольга пожала плечами:

– Нет как нет.

– Ладно, Бог с ним. Но что ты будешь делать в Арктике? Поедешь к родителям?

– Нет, – быстро сказала Ольга и сама обратила внимание на свою поспешность. – Они переехали из Тикси, где мы жили все вместе. Теперь родители в поселке Провидения, на самом краю Чукотки.

– А-а, откуда Аляска видна, – кивнула Надя. – Ты собралась в Хатангу или в Тикси?

– В Тикси.

– Что будешь там делать?

– Не помнишь, на кого я училась? – спросила Ольга.

– На учительницу истории, – ответила Надя. – Точно так, как и я.

– Почему бы мне ею не стать наконец?

– Ясно. Когда уезжаешь? – спросила Надя.

– Зоя Григорьевна даст сигнал. Осенью, но засветло.

– Понимаю. Даже тебе не хочется сразу прилететь в ночь.

– Я хочу увидеть, вспомнить... Кроме того, я должна выполнить мыльный заказ для Зои Григорьевны. У меня с ней договор на партию мыла, я должна его сварить, пока действует северный завоз.

– Знаешь, твое мыло с лесной фиалкой на самом деле лечебное, – сказала Надя. – Я дала его одной прихожанке – она не просто вышла из весенней депрессии, она вылетела из нее. Ты просто молодец, Ольга. Северные люди должны принять тебя с радостью. Так что она предлагает? Зоя Григорьевна, я имею в виду?

– Она создает общину атабасков. В ней будет школа, и, как она говорит, ей нужны учителя, которые научат детей понимать реальную жизнь. Сейчас для малых народов Крайнего Севера самая настоящая оттепель.

– Не связанная, я думаю, со всеобщим потеплением климата, – фыркнула Надя.

– Нет, с переменой нравов, – усмехнулась Ольга. – Народам Крайнего Севера разрешено стать теми, кто они есть на самом деле. Ненцам – ненцами, эскимосам – эскимосами, долганам – долганами. А не просто жителями одной общей страны.

– Ну-у... Вы с Зоей Григорьевной подойдете друг другу, – заметила Надя. – Две деловые женщины, которые мыслят не кухонными категориями.

– Не думала, что ехидство – это качество, которое не утрачивают даже... матушки.

– А некоторые это качество обретают с годами, – парировала Надя.

Они рассмеялись.

– Но скажи, почему ты все-таки уезжаешь?

«Почему?» – мысленно переспросила Ольга. Ее взгляд уперся в яблоню. А почему маленькие яблочки-китайки краснеют боками, обращенными к юго-западу, хотя солнце приходит с востока? «Брось, – одернула она себя, – отвечай на вопрос».

– Спрашиваешь почему? – Ольга повернулась к Наде. – Душно в городе. Он чужой. Я сама себе чужая в Москве. – Ольга усмехнулась, взяла белую, как арктический снег, салфетку со стола. Пальцы скручивали трубочку, стараясь сделать ее тоньше, тверже. – Сама знаешь, я пыталась привязать себя к Большой Земле. Но разве не ты, безжалостная, – она старалась вложить в голос как можно больше деланного возмущения, – пресекла мою самую отчаянную попытку?

Надя улыбнулась, светлые ресницы почти прикрыли глаза.

– Если бы ты точно знала, что хочешь именно этого, ничьи слова тебя не удержали бы. Сама знаешь.

– Ох, что я могла натворить. – Ольга по-детски всплеснула руками – салфеточный жгут упал на стол, потом скатился на пол. Ольга съехала по спинке дивана вниз, собираясь достать его. На самом деле она не хотела, чтобы Надя видела вспыхнувшие щеки.

– Но не натворила, – заметила Надя.

Ольга подняла салфетку. Откинулась на спинку дивана.

– Ты мудрая, Надя. – Вздохнула. – Ты такая родилась, я понимаю. В общем, мне надоело. – Она легонько хлопнула ладонью по столу. Салфеточный жгут подпрыгнул и снова упал на пол. Но теперь Ольга не заметила этого, она продолжала говорить: – Смотрю на дома: за каждым окном такие же, как я. Все они хотят того же, что и я. Не-е-т, мне надо на простор. Обратно.

Надя спросила:

– Зоя Григорьевна зовет? Понимаю. Судя по унтикам, которые ты привезла нам, она была у тебя только что.

– Совершенно точно.

– А родители? Они тебя не зовут? – спросила Надя.

– Нет. – Ольга покачала головой. – Я давно самостоятельная единица. – Она улыбнулась. – Давно, – повторила она. – Сама знаешь.

– Скажи честно, ты в детстве... не чувствовала себя отверженной? – спросила Надя, внимательно наблюдая за подругой.

– Да нет, что ты! – Ольга удивилась. – У меня все в полном порядке.

– Но ты видела своих родителей в лучшем случае по выходным. С утра до вечера они были на работе. И часто – ночью: люди болеют и по ночам.

– Как же, по выходным. – Ольга хмыкнула.

5

Она смотрела на Надю и думала: почему она знает все, даже то, чего знать не должна? Не от того же, что замужем за священником?

Если честно, поначалу Ольга немного опасалась, что Надя начнет затевать разговоры на «божественные» темы, она мысленно готовилась уйти от таких бесед, но так, чтобы не обидеть подругу. Ольга сторонилась Николая, но только поначалу.

Довольно скоро Ольга поняла, что они оба – и Надя, и Николай – живут той жизнью, которая им подходит, и вовсе не пытаются втащить в свой круг тех, кто не стремится в него сам.

Надя не тащила ее на службу, она и сама не ходила на каждую, не крестилась беспрестанно. Ольге казалось, она относится к службе мужа просто как к работе, которая ему нравится. Поэтому в доме Храмовых она чувствовала себя спокойно и свободно.

– Так что ты скажешь? – Надя хотела услышать ответ на свой вопрос. – Как насчет выходных? Твои родители проводили с тобой выходные? Ты помнишь?

Ольга смотрела на Надю, но видела не ее.

Лицо матери, загорелое, с морщинками вокруг глаз и на лбу. Мать никогда не носила очки от солнца, она считала, что ультрафиолет проникает в организм через глаза, а очки не пропускают его, что вредно для здоровья.

Лицо отца Ольга помнила таким же загорелым, но еще более энергичным, чем у матери.

А потом она увидела свое, детское, сморщенное от неудовольствия, готовое омыться слезами. Ее снова не берут с собой...

Каждые выходные родители собирали рюкзаки, и вместе с компанией таких же, как они, молодых, как теперь она понимает, пар, отправлялись в походы. Они пели песни у костра, которые сочинял друг отца, рыбачили, собирали ягоды...

«Зачем я им? Я им не нужна... Я им не нравлюсь... – так думала Ольга в детстве.

Потом привыкла к такой манере жить, уже не просилась с ними в поход. Более того, когда она стала подростком, родители звали ее с собой. Но Ольге уже было неинтересно в их компании. А вот когда Куропач брал ее на охоту – она мигом собиралась и уносилась в тундру...

Ольга усмехнулась:

– Что сказать тебе, все знающая обо мне подруга? – Ольга поморщилась, глотая горечь, внезапно скопившуюся во рту. Похожую на ту, которую в детстве разводила слезами. – Выходные моих родителей – не для меня. А разве у тебя было по-другому?

– Моя мама не работала, – сказала Надя. – Она вернулась в свое конструкторское бюро, кода я училась в пятом классе.

Ольга кивнула, она едва слышала, что говорила Надя. Она хотела говорить сама. О том, о чем, казалось, даже не думала.

– Знаешь, мне кажется, что я для родителей... как сон, как воспоминание. Нет, скорее, я повинность, которую они исполнили и свободны. Они давным-давно свободны от меня. Впрочем, теперь это совершенно не важно.

– К сожалению, неправда, – тихо заметила Надя. – Люди не могут понять, откуда у них чувство тревоги, когда, казалось бы, для нее нет причин. Откуда-то возникают страх, недоверие. А они – из детства. Ты несешь их в себе всю жизнь.

– Ох, ты меня пугаешь. – Ольга нарочито сурово свела брови.

Но Надя продолжала:

– Ребенок должен каждую минуту ощущать любовь родителей, причем обоих. Тогда он отдаст собственным детям свою любовь. Потому что будет знать, что это такое.

Ольга молчала. Конечно, она понимала, о чем говорит Надя и почему. Посмотрела на пол, наклонилась, подняла бумажный жгут. Расправила на столе, снова получилась салфетка, но уже потертая жизнью.

– Знаешь, я тебе очень благодарна, – наконец сказала она, глядя на подругу. – Ты здорово мне прочистила мозги... тогда. Помнишь? – Надя кивнула. – Надо же. – Ольга покачала головой. – Не могу поверить, что я собиралась стать матерью-одиночкой. Но скажи, Надя, ты ведь не станешь спорить, что полно людей, которые выросли только с матерью и прекрасно себя чувствуют!

– Это то, что ты видишь снаружи. Многие не похожи на тех, кого отвергали в детстве, – тихо говорила Надя. – Они даже добились успехов, многие – больших. Но сделали это они еще и потому, что старались заглушить старую непонятную боль. Они спасались от нее тем способом, которым могли.

– Но результат-то есть... – сопротивлялась Ольга.

– Думай как хочешь, – сказала Надя, – но я за то, чтобы человек рождался в любви и ласке обоих родителей. Так задумано не нами. Только тогда дети передадут своим детям любовь и ласку. Так должно быть бесконечно: от одних – к другим.

Ольга отвернулась к окну и пробормотала:

– Понимаю, согласна...

– Все-таки я уверена, – не отступала Надя, – у тебя в детстве было не все в порядке. Дело не только в том, что тебя не брали с собой на выходные.

– Да с чего ты взяла? – Ольга почти рассердилась. Она вздернула подбородок, развела плечи, словно сбрасывала чужие пальцы с лица и тела. Как это? Ее счастливое детство подвергают сомнению? – У меня было прекрасное детство, Надя! – Она заметила, как лицо подруги слегка побледнело. Ей стало неловко – слишком яростно прозвучало восклицание. Поэтому Ольга добавила с мягкостью, на которую только была способна: – Может быть, мое детство было холоднее, чем могло быть, но оно арктическое. Особенное.

– Да, конечно. – Надя кивнула. Но с настойчивостью доктора, который стремится правильно поставить диагноз, чтобы назначить самое эффективное лечение, говорила: – Но что-то было, может быть, давно, очень давно...

– Значит, я не помню. – Ольга усмехнулась, чтобы отодвинуть от себя тревогу.

На самом деле она всегда чувствовала какую-то занозу в сердце. Да что это такое? К чему Надя подталкивает ее? Неужели знает что-то, что неизвестно ей?

Надя смотрела в широко открытые, немигающие глаза Ольги.

– Что-то вспомнила? Что-то ведь было, да? – настаивала Надя. – Оно сидит в тебе. Оно управляет тобой даже нынешней. – Надя не унималась. – Расскажи.

– А что потом? – Ольга медленно перевела взгляд на подругу.

– Освободишься.

– Знаешь по себе? – Ольга тряхнула волосами. Зачем она срезала длинные волосы перед поездкой? Сейчас спряталась бы под ними от Нади. Она скрестила руки на груди.

– Знаю. – Надя кивнула. – Знаю по себе. По детям, своим и чужим.

– Что именно? – Ольга услышала свой хриплый голос. Горло перехватило от непонятного страха. Она боится расстаться с тем, что хочет вытряхнуть из нее Надя?

– Мы рождаемся не тогда, когда появляемся на свет, – тихо сказала Надя.

– А когда же? – перебила ее Ольга, желая отодвинуть момент узнавания чего-то, что чувствовала сама. Но не находила слов для точного определения.

– Уже в пять с половиной месяцев в утробе матери мы чувствуем, хотят нас или нет. Любят нас или нет. Мы ощущаем все, мы реагируем на то же самое, что и мать, в чьей утробе мы живем, – говорила Надя.

– Сама помнишь? – насмешливо спросила Ольга.

– Да. Я знала – не удивляйся, я точно знала это.

– Что именно? – Ольга снова перебила Надю.

– Что у моей матери мог быть только один ребенок. Они с отцом ждали меня как чуда.

Ольга хотела спросить – почему, но не решилась. А Надя продолжала:

– Я слышала, как они говорили друг другу: родится девочка, у нее будут дети, много... – Надя засмеялась.

– Брось, это мистика, – отмахнулась Ольга.

– Доказано, чтобы ты знала: если ребенка не ждут, если сомневаются, ко времени ли его рождение, если его не хотят, он является на свет с ощущением ненужности и отверженности. С таким чувством он будет жить сам, он передаст его своим детям.

Надя умолкла. Ольга тоже молчала. Ее сердце билось резкими толчками. Она хотела бы прочитать их как успокаивающее: «Не-прав-да». Но не получалось. Она знала, что все дело в голосе ее крови. «Все-прав-да».

– Если ребенка не ждет его отец, – снова услышала она голос Нади, – он это чувствует тоже.

Ольга вздохнула.

– Страшновато, – пробормотала она.

– У ребенка должно быть двое родителей, так устроена природа. Без одного из них – он инвалид.

– Как две ноги у человека, – хмыкнула Ольга. – Без одной – он инвалид. Ты меня напугала, Надежда. Снова. – Ольгина спина похолодела. Она оглянулась на дверь – не открылась ли? Но увидела привычное светлое полотно двери. – Ты... поэтому тогда отговорила меня от... Понимаю, – тихо сказала Ольга.

– Да, – ответила Надя. – Если бы ты родила ребенка, ему было бы мало радости. Ты хотела поступить, как многие женщины, не думая о том, что закладывают печаль для многих поколений вперед.

– Мне повезло, у меня такая мудрая подруга, – придавая голосу заметную игру, сказала Ольга. – Если бы не ты, у меня была бы другая жизнь. Сейчас.

– И потом, – уточнила Надя, – причем не у тебя одной.

– Но, Надя, ты говоришь об идеальной жизни. Посмотри вокруг, сколько счастливых одиноких матерей. Разумные женщины...

– Эти разумные, как ты их называешь, женщины с помощью детей устраивают себе, как они полагают, счастливую жизнь. – Теперь Надя строго смотрела Ольге в глаза. – Их дети страдают сильнее, чем те, чьи отцы умерли. Сильнее, чем те, чьи отцы ушли в другую семью. Мудрые мужчины остаются отцами своих детей до конца дней. Мудрые женщины этому не мешают.

– Тебя послушать, так все мы – поколение недолюбленных детей, – фыркнула Ольга. – Нашим родителям было некогда нас любить.

– Совершенно верно, – согласилась Надя. – Наше поколение родило следующее, еще более недолюбленное. Но линию «недолюбленности» надо прервать. Помнишь, ты думала, что я стану гладить тебя по головке и хвалить: рожай, дорогая, ты сделаешь богоугодное дело.

– Ты сказала мне другое, обидное, страшное. – Ольга выпрямилась, задержала дыхание. Потом разрешила себе дышать. – До сих пор помню. «Ты не можешь найти мужчину, вместе с которым вы любили бы вашего ребенка. Твоя гордыня кричит в тебе: я буду ему отцом и матерью! Ему станет страшно, он не захочет родиться. У тебя будет выкидыш». – Ольга побледнела, как тогда. – Ты... ты жестокая, Надька. Никогда не думала, что ты можешь такое сказать.

– Но я сказала тебе тогда и кое-что другое, – тихо упрекнула Надя. – Помнишь? «Ты встретишь своего мужчину. У вас будут дети, вы будете их любить оба. Они родятся в любви, они будут жить в любви. Это произойдет, если ты смиришь свою безумную гордыню».

– Это когда мне стукнет полста лет? – Ольга рассмеялась. – Помню. Все помню.

– Сейчас рожают и в полста, – сказала Надя. – Но ты успеешь раньше. Я знаю.

Ольга улыбнулась. Она знает? Да никто ничего не знает. Что она знает точно, так это то, что уедет в Арктику. Снова.

Ольга отвернулась к окну, сощурилась, представляя себе разноцветно раскрашенную осеннюю тундру, которую скоро увидит. Над ней уже собираются сумерки, обещая полярную ночь. Но пейзаж за окном внезапно изменился.

– Ой, кто это? – воскликнула Ольга, кивая на окно.

– Это? – Надя повернулась к окну. – Это Барчук. – Надя рассмеялась.

– Ты его знаешь?

– Так, по-соседски. Никита Дроздов его зовут на самом деле.

– Откуда он взялся? По-моему, в прошлый раз дом рядом с вашим стоял пустой. Я помню амбарный замок на двери. Я тогда удивилась, что такие еще бывают.

– Это дом его няни, – сказала Ольга.

– Няни? Няни вот этого мужика? – Глаза Ольги стали круглыми. – Можно подумать, он Пушкин. – Она фыркнула.

Надя покачала головой:

– Няни бывают не только у Пушкина. Но не всякая няня завещает дом в таком селе, как наше, своему... воспитаннику.

Ольга, не отрываясь, смотрела на мужчину. Темно-зеленые шорты, которые явно ему тесны, напрягались на ягодицах так сильно, что, не отдавая себе отчета, она пыталась увидеть контур трусов под ними. Но не увидела.

Поймав себя на дурацкой мысли, Ольга порозовела. Белая футболка была достаточно просторной, но даже она не скрывала округлость живота. Таких мужчин Зоя Григорьевна называла беременными салом. Но Ольга отмахнулась: эта грубость не подходила к осанке незнакомца. Бицепсы надувались, когда он перебирал колодезную цепь, потом крутил ручку ворота. Она ждала, когда покажется ведро или бадья из колодца.

Но ни то ни другое не возникало.

– Надя, а что такое он делает? Этот барчук не умеет доставать воду из колодца?

– Воду умеет, а лягушку – нет. – Надя засмеялась. – Не первый день упражняется.

– Лягушку? Героиню сказки, которую ему читала няня перед сном? – Почему-то сообщение о няне вызывало необъяснимое возмущение. – Я тоже читала какую-то сказку про лягушку... не про Царевну, а другую...

– Спроси Василису, она все знает.

– Я бы спросила, но где она?

Ответом стал громкий топот на крыльце.

– Она бежит, – сказала Надя.

– Ты различаешь их по шагам? – удивилась Ольга.

– По дыханию. – Надя рассмеялась.

Василиса, которой исполнилось восемь лет, не вошла, не влетела, а впрыгнула в комнату.

– Мама! Тетя Оля! Дядя Никита никак не вытащит лягушку из колодца. – Она вывернулась из-под рюкзачка, он осел, потом сполз по стенке на пол с тихим всхлипом молнии. – Потому что она не простая. Сейчас я покажу, какая она.

Василиса наклонилась над рюкзачком, вынула из бокового кармана книжку.

– «Сказки народов мира», – прочитала Ольга.

– Откуда? – спросила мать.

– Я взяла в библиотеке.

– Зашла после школы? – уточнила Надя.

– М-м... – Василиса не умела лгать. – Ну... я пришла на второй урок.

– Понятно. Дальше, – потребовала Надя.

– Я хотела помочь дяде Никите. Наш папа говорит, что мы должны... всегда...

– Помогать ближнему, – закончила за нее Надя. – Что дальше?

– На втором уроке я читала сказку.

– Под партой?

– Нет, я сидела за партой, книжка лежала на коленях. – Голубые глаза девочки были до прозрачности ясные.

Ольга расхохоталась от первозданной искренности.

– Ладно, рассказывай, – разрешила Надя.

– У дяди Никиты в колодце сидит лягушка, которая моря не знает. Она не хочет вылезать, потому что думает, будто колодец такой же большой и глубокий, как море.

– Там написано, что делать? – спросила Ольга, внимательно глядя на девочку и пытаясь найти в ней сходство с Надей. Оно было, но такое неуловимое, что трудно определить словами.

– Надо посадить в колодец другую, которая видела море! Чтобы она рассказала ей про море. Что оно больше колодца.

– Вот как, – пробормотала Ольга со странным чувством. Не про нее ли сказка? Она-то как раз видела море, настоящее море тундры... Пожалуй, стоит достать лягушку и убедить ее в том, что колодец – даже очень большой, такой, как Москва, – не море. – Я готова помочь... ей.

– Ей – кому? – Надя озадаченно посмотрела на подругу. – Ему, ты хочешь сказать. Барчуку?

– Нет, ей.

– Лягушке? – Надя внимательно посмотрела на Ольгу. – Тогда тебе придется показать ей море, – усмехнулась Надя. – Иначе она тебя не поблагодарит.

– Я возьму ее с собой на Таймыр, – засмеялась Ольга.

– Тетя Оля, вы правда увезете лягушку на Таймыр? – Василиса подпрыгнула. – Здорово! Я спрашивала дядю Никиту, зачем он ее достает. Он сказал, что для него это очень важно. Что она ему родная... Нет, не так. Он сказал... родственная душа.

– Он так и сказал? – Надя вздернула подбородок. Ольга увидела прежнюю Надю. Вот оно, сходство с дочерью – Василиса подняла подбородок так же, когда мать спросила ее о библиотеке.

– Наверное, он сам, как лягушка, хочет из чего-то выбраться. Может быть, из какого-то своего колодца, – пробормотала Ольга. – Надя, я видела в сенях большой сачок. Он ведь не для бабочек?

– Нет, но он все равно туда не войдет.

– Кто он? – удивилась Ольга, услышав в интонации подруги что-то особенное.

– Барчук. – Надя положила руки на стол и забарабанила пальцами. Ольга помнила это движение – оно означало: имей в виду, я все понимаю.

– Да уж, – засмеялась Ольга. – Крупноват для сачка. Но лягушка вполне поместится.

Мужчина за окном снова наклонился над колодцем, вцепившись руками в цепь. Ольга видела напрягшуюся шею. Снова неудачно.

Наконец он отошел, привалился к клену. Крона дерева почти нависала над колодцем. Какой он толстый на фоне стройного клена, заметила Ольга.

– Вот, слышу шаги. – Надя подняла голову. – Наш отец идет. – Ольга увидела другое лицо – в нем столько нежности, что у нее по спине пробежала дрожь. – Скоро остальные явятся. Надо накрывать на стол.

– Надя, погоди минуту, – попыталась удержать ее Ольга. – Мы не договорили, барчук вмешался. Я хотела спросить тебя. А как твои родители? Вряд ли они ожидали, что у них будет столько внучек?

– Никогда. – Надя покачала головой. – До сих пор не могут понять – неужели их дочь такое сотворила? Когда у нас родилась третья, мама кинулась изучать историю рода – своего, потом отца. – Надя улыбалась. – Она успокоилась, когда обнаружила, что у ее собственной прабабушки, жены священника, было восемь дочерей.

– Неужели догонишь? – спросила Ольга.

– На все Его воля, – тихо ответила Надя. – Пойдем на кухню.

Ольга оглянулась на окно. За ним остались только колодец и клен. Барчука не было.

Тихо открылась входная дверь. Потом послышались такие же тихие шаги.

– Какой смешной этот Барчук, – пробормотала Ольга.

Вошел отец семейства. Батюшка.

6

«Как она попала в колодец?» – с досадой спрашивал себя Никита. Но даже не это удивляло на самом деле, а другое: собственное беспокойство. Ему-то что? Попала – пусть сидит. Для чего вынимать глупое земноводное из колодца?

Он не собирался пить из него, он купил в магазине бутыли с водой, поставил на крышку старинного ларя в сенях. Этот ларь ему хорошо знаком – в прежние времена, когда они с Натальей Петровной жили здесь и зимой и летом, она заполняла его разными припасами. Он лазал в него за соленым салом, за банкой огурцов, за вишневым вареньем.

Никита вздохнул. Неужели на самом деле все это было с ним? Казалось, столь далекое прошлое выветрилось из головы. Может быть, потому, что знакомых не осталось? Кто как не они напоминают о былом? Само село стало другим, исконные жители Храмцово поменялись на чужих. Впрочем, ему неинтересно вникать в естественный процесс перемен.

Никита стоял возле колодца и смотрел. Вода ушла из него – жаркое лето, дно почти оголилось. В самой глубине видел две блестящие точки. Не хочет ли он повторить свой давний опыт? Никита усмехнулся. Давным-давно, когда он был еще малышом, отец ехал на конференцию в Брюссель и взял его с собой. Он говорил матери, а Никита запомнил:

– Пора предъявить Дроздова-младшего нашему кругу...

Никита воображал себе нарисованный круг, такие мелом рисовали девчонки на асфальте. В общем, он представлял совсем не тот круг...

Он оказался другим, состоял из мужчин и женщин, которые сидели за круглым столом в гостиничном ресторане. И все ели фрикасе из лягушачьих лапок. Он до сих пор помнит белое мясо, вокруг него, в соусе, светились рыжие морковные звездочки...

С тех пор, когда Никита слышал слово «круг», первым отзывом в мозгу был круглый ресторанный стол...

Но нет, даже в память о том обеде он не стал бы препарировать лягушку.

Он снова наклонился, теперь, казалось ему, во взгляде лягушки он читал: «Ну, чего пристал?»

Никита пожал плечами, ведро, громыхнув цепью, сорвалось вниз. Оно падало, глухо ударялось о деревянные, местами истлевшие стенки, пока не шлепнулось о воду.

Никита выпрямился, он резво крутил ручку ворота, принуждая цепь ползти вверх, увлекая за собой ведро. Оно ползло, мотаясь из-за своей почти полной пустоты от одной деревянной стенки к другой.

Никита неловко подхватил потемневшую оцинкованную посудину. Воды зачерпнулось мало, но ее хватило, чтобы обдать его зеленые шорты. Ткань пошла темными пятнами. Лягушки в ведре не было и на этот раз.

Он поморщился. Неужели нет какого-то простого способа вынуть ее?

На память пришел один метод – из сказки, разумеется. Наталья Петровна читала ему про лягушку, которая выбралась из кувшина со сметаной, сбив из нее масло. Ну да, осталось только залить сметаной колодец. Была бы жива Наталья Петровна, с неожиданной досадой на нее подумал Никита, она знала бы, что делать.

Однако каков, одернул он себя. Вспоминает, когда нужно что-то сделать. Но ведь она бросила его, как бросали другие! Он почувствовал знакомый толчок в сердце. Никита хорошо помнил самый первый такой толчок-удар. Ему было совсем мало лет, он отчаянно кричал: «Мама! Мама! Не оставляй меня!»

День походил на сегодняшний, пронизанный солнцем. А тоска раздирала на нити материю его маленького тела – будто щипала корпию. Он узнал, что такое корпия, позднее, из книг: во времена исторических войн, когда не было ваты в лазаретах, женщины щипали корпию – разбирали материю на нити.

Мать уходила всегда, когда он просил ее остаться. Вместо нее прибегала на крик Наталья Петровна. От нее пахло по-другому, не так, как от матери. Потом он привык – стоит позвать мать, как появляется няня.

Мать не ушла совсем из его жизни, иногда она забегала в нее, иногда просовывала голову – убедиться: он есть.

Никита поморщился. К чему воспоминания? Наверное, само место вызывает их без спроса.

– Вам помочь? – Никита вздрогнул от голоса за спиной.

Он быстро повернулся и увидел молодую женщину в серой кепке. Из-под козырька, слегка сдвинутого набок, смотрели светло-серые глаза. Водолазка, на тон темнее, обтягивала шею и грудь. Никита хотел оглядеть ее всю, но не мог оторваться от губ. Они были... Каким словом определить то, что он видел? Какое качество преобладало в том, что он видел? Никита сощурился.

Свежесть. Именно она – вот главное свойство ее губ. Лицо на их невинном фоне казалось слегка утомленным. Или причина в тонких морщинках возле глаз? Потому что она улыбается?

– Здравствуйте, – сказала она.

– Добрый день, – отозвался Никита, не отводя взгляда от ее лица.

– Вам помочь? – повторила она.

– Вы знаете, кто там сидит? – спросил он, оглянувшись на колодец. – Ах да, это ведь деревня. Здесь всем все видно. Каждый шаг, нет, более того, каждый жест. Я помню, знаю. – Никита усмехнулся.

– Колодец не просвечивает. – В низком голосе он слышал легкую игру.

Она говорила с такой интонацией, словно предлагала Никите выбор – принять ее предложение всерьез или отнестись к нему как к шутке.

Ему нравились такие голоса. Он подходил ей, ее кепке, водолазке, даже бордовым бриджам. Все перечисленное наденет только женщина, готовая поиграть словами. Она не обидится, если даже кто-то посмеется над ней. Женщины, которые чувствуют себя дамами, одеваются иначе. Стоит посмотреть на классических кукол – все они дамы. А куклы французские – дамы в черном. Потому что до сих пор француженки говорят: черный цвет – их вторая кожа. Он убедился сам – даже в маленьком Сент-Этьене улицы во власти черной одежды. Он хотел развить свою мысль, но ее голос вмешался.

– Василиса, дочь моей подруги, сообщила невероятную новость, – услышал Никита, – что у вас в колодце сидит лягушка.

– Вот оно что. – Он засмеялся. – Мы знакомы с Василисой. – Он торопливо, по-детски, вытер руки о шорты. Зеленая ткань мигом потемнела под руками. Он привалился боком к краю колодца. – Да, сидит. – Пожал плечами.

– Дайте-ка взглянуть. – Она шагнула к нему, он уловил запах свежести. Очень подходящий для нее. Ее запах правильный, потому что она сама – свежесть.

– Да ради Бога. – Он отступил. – Любуйтесь.

Она наклонилась.

– Я достану, – сказала она коротко.

– Вы? Достанете? Но чем? Я знаете, о чем подумал: если в колодец закачать воды, то лягушка всплывет... Здесь есть пожарная часть? Не знаете? Я бы договорился...

Она смотрела на него молча. Он заметил, как дрогнули губы, но она удержала их.

– У вас есть другой вариант? – поспешно спросил он. Никита заметил, что у нее из-за спины торчит палка.

– Есть, – сказала она. Выставила палку вперед, и он увидел, что это черенок, на конце которого проволочный сачок. – Вот, рыбацкий сачок.

– Сачок батюшки Николая? Я правильно понял?

– Его, – сказала она.

– Он, стало быть, рыбак, как апостол Петр, – пробормотал Никита.

Она улыбнулась:

– Знаете и это.

– Конечно. Я читал Библию. Я закончил исторический.

– Правда? Я тоже, – призналась она. Было видно, что ей понравилось совпадение.

– Что ж, мы коллеги. Но в университете мы не изучали лягушек. У вас, видимо, был факультатив по земноводным?

– Нет, у нас были занятия по гражданской обороне. – Она больше не могла сдержать улыбку.

Никита сощурился, снова посмотрел на ее губы. Ему стало интересно, как они обрамляют слова. Сейчас они сложились трубочкой, и он услышал:

– Шучу, личный интерес, не более того.

Он хотел уточнить, личный интерес к кому – к лягушке? Или, может быть, к нему? Ах, какой эгоцентризм, Никита Дроздов. С чего бы это? Неужели она до сих пор не видела мужчин? Неужели он первый? Конечно, у нее интерес к лягушке или к самому процессу – сделать то, чего не могут другие. А может, она из последовательниц матери Терезы, готовых помогать всем и спасать всех.

– Приступим. – Она подошла вплотную к краю колодца, заглянула. – Вижу ее.

– А она вас, – подал голос Никита и втянул воздух, чтобы не рассмеяться.

Он почувствовал теплый цветочный запах, сладковато-горький, огляделся. Вот он, источник – некошеная трава, в которой больше всего желтой сурепки. Он знал мало трав, но эту запомнил. Наталья Петровна говорила, что в духах, которые ей подарил его отец на день рождения, они назывались «Частная коллекция», она почувствовала запах сурепки.

– Сурепка, – проговорил он.

– Что вы сказали? – Она быстро повернулась к нему.

– Я сказал – сурепка, – повторил Никита. – Пахнет этой травой. Чувствуете?

– Конечно. – Она кивнула. – Вон ее сколько. – Она махнула на колышущиеся заросли травы. – Мавританский лужок, да?

– Вы считаете, этот запущенный огород можно назвать так возвышенно?

– Для того и существуют слова, чтобы с их помощью менять все, что не нравится, – уклончиво отозвалась она.

– Гм-м... – пробормотал Никита. – Мне нравится этот запах, – поспешил добавить он.

– Мне тоже, – сказала она.

Сачок на длинной ручке нырнул вниз, она наклонилась так резко, что Никита, не раздумывая, обхватил ее за талию. Она дернулась, и он почувствовал, как напряглась ее спина, но она не проронила ни звука. Ему стало страшно: вдруг смелая спасительница нырнет следом за сачком?

– Иди, иди сюда... – шептала она.

Никита сделал шаг, почувствовал бедрами ее бедра. Казалось, они вспыхнули. Но всего на секунду. Да не его она зовет, ударило в мозгу. Лягушку. Но Никита не отстранился.

– Вот та-ак, – слышал он бормотание. – Правильно поступаешь... Давай еще разо-ок...

Никита не мог совладать с собой, он подчинялся ее голосу, словно она руководила им, а не той, что сидела на дне. Как бы случайно он тронул коленом ее ягодицу, обтянутую бордовым хлопком. Колено обожгло, оно заныло. Заныло, да. Но разве оно? Никита едва не застонал.

– Теперь можно убрать... – услышал он. – Руки.

Он не отпускал ее.

– Это я вам. У лягушки рук нет, вы не знаете, да? Ах, у вас же не было факультатива по земноводным.

– Простите, – спохватился он. – Я боялся, что вы упадете. – Никита выпустил ее талию.

– Я так и поняла, – спокойно отозвался насмешливый голос.

Она держала перед ним сачок, в котором сидела дородная лягушка. В выпученных глазах не было испуга, лишь досада. Она смотрела на обоих, а Никита читал в них прежнее: «Ну, чего пристали?»

– Все. Теперь вы свободны, – объявила спасительница, повернувшись к Никите.

– Как вы сказали? Я – свободен? – спросил он, испытывая невероятную легкость в голове. Такую, которая возникает от первого бокала белого вина, но которую быстро заливают вторым, желая продлить ее. Тем самым все портят.

– Ну да. Вам не надо больше думать о ней. Как мы с ней поступим?

Мы поступим... А он даже не знает, как зовут эту женщину.

– Мы ее выпустим. Вы не против? – спросил он.

– Нет, – сказала она. – Прямо здесь?

– Отнесем подальше, – предложил он.

– Лучше бы к морю, – усмехнулась она.

– Почему? – удивился Никита.

– Василиса прочитала сказку о лягушке, которая моря не видела, потому сидела в колодце. А если бы увидела, то никогда бы не приняла колодец за море.

Никита почувствовал, как сердце поддернулось вверх. Его глаза остановились на ее лице.

– Как вас зовут? Я не спросил, простите.

– Ольга. А вас Барчук, – фыркнула она, указательным пальцем сдвинув кепку на затылок.

– И это знаете.

– Деревня. – Ольга пожала плечами.

– Никита. На самом деле меня зовут Никита, – настаивал он.

Ольга кивнула.

– Куда понесем? – Она быстро повернулась к сачку, но он был пуст. – Да она удрала!

– Надеюсь, не обратно? – Никита быстро заглянул в колодец.

– Вон, вон она! – Ольга указала на траву. Цветущая сурепка шевелилась, потревоженная лягушачьим телом. – Она сама решила, куда податься. Что ж, флаг ей в руки. – Ольга закинула сачок на плечо.

– Премного благодарен. – Никита церемонно поклонился. – Приглашаю на чашку чая. Отметим удачу.

– Спасибо, – сказала Ольга без всякого кокетства. – Прямо сейчас?

– Зачем откладывать? Конечно.

– Минуту, я отнесу сачок на место.

– Я вас жду. – Он привалился к колодцу и скрестил руки на груди.

7

– Входите. – Никита распахнул дверь, пропуская Ольгу вперед.

– Ого, как у вас замечательно пахнет!

Ольга повернула к нему лицо, и он увидел такую искреннюю и такую восхищенную улыбку, что быстро шагнул к ней – взглянуть, что такое она увидела.

Все как прежде. Вскрытые доски пола над глубоким погребом. Три доски, действительно совершенно новые, гладко оструганные, они до сих пор не утратили свежий запах дерева. Никита сам их купил, сам острогал.

– Вам нравится? – спросил он, всматриваясь в ее лицо. Волосы обрамляли щеки, слегка вились, но не по-парикмахерски нарочито, а естественно. Может быть, даже от природы. Кепку она оставила вместе с сачком.

– Не только запах, но и сами доски. Когда вы прибьете их, они станут в один ряд со всеми, покрасите одной краской, уже неинтересно. Знаете, я люблю сам процесс... Больше, чем результат.

Никита молчал, он не знал, что сказать. Но нашелся:

– Тогда... Понятно, почему вы с таким азартом вынимали из колодца непрошеную гостью.

– Это легко, – отмахнулась она. Но резкое движение стронуло с места доску, на которой она стояла.

Не прибитая, она накренилась. Никита с неожиданным для большого тела проворством обнял Ольгу. Она почувствовала на своей талии его руку – снова. Но как в прошлый раз, в его жесте был смысл – уберечь от возможной неприятности. Неужели он думает, что она такая неосторожная – возьмет и упадет?

– Ой! – Она попыталась вывернуться из его рук. – Напрасно беспокоитесь, я вижу.

Никита убрал руки и удивился – пальцы дрожали, как будто он только что поднял непомерный груз.

– Хочу починить пол, – бросил он глухим голосом.

– А я думала, что вы совсем городской, – сказала Ольга.

– Вы так подумали? Ну да, будь я деревенский, я бы сам достал лягушку. – Он усмехнулся. – Или вообще не стал бы на нее смотреть. – Он сложил руки на груди. – На самом деле я немного деревенский. Несколько лет учился в местной школе. – Никита пожал плечами, будто сам не понимал, почему так вышло. – Жил в этом доме с... – Он хотел сказать с Натальей Петровной. Но передумал, не желая объяснять, кто она ему. – Я помню, еще вот эта доска всегда качалась. – Никита перешагнул через две половицы. – Но не так сильно, чтобы ее менять. – Он подпрыгнул, половица отозвалась протяжным стоном. Он засмеялся. – Видите, не забыл, какая из них поет. Займусь и ею тоже. Потом.

Ольга смотрела на черные мокасины большого размера, которые только что по-детски подпрыгивали на старой охристой краске. Она стояла рядом и словно чего-то ждала. Потом подняла глаза, посмотрела на его лицо в сероватой щетине. А мог бы он, подпрыгивая, как Надины девочки, завизжать, как они? От... щенячьего восторга?

Она улыбнулась.

– Вы учились в Храмцово? – переспросила Ольга, задумчиво постукивая указательным пальцем по подбородку, оглядывая комнату. Никита проследил, заметил ямочку. Улыбнулся – видимо, давно стучит, оттого и ямочка на подбородке. У каждого свои привычки.

– Идите вперед, – сказал он, – дальше все доски на месте. Не бойтесь.

– Я не боюсь. Я верю, вы не дадите мне у-пасть. – Она оступилась на краю непришитой доски, слово разделилось – смешно. Он не даст ей пасть... Низко. Ниже пола? А какого... пола? Женского? У него свой уровень падения... Фу-у, что с ней? Какие глупости лезут в голову.

– Я угощу вас бельгийским шоколадом. В Брюсселе считают его самым лучшим в мире.

– Самонадеянно, – заметила Ольга. – А как быть швейцарцам, англичанам, французам? То же самое они думают о своем шоколаде. Это как с мылом... – начала объяснять она, но, заметив изумление в глазах Никиты, осеклась. Незачем рассказывать ему о своих мыльных делах. – Вы были в Бельгии?

– Да. Давно. Этот шоколад прислали друзья моего отца.

– Понятно.

– Поскольку вы, моя избавительница, – улыбнулся Никита, – и потратили много энергии, ее следует возместить. Садитесь.

Он указал на пышнотелое кресло у окна. Ольга осторожно опустилась на бордовую подушку. Кресло, рассчитанное на гораздо более мощную фигуру, не шевельнулось под ее весом.

Никита достал из буфета, по массивности который был под стать креслу, золоченый пакет, потом – хрустальную вазу. Ольга отметила, что такая же стоит в бабушкином шкафу.

Он выдернул салфетку из стопки крахмальных льняных в том же буфете, смахнул пыль с вазы. Ольга смотрела, как из пакета падают конфеты – белого шоколада, темного, снова белого... Он поставил вазу перед Ольгой.

– Кофе, чай? – спросил он, не глядя на нее.

– Чай, – сказала она и добавила, потянув носом воздух: – Шоколадно пахнет.

Никита кивнул.

– Наталья Петровна, моя няня, любила шоколад.

– Она... Это ее дом? – тихо спросила Ольга.

– Теперь мой.

– Понимаю. – Ольга кивнула.

Она посмотрела на него. Глаза удивили Никиту – такими светлыми бывают промытые стекла, которые чуть-чуть затемняет занавеска из тончайшей серебряной органзы.

– Вы знаете, – говорил он, насыпая чай в абсолютно белый заварочный чайник, – недавно я сделал для себя открытие. Никогда не думал, что кофейный боб, набитый масляными семенами, не маленький, а размером с приличный кабачок.

– Вы думали, что он...

– Я думал, он похож на кофейное зерно.

– Значит, правду говорят, что мужчину можно поймать на сладкое? – спросила она, наблюдая, как Никита ставит на стол чашки, такие же белые, как и чайник.

– Вероятно, – предположил он усмехаясь. – Если учесть, что древние ацтеки пользовались ритуальным наркотиком, который назывался чоколатль. В Европе он стал светским афродизиаком. Потом, через столетия, вернулся в Америку как самое обычное лакомство. – Никита удивлялся: да о чем он говорит с молодой женщиной – лягушки, шоколад? Но слова сами собой выскакивали, руки наливали чай, подвигали чашку гостье, потом себе, тянулись за шоколадом к вазе, втайне надеясь столкнуться с ее рукой... – Но реакция на шоколад, точнее, на теобромин, который есть в нем, – продолжал он, – зависит от головы. – Он заметил, как ее взгляд замер на нем. – Теобромин – стимулятор. Поэтому сила его воздействия зависит не от концентрации, а от нейрохимической готовности мозга ответить, – поспешил объяснить Никита.

Ольга отправила в рот кусочек темного шоколада и спросила:

– Вы хотите сказать, что древний ацтек обретал необыкновенные способности больше от головы, чем от шоколада?

– Примерно так. Мы с вами можем проследить за собой. Я уверен, что ничего, кроме прилива бодрости, не почувствуем.

Разве? Ольга хотела возразить, что она уже чувствует что-то, чего не ощущала никогда прежде. Да, шоколад замечательный, похоже, ее голова ничем не отличается от головы древних ацтеков. Сердце билось так сильно, так жарко и так тревожно-томно, что...

– Но если переесть шоколада, то мы испытаем на себе тахикардию и головную боль, – услышала она.

Ольга едва удержалась от признания, что уже чувствует сбивчивое сердцебиение. А вот насчет головной боли... С ней такое бывало – после близости с мужчиной у нее болела голова без вмешательства шоколада.

Но если эта близость будет после шоколада? Нет, нет, ничего такого, она возьмет себя в руки, не станет проверять. Она – да. А он? Она же будет такая сладкая... Давным-давно, когда Ольга была маленькая, они с бабушкой жили летом в Угличе. Их соседка рассказывала:

– На мою Манечку мужики летят как мухи на мед.

Ольга помнила, что недолго размышляла над новостью. Она положила ложку меда на блюдце, поставила на подоконник, надеясь проследить – прилетят или нет?

Вечером, разглядывая нетронутую поверхность меда, сказала бабушке:

– Ни одного. Бабушка, а каким медом мажется Манечка тети Ули? На наш мед никакой мужик не прилетел. И мухи тоже.

Валентина Яковлевна смотрела на Ольгу, не понимая, о чем она. Потом, бросив взгляд на подоконник с блюдцем, засмеялась.

– Блюдце надо ставить туда, где есть мухи, а самой крутиться там, где мужчины.

– Я отнесу его в клуб! – объявила Ольга с уверенностью пятилетнего гения.

Бабушка смеялась. Но не останавливала ее. Она знала то, что сейчас знает и сама Ольга: дети быстро забывают о своих открытиях. Они торопятся освободить место для новых.

Что ж, думала Ольга, откусывая кусочек белого шоколада, наблюдая за Никитой, если народная мудрость справедлива, то шоколад – отличная наживка. Вот только одна закавыка – хочется ли ей поймать его?

Она пила чай, слушала голос, почти не вникая в смысл слов. Все они из обыденного ряда: нейтральные, голосовой фон для чаепития. Она не задавала вопросы, которые могли бы снять этот фон, открыть то, что под ним. Зачем? Так говорят незнакомые люди, севшие за один стол в поезде. Проводница приносит чай всем сразу. Попьют – встанут и забудут друг о друге.

Ольга посмотрела в окно. Там, между крышей Надиного дома и облаками, трепетали листья желтеющей осины. Чуть заметно, но они беспокоились. На коньке крыши качалась сорока. Распушилась от собственного стрекота. Так кричат эти птицы, предупреждая лесных сородичей о приближении охотника. «Вижу! Вижу! Смотри в оба!» Не ее ли предупреждает?

Сорока слетела, Ольга посмотрела на Никиту. Охотник? Да нет, это не про него. Лягушку и ту не мог достать.

Тогда... Может, сорока предупреждает его? Охотник – она?

Ольга улыбнулась.

– Никита, чай и шоколад просто замечательные, – сказала она. – Я готова снова и снова вынимать лягушек из вашего колодца.

– Благодарю вас, Ольга. Я надеюсь, что до моего отъезда никакое земноводное не свалится в колодец. Мне было бы неловко тревожить вас.

– Вы скоро уезжаете? – спросила она.

– Во вторник, – сказал он. – Может быть, в среду.

– А я сегодня вечером. Стало быть, немного раньше вас.

Он быстро вскинул брови. Потом медленно опустил их.

– Еще раз спасибо.

Ольга ушла, он не спросил ее телефона, а она – его.

Предупреждение сороки сработало?

Никита смотрел, как его гостья входит в соседний дом. Она предлагала ему помочь – вымыть чашки после чая. Но он отказался. Не потому, что очень любит мыть посуду, просто опасался. Чего именно? Зависимости. От женщины.

8

Женщины покидали его – каждая по своей причине. В их число он включал мать, Наталью Петровну, бывшую жену. Никого из них он не хотел извинить. Даже Наталью Петровну, которая умерла. Зачем умерла? Почему? Ведь она ему нужна. Она единственная женщина, которая ему нужна была всегда.

Никита сложил руки, он почувствовал, что волосатая грудь взмокла, сквозь майку проступала колючая влага.

Меньше всего его огорчил уход жены. Опыт с ней научил быть настороже с женщинами.

– Я хочу жить по правилу левой руки! – кричала она. Ее голос казался ему истончившимся от постоянного раздражения, похоже, он ввинтился в память навсегда.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивал он с неподдельным любопытством. – Когда правая рука не знает, что делает левая?

Сказал и испугался, что жена расценит его слова как насмешку – уже в первый месяц совместной жизни Никита понял, что Маша не различает тонкости интонации.

Но не важно, успокаивал он себя, это не всем дано. Как не всем подарен природой, к примеру, музыкальный слух. А его учитель музыки говорил, что даже без музыкального слуха можно стать поп-звездой. Потому что каждый чувствует ритм, поскольку сама жизнь ритмична. Никита поначалу старался перевести разговор с женой на шутку, полагая, что она тоже доступна каждому.

Но он ошибался.

– Во-от! – взрывалась она. – Где ты жил, замшелый юноша? Ты не знаешь ни-че-го! – Розовая сверкающая полоска губ перечеркнула узкое лицо. – Объясняю, – ярилась она, – жить по правилу левой руки означает: приходишь в ресторан и заказываешь еду по названию блюд. Они слева. – Ее губы нырнули «под воду», превратились в тонкую белую полоску. Предельный накал злости. – Не по цене, которая справа.

– Понял. – Никита соглашался легко, предощущая скорый разрыв. – Я подскажу тебе другой вариант, еще лучше. – Он заметил, как дернулась тонкая шея жены. Стаканного цвета глаза тускло блеснули. – Некто приглашает тебя в дорогой ресторан, тебе дают меню, в котором только названия. А ему, этому Некто, вручают меню с ценами.

Губы выпрыгнули наружу, слегка раздвинулись. Было ясно, что жена не сумела справиться с изумлением.

– А ты откуда знаешь?

Никита пожал плечами.

– Мой отец, это ты помнишь, я уверен, – он растянул губы в улыбке, – был весьма известным ученым. Он брал меня с собой в Европу. – Он помолчал, потом шумно вздохнул. – Жаль, он уже умер. Иначе взял бы и тебя. – Она хмыкнула. – Ты ведь не отказалась бы, правда? – Он подался к ней.

От нее пахло резко, чрезмерно. Он перестал дышать, опасаясь аллергии, – запах дезодоранта не сочетался с ароматом туалетной воды, они, казалось Никите, валтузят кулаками друг друга. Он много раз объяснял жене, что следует покупать ароматы одной линии. Но что он мог сделать?

– Так вот. – Жена шумно вздохнула. – Я хочу одеваться в бутиках. Я хочу путешествовать по миру. А ты... ты просто неудачник.

Никита кивнул:

– Да. Я неудачник.

– Ты никогда не выберешься из своего дерьма! Тебе уже столько лет! – Ему показалось, что набрякшие веки, подведенные зеленым, не удержат глазные яблоки, и они выкатятся и упадут ему под ноги – так старательно Мария пыталась выразить свое возмущение. – Мне надоело горбатиться на работе... Мне...

Он не спорил. Хотя мог бы. Зачем? Мария говорила на самом деле не с ним, а с собой. Она хотела убедить себя, что самое правильное для нее – уйти от него. Значит, есть к кому. Никита прислушался к себе. Внутри все спокойно, ему все равно.

Он бросил взгляд на шкаф с зеркалом между дверцами, в котором отражался буфет. Вся мебель в доме – из прошлого, еще дед покупал. Он подумал, что вещи жены внедрились в дом инородным телом, как и она сама. Наверное, сейчас она примется выкидывать их из шкафа, втискивать в дорожную сумку?

Пропутешествовав взглядом от шкафа к окну, возле которого она стояла и смотрела на новоявленную гостиницу напротив, он заметил темный холмик возле двери. Ого, да это сумка на колесиках. Маша уже все собрала.

Он посмотрел на нее. Лицо замерло в напряженном ожидании. Чего? Звонка, чего же еще? Некто позвонит, она вцепится в пластиковую ручку сумки и укатит на двух худеньких колесиках из его жизни навсегда.

Он помнил внезапный ожог. Никогда в его желудке не вспыхивало пламя такой силы. Казалось, его языки сравнимы с протуберанцами на Солнце – было время, он занимался в астрономическом кружке в Планетарии. Ему захотелось лечь на диван, свернуться калачиком, придавить эти языки своим немалым весом, не дать растечься по всему нутру. «Уходи скорей!» – хотелось ему крикнуть. Он чувствовал, что бледнеет.

Никогда, никогда больше он не женится! По крайней мере пока она – неизвестная она – не родит ребенка! Но, поспешил он добавить к своей клятве важную деталь: до тех пор, пока он не будет уверен, что ребенок его!

Боль раздирала все внутри. Казалось, она проделала дырку в слизистой оболочке желудка и грызет его плоть. Да уходи же ты!

Боль отнимала силы. Наконец зазвонил ее мобильник. Он всегда вздрагивал от звонка. Мария записала кошачье мяуканье. «Это так необычно!» – веселилась она. А Никита, услышав звонок впервые, кинулся открывать дверь – проверить, не сидит ли под дверью кошка.

– Итак, – выдохнул он через силу, – ты пошла?

Никита выпрямился. Боль начала растекаться снова, он умолял ее убраться в уголок желудка, побыть там, пока Мария не уйдет. Он обещал своей боли заняться только ею, утишать ее, задабривать, носиться с ней. Он был даже благодарен ей сейчас за то, что она переключила его мысли и оттянула его силы на себя.

Эта сцена расставания благодаря боли оказалась весьма мирной.

– Счастливо, – сказал он женщине, чужой ему во всем, причем с самого начала...

Но почему он вспомнил сейчас об этом? Все произошло не вчера, не позавчера и даже не намедни. Тоска по женщине? Его гостья напомнила ему о том, что о женщине можно тосковать? Он всегда знал как, где, с кем утолить физиологическую боль. Это просто сделать в Москве. Но сейчас его одолевало иное чувство.

Может ли такое быть, что, вспоминая, он предупреждает себя от какого-то шага? Который готовит, не давая себе в том отчета?

Никита прошелся по комнате уже в который раз. Он поймал себя на том, что пытается уловить запах только ушедшей отсюда женщины.

Он узнавал аромат шоколада, чая, ее дезодоранта с цветочным оттенком или парфюма. Чего-то горько-цветочного, этот запах привлекал, хотя не был изысканным.

От его матери всегда пахло тонко и... прозрачно, если это слово можно применить к запаху. От Натальи Петровны – удивительное дело – почти ничем. Ничем? Разве? От нее пахло чем-то особенным, чего не продают в магазине.

Но чем, интересно? Он вдруг озаботился неожиданным вопросом.

Никита уставился на фотографию на комоде. Наталья Петровна и он в здешнем интерьере. Голова к голове, как на старинной фотографии. Они чем-то похожи, как родные. Конечно, от Натальи Петровны пахло родным. А почему бы и нет? Он торопливо искал слова, которые прикрыли бы что-то, окончательно обнажившееся для него, уже ясное, но все еще не признанное до конца.

Никто не отрицает родство душ, уговаривал себя Никита, оно бывает у чужих людей. Он чувствовал, как сердце начинает ходить ходуном, ударяется о ребра слишком быстро, больно.

Теперь он почти бегал из угла в угол. Остановился, вытер пот со лба. С какой стати его прошиб пот? Да от чая, от шоколада – энергетические продукты. Он вот так же бегал по этой комнате мальчиком, но не потел, фыркнул Никита. Наталья Петровна говорила:

– Все обнюхал, только лапку не поднял.

Но все ли он обнюхал сейчас? Конечно, нет. Он должен наконец заглянуть за печку, вынуть портфель, а из него...

Но он должен, ведь он пообещал себе, что если... Ох, эта детская игра: «Если я спрыгну с крыши сарая и не разобьюсь, то завтра Наталья Петровна возьмет меня с собой...» Или что-то в этом духе.

На этот раз он тоже загадал: если он вынет лягушку из колодца, откроет то, что нашел.

Лягушку вынул не он. Может быть, отложить? В общем-то зачем ему доказательства того, в чем благодаря косвенным признакам он почти уверен?

Школьный черный портфель из потертой пупырчатой кожи Никита обнаружил за печкой среди ухватов и кочерег в день приезда. Он полез туда, желая найти что-то, чем можно подцепить лягушку в колодце.

Портфель не был набит бумагами, всего две тетрадки, причем его, с палочками первоклассника. Так хранят матери начальные успехи своих детей.

Там лежало еще кое-что – письмо. Он узнал почерк...

Казалось, уже по запаху он уловил содержание. Потому что думал не раз о себе и о своей семье. Запомнил из детства слова, пойманные случайно, – отца, матери, Натальи Петровны. Они складывались воедино. Их легко расшифровать, обретя жизненный – даже не опыт, просто навык каждодневного бытия.

Никита засунул руку за печку – кирпичный бок давно не топленной печи ожег холодом. Он выдернул портфель. Пыли на нем уже не было, она осыпала его шорты еще в прошлый раз.

Щелчок замка – вот оно, письмо. Конверт с картинкой, на которой краснозвездные башни Кремля показались ему особым символом – ими грезила юная завоевательница Москвы.

«Наташа, моя милая двоюродная сестра, – читал он, – умоляю. Сама знаешь, он не любит тебя. Он вообще никого не любит. Он любил только Нину. Наша общая с тобой тетка – единственная его любовь. Я похожа на нее. Все говорят, он женится на мне, если будет сын.

Ты родишь мальчика, ты сама говорила, что у тебя с Дроздовым это случилось как наваждение в полнолуние. Ты сама назначила крайний срок своего «стародевичества». Если бы не он, ты сделала бы это с другим... Ведь так?»

Никита отложил письмо.

Мать? Наталья Петровна – его мать?

Никита повторял на разные лады это слово.

– Мать... Мать... Мать...

Ее темные, глубоко посаженные глаза смотрели на него как всегда. Они лучились от... От чего они лучились? Иногда ему казалось – от удивления. Теперь он понимал, как правильно читать этот взгляд.

Никита посмотрел на вскрытую половицу.

– Как он тянется к тебе... – откуда-то явились слова, будто кто-то подал голос из подпола. Никита даже взглянул в разверстый пол.

Но эти слова, понимал он, сидели в мозгу, ждали момента.

Ему было совсем немного лет, чуть-чуть, он, кажется, еще не ходил, а только сидел в кроватке. Большой белоголовый толстячок. Юный Дрозд, как называл его отец.

– К кому же ему тянуться? – Голос в ответ.

Наталья Петровна отвечала Ирине Михайловне. В ответе звучала такая уверенность в правильности слов, в глубоком подтексте, который сейчас он мог оценить.

– Тише, тише... – Голос той, которую он должен был называть матерью.

Никита смотрел на листки. Он прочел все – от слова до слова. Итак, его мать – Наталья Петровна. А та, которая называлась его матерью, – ее двоюродная сестра. Которая упросила ее поменяться судьбой.

Никита встал и пошел в сени. Открыл ларь. Сейчас он не любовался этой громадой из лиственницы, обитой по краям железом, ему нужно было то, что он увидел внутри. Там, кроме банок с солеными помидорами и огурцами, стояла бутыль самогона.

Горячее пламя жгло нутро почти так же, как в день ухода от него Марии, его надо чем-то залить. Он хотел избавиться не только от этого огня, но и от чего-то прежде неясного, а теперь открывшегося.

– Да отстаньте вы от меня! Вы нехорошая! – бывало, кричал он Наталье Петровне, сам не зная почему. По примеру отца он всех домашних называл на вы.

Наталья Петровна отходила, никогда не спорила, словно чувствовала какую-то вину. Теперь он знал какую. Значит, он чувствовал ложь.

А потом, через минуту, он кидался к ней на грудь и плакал...

Никита залпом выпил полстакана самогона, не почувствовав никакого добавочного пламени. Видимо, слишком сильным было то, что внутри.

«Ты сама говоришь, твоему сердцу жить недолго... Я здоровая, молодая. Я знаю, что взять от Дроздова. Он стар, он почти не мужчина, он ни о чем не догадается. Ты знаешь, я ведь рожала, но моя девочка умерла. Ты всегда будешь рядом с сыном. Я обещаю. С первого дня ему нужна няня, гувернантка, как угодно назови. Это будешь ты, Наташа».

Никита снова налил в стакан. Он почувствовал, какой вонючий самогон, поморщился. Стало быть, вот так, да? И что теперь? Позвонить той, которая считалась его матерью, сказать, что знает? Спросить?

Зачем? Он все знает. К тому же каждый участник получил свое от сделки. Довольна ли она, спросить?

А Наталью Петровну уже не спросишь.

Никита положил руки на стол, голову – на руки. Длинные волосы упали на лоб, прилипли к влажной коже. Никита чувствовал, как все тело облепил пот. Он подумал, что от него наверняка воняет. Отвратительно. Пот всегда пахнет тем, что ты ешь и что пьешь.

– Первую жену Нину твой отец очень любил, – услышал он голос Натальи Петровны откуда-то издалека. – Она его тоже – очень. Но не судьба. – Наталья Петровна вздыхала, улыбаясь.

Потом, когда он стал ездить на машине, вспомнил эту улыбку. Так улыбаются водители, когда их останавливает гаишник. В ней – такая же покорность судьбе, согласие с ней. Он сам так же улыбался, хотя твердил себе – не стану. Но видно, есть какая-то высшая воля, которой нет сил противиться.

– Если бы Нина не умерла, все было бы по-другому, – снова услышал он голос Натальи Петровны.

Это правда, думал Никита. Совсем по-другому. Для него уж точно. На свете его бы не было.

Под закрытыми веками, в полудреме опьянения, Никите мерещились лягушки, они превращались в женщин. Или в одну женщину? Да кто это? – силился понять он. Ага-а, это та, которая вынула несчастную из колодца.

Дальше – провал.

Никита открыл глаза, когда сумерки плотной занавеской перекрыли свет дня. Он поднял голову – услышал собачий лай, потом громкое мяуканье кошки, следом – петушиный вопль.

Откинувшись на гнутую спинку венского стула, провел ладонью по лицу. Но не сверху вниз, а снизу вверх, по-отцовски, одним движением загоняя волосы на темя.

Отец, которого он не успел узнать. Кто он для него? Донор или бренд?

Никита усмехнулся. И то и другое. Донор, вызвавший его к жизни, брэнд, то есть имя, которое обеспечивает ему средства для этой жизни.

Никита усмехнулся, удивившись, что самогон не смог его оглушить по-настоящему.

Может ли он осуждать кого-то из этой троицы?

Допустим, Наталья Петровна отказала бы Ирине Михайловне. Он, Никита, жил бы с ней в этом самом доме. Его фамилия была бы не Дроздов. Он был бы Гаврилов, это ее фамилия. Его звали бы не Никита. Потому что это имя для Дроздова значащее. Он сам был Никитич.

Каким бы он был? Если согласиться с генетиками, то таким же, как сейчас, по набору хромосом. Но если рассматривать его личность с точки зрения социопсихологов, он себя не узнал бы.

Разве окончил бы он университет по специальности история искусств? Разве он жил бы на Тверской улице в Москве? Он даже не сидел бы в ангаре с зонтами за весьма завидные по здешним меркам деньги.

И уж конечно, никогда бы он не пригодился Мазаеву, похожему на Деда Мазая, который спасал зайцев в весеннее половодье. Для него он таким Мазаем, между прочим, и стал. Он явился к нему в половодье. Когда городская Лихоборка вообразила себя настоящей рекой, выкатилась из берегов, едва не затопив ангар.

Гены не определяют судьбу, но определяют условия развития организма, а человек может совершать поступки согласно своей воле. Стало быть, ему следует благодарить всех – Наталью Петровну, Ирину Михайловну и самого Дроздова.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – исступленно повторял Никита. Он кланялся, кланялся, кланялся, не расцепляя рук на груди.

Да, всем спасибо, все преследовали свою цель, являя его на свет, вызывая его к жизни. Только его не спросили. Как он будет жить, настоянный на всеобщем обмане? Что он будет делать со своей непонятной тоской, с чувством отверженности?

Никита встал, подошел к окну. Над колодцем светила полная луна. Нигде никого.

Интересно, а ее, эту Ольгу, так же расчетливо выставили в этот мир ее родители? Или она дитя настоящей любви? Поморщился. Любовь... Ну да, как же...

В доме священника во всех окнах горел свет.

Никита снова шагал под скрип половиц. Он ничего не искал. Но все вокруг рассматривал с новым чувством. Да, он хозяин дома, не сторонний человек, ему дом достался в наследство по самой правильной причине – он единственный наследник первой очереди.

На самом деле здесь жили его деды, прадеды, о которых он не знал... Кто они были? Наталья Петровна никогда ему не рассказывала.

Интересно, его зачали здесь? Вот на этой кровати, на пружинной сетке с пуховой периной? Вообще-то не слишком удобное место для этого, поморщился он с насмешкой. Или в бане? А может быть, в поле?

Никита усмехнулся.

Он представил себе Ирину Михайловну, назвавшуюся матерью. Чтобы обмануть его отца, что она себе подкладывала – подушку на живот? Грелку? Футбольный мяч?

Он громко расхохотался. Ловкая штучка. Она много чего сделала с помощью академика Дроздова. Все, что наметила. Никита не стал перебирать, что именно.

Значит, отсюда его всегдашняя тоска по этой деревне. Он прорастал внутри Натальи Петровны здесь, слышал все разговоры ее и Ирины. Сидя в утробе, ощущал беспокойство настоящей матери, ее колебания – какой дать ответ... А потом услышал сам ответ. Интересно, сколько месяцев было ему – плоду, когда она сказала «да». Или, может быть, недель?

Он заткнул уши. В голове загудело: «Отдай, отдай, отдай». Это голос Ирины.

Наталья отдала.

Отверженный. Отвергнутый. Впервые тогда и много раз после.

Никита снова подошел к окну. Дверь соседнего дома открылась. В луче света вышла женщина, она катила за собой сумку на колесах. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Одна женщина уже катила похожую сумку, уходя от него. Все сумки одинаковы, подумал он. Женщины тоже. Это уже другая мысль, вдогонку.

К крыльцу подъехала темная «десятка». Священник вышел, взял у Ольги сумку, положил в багажник. Открыл перед ней дверь, она села в машину.

Красные фонарики прокатились по двору, исчезли на шоссе.

А в ее жизни тоже есть что-то скрытое? Об этом он не узнает никогда: он не спросил номер телефона. Зачем? Ему больше не нужен обман. Достаточно того, что сама жизнь – оптический обман.

Обман? Или это не обман вовсе, а обычное коловращение жизни? Непостоянство, перемены. Никита усмехнулся. Коло – всплыло из университетских лекций, на языке этрусков, таинственно возникших и таинственно исчезнувших людей, означало «солнце». Все правильно, Земля вращается вокруг Солнца, но каждый человек норовит назначить своим собственным Солнцем кого-то, чтобы крутиться вокруг него.

Он, пожалуй, поостережется совершить ошибку – снова назначить не того человека на эту роль.

9

Ольга закрыла глаза, но спать не могла. Лежа под шерстяным одеялом на верхней полке крепко спящего купе, она ежилась, словно от прикосновения чужих холодных пальцев.

Поездка к Наде взбудоражила, не успокоила, а она так надеялась. Ольга собиралась поставить жирную точку – дописала страницу своей жизни на Большой Земле.

Много раз пыталась понять, почему Надя, ровесница, а не кто-то другой, старший и потому мудрый, стала для нее инструментом тестирования собственных поступков. В ней всегда была мудрость взрослой женщины.

Откуда? Почему? Как ни старалась, Ольга не могла обнаружить причину, но следствие было бесспорным. Она даже спрашивала бабушку, но Валентина Яковлевна пожимала плечами и говорила: «От рождения».

Ольга хотела спросить: а как нужно родиться, чтобы быть такой, как Надя, но понимала – бабушка не знает. Иначе Валентина Яковлевна, чья профессия – объяснять, не утаила бы от нее. Значит, можно родить детей – мудрых людей?

Внезапно пришедшая в голову мысль удивила ее. А следующая ошарашила: а что за тип этот Барчук? Ольга усмехнулась. «Признайся себе, тебе очень хотелось подумать о нем, но никак не могла найти повод – с чего начать? Рассуждения о мудрости к нему вряд ли относятся. Его тоже родили как-то не так, не как мудрую Надю...»

Наверное, родили и торопливо занялись своими делами, примерно как ее.

Значит, в который раз возвращалась Ольга к мысли, надо не просто думать о том, чтобы у тебя были дети, а какого качества будут эти дети.

Когда Ольга узнала, что Надя выходит замуж за священника, она не слишком удивилась, да и для всех, кто знал ее, это известие не стало шоком: Надя – особенная. Кто-то из однокурсников шутил, что ее муж специально снял погоны и стал священником, чтобы Надя обратила на него внимание.

На самом деле Николай Храмов служил в инженерных войсках, потом снял погоны, окончил духовную семинарию и надел рясу. Ему дали назначение в Храмцовский приход.

Николай и Надя как будто шли навстречу друг другу. В педагогическом институте, где Ольга с Надей вместе учились на историческом факультете, открылась иконописная мастерская. Ее организовал аспирант художественного факультета не как забаву для любителей рисовать, а как вполне серьезное, причем коммерческое, дело. Студенты получили подряд – написать иконы праздничного чина для храма, выстроенного на севере, в вятских лесах.

А дальше все случилось так, как должно было. Ольга улыбнулась – любимая фраза бабушки. Обычно она произносила ее, потом объясняла, для особо непонятливых:

– Когда человек готов, он получит то, что должно. – Она умолкала, давая возможность собеседнику вникнуть в смысл фразы. Потом добавляла: – Удивительное дело: чаще всего – через случайного человека. – Валентина Яковлевна для пущей убедительности пожимала плечами. – Этот случайный сделает свое дело в твоей жизни и исчезнет из нее навсегда.

Руководитель студенческой мастерской должен был поехать и отвезти готовые иконы в храм. Но в канун отъезда Наде позвонили из института и сказали: едет она, больше некому. Багаж погрузят в вагон, ей дадут билет, а дальше сама разберется.

Ольга предлагала Наде поехать вместе с ней, не важно, что пропустит экзамен по педагогике. Надя ответила:

– Так вышло, значит, я должна. Одна. Знаешь, село, куда я еду, совсем рядом с тем путем, по которому проходит Великорецкий крестный ход.

– А... что это? – Ольга старалась сформулировать вопрос как можно нейтральнее. Чтобы он не прозвучал совсем глупо. Она следила за Надиным лицом, но не заметила усмешки или раздражения.

– Несколько тысяч паломников, – спокойно объяснила Надя, – каждый год в начале июня отправляются старинным путем, чтобы найти утешение, исцеление.

Но... почему там? – хотела спросить Ольга.

Надя угадала ее вопрос.

– Шестьсот с лишним лет назад возле одной сосны нашли икону Николая Чудотворца. На том месте построили деревянную часовню, а потом храм, в который поместили икону. Возле сосны забил источник, исцеляющий жаждущих. Потом икону забрали в город Хлынов, так назывался в прежние времена город Вятка. Хлыновцы дали обет каждый год возвращать икону на то место, где ее нашли. Так поступают до сих пор, это стало традицией. Люди идут поклониться иконе.

Когда Надя вернулась, Ольга увидела по ее лицу – что-то случилось. Подруга рассказывала о торжественной службе, о том, как молодые и старые, даже дети, погружались в воды реки Великой, с какими светлыми лицами выходили из нее.

– Они так сияли, что можно ослепнуть.

Ольга кивала, потому что Надино сияние слепило ее глаза так же сильно.

– Ты сама сияешь, – заметила Ольга.

– Я выхожу замуж, – призналась Надя. – Я стану матушкой. – Заметив изумление на Ольгином лице, она добавила: – Он священник.

Николай Храмов, рассказала Надя, несколько лет назад во время Великорецкого крестного хода познакомился со священником из Австралии, русским по происхождению. Его фамилия была тоже Храмов. Оказалось, они не родственники, но их предки из одного старинного села – Храмцово. Этот священник приехал в Россию на деньги, которые получил по завещанию от одинокого коллеги. Храмов из Австралии тоже был одинок, он завещал Николаю все, что у него было.

Ольге казалось, с тех пор Надя стала еще более проницательной. Иногда ей становилось не по себе – подруга видела ее яснее, чем Ольга – саму себя. Было неприятно, как на приеме у доктора, но перед ним раскрываешь тело, а Надя видела не только его, а то, что делает тело другим, – душу.

Ольга проверяла Надину реакцию на свои желания не однажды. Она признавалась себе, что ни разу Надя не ошиблась с оценкой.

Но то, что она задумала в двадцать четыре года и что должно было направить жизнь по совершенно иному пути, она долго боялась открыть Наде.

Ольга помнит, сколько раз собиралась поехать к ней, сколько находилось причин отложить поездку. Она не могла обсуждать это по телефону или в письме. Ей надо было увидеть лицо Нади, ее глаза, услышать интонацию...

Наконец она решилась. Она приехала в Храмцово. Ольга волновалась, громко смеялась, ненатурально, напряженно, прежде чем начать.

– Какой опереточный смех, – заметила наконец Надя.

– Почему опереточный? – спросила Ольга. – Я не хожу в оперетту.

– Ходить не обязательно. Достаточно включить радио – услышишь. Так же смеются ведущие в прямом эфире. Думают, что непринужденно. На самом деле еще как принужденно.

– Вот так, да? – Ольга набрала воздуха: – Ха-ха-ха! Так? – спросила она, стараясь освободиться от неловкости.

– Ага, – сказала Надя. Потом не своим голосом пропищала: – Откуда вы звоните, Марфа Петровна? Из Сибири? Хи-хи-хи-хи...

– Я поняла, – сказала Ольга, – тебе сильно не нравится, как я смеюсь. Что еще? Давай, говори сразу. – Она чувствовала, как начинает успокаиваться.

– Мне не нравится, как ты смеешься, – повторила Надя. – Мне не нравятся красные прожилки в твоих глазах. Они указывают на нервное истощение.

– Правда? – Ольга старалась загнать брови как можно выше, под самую челку, она даже приоткрыла рот от напряжения.

– Приоткрытый рот – признак больных аденоидов или гайморита, – ровным голосом продолжала Надя.

– Да ну тебя. – Ольга захлопнула рот, потом поморщилась, всунула кончик языка и провела по губам.

– Сухие губы, а если еще с заедами в уголках, – сигнал гастрита или язвы желудка, – все тот же монотонный голос.

– Ты что, перестань...

– Не нравится всевидящее око? Но ведь все это правда. Теперь ты веришь, что я вижу тебя насквозь? Поэтому, я требую, рассказывай. Говори, что надумала. Немедленно.

Ольга хмыкнула.

– Если такая всевидящая и всезнающая, угадай сама.

– Нет ничего проще. – Надя пожала плечами – младенец, которого она держала возле груди, потревоженный, захныкал. Надя положила руку ему на голову, он затих.

Ольга расправила плечи, колючим взглядом посмотрела на подругу.

– Не надо метать в меня гарпун, я не морж, – предупредила Надя.

Ольга не удержалась, губы раздвинулись.

– Да уж, на моржа если ты и смахивала, то в мой прошлый приезд. На моржиху, точнее сказать.

– Еще бы. Внутри сидела вот эта красавица. – Надя наклонилась, прикоснулась губами к темени ребенка. – Теперь молчи. Я буду говорить, а ты – слушать.

– А если я заткну уши? – Ольга почувствовала дрожь во всем теле. Надя догадалась?

– Я буду говорить громко. У тебя со слухом хорошо. Как у всех на севере, где долгая полярная ночь.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Ольга.

– Читаю много. Разве не любопытно узнать, из каких снегов свалилась на мою голову такая подруга? Полярная ночь длится долго, видно плохо, значит, человек вынужден приспосабливаться. У него обостряется слух, который заменяет зрение.

Ольга молчала. Она не читала об этом, но если вспомнить приятеля, ненца Хансута Вэнго, то есть Куропача, все правда.

– На самом деле мой приятель не просто узнает людей по шагам, – проговорила Ольга, – может даже сказать, в каком настроении человек. По шороху крыльев – кто пролетел, куропатка или куропач, на какую кочку сел.

– Ну да, – сказала Надя. – Значит, у тебя слух тоже тренирован, ты проспала столько полярных ночей...

– Скажешь тоже, проспала. По-твоему, я могу проспать два с половиной месяца подряд? – Ольга перебила ее, стараясь оттянуть разговор о главном.

– Могла бы, да кто тебе разрешит, – усмехнулась Надя. – В общем, если ты заткнешь уши, все равно услышишь, что я тебе про-кри-чу! – Младенец тяжело вздохнул. – Она нас осуждает, – улыбнулась Надя. – Слушай и молчи.

Ольга фыркнула.

– Ну что не так? – с досадой спросила Надя.

– Да все так. Только ты сейчас говоришь как мужик.

– Как это? – Надя удивилась.

– Моя бабушка говорит, что мужчины делятся на два типа. Один говорит женщине: слушай и молчи. А другой – молчи и слушай.

Надя засмеялась.

– Пожалуй... Но если существует в мире мудрость, она доступна всем, кто мудр. – Обе фыркнули. – Ольга, прекрати наконец уводить меня от главного.

– Ладно. – Ольга вздохнула. – Говори. Не буду затыкать уши.

– Ты хочешь родить ребенка самой себе, – обыденным голосом сказала Надя. – Могу угадать, кого назначила на роль донора.

– Донора! – закричала Ольга. – Это почему?

– А кто он такой, если ты не собираешься за него замуж?..

10

Ольга вздрогнула, лежа на полке, как тогда, сидя напротив Нади. Она отбросила одеяло, под потолком включилась вентиляция. Ветерок охлаждал вспыхнувшие щеки. Как вовремя, потому что она почувствовала нестерпимый жар и духоту, вспомнив сцену из не такого уж далекого прошлого. Она не мучила себя воспоминаниями, но сейчас разрешила себе вспомнить, чтобы окончательно избавиться от прошлой глупости. Все, что было неприятно в ее жизни на Большой Земле, она на ней и оставит.

Ольга помнит Надин голос, тихий и печальный.

– Ты так низко себя ценишь? – спросила подруга.

– Что значит – низко ценю? – не поняла тогда Ольга.

– Ты считаешь, что у тебя не может быть собственного мужа, а только половина чужого? Интересно, какая часть – до пояса или ниже? – Она вспыхнула снова, как тогда. – Понимаю, та часть, которая ниже пояса.

У Ольги в тот же миг перед глазами возникла картина, от которой свело челюсти. Половина мужчины. Без головы, а значит, и без глаз, которые смотрели бы на нее с восторгом. Без губ, от прикосновения которых она вздрагивала бы. Без груди, на которой она лежала бы, закрыв глаза, прислушиваясь к звукам внутри его...

Она фыркнула. Конечно, все, что ниже пояса, внушительно... Бедра, ноги... Все остальное... Но без того, что выше, оно ничье. Просто функция. Такое продают в салонах «Интим».

Ольга морщилась и бормотала:

– Да-а-а, у тебя, Надя, просто дар. Как скажешь...

– Не понравилась половина? – ехидным голосом спросила Надя. – Но ты сама выбрала самую важную для тебя половину мужчины.

– Но я же... Ведь только... Мне нужен ребенок... – бессвязно бормотала Ольга. Ей не нравилось дрожание собственного голоса, ей были противны онемевшие колени. – Я просто хочу родить и вырастить себе ребенка, – твердила она.

– Понятно. Ты хочешь. А он? Ребенок? Думаешь, ему хватит тебя одной? – Надя погладила оголившееся плечико младенца. Потом поправила розовый рукавчик. – Он хочет и маму, и папу. – Надя наклонилась и прикоснулась губами к темени с редкими светлыми волосами. Девочка тихо засмеялась. – Скоро папа придет, – пробормотала Надя, прикоснувшись губами к щечке.

– Ты имеешь в виду вопросы об отце. Я все продумала, – говорила Ольга. – Я объясню ему или ей, что папа – это мифическое существо, без зернышка которого он бы не пророс. Сочиню ему сказку.

– Не поверит.

– Поверит, пока маленький. После я ему объясню... все. Кто такие мужчины, кто такие женщины...

Надя молча смотрела на нее, потом вздохнула и сказала:

– Если бы ты была уже беременна.

Ольга помнит, как вспыхнула – всем телом. Ей даже показалось, что огонь полыхнул и внутри ее.

– То дитя, послушав тебя, не захотело бы родиться. Зачем ему такая половинчатая жизнь? У других будет отец, а ему его даже не обещают, – продолжила Надя.

Ольга хотела засмеяться, потом заставила внезапно одеревеневшие губы двигаться. Пытаясь вложить в интонацию как можно больше иронии, она спросила:

– Ты хочешь сказать, что у меня был бы выкидыш, да? Ты злая, Надька! Я никогда не думала, что ты такая злая! А еще матушка! – Она хотела засмеяться, но вместо смеха вырвалось что-то похожее на лай.

Синие Надины глаза потемнели. Но через мгновение они снова посветлели.

– Заветные желания даются нам вместе с силами на их осуществление, – сказала она. – Не я придумала, а тот, кто знает больше. Но я согласна с ним.

– Злая, злая... – Ольга почувствовала, как по лицу текут слезы. – Ты злая...

Надя ушла в спальню кормить девочку, а Ольга осталась в гостиной. Она смотрела за окно, но странное дело – едва выровнялось дыхание, высохли слезы, как Ольга почувствовала, что тело ее стало легким, ушло напряжение, тяжести в нем больше не было. Тяжести предощущения? Она хотела и боялась на самом-то деле того, что задумала. Потому приехала к Наде, проверить...

Проверила...

Чем дольше Ольга смотрела в окно, тем меньше ей хотелось уезжать из дома Храмовых. А такое желание было – вскочить и убежать. Сразу, как только Надя облекла в слова то, что она, если честно признаться, знала сама. Она читала о способности эмбриона слушать и чувствовать все, что происходит в мире, в который он должен войти. Все сомнения матери, ее удовольствия, ее огорчения, ее тревоги, ее настроение он впитывает в себя. Могла ли она бестревожно прожить девять месяцев? И после – всю жизнь? Сказать по правде, она толком не знала, как заработает на самую обычную жизнь...

Ольга прожила у Нади две недели. Она словно выздоравливала от боли. Как будто на самом деле случился выкидыш. Только из головы, однажды ночью объяснила она себе.

Ольга проводила время не праздно – у Храмовых никто не сидел без дела. Старших девочек она учила вязать крючком, Валентина Яковлевна давно научила ее этому искусству. Гонялась за гусями, возвращая их домой, а они удирали на озеро, покрытое заманчивой зеленой ряской.

Перед отъездом Ольга точно знала, что будет делать. Для начала – работать. Но не там, где сейчас, и не за те деньги, что сейчас. Она решила ухватиться за то, что однажды полушутя-полусерьезно предложила бабушка. Варить мыло ручной работы.

В канун отъезда Надя зажарила гуся – как раз закончился короткий пост. Сытые дети вышли из-за стола, Надя уложила младшую. За чаем с лимонным ликером, который привезли батюшке в подарок из Италии – прихожанки побывали в путешествии, Надин муж сказал, что скоро ему предстоит провести обряд венчания.

– Это так красиво, – вздохнула Надя. – Венчальные иконы... Свечи...

– Но все-таки, Николай, скажите, почему люди расходятся? – Ольга спросила, не смущаясь банальности вопроса. Он человек из иной среды, где то, что в миру превратилось в словесный мусор, по-прежнему имеет первоначальный смысл.

– Потому что чужие, – коротко ответил Николай.

– А как узнать, что не чужие? – допытывалась она.

– Раскрыть душу. Правда, сейчас люди не спешат ее открывать. Тело – пожалуйста. Но когда только тело – это механическая кукла, не человек.

Ольга фыркнула и, сама от себя не ожидая, выпалила:

– Говорят, в середине нынешнего века люди будут заниматься любовью с куклами.

Испугавшись своих слов, взглянула на Николая. Она увидела, как рука его дернулась, будто хотел перекреститься. Но он сложил руки на груди.

– О том и речь, – кивнул он.

– Но душу открывать страшно. – Ольга поежилась.

– Так ведь в том весь смысл. – Николай увидел ее смятение и поспешил на помощь. – Открой свою, другой тебе откроет свою. Только тогда заглянешь в чужую. Это и есть любовь...

В темноте купе Ольга вздохнула, снова подставила лицо ветерку из вентилятора. Тогда на нее что-то нашло. Ей бы замолчать, сделать вид, что размышляет, но она говорила:

– Было бы для души что-то наподобие атропина, которым расширяют зрачки у окулиста, вот тогда бы...

– Опасная мысль, Ольга, – предупредил Николай.

– Понимаю, – она вздохнула. – Все полезли бы в душу в грязных ботинках. – Она засмеялась, но сама почувствовала, что смех похож на истерический.

– Тебя что-то тревожит, – тихо заметил Николай.

Ольга не собиралась говорить правду Николаю, но его бархатный голос, голос священника, действовал на душу, как атропин на зрачок. Ольга чувствовала, что готова рассказать ему почти все, что открыла Наде...

На помощь поспешила Надя:

– Николай, малышка тебя так ждала...

Ольга увидела, как засияло лицо отца, посветлели глаза, а губы сами собой складывались в трубочку, готовясь целовать ребенка. Вот он, отец. Сердце Ольги упало на самое дно. А что хотела сделать она? Навсегда лишишь своего ребенка такого восхищения?

Николай ушел.

– Все хорошо, Ольга, – тихо сказала Надя. – У тебя будет все, твое. Не примеряй на себя чужое...

«Сеанс воспоминаний окончен?» – насмешливо спросила она себя, плотно закрывая глаза.

В купе было тихо, даже сосед напротив перестал всхрапывать. Легкий туман клубился перед глазами, она помнила такой – он поднимается из распадка на плато Путорана. Рядом с ней стоял ее друг, Хансута Вэнго по кличке Куропач.

– Ты когда-нибудь видела, как дерутся за место шмели? – спросил он.

– За место? За какое? За первое? – рассеянно спросила она. Туман не просто туманил взгляд, он проникал внутрь.

– За единственное. На цветке, который им показался самым сладким.

– Нет.

– Они делают это так же, как люди. Пинаются, толкаются. Кто-то один побеждает. Тебе тоже придется это делать там, в Москве. Вернешься, когда надоест?

Она засмеялась.

– А если не надоест?

– Я бы хотел, чтобы надоело, – признался он. – У меня такие планы...

Ольга знала, что в эти планы входит и она. Но не была уверена, что ее собственные планы когда-то пересекутся с его. Даже если она вернется в Арктику. А она вернется.

«Вер-нется... Вер-нется... Вер-нется...» – поскрипывал вагон, раскачиваясь на стыках рельсов. Ольге казалось, что над ней не серый потолок вагона, а полог из Путоранского тумана, вроде тех, что делают из марли, спасаясь от жужжащего гнуса тундры. Почувствовав себя защищенной, Ольга заснула.

11

Ответ Зое Григорьевне был готов. Но обед – еще нет. Как всякий человек, принявший решение, которое далось не просто, Ольга испытывала небывалую легкость. Она порхала по квартире, наводила порядок. Как всегда, после долгого отсутствия она ясно видела то, чего не замечала: сбившийся плед на диване, катышки на обивке кресла, потертый ковер перед дверью в комнату. Не политое «дерево счастья» без нее обрело форму канделябра, а хойя великолепная сбросила листья, вместо того чтобы явить миру бело-розовые восковые цветы. Да неужели она вот так и живет?

Но прошел час, другой, она постояла под горячим душем, выпила чаю и уже не замечала скол на кафельной плитке возле мойки. Резаный след на линолеуме от упавшего кухонного ножа – упал острием, воткнулся. Человек надевает на себя свой дом, как привычный халат, не важно, что он не с иголочки. Это его халат.

И снова в голове вспыхнули Надины слова: «Никогда не примеряй на себя чужое...» Она не будет. Москва – город для нее чужой. Потому она едет в Арктику.

Ольга готовила обед для гостьи с легким сердцем. Зоя Григорьевна – ее проводник к самой себе. Отбивные не пригорели и не пережарились, коричневый рис получился рассыпчатым, а соус из мелких углических слив – бабушка привезла – достаточно острым. Ага, еще мидии. Они давно ждали в морозилке своего часа.

Зоя Григорьевна явилась с блестящими глазами. От нее пахло свежими духами, от сбитого крепкого тела исходила такая энергия, что Ольга невольно отступила.

– Да подойди же ко мне! Дай я тебя обниму!

– Да нате! Нате! – Ольга припала к ней.

– Послушай, я спешу. – Она поддернула рукав пиджака. – Самолет...

– Все готово, все вас ждет. – Ольга указала на стол.

– Ого, мидии! Как ты угадала, что я влюбилась в них? – Зоя Григорьевна качала коротко стриженной головой. Жесткие черные волосы такие густые, что ни один волосок не колебался. У нее было смуглое лицо – и от загара тоже.

Они открывали раковины мидий, с них стекал белый сливочный соус, вилочкой цепляли желтоватую плоть.

– Внешне похожи на чернослив, да? Только слишком крупный, – бормотала Зоя Григорьевна. – Ты такая умелая кулинарка...

Ольга улыбалась:

– Нет ничего проще: купил – сварил.

– Надо знать, что купить. Более того – захотеть. – Она многозначительно посмотрела на Ольгу. – Вот что важно – желание. – Ольга кивнула. – Понимаю, что желания возникают от опыта. Ты хорошо погуляла по Европе. Проскользнула с мылом, – засмеялась она. – Или погоди-ка. Первым тебя взял в поездку Куропач. Он уговорил тебя.

– Не он. – Ольга покачала головой. – Его начальник.

– Куропач здорово продвинулся, – заметила Зоя Григорьевна.

– Та поездка в Германию была работой. Я переводила на выставке с утра до вечера.

– Понимаю, ты не нанималась на должность девушки из эскорта. – Зоя Григорьевна усмехнулась. – А Куропач, знаешь ли, так хвост распускал, так крыльями махал...

– Да ну вас. – Ольга поморщилась.

– Ладно, я шучу. Но после него, должна признаться, мне было проще устроить тебе поездку в Австрию.

– Спасибо Хансуте Вэнго, – вздохнула Ольга.

Полные губы Зои Григорьевны, ярко накрашенные, дернулись в усмешке. На тельце мидии остался розовый след. Но соус, который стекал с раковины, был по-прежнему кипенно-белый.

– Я уверена, он бы хотел большего, – спокойно сказала она.

– Мало ли кто чего хочет? – хмыкнула Ольга. – Он был мой друг и есть мой друг.

Зоя Григорьевна вздохнула. Потом засмеялась.

– Это мне нравится.

– Правда? – Ольга посмотрела на гостью. – Почему? Вы не хотели бы, чтобы я...

– Нет, – сказала она.

– Вы против смешанных браков? Аполитично, для вас особенно, – насмешливо заметила Ольга. – Мы живем в многонациональной стране и...

– Нет, здесь шкурный интерес, прошу прощения. Я расскажу тебе все, только дай мне получить удовольствие от обеда. Может быть, ты станешь варить не мыло, а обеды?

– Вам не нравится мое мыло? – Ольга нарочито возмущенно всплеснула руками. Потом сложила их на груди и выпрямилась на стуле. – Бабушке пожалуюсь. Прямо сейчас.

– Перестань. – Зоя Григорьевна поморщилась. – Не надо ложной истерики. Если бы мне не нравилось твое мыло, я бы не заказала тебе партию под северный завоз. Кстати, ты успеваешь? Я знаю, ты проболталась целую неделю у Нади.

– Проболталась, – передразнила ее Ольга. – Я ездила прощаться с лучшей подругой. Я отвезла детям ваши унты, в которых они готовы были идти купаться.

– Да ты что! – Зоя Григорьевна расхохоталась. – Так понравились?

– Надя стаскивала с них перед сном собственными руками! А младшая смотрела в окно каждое утро и спрашивала, когда придет зима.

– Ну что ж, это успех. – Она бросила в миску пустые раковины. Заглянула в кастрюльку – Ольга подала мидии точно так, как подают в европейском ресторане – в алюминиевой кастрюльке. – Что ж, путешествия – это прекрасно. Знаешь, чем они мне еще нравятся? – спросила Зоя Григорьевна.

– Можно понять, – усмехнулась Ольга.

– Нет, даже не пытайся, не догадаешься. – Лицо Зои Григорьевны переменилось. На Ольгу смотрела уставшая немолодая женщина. А только что она болтала с ней, как с ровесницей. – В чужой стране не думаешь о смерти, – тихо сказала она.

– А вы... думаете о ней? – У Ольги сжалось сердце. Она знала, что сердце Зои Григорьевны не самое здоровое. Ей предлагали вшить сердечный стимулятор, но она отказалась.

– Конечно. Но воспринимать смерть так, как атабаски, мне мешает кровь отца. Для них смерть – это переход в иной мир. Никакой трагедии. Вторая половина меня, которая от русского отца. – Она снова повторила слово «отца», которое, знала Ольга, не было для нее привычным, каждодневным. Ее собственное сердце снова сжалось – что такое она собиралась натворить? Обречь еще одного человека прожить жизнь без слова «отец»... – Эта самая половина, – говорила Зоя Григорьевна, – боится смерти. А в путешествии кажется, что будешь жить вечно. Убежишь от нее.

После обеда, перешедшего в ужин, они сидели не зажигая света.

– У вас скоро полярная ночь, – сказала Ольга, глядя в темное окно.

– И у тебя, – ответила Зоя Григорьевна.

Ольга усмехнулась:

– Да. Стоит только сняться с места и улететь.

– Между прочим, можешь заниматься мылом и там. Сваришь новое, назовешь «Розовая крачка» или «Краснозобая казарка». Пойдет нарасхват!

– Шутите, да?

– Нисколько. Я возьму тебя в нашу общину.

– Выпишете справку, что я происхожу из атабасков?

– Ты слишком светлокожая и светловолосая. Снаружи, – добавила она. – Но по своей сути ты наша. – Зоя Григорьевна сощурилась. – Внешне арктически холодная, а внутри... кипящая лава.

Ольга фыркнула.

– Скажете тоже. Лава, да еще кипящая. Может, застывшая?

– Знаешь, вулканы спят до поры до времени...

– По себе знаете? – ехидно спросила Ольга.

Зоя Григорьевна засмеялась. Но ее смех заставил Ольгу по-особому взглянуть на нее. Ничего, как будто такая, как всегда.

– Все-то тебе расскажи, – вздохнула Зоя Григорьевна. – В общем, я договорюсь с нашим тотемом, путоранским бараном. – Она подмигнула, потом поморщилась. – Он возьмет под свою защиту. Так что приезжай, ни о чем не волнуйся.

Ольга усмехнулась:

– Баран меня возьмет под защиту? Мне как – обидеться или обрадоваться?

– Принять как комплимент. Путоранские бараны – эндемики. Ты знаешь, что это такое, да?

– Конечно. Это значит, что таких нет больше нигде на свете.

– Да, только еще в одном месте – в Красной книге. А если серьезно, Ольга, ты можешь работать в нашей общине по контракту. По уставу, который мы утвердили, община атабасков имеет право заниматься хозяйственной деятельностью. Можешь делать свое мыло. Сама знаешь, сколько и каких растений на Таймыре.

– Триста шестьдесят видов, – отчеканила Ольга. Она писала в школе реферат по экологии Таймыра.

– Арктика не отпускает своих людей, – заметила Зоя Григорьевна. – Мы все у нее на коротком поводке, как любимый мужчина у любимой женщины. Она делает вид, что он может уйти от нее, когда захочет. Но это неправда. – Она усмехнулась. – Знаешь, мне кажется, для моего отца мама была выражением сути самой Арктики. Чужая по всему – по происхождению, по образу жизни, по взглядам. Но через нее он соединился с Арктикой крепче крепкого.

– Почему он не развелся с женой и не женился на вашей матери? – спросила Ольга то, о чем давно хотела спросить.

– Может быть, он женился бы. Но они все равно не смогли бы жить вместе. Чтобы брак был счастливым, двое должны совпасть по социальному уровню, по уровню интеллекта. Они должны быть людьми одинаково развитыми. Одинаково сострадать, ненавидеть, любить. Знаешь, почему люди расходятся?

– Как говорит муж Нади, а он батюшка, потому что брак – это труд, а не гулянка. А трудиться хотят не все.

– Это правильно. Но ради брака трудиться могут только те, кто совпадает во всех точках, которые я перечислила. Если совпадение только в биологии и физиологии, никакой труд не пойдет на пользу. Знаешь, я думаю, мой отец разбился потому, что разрывался между тем, кем был и кем пытался стать.

– Вы упомянули об общине атабасков, но я плохо представляю себе. Это что-то новое?

– Над нашей землей подул старо-новый ветер, как говорят наши старики. Мы спешим попасть под это благостное дуновение.

– Куда же он дует?

– Назад, – усмехнулась Зоя Григорьевна. – Подул, принес нам весть, что для малых народов Крайнего Севера удобней всего традиционный образ жизни.

– Ого! Но столько лет было наоборот, – удивилась Ольга.

– Для того чтобы восстановить прежний образ жизни, родственные семьи могут объединиться в общины.

– Вы станете главой общины атабасков? Женщина?

– Это тоже возврат к прежней жизни, – кивнула Зоя Григорьевна. – У наших предков был матриархат. Ты знаешь, что я не замужем, у меня нет детей, но я стану матерью племени, этакое духовное материнство.

– Понимаю.

– Мы знаем, где была наша исконная территория. Мы хотим закрепить за общиной землю, охотничьи угодья на праве совместной собственности общины.

– Ясно, – сказала Ольга.

– Сама знаешь, прежде это были только слова – о сохранении традиционного образа жизни народов Крайнего Севера. На самом деле нас вгоняли в рамки той жизни, которая понятна тем, кто пришел на нашу землю. Теперь земля действительно будет нашей, община станет участвовать в разработке экологических документов. А если что-то случится, например, погибнут олени из-за экологических проблем, то местный бюджет заплатит за это. Нам обещана большая свобода действий и отношений: мы можем получать зарубежные гранты, нас могут поддерживать частные лица. Мы будем делать колбасу из оленины! – Она засмеялась.

– Прямо отдельное государство. – Ольга покачала головой. – Вы сами все придумали?

– Моей головы не хватило бы на это. Но я видела, как живут похожие общины в арктических странах. В Канаде, Дании, в США.

– Во-он откуда ветер дует... – протянула Ольга.

– Арктический ветер дует без всяких преград. Хорошо уловить направление и воспользоваться его силой. – Она вздохнула. – Но в поездке я узнала о некоторых преградах, которые уже воздвигают на родине. Они рассчитывают, что ветер расшибется о них. – Она хмыкнула. – Понимаешь?

– Да, но кто вам рассказал? – Ольга настороженно смотрела на Зою Григорьевну.

– Во время застолья, да еще не у себя дома, человек забывает, кто он и откуда. Его тянет на откровенность.

– Много принимает на грудь? Это вы имеете в виду?

– Нет. В грудь. – Она засмеялась. – Надышится чужим воздухом, грудь переполнится, – усмехнулась Зоя Григорьевна, – он рассказывает.

– То есть...

– Один высокопоставленный человек сказал, что мои старания по созданию общины атабасков закончатся ничем. Причиной провала объявят меня. Перед всем моим родом.

– Но... почему?

– Старая история. – Она постучала пальцами по столу. – Моя мать отдала тотем рода моему отцу. Фигурки путоранского снежного барана нет, значит, нет доказательства, что мы принадлежим к роду атабасков. Выходит, нас здесь никогда не было, и мы не можем претендовать на землю.

– Но все на Таймыре знают вас... Здесь что-то другое, – тихо проговорила Ольга.

– Конечно, – согласилась Зоя Григорьевна. – Все правильно. Но есть еще кое-что...

Она поморщилась, потом окинула взглядом Ольгу, словно оценивая, стоит ли продолжать.

– Говорите, – нетерпеливо подгоняла Ольга.

12

Зоя Григорьевна откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

– Говорить, да? – Она усмехнулась.

Ольга заметила, каким усталым сделалось ее лицо. Но это даже не усталость, догадалась она, а тяжесть, от груза, который на нее свалился. Или Зоя Григорьевна сама взвалила на себя?

– Говорите, – требовательно повторила Ольга и подалась к ней через стол.

– Хорошо. – Зоя Григорьевна оживилась, как бывает с человеком, который колебался, но наконец на что-то решился. – Наша община будет иметь право получать часть доходов предприятий, которые находятся на ее территории. На нашей территории, которая вблизи Путоранского плато, добывают много чего. Поверь, есть на что польститься.

– Я думаю, – усмехнулась Ольга.

– Вина предков, что бы ни говорили, всегда ложится на потомков. Конечно, бывает, потомки открещиваются от предков. Но я не могу. Если бы моя мать не влюбилась в моего отца, чужого человека для рода, то сейчас было бы меньше неприятностей.

– Неприятностей?

– Да. Из-за нее атабаски могут оказаться без земли. Если не предъявят доказательства собственной идентичности.

– То есть? – Ольга не понимала.

– Доказательства принадлежности к малочисленному племени атабасков. Прежде нас записывали долганами, ненцами, не важно кем. Мы все были коренные народы Севера. Хотя мы знали, кто мы такие. Время изменилось, своя земля может дать много. Если мы не докажем, что мы атабаски, значит, мы не имеем права жить на той земле, которую считаем своей.

– Но что вы должны сделать...

– Показать всем наш тотем. Только и всего. – Она усмехнулась.

– Так покажите! – воскликнула Ольга и осеклась. Если бы Зоя Григорьевна могла, неужели ждала бы подсказки?

– Я уже сказала, фигурку путоранского барана мать отдала моему отцу.

– Но когда он погиб, она к вам разве не вернулась? – удивилась Ольга.

– Нет, – сказала Зоя Григорьевна.

– Хорошо, допустим, но вы не чужой человек на самом деле? Вы давно занимаете разные посты, даже в администрации...

– Все правильно. Все знают, какой у нас род, кто я. Но когда речь идет о переделе собственности, назовем это так, вступают в игру другие правила. Чтобы сегодня занять административный пост в нашем селении, надо принадлежать к определенному роду. Мы можем произносить слова обыденные, но смысл в них вполне ясный для всех нас: род, племя...

– Вы никак иначе не можете доказать... – проговорила Ольга, а Зоя Григорьевна поморщилась.

– Тотем – вот наше доказательство. Никакая генетическая экспертиза не заменит его.

Ольга молчала. Первая мысль, которая пришла ей в голову, была простой и наивной: заказать мастеру похожую фигурку. Но что-то удержало ее от глупого предложения.

– Вы хорошо помните фигурку? – спросила она вместо этого.

– Ее помнят все атабаски, Ольга. Известен каждый изгиб и каждый штрих. Путоранский баран сделан из кости мамонта. Ты же знаешь, на левом берегу речки Берелех, притока Индигирки, есть кладбище мамонтов. Оно известно давным-давно, не одно столетие. Каждый метил своей меткой бивень, который присмотрел. Потом ждал, когда он вытаит из мерзлоты. Из бивней, сама знаешь, много чего делали: украшения, гребни, рукоятки ножей...

– Фигурку путоранского барана тоже, – вздохнула Ольга. Тогда почему не вырезать ее снова! Но она держала при себе этот обыденный вариант.

Зоя Григорьевна, кажется, понимала, что вертелось на языке у Ольги.

– Но если вырезать новую, это ничего не даст, – ответила она на незаданный вопрос.

– Почему? – не утерпела Ольга.

– На боках тотема – очертания нашей родовой земли. Самое главное даже не это, а то, что на условной карте отмечены священные места атабасков.

– Священные места? Но их все знают!

– Тотем – это документ. К тому же не все священные места известны сегодня. А к ним сейчас относятся не так, как раньше. Тем, кто ведет газопровод или нефтепровод, строит дорогу, предписано сверяться с картой священных мест, не нарушать их. Так принято сегодня во всем мире. На конференции, на которой я была, говорили, что даже в Гватемале священные места под защитой власти. На нашем Алтае тоже. И святилища, и курганы коренных народов охраняются. Мы, атабаски, давно приняли православие, но хорошо помним наши обычаи и обряды.

– Священные места – это храмы под открытым небом, – сказала Ольга. – Я знаю. Мало кто сомневается, что озера, горы, леса могут отомстить человеку.

– Да, – продолжила Зоя Григорьевна, – уже никто не спорит, что нужна карта священных мест. К тому же опасно, если ею завладеет кто попало. – Зоя Григорьевна повернула к Ольге лицо в сумеречном свете. – Мать отдала отцу фигурку снежного барана, чтобы он не охотился в священных местах и не вызывал гнев ее сородичей. В общем-то отец тогда был полезен роду: он охотился с вертолета на волков, охраняя таким образом оленей и баранов от гибели.

– По вашей земле тоже хотят что-то проложить? – спросила Ольга.

– Конечно. После застолья, о котором я говорила, мне рассказали, что есть люди, уверенные, что мы не предъявим тотем. Значит, никаких атабасков нет, их священных мест тоже. Наша земля перейдет к тем, кто позволит на ней делать все, что угодно, за очень большие деньги.

– Ох, – выдохнула Ольга.

– Мои противники работают днем и ночью, – сказала Зоя Григорьевна. – Полярным днем и полярной ночью, – уточнила она.

– А что они делают?

– Пишут, рисуют, звонят... Однажды еще хуже. – Она поморщилась. – Не доказано, но я уверена – в меня стреляли.

– Да что вы!

– Ты знаешь, какое удовольствие – поохотиться на куропаток на границе ночи и дня.

Ольга кивнула и сказала:

– Мы с Куропачом ходили, когда еще учились в школе.

– Меня спас малахай. В нем так жарко, что я сдернула его с головы и повесила на куст. В него попало несколько дробин.

– Может, в полумраке его приняли за птицу... – Ольга не хотела верить.

– Мне так и сказали. Мол, еще не день, но уже не ночь.

– Вы не верите?

– Нет. – Зоя Григорьевна покачала головой. – Те, кто ходит на куропаток, – местные люди, меткие стрелки, у них отличное зрение. Малахай из песца не примут за птицу. Чужих в это время в тундре нет.

– Но может быть, вам потом позвонили?

– Разумеется. Спросили – не соглашусь ли я, чтобы моя община записалась ненцами? Кроме того, я узнала, что в последнее время внезапно выросло число долган и энцев.

– Откуда они взялись? – изумилась Ольга.

– Из графы «национальная принадлежность». – Зоя Григорьевна усмехнулась. – Мне объяснили, что принадлежность к ненцам даст и нам преимущества. Но мы держимся за наш дух, он дороже всех преимуществ.

Ольга отодвинула чашку. Поставила локти на стол. Зоя Григорьевна продолжала:

– Я видела, как живут малые народы Арктики в других странах. Им тоже пришлось терпеть, меняться, подстраиваться. К ним, как и к нам, явились люди, как они говорят, с асфальта, чтобы заставить их надеть на себя чужую жизнь. Но я видела, как они живут сейчас. Мы тоже так будем жить. – В сгустившейся темноте глаза Зои Григорьевны блеснули: шторы не задернуты, по стеклу ударил свет автомобильных фар на путепроводе. – Я понимаю, не все хотят видеть во главе общины женщину. Снова, как когда-то. – Свет фар укатил, глаза Зои Григорьевны снова ушли в темноту. – Пришельцам с Большой Земли не выжить в нашем зимнем холоде, в комарином лете. Они слепнут от черноты полярной ночи, щурятся от яркости полярного дня. Наша жизнь устроена по-другому спокон века: нам важен сам процесс жизни, продолжение рода, несмотря на суровый мир вокруг. – Зоя Григорьевна умолкла.

– Вам бы в американские президенты, – фыркнула Ольга.

– Ага, или в губернаторы Аляски. – Она засмеялась. – Знаешь, что мне предложили канадские атабаски? Породниться – они уверены, что мы выходцы оттуда.

– Выйти замуж за тамошнего атабаска? – спросила Ольга.

– Совершенно верно.

– А вы? Неужели отказались?! – с нарочитым изумлением воскликнула Ольга.

– Я пообещала им породниться иначе – сделать побратимами нашу и их общины.

– А жених как был, ничего? Видели?

– Умен, хорош собой, – перечисляла Зоя Григорьевна. – Но я убедила его, что возникнут проблемы – не международного свойства, но этнического. Я призналась, что во мне половина русской крови. Они чтят чистоту крови, опасаются межэтнических проблем в семье. Мне, правда, было сказано, что главное – кровь матери.

– Понятно, – проговорила Ольга. – В общем, ясно – вам просто необходима фигурка путоранского барана. Я правильно поняла?

– Как всегда. – Зоя Григорьевна потянулась к Ольгиной руке и пожала ее. – Ты умная девочка. Как все, кто имеет отношение к роду моего отца. Я тоже.

– Вы – точно, – засмеялась Ольга.

– Знаешь, я хочу попросить тебя кое о чем.

– Просите. Какого века фигурка? – спросила Ольга.

– Ловишь на лету. Восемнадцатого.

– Поняла.

– Вот и хорошо. А теперь расскажи, что ты делала у Нади. Про унты я все поняла.

– Еще? – Ольга усмехнулась. – Вынимала лягушку из колодца.

– Зачем? – изумилась Зоя Григорьевна.

– Затем, что она почему-то оказалась там, у соседа...

Ольга рассказала о Барчуке. Зоя Григорьевна слушала с рассеянным любопытством. Но когда Ольга сказала, что он эксперт по старинным вещам, схватила ее за руку.

– Стой. Погоди. Ты должна спросить его, не попадалась ли ему фигурка путоранского барана. Или вот что... Попроси его... Нет, найми... – горячилась она.

Ольга молчала. Вообще-то она не собиралась встречаться с Барчуком.

– У меня нет его телефона... Я не взяла...

– Найди через Надю, – потребовала Зоя Григорьевна.

– Но он там не живет. Он приехал, чтобы распорядиться домом, который ему от кого-то достался.

– Ольга, ты должна найти его. Этого Барчука. Гм... А почему его так зовут?

– Он большой, гладкий, светлый, какой-то рыхлый... Он как будто не из сегодня... Из позапрошлого века.

– Кто его так назвал?

– Я услышала от Нади. В деревне имена возникают из ниоткуда и приклеиваются навсегда.

– Как у нас. Ты поняла, что я хочу от тебя?

– Поняла, – вздохнула Ольга. – Я найду его. Но нужна хотя бы картинка, рисунок.

– Я пришлю тебе по электронной почте. Мой отец сделал фотографию, мне она досталась от матери.

Когда совсем почернело за окном, Зое Григорьевне позвонили. Она подхватила чемодан, поцеловала Ольгу и укатила в аэропорт.

13

Разговор с Зоей Григорьевной растревожил Ольгу. Но почему – разве она хочет от нее невероятное? Всего-то отыскать человека, с которым познакомилась в Храмцово, задать ему вопрос, получить ответ. Если ответ не понравится, попросить подумать, предложить деньги. Сейчас каждый ответ имеет свою цену, а Зоя Григорьевна совершенно ясно сказала, что готова заплатить.

С тех пор как Ольга вместе с бабушкой занялись «очень малым бизнесом», ей нетрудно спрашивать, просить, требовать, умолять и даже отказывать. Но стоило подумать, кого ей предстоит найти – Барчука, а это значит снова смотреть на него, говорить с ним, – ее тело без всякого спроса начинало мелко дрожать, а щеки – гореть.

Такого с Ольгой пока еще не было.

Бабушка говорила, что она из тех, кто поздно созревает. Не головой, а телом. Она не сразу догадалась, что Куропач, например, давно хотел стать для нее не просто другом.

Это случилось, когда она с родителями жила в Хатанге. В окрестностях поселка в предощущении конца полярной ночи зашумели стайки куропаток – в полярную ночь они далеко не откочевывают. Местные охотники ждут своего часа. Хансута Вэнго, он же Куропач, позвал ее с собой – отец давно доверил ему свою двустволку.

На снегоходе за четверть часа они долетели до распадка, поросшего кустами ивняка. Из сугробов торчали ивовые макушки. Там всегда полно птиц, любимый корм которых – почки ивняка.

Они надели снегоступы и устремились в заросли. Всюду набиты тропы из птичьих крестиков. Куропатки – птицы ленивые, больше бегают, чем летают. Если вспугнуть этих белых птиц с черным хвостом, они, конечно, поднимутся на крыло, пролетят немного, потом снова сядут в снег. Самки, у которых наряды проще, чем у самцов, сливаются со снегом и выпархивают прямо из-под ног.

Ольга не чувствовала сорокапятиградусного мороза, Куропач – тем более. Кровь гудела в ушах. Удача пьянила – столько птиц, совершенно непуганых...

Еще мало света, но тот, который был, обещал, что совсем скоро полярный день добела разбавит тьму длинной ночи.

– Вон, вон она! – крикнул Куропач.

Ольга увидела, как битая птица шлепнулась в снег. Она помчалась за ней с резвостью подружейной собаки, но унты утонули в снегу, она упала.

Куропач спрыгнул с плотной верхушки сугроба, задел ее, и они, разгоряченные, распластались на снегу.

Она почувствовала, как молния на куртке медленно отступает, спускается вниз. Хорошо, а то слишком жарко. Куропач знает, что надо делать...

И он делал, но не то, о чем подумала Ольга. Горячие руки вползли под полу куртки, потом нырнули под свитер, потом под майку. Обжигая, они тискали, мяли, гладили ее живот, ползли выше... Ольга чувствовала шершавые от мороза губы на своих. Язык проталкивался между зубов, которые она плотно стиснула. Ее глаза расширились от изумления, от неожиданности, она смотрела в темные блестящие зрачки Куропача, мотая головой.

Она почувствовала, как руки Куропача скользнули под пояс брюк и замерли. Ольга и подумать не могла, что вообще чьи-то руки могут оказаться там...

– Погрей, – услышала она шепот. – У тебя там так горячо...

Руки крались все ниже, по-охотничьи осторожно. Ее тело онемело, она не могла произнести ни слова, она не застонала, а зарычала. А потом, отталкивая его руками, ногами, всем телом, кричала:

– Ты что?! С ума сошел?!

Она дернулась с такой силой, что упала на спину, а Куропач повалился на нее. Он не успел вытащить руку, Ольга дернула ее с такой силой, что он охнул от боли.

– С ума сошел? – повторила она, толкая его изо всех сил.

Куропач откатился под ивовый куст. С веток ивы посыпался снег, он открывал рот и глотал его.

– Сошел, – прохрипел он. – Я думал, ты тоже сойдешь...

– Да катись ты, Куропач! – прорычала Ольга.

Они лежали на снегу, пока не почувствовали холода.

– Ты еще маленькая. – Он усмехнулся. – Я подожду, – фыркнул он, снег слетел со щеки. – Вставай, а то замерзнешь. – Он протянул руку, но Ольга отвернулась от него. Ей было нехорошо, ее подташнивало.

Она встала на ноги, ухватилась за хлипкую ветку ивы.

– Ха-ха! Смотри-ка, на чем лежала.

Куропач наклонился и вытащил из снега битую птицу.

– Ты такая легкая, что она не помялась.

– Зато я помялась, – проворчала Ольга.

С тех пор она больше ни разу не ездила на охоту вдвоем с Куропачом.

С Алексеем все произошло, как говорила бабушка, от ума. Она не рассказывала ей, что было и как. Валентина Яковлевна называла подобную связь «романом для здоровья».

Ольга сделала это по нескольким причинам. Во-первых, ей уже исполнилось двадцать два года. Сказать кому, что она до сих пор не испытала того, что московские девушки проходят в старших классах средней школы, она считала неприличным. Подруга Надя вышла замуж. А она? Кого она ждет? Для чего себя бережет?

Алексей преподавал в полиграфическом институте что-то техническое. Они познакомились в гостях.

Все случилось просто и обыденно. Бабушка проводила лето в Угличе, Алексей приехал и остался у Ольги.

Она поставила перед собой задачу и выполнила ее. Приготовилась, прочитав все, что можно, о первой ночи в Интернете и книгах. Она знала, что должна чувствовать, и чувствовала это. Она знала, сколько должно быть крови – ее было столько...

Они встречались с Алексеем нечасто, он был женат, но уверял, что только на бумаге. В общем, все банально. Ей стало бы с ним скучно очень скоро, но он часто уезжал в командировку в Китай. Там, на заводе, он наблюдал за сборкой плоскопечатных машин. Она не знала, что это такое, но запомнила.

Ольга понимала – Алексей не тот человек, который привяжет ее к Большой Земле. Он сам отвязанный. Тогда-то она решила использовать его для той цели, за которую ей так досталось от Нади.

Ольга вздохнула. Если бы она успокоилась, получив жесткую отповедь от подруги! Вернувшись из Храмцово, она никак не могла отделаться от своей навязчивой идеи. Хорошо, мысленно спорила он с Надей, появится мужчина, который ее и больше ничей. А что она будет делать до того времени? Хорошо говорить Наде – она нашла своего Николая, они совпали по всем параметрам, но... Чем ей-то жить в этой Москве? «Чем?» – вопрос не о деньгах. Она ушла из школы, зарабатывала уроками немецкого, который, оказалось, идет нарасхват. А она его выучила в институте на курсах в немецком культурном центре. Бабушка получала пенсию госслужащей, а ее не сравнить с обычной.

Дело в другом – Ольга не знала, чем занять мозги, руки, куда направить энергию. О чем думать, просыпаясь утром? Для чего просыпаться?

Неужели только для того, чтобы позавтракать и бежать к кому-то, чтобы дать урок немецкого языка?

Снова и снова, как заколдованная или околдованная невесть кем, Ольга возвращалась к той же мысли: если у нее будет ребенок, то он привяжет ее к Большой Земле, он станет смыслом жизни.

Алексей отпал как кандидат на роль соучастника плана, к тому же после Надиных слов она вообще не могла представить его иначе, чем человека, у которого есть только нижняя часть тела. Поэтому, решила Ольга, пускай это будет вообще незнакомец.

Но роль мудрой Нади исполнила музыка, под которую испанцы танцуют фламенко.

14

А было так. Ольга поехала по туристической путевке в Испанию. Бабушка, можно сказать, вытолкала ее из дома.

– Развейся наконец. – Валентина Яковлевна была хороша в тот миг. Ее ноздри трепетали, она вся казалась воплощением негодования. – Отказываешься? Ты не хочешь ехать почти даром? Две недели вся Испания твоя! – Она закинула голову и опустила веки. – Я не могу видеть твое кислое лицо. Я скажу своей знакомой, что у меня совершенно замороженная внучка. Она боится растаять под солнцем...

Растаять под солнцем? Ольга уловила то, что снова навело ее на мысль, кажется, навсегда засевшую в голову.

Вот он, вариант!

Ольга подсчитала, что дни месяца, на которые пришлась поездка, самые подходящие для ее плана – вероятность попадания высока.

Молодого мужчину в туристической группе она заметила сразу и решила: он. Ему за тридцать, у него осмысленное лицо, он не худ, не толст. Один.

Мужчина занял место на заднем сиденье в автобусе. Значит, он не из тех, кто привык расталкивать толпу локтями. Такое бывает по двум причинам: или он робок, или привык делать выбор, который со стороны кажется нетипичным. Но в котором есть свой тайный смысл. На самом деле с того места, куда он сел, обзор лучше, чем с обычного. Никаких спин перед носом, только длинный проход, который упирается в переднее стекло автобуса, такое высокое и широкое, что головы водителя и гида – не больше мух на балконном окне. Это означает, что у него прекрасное зрение.

Это понравилось Ольге.

Почему она была так уверена, что в поездке найдет того, кто подойдет для ее особенного плана? Обычно в экскурсионные путешествия отправляются женщины, а если попадаются мужчины, то это те, кого жены сумели снять с дивана и заставили поменять шлепанцы на кроссовки. Они сидят рядом с ними, чаще всего у окна, засыпая, убаюканные мерным покачиванием рессор.

Но тем ценнее тот, кто поехал один. Собственный интерес гонит его в чужие страны, такой не спит на ходу, у него работают мозги. Почему не предположить, что все остальное тоже в порядке?

Две недели, которые стоят иных полгода по насыщенности впечатлений, вполне хороши, чтобы созрело желание. В путешествии есть все, что могло возбудить его и поддержать: приподнятое состояние духа, вкусная еда, тепло, солнце, красоты, следующие друг за другом. А когда они достигнут конечного пункта путешествия, курорта Коста-дель-Соль, Ольга станет ему необходима. Не только как попутчица по путешествию.

Все складывалось так, как она задумала. Но если бы его не оказалось... Она кисло морщилась, когда ей приходило в голову, что в автобусе мог оказаться лишь странноватый по манерам этакий старый юноша из немецкого города Дюссельдорфа. Бывший соотечественник, переселившийся в Германию, да те двое, которые привезли свои пивные животы из Сан-Франциско, – тоже некогда жили в каком-то южном советском городе. Может быть, они отозвались бы на ее призыв, но ни один из них не годился для ее цели – стать отцом ребенка.

Затеянная тайная игра придавала глазам Ольги особенный блеск, который не оставался незамеченным. Первыми он ослепил господ из Сан-Франциско, хорошо поужинавших в ресторане во второй день путешествия. Они предложили ей и соседке по номеру прогуляться в готический квартал Барселоны, потом где-нибудь посидеть.

Соседка отказалась сразу – немолодая дама, сильно утомившая себя желанием поехать в Испанию, была старше Ольги почти вдвое. Ее глаза зажигались только в том случае, если видели собор или развалины минувших веков. К вечеру она жаждала только одного – добраться до постели и закрыть глаза, чтобы никто не маячил перед ними, не затмевал собой какую-нибудь увиденную днем красоту...

Ольга тоже отказалась: тот, кого она присмотрела, мог заметить, с кем она отправилась гулять. Ему полагалось видеть ее в одиночестве. Тем самым, он скорее осознает, что тоже один.

На очередной остановке Ольга незаметно подошла поближе к нему и тихонько закашляла. Мужчина оглянулся, она улыбнулась, стараясь выглядеть виноватой – заглушила голос гида – та говорила тихо, а когда ее попросили повторить говорить погромче, она покачала головой и с жесткой улыбкой парировала:

– Нам запрещено пользоваться микрофоном, а рвать связки я не стану.

– Продуло? – спросил он у Ольги, в его голосе она услышала участие.

– Немного. – Она снова улыбнулась.

– Хотите пастилку от кашля? – спросил он. Полез в карман, порылся в бумажнике, вынул пакетик и протянул кругляш синего цвета.

Ольга недоверчиво посмотрела на пастилку, потом на мужчину.

– Это... не приворот? – тихо спросила она, не сводя с него глаз.

– При... что? – не понял он.

– Приворот, – повторила она.

– Вы имеете в виду зависимость?

– Что-то вроде, – засмеялась она, отправляя таблетку под язык.

– Хорошее средство. Я всегда вожу его с собой, – уверял он.

– Вы часто ездите?

– Каждый год в мае. В прошлом году был в Италии.

Они говорили тихо, но стоящие рядом недовольно оглядывались. Особенно одна – с медно-рыжими кудрями. Ольга заметила, как эта особа посматривала на него.

Похоже, она не единственная, кто приехал сюда с побочным интересом, как скромно называла она свой план.

Но настолько ли далеко, как ее, простирается план рыжей? Судя по ней – едва ли. Все на себе – называла она таких женщин. Футболка от ста евро, шорты от ста, сандалии от ста. Она будет искать того, кто позволит удвоить цену каждой вещицы.

Этот мужчина не похож на кошелек. Или она плохо смотрит? Да, он купил альбом об архитекторе Гауди, чьими стараниями Барселона стала особым городом мира. Потом две репродукции картин Гойи – в рамках, дорого. Рыжая купилась на это? Зря. Она, видимо, не слышала, что коллекционеров называют сухими алкоголиками. Если он из них, то для рыжей он опасен, а ей – в самый раз. Если ее ребенок унаследует хороший художественный вкус – это благо.

Ольга, вспоминая себя в той поездке, готова был хохотать над... наивной дурочкой. Нет, никогда ни за что она не расскажет Наде про все это.

Но ее поставила на место музыка – фламенко. Страсть исходила от каждой ноты, от каждого такта, от каждого удара каблуком танцующих эту страсть, от поворота головы, от пляски черных локонов. Ольга, сидящая перед самой сценой, почувствовала ее каждой клеточкой. И внезапно поняла, что никогда без этого чувства не соединится ни с одним мужчиной.

Она повернулась к своему соседу, увидела его обыденный, спокойный профиль, его коротковатый нос, похожий на полусгоревший фитиль лампы, которая стояла на столе.

Ее собственный огонь погас мгновенно. Да что она такое придумала снова? Нет, нет, он ей не нужен. Пускай рыжая берет его себе...

Когда она вернулась, бабушка огорошила Ольгу:

– Будем варить мыло.

Ольга помнит, как громко расхохоталась. То ли от радости, что все решилось само собой: она устала от частных уроков – подтягивать двоечников по немецкому, – то ли от самого звучания новости.

– Нам больше нечего варить? – спросила она, хотя догадалась, о чем речь.

Бабушка всю жизнь собирала коллекцию мыла. Точнее, продолжала собирать вслед за своей матерью. Предки бабушки были мыловары. Историю ее рода Ольга знала хорошо – прадед жил в Слободском, где издавна жили мыльники. Они возили его на Алексеевскую ярмарку в Котельнич, который стоял на тракте, по нему подводы отправлялись в Галич, Кострому, Ярославль, Москву...

Прадед оставил записи, по которым можно судить об успехах мыловаров – они продавали много пудов, получали за них немало. Мыло варили всякое: экономичное, белое, простое яичное, желтое яичное. Штучное мраморное шло нарасхват.

– Ты услышала голос предков? – спросила Ольга, озадаченная решением Валентины Яковлевны. – Мыловаров, я имею в виду.

– Хорошо, что уточнила. У нас ведь были особенные предки, – усмехнулась она. – Я рассказывала тебе о двоюродной сестрице нашего главного мыловара. В Угличе ее помнят до сих пор.

– Правда? – Ольга знала, что Леонтьева, сама богатая купчиха и одинокая женщина, потрясла город. Она оставила завещание не кому-нибудь, а своей собаке Серко. Но Серко был не дворняга, как думали, а наполовину волк. Прежде Ольга не знала, что собаки и волки могут соединиться. Но, как объяснила бабушка, только любовь знает, что делает. По завещанию ее любимцу Серко переходило сто тысяч рублей деньгами, золото, кирпичный особняк. – До сих пор не понимаю, – сказала Ольга, – почему родственники не смогли оспорить.

– Суды были праведные, – сказала Валентина Яковлевна. – Родственники проиграли. Но местная власть, конечно, и свой интерес соблюдала. После смерти Серко все имущество отходило городской казне. Заметь, что она, – довольно фыркнула бабушка, – побеспокоилась о неукоснительном исполнении своего волеизъявления. Собаку должны были осматривать ветеринары, наблюдать, чтобы ее не подменили. Оговорила в завещании, что осмотр должен происходить при полицейских.

– Многие уверены, что до этого первыми додумались иностранцы, – сказала Ольга.

– Я читала, – сказала Валентина Яковлевна. – Будто первый, кто оставил состояние четвероногому наследнику, был барон Де Жуар, француз. Сто пятьдесят тысяч франков досталось его догу. Но этот француз обошел нашу родственницу только в одном: своему догу он нанял сторожа и прачку, обрисовал, какой должен быть памятник на договой могиле. – Бабушка покачала головой, словно осуждала за недогляд. – Парень молодец, я про дога. – Бабушка хихикнула. – Строгий парень: не все промотал, приличная сумма отошла обществу защиты животных.

– Да-а, – протянула Ольга. – Теперь это не новость. Завещают всем, даже диким животным и шимпанзе в зоопарке. Но это – пускай. Знаешь, мне непонятно, как наша родственница до этого додумалась? В Угличе, в то время...

– Мне сдается, она жила в другом времени и в другом месте.

– Это где?

– Все зло от книг, – засмеялась Валентина Яковлевна.

– Ну конечно, – фыркнула Ольга.

– Не слышала имя старинной писательницы Вербицкой? Нет?

– Что-то не помню...

– Во времена нашей родной купчихи ее сочинениями зачитывались просвещенные особы. Она вызрела на ее романах.

– Что же такое было в этих книгах? – спросила Ольга, наблюдая за Валентиной Яковлевной. На ее лице блуждала восхищенная улыбка.

– Это была самая настоящая феминистка. Она проповедовала мысль о том, что женщина должна быть самостоятельная. А если так, то она вправе распоряжаться своим сердцем, любить того, кого хочет. Никакой зависимости от мужчины – она должна трудиться и зарабатывать своим трудом.

– Ну прямо про нас с тобой, – усмехнулась Ольга. – Значит, за дело? По примеру предков?

– Но собаке оставлять наши капиталы не станем. Согласна? – спросила Валентина Яковлевна, внимательно глядя на Ольгу.

– Если не найдем достойную, кого-то вроде собаки-волка, конечно, – засмеялась Ольга.

С тех пор прошел не один год, Ольга изменилась и изменила свою жизнь. «Мыльный бизнес» отнимал все время, но приносил деньги. Они позволили гулять по Европе, причем не разъезжать в автобусе в компании шестидесяти чужих людей, а путешествовать в одиночестве. Она полюбила ездить в индивидуальные туры, даже на средиземноморском пляже, с книгой под зонтом, ей не было одиноко.

Ольга увидела и поняла то, чего никогда прежде не видела и не понимала. Она знакомилась с собой, причем не с помощью отражения в зеркале.

Что ж, подошел возраст понимания, почти тридцать. Конечно, она исключала возможность появления в ее жизни мужчины. Но знала точно – он не будет случайный, а тем более – чужой.

Ольга улыбнулась. Какой все-таки смешной этот Барчук, почему он такой? Большой, самостоятельный, но все равно похож на мальчугана, который боится лягушек. Сама она их никогда не боялась. Ее не пугали даже бородавки: «Возьмешь лягушку в руки, бородавок не оберешься!» Барчук – как точно, как правильно. В конце концов найдется человек, который сделает за него то, что он не может.

– А вы заметили, что ваши яблоки точь-в-точь как ваши шорты? – спросил он.

Она чуть было не рассказала, что это вовсе не шорты, а трансформеры. Пристегнешь к шортам полоску ткани на молнии – получатся капри. Еще одну полоску – длинные брюки. При нем она чувствовала, что сама становится похожа на девчонку.

Почему не спросила у него телефон? Ведь чувствовала, что все равно придется искать.

Ольга досадовала на себя. Так что он рассказывал? Сидит в ангаре целыми днями где-то на севере Москвы. Сторожит зонтики. Смотрит на речку.

– Лихоборка, – говорил он. – Названия даются не просто так, есть над чем подумать, когда нет клиентов.

– Лихой Бор, да? – помнит она свой вопрос. Ольга не слишком хорошо знала Москву. Она жила в Измайлово, ей не было дела до северной части города. – Лихой Бор... – говорила она. – Стало быть, в нем орудовали лихие люди. Не боитесь? – шутливо спросила, не отвлекаясь от шоколада, которым он ее угощал.

– Зачем? Разве кто-то знает пределы собственной лихости?.. – уклончиво ответил он.

А ведь правда, подумала Ольга. Она тоже не знала о себе много чего... Что ж, она его найдет. Не только потому, что он нужен Зое Григорьевне, – это она поняла тоже.

15

Никита оставался на своем посту. Он мог бы бросить ангар и раньше, да не так воспитан. «Дал слово – держи», – учила его Наталья Петровна. А он дал его хозяину фирмы «Милый дождик», который устраивал свои дела где-то за границей.

Никита тоже мог бы устраивать свои. Мазаев, так внезапно возникший в его жизни, огорчился, когда он отказался поехать с ним в Париж на антикварный салон.

– Ну-у, Ники-ита Тимофе-евич, – канючил он. – Соглашайтесь, а? – Смотрел на него снизу вверх, плотненький, кругленький, даже без привычного рюкзака на животе. – Не оставим мы ваш ангар без присмотра. Найдем кого посадить. Никто не узнает, что вас нет, никто ничего не украдет.

– Никто ничего не купит, – в тон ему произнес Никита.

Мазаев колыхнулся от смеха.

– Ваша правда, жара-то какая стоит. Не по сезону. Да уж, никто ничего не купит, – повторил он вслед за Никитой, все еще надеясь на согласие. – Эх-ма, снова кучку мусора привезу...

– Но я не специалист во всем... мусоре веков. – Никита усмехнулся.

– У вас природное чутье. Мне не надо объяснять, что именно изображено на старой вещи. Мне нужно, чтобы вы нюхом почуяли – стара ли она на самом деле, не шлифонул ли ее кто-нибудь на французской кухоньке, обновляя, не подводил ли брови гравированной красавице тушью от... какой-нибудь Шанель.

– А вот это уже не мое, – фыркнул Никита. – Не знаком с вещицами от нее.

– Я и сам не знаком. Просто имя на слуху. – Он рассмеялся.

Никита внезапно увидел его всего – от мелких зубов до мелкого смеха. На кого похож? – прикидывал он. Никита наклонил голову набок, заметил чрезмерно толстые для фигуры Мазаева ляжки, обтянутые серыми брюками. На сатира, вот на кого.

Но не в том отрицательном смысле, который приходит на ум сразу, а в первоначальном. Сатиры – это лесные божества, демоны плодородия в свите бога Диониса. Вместе с нимфами – дочерями Зевса – они бродили по лесам, водили хороводы.

– Мне жаль, но нет, – твердо и окончательно заявил Никита. – Я не могу поехать.

– Ладно, Бог с вами. Верность слову – качество полезное. – Мазаев подмигнул ему. – Еще лучше, если бы оно работало на тебя. – Он вздохнул. – Могу ли я звонить вам? Консультироваться от прилавка?

– Конечно, – разрешил Никита. – В любое время. Все, что знаю, не утаю. – Он улыбнулся.

Никите было легко с этим человеком, он давно не имел дела с теми, кто понимал то же, что и он, умел ценить. Более того – оценить его знания.

– Расходы возмещу, не волнуйтесь. Знаем мы, сколько стоит поговорить с хорошим человеком с другого берега, – проворчал Мазаев.

Новый знакомец уехал, Никита сидел за столом, смотрел на коробки, над которыми служил начальником. В них – зонты, зонтики, зонтищи. Он устал читать, играть в карты на компьютере, разгадывать кроссворды и даже думать.

С тех пор как узнал правду о себе в доме Натальи Петровны, ему стало казаться, что он давно заподозрил обман. Он чувствовал его, замечал нечто, чему не умел найти определения. Он кожей ощущал что-то. Это неведомое что-то загоняло его в угол и наконец загнало – в буквальном смысле слова.

Разве он не в углу? Или, может быть, в колодце, как лягушка? Которая, как сказала Ольга, не видела моря и думала, что колодец больше.

Не отрываясь, Никита смотрел на желтоватые картонные коробки с черными, синими, красными надписями на боках. Разноцветные фломастеры, оставившие свой след, держали люди, которые по цепочке передавали зонты друг другу, пока наконец сторожем над ними не стал Никита Дроздов. Солнце проникало через отверстия в клепке металлических листов ангара, отражалось от серого металла, бросало тени. В столбе пыли возникали дрожащие фигуры. Казалось, они бродили между коробок, прятались.

Он тоже прятался в детстве – под столом, за шкафом, за креслами. Мать редко бывала дома, а когда появлялась, Никита нырял за портьеру и не дышал. Знал, что будет дальше.

– Никита, мы едем в гости, – объявляла Ирина Михайловна.

Это означало, что его потащат в белую ванну, усадят в горячую воду с пеной, которая лезет в нос, в глаза, примутся тереть жесткой щеткой.

Потом на голову выльют шампунь, он начнет грызть глаза, забьет нос. Захочется чихать. Но чтобы чихнуть, надо замереть. А руки, его моющие, трясут, мнут – торопливо, неприятно.

Когда его мыла Наталья Петровна, ничего такого не было. Она никогда не торопилась, а мать – всегда.

Никита почувствовал, как кожа запылала, точно так, как от полотенца, которым мать вытирала его после купания. Он поймал себя на том, что прислушивается, словно надеясь уловить ноющий голос старого фена, он всегда гудел в ухо и обжигал щеки горячим воздухом.

Потом мать одевала его в темно-синий костюм в тонкую полоску, в белую рубашку с галстуком-бабочкой, скрепляла манжеты взрослыми серебряными запонки с хрусталем. Все вместе называлось «маленький джентльмен».

Такие налеты мать совершала несколько раз в году. Никита умоляюще смотрел на Наталью Петровну, но та печально улыбалась в ответ.

– Надо, Никита, потерпеть, – шептала она.

Он смирялся. Он знал, что Наталья Петровна его любит так сильно, как никто. Она впадала в панику, когда у него появлялся прыщик на лбу.

Ирина Михайловна занималась собой. Не красотой, не здоровьем, а своими делами. Положение мужа-академика позволяло быстро продвигаться. Молодая женщина понимала, что он слишком стар, поэтому нужно успеть сделать все при нем. Она защитила диссертацию, точнее, две: после кандидатской – очень быстро докторскую. Первую при нем, вторую уже без него, но с его именем на устах. Отец говорил, что Ирина – способный востоковед, у нее природный дар к языкам.

Позднее Никита услышал от одного ученика отца, что такая способность указывает на натуру гибкую, способную манипулировать другими. А ведь правда, думал Никита, гибкая натура безошибочно чувствует, какие качества полезнее выдвинуть на первый план в свой день и час. Или, если угодно, на каком языке говорить с данным моментом жизни.

Как только стало возможно, Ирина Михайловна почти перестала жить в Москве. Сейчас она устроилась в Таиланде, держала близ Бангкока маленькую гостиницу для приезжающих в страну ученых из Академии наук.

Наталья Петровна переехала к ним, когда Никите исполнилось три месяца. Ему казалось, он всегда в ней видел мать. Она в нем – сына. Знакомые замечали, что у мальчика такая же манера сторониться людей, словно они оба опасались чего-то. Что Никитушка так же, как Наталья Петровна, поджимает губы, будто боится выпустить на волю лишнее слово.

Некоторые осуждали Ирину Михайловну – нельзя отдавать воспитание своего ребенка на откуп няне или гувернантке, как ни назови ее. Посмотрите на него – Никита, не в пример ровесникам, по-крестьянски подозрителен и бережлив. Действительно, что-то особенно ценное, например, кнопку с красной шляпкой, которую нашел в столе отца, он клал в коробочку и убирал в ящик комода. Будто у него куча братьев и сестер, которые могли завладеть сокровищем.

Теперь-то Никита понял, откуда возникла та необъяснимая скаредность. Наталья Петровна росла в большой семье, она рассказывала, что сестры матери – царство всем им небесное – оставляли ее без туфель: надевали и уходили. Вот откуда это качество.

Ирина Михайловна, замечая странности мальчика, на бегу бросала ему: «Как глупо! Зачем ты прячешь? У тебя будет все, что ты хочешь».

Никита пропускал мимо ушей ее слова, он знал – сейчас захлопнется дверь, он услышит быстрый стук каблуков по лестнице. Ей не хватало терпения ждать лифт. Возле подъезда, на парах, стояла машина, которая надолго умчит ее снова.

Никита охотно подчинялся Наталье Петровне, но матери противился с самого детства. Он терялся, когда она, желая разжечь в нем честолюбие, азарт первенства, сравнивала его с другими. Он сжимался в комочек, когда слышал: «Ты посмотри, как пишет палочки твой ровесник, внук академика Сергеева, а ты?», «Слышал, как выразительно читает стихи Павлик, сын членкора Михайлова?»

Сердце замирало, боялось стучать слишком громко – мама рассердится. Может быть, у этих детей даже сердце лучше, чем у него? Он восставал до истерики.

Ирина Михайловна в сердцах бросала:

– У тебя дырка в голове. Все, что ни говорю, в нее проваливается. Ладно, сиди со своей разлюбезной Натальей Петровной.

Он до сих пор помнит свой захлебывающийся крик.

– Неправда! Неправда! Все ты врешь! Ты всегда врешь! Вот. – Он колотил себя по голове кулаком. – Она круглая, вся голова круглая! Нету дырки!

От ярости он вырвал клок волос. Он помнит, как стоял и держал его перед собой. До сих пор он видит глаза Ирины Михайловны, темно-карие от ужаса. Он ждал, что она кинется к нему. Обнимет, положит руку ему на темя, скажет, что на самом деле нет никакой дырки.

Но она повернулась и убежала.

Наталья Петровна обняла его, прижала к груди. Она гладила его по голове, шептала:

– У тебя хорошая голова... Ты умный... Очень... Я люблю тебя... Ты мой... ты самый замечательный мальчик. Я видела, как ты вчера красиво написал в тетрадке. Сегодня ты напишешь еще лучше.

Он расплывался в самодовольной улыбке. Никита знал, что нравится Наталье Петровне, ему тоже нравилось в ней все: ее гладкие волосы, темные глаза, ненакрашенные губы, небольшие руки без царапучих красных ногтей. Ему нравились ее понятные слова, а смысл тех, которые он не знал, она объясняла.

Когда она приходила из магазина, он вскакивал, бежал к ней, обнимал за шею. От нее пахло клубничным мылом, так похоже на настоящую ягоду, что он легонько кусал Наталью Петровну за шею, воображая, что это клубничный бок.

– Не ругай его, Ира, – услышал он однажды, как она говорила матери. – Не надо...

Никите было уютно самому с собой, ему не нравилась толпа на школьных переменах. Дети и внуки «непростых отцов» – Ирина Михайловна отдала его в особенную школу – толкались и пинались, как звереныши. Они так громко кричали, что ему хотелось заткнуть уши навсегда. От запаха буфетных котлет, жареного лука, чипсов, воздушной кукурузы его мутило.

– Ира, – услышал он как-то вечером через дверь спальни, – у Никиты очень тонкое обоняние. Он мог бы стать специалистом, каких мало. Тестировать духи или чай. Как ты думаешь?

Ирина Михайловна засмеялась.

– Если бы он остался там, где родился, – он услышал фразу, смысл которой тогда не понял, – это, конечно, была бы завидная карьера. Нет, запомни, Наташа, Никита, – это Дроздов-третий. Он будет как его дед и как отец. Историк культуры – Никита Тимофеевич Дроздов. Академик. Как, нравится?

Потом мать уехала в Индию на стажировку. Ей стало не до Никиты, который отказывался ходить в школу. Наталья Петровна увезла его в Храмцово.

16

Когда Никита вспоминал свою жизнь в Храмцово, он всегда ловил себя на том, что улыбается. Так широко, так искренне, как его отец на фотографии. На ней Дроздов-старший в походной штормовке, капюшон надвинут на глаза. В руках он держит пермского бога...

Эта фотография всегда стояла на письменном столе, за которым сидел Никита. Сейчас, отметил он, все реже. Незачем.

Никите в Храмцово нравилось все. Жить в старом доме, учиться в сельской школе, где в коридорах пахло сухими травами, старым деревом, а над ухом не гремели электрические звонки. Вместо них – тонкий голос валдайских серебряных колокольчиков. Завуч школы, физик, собирал их. Потом, как он сам говорил, покумекал немножко, подсоединил куда надо, поставил таймер, и они работали.

Никита закончил школу в Храмцово. Когда пришло время поступать в университет, объявилась Ирина Михайловна.

Все шло так, как задумано. После университета Никита остался на кафедре, ездил в экспедиции по тем же местам, что дед и отец. Он защитил диссертацию по пермской скульптуре – легко. Полные шкафы дедовых и отцовских материалов, коллекция «образцов материальной культуры», как официально назывались фигурки.

Все переменилось в одночасье, как всюду вокруг. На кафедру пришли другие люди, Никите предложили работать на один музей – экспертом, потом на другой.

Однажды Ирина Михайловна приехала домой и обнаружила, что сын и Наталья Петровна каждый день варят гречку.

– Вы так ее полюбили? Или это новая диета? – Она с любопытством оглядела Никиту, который никогда не был худым.

– Никита без работы, Ира, – сказала Наталья Петровна, – а моя пенсия... – Она махнула рукой. – Здесь давно все не так, Ира.

Ирина Михайловна ушла в кабинет мужа и не положила трубку телефона, пока не услышала то, что хотела.

Она вернулась к пятичасовому чаю.

– Хоть чай без гречки, – насмешливо бросила она, оглядев стол. – Но я все вам устроила, – объявила она. – Никита, завтра ты выходишь на работу. Фирма «Милый дождик», это если перевести с английского, – усмехнулась она. – Торговля зонтами. Хозяин – мой знакомый. – Она вздохнула. – На самом деле у вас здесь многое... очень многое... по-другому. – Она пожала плечами. – Даже подумать не могла. Пока посидишь там, потом я займусь тобой.

Ирина Михайловна говорила быстро, не позволяя ни звука вставить между словами. Она всегда так говорила.

Хозяин платил не много и не мало. Но и работа такая – сиди, жди, когда приедут за партией зонтов. Иногда он просил Никиту отвезти коробку зонтов по какому-нибудь адресу. Никита садился в машину фирмы с надписью на боку аршинными буквами: «Милый дождик». Надпись смущала, но недолго, на автомобильных боках он читал такое, что можно руль выпустить из рук, если расслабиться.

Довольно скоро Никита привык к ангару, никто его не видел, мало кто тревожил. Он сидел за столом, слушал стук дождя по сферической крыше, удары ветра о металл. Он спрятался от всего и от всех.

– Промчалось лето стрелой из арбалета, – услышал собственное бормотание. – Настала осень – хлеба просим.

Что это с ним? Давно не запоминал стихи. Но разве это стихи?

Он постучал пальцами по столу, пытаясь вспомнить. Ну конечно, это из тетрадки, которую нашел в портфеле Натальи Петровны. Значит, когда-то она писала стихи?

– Про-мча-лось ле-то... – Он отстучал пальцами в такт. Потом убрал руки со стола, безвольно опустил. Они болтались по бокам рабочего кресла. – Пром-ча-лась жи-знь, – пробормотал Никита, вернул руки на стол. Он взял карандаш, который когда-то Наталья Петровна подарила ему – толстый, очень. Он писал красным жирно. Им легко помечать коробки.

Никита вертел его в руках. Да, промчалась ее жизнь, которую она потратила на сочинение. Только не поэмы, а его. Она сочинила из Никиты Дроздова Барчука. Залюбленного, зависимого, ленивого.

– Никита, как ты говоришь? – морщилась мать. – Окаешь, будто волжский бурлак позапрошлого века... – Выйдя за дверь, Ирина Михайловна забывала, что слышала и что сказала. Она бежала дальше.

Что ж, добежала почти до края земли.

В общем-то Никита всегда считал Наталью Петровну главной в своей жизни. Он был не просто привязан к ней, он был в нее влюблен. Когда они с Ириной Михайловной входили к нему в спальню, он тянулся обнять Наталью Петровну. Без нее он не мог пить, не мог есть. Он не спал, если она не ложилась рядом, не убаюкивала его. А потом он понял, что и жить без нее тоже не может.

Он долго не понимал, повзрослев, почему мать уступила его няне. Она как будто даже стремилась к этому. Теперь-то ясно – почему. Новое знание высвечивало то, что стояло в тени прошлого.

Наталья Петровна не была няней, она не спала ночами, как всякая настоящая мать, когда ребенок в горячке.

Она кидалась на защиту, когда на него шло стадо деревенских гусей, а самый главный гусак, вытянув шею, шипел, как масло на горячей сковородке.

Она всегда была рядом с ним. Она кормила его, читала книжку, учила читать, считать. Она спасала любимого медведя в клетчатых штанишках, когда кто-то из чужих детей отрывал его от груди Никиты, чтобы утащить в песочницу, на общую свалку игрушек.

С ней ему никогда не было страшно. А с матерью – всегда. Особенно когда она сажала его в машину на заднее сиденье, везла в гости, на елку или куда-то еще. Туда, где он был нужен ей.

Сейчас Никита удивлял самого себя – удивительным неудивлением тому, что открылось. Новость о том, кто его мать, объясняла ему его самого. Разлад с самим собой, от которого он устал, – еще бы, столько времени жить с ним!

Его родили не те, кто он думал. Его воспитала не няня, как он считал. Будь Наталья Петровна просто няней, она не справилась бы с природой его отца и его матери. Точнее, той женщины, которую он считал матерью. Но Никита был лишь наполовину ее. Он чувствовал себя барчуком и крестьянским сыном одновременно.

Отец не успел разбудить в нем свою наследственность, поэтому Никита рос на иной почве. Бедной, с тонким слоем гумуса, которого едва хватало на поддержание обыденной жизни. Поэтому он сидит здесь.

Его названная мать, понял он внезапно, только тем и занималась, что удобряла свою, столь же бедную поначалу, почву. Что было бы с ней, не поторопись она благодаря мужу войти в круг людей, в который не войдешь без стука?

Он помнит свой протест – не против власти Натальи Петровны над ним, нет. Он не рассматривал ее любовь как власть над собой. Дело в ином – он противился ее смирению, согласию со всем, что приносит с собой жизнь. Потому что эти настроения она насаждала в нем.

– Ничего, ничего, Никита, потерпи, – просила она его.

Его глупый брак разве не полудетская форма протеста против себя такого, какой он есть? Неужели мог он поверить, что, соединившись под привычной крышей в своей обычной постели с чужой женщиной, станет цельным? Он женился потому на Маше, что она не похожа на Наталью Петровну, родную ему по духу. Он боялся еще одного духосмешения.

Никита усмехнулся. После его женитьбы Наталья Петровна уехала в Храмцово.

Он помнит, как открыл шкаф в комнате отца, много лет запертый на ключ. Робкая попытка вызвать дух второй половины своей натуры? Вероятно. Словно вещи, которые носил отец, дадут ему то, что не успел сам.

Никита вынимал костюмы, висевшие на вешалках, – черные, синие, серые. Совсем светлые для лета, которые, как говорила Наталья Петровна, носили с первого мая до первого сентября. Свитера из отменной шотландской шерсти, туфли из мягкой английской кожи. Все выглядело так, будто только что из дорогого европейского магазина.

Примеряя вещь за вещью, Никита отдавался странному чувству, почти экстатическому: он Дроздов! Такого возбуждения не испытывал даже рядом с женой.

Одетый как отец, он в зеркале видел себя другого. Большой лоб – свидетельство незаурядного ума, большой нос – природная сила натуры, крупные губы – аппетит к жизни и долголетие.

Как хорошо, что Ирина Михайловна не успела отнести вещи отца в церковь, ей не хватило времени. А Наталья Петровна, догадался он, предусмотрительно пресекла даже попытку – заперла шкаф на ключ.

Никита, облаченный во все отцовское, направился в кабинет. С новым чувством открывал другие шкафы, в которых до самого потолка лежали бумаги.

Поворот ключа – скрип дверцы – и перед ним фигурки, найденные в лесах Урала. Оставленные при себе. Это хорошо, что они здесь, а не в музее... Мысль, пойманная в потоке непривычных, отцовско-дедовских мыслей. Они пробивались к нему, вышедшему из силового поля Натальи Петровны, с помощью осязаемых вещей.

Когда Наталья Петровна покинула этот мир навсегда, в его изменившееся силовое поле вкатился Мазаев. Разве не дед и отец Дроздовы подтолкнули его? Конечно, они. Иначе с какой стати Владилен Павлович пришел бы, встал на пороге и сказал: «Вы – Никита Тимофеевич Дроздов, сын Тимофея Никитича Дроздова, внук Никиты Тимофеевича Дроздова».

Никита смотрел в открытую дверь ангара. Как будто хотел запомнить горизонт, который открывался за рекой, пустырь, который обещали в следующее лето превратить в сквер с цветочными клумбами.

Вряд ли он когда-то снова окажется здесь: цельность, которую он обретает шаг за шагом, поведет его другими путями...

17

Ольга переступила через порог и уловила странный запах. Что это? Едко, кисло и горько одновременно. Она с силой втянула носом воздух. Пахло еще и сладковато. Как намек на то, что на этой кухне прежде пекли сладкие пироги и даже пирожные – корзиночки, эклеры.

Ольга метнулась к плите. В большой кастрюле темнела вонючая масса, вместо белоснежной, которую она ожидала увидеть, уходя и оставляя на плите кастрюлю. Ольга посмотрела на часы на стене. Простенькие, в красной пластмассе, они показывали, что срок не вышел. Ольга не опоздала – она могла гулять еще целых десять минут.

«Ну да! – одернула она себя. – Как же».

Схватив суконные рукавицы, сняла кастрюлю с огня. Выключила плиту. Ну вот и все – мыло с ароматом герани накрылось медным тазом. Она фыркнула. У них с бабушкой есть медный таз, Валентина Яковлевна варила в нем варенье в Угличе, потом отписала для «бизнеса».

Ольга сняла со стены этот таз с длинной ручкой, опустила на кастрюлю. По крайней мере такого едкого запаха не будет.

Она села за стол. Итак, теперь надо подождать, когда масса остынет, выгрести ее и отмыть кастрюлю. Всего-то насмешливо подумала она. Дело нехитрое. А вот потом все не так просто. Придется подсчитать убытки. Она уже потянулась рукой к сумке, чтобы достать калькулятор, но решила – потом.

Как оказалось, мысль совершенно правильная...

Когда варево остыло, Ольга вытряхнула его из кастрюли в ведро, взяла щетку на длинной ручке и, засучив рукава, принялась чистить кастрюлю. Она упиралась, не поддавалась даже самой жесткой щетке, которая нашлась в хозяйстве. Не в личном хозяйстве, а здесь, в старой кухне школьного комбината питания, где они с бабушкой сняли помещение.

Неудача – это не навсегда, твердила себе Ольга, отмывая кастрюлю. Она полезна, даже очень полезна. Это предвестник удачи, объясняла себе и еще энергичнее терла щеткой по днищу кастрюли.

Неужели это трагедия? В следующий раз изменит пропорции и получит аромат, который ждет. Запах герани, обволакивающий, успокаивающий будет действовать неотразимо на всех, кто вдохнет его... Лепесток красной герани, лепесток белой лягут на каждый кусок мыла. Она уже насушила их, потому что свежие лепестки и свежие листья нельзя класть в самое тело мыла. Оно станет прогорклым, будет пахнуть еще хуже, чем то, от следов которого она избавляется сейчас.

Зазвонил телефон. Ольга выдернула руку из кастрюли, стащила розовую резиновую перчатку. Мобильник подпрыгивал от нетерпения. Наверное, с не меньшей страстью подпрыгивает Любовь Борисовна – Ольга узнала ее номер на дисплее. Не далее чем вчера обещала ей, что сегодня в четыре часа привезет мыло с геранью. Интересно, Савоськина потребует от нее штраф?

– Где товар, милочка? – загрохотал в ухе властный голос. – Не будет? – Любовь Борисовна дышала в трубку так, что Ольгино ухо запылало, как от жара плиты. – Я прокричала на весь мир, что у меня есть успокоительное мыло, оно усыпляет не в пример лучше, чем какой-нибудь Кот Баюн.

– Любовь Борисовна, оно у меня... Ну если сказать проще – не получилось. Я отдраю кастрюлю и заправлю снова.

– Заправляй, конеч-ч-чно. – Вместо дыхания Ольга услышала шипение. – Сумму штрафа узнаешь позже.

– Как это?

– Обыкновенно, как всюду. Я несу моральные потери перед клиентками. Постоянными, заметь. – Любовь Борисовна отключилась.

Ольга опустила трубку в карман, снова взяла щетку. Дно кастрюли понемногу начинало блестеть. Она доведет днище до первозданного сияния. Теперь это не желание, а необходимость. Она собиралась купить новую, но штраф... Похоже, мадам Савоськина не шутит.

Ольга поставила кастрюлю под струю воды. А вдруг снова не получится? Да ну тебя! Она разозлилась. Кто тянул за язык обещать аромат герани? Так удачно получалось с ромашкой и мятой. Может быть, досталось некачественное эфирное масло? Но она покупала у одной и той же фирмы. Делать масло самой? Ольга хмыкнула – получится дороже денег.

Она втянула воздух, пытаясь понять, стал ли он свежее. Того едкого запаха больше не чувствовалось – хорошо, что не пожадничала и поставила надежную вытяжку. Мастер предлагал подешевле – куда такая мощная? Но в воздухе пахло и очень густо иным: неприятностями.

Любовь Борисовна в последнее время заметно переменилась. Скорее всего, оценив удачный проект, как она называла их с бабушкой мыловарение, мадам решила его расширить, наверняка нашла новых участников. Сейчас модное мыло ручной работы не такая редкость.

Снова зазвонил телефон.

– Запиши сумму, – коротко сказала Любовь Борисовна. – Твой штраф составляет...

Ольга изумленно открыла рот. Она хотела поспорить, потребовать, чтобы мадам объяснила – откуда такая сумма? Но Любовь Борисовна уже положила трубку.

Ольга усмехнулась. Ну вот, теперь можно подсчитать настоящие убытки. А то собралась раньше времени.

Ольга быстро нажимала кнопки калькулятора. Сумма, которая высветилась на табло, не грозила катастрофой, но была серьезным предупреждением. Нет, она не обещала скорое разорение, но указывала, как заметно изменилось отношение Любови Борисовны к ним с бабушкой.

Ольга убрала на кухне, взяла сумку и вышла, закрыв дверь на замок. Она торопилась домой: сегодня должна вернуться из Углича бабушка. Что ж, хорошие новости она ей приготовила.

Едва успела снять куртку и кроссовки, как в двери заскрежетал ключ. Валентина Яковлевна никогда не звонила ни в домофон, ни в дверь. Дело не в том, что она не хотела беспокоить Ольгу, а в другом: она чувствовала себя хозяйкой квартиры. А хозяйка открывает сама.

– Вижу, прилетала Зоя, – сказала Валентина Яковлевна, снимая белую куртку. На столе лежала треугольная в сечении плитка швейцарского шоколада «Таблерон». Зоя Григорьевна всегда привозила его Валентине Яковлевне из дьюти-фри. – Надеюсь, с миндалем, – добавила она.

– Точно. Она так и сказала: выбирала с ним. Да, была Зоя Григорьевна. – Ольга приняла у бабушки куртку, повесила на крючок. – Недолго. – Подняла рюкзачок, который Валентина Яковлевна опустила на коврик в прихожей, прикинула вес. – Ого, не хило.

– Собрала кое-что. Яблочки-китайки. Говорят, сороки их полюбили. Есть – не едят, но сбивают и клюют. Цвет удачный, приманивает.

– Темно-бордовый, – усмехнулась Ольга. Она сделала это с таким чувством, что Валентина Яковлевна удивленно повернулась к ней.

– Ну да. Такой, как твои штаны-трансформеры.

– Думаешь, они тоже могут привлечь? – В голосе Ольги слышалась неподдельная игра.

Бабушка расхохоталась.

– Конечно, если повесишь их на дерево.

– А если на себя? – Ольга выжидающе смотрела на нее.

– Сорока в попку клюнет, – фыркнула Валентина Яковлевна.

– Какая ты все-таки хулиганка. – Ольга фыркнула точно так же.

– Сама виновата. Ты подняла из глубин... давно умолкнувшие чувства.

– Батюшки! – Ольга выпустила рюкзак, он шлепнулся на пол, всплеснула руками. – Ты еще стихи помнишь.

– Баламутка, – ворчала бабушка. – Что на тебя нашло? Дай хоть раздеться.

– Ты уже разделась. Или хочешь снять что-то еще?

Валентина Яковлевна уставилась на Ольгу.

– Вы что с Зоей тут делали? Оприходовали какой-нибудь сосуд из дальних стран?

– Не волнуйся, тебе тоже оставили. Она привезла литровую бутыль виски. На ней на чистом английском языке написано, что тоска и печаль не являются путем к успеху. Я решила следовать этому назиданию.

– Да-а? А ты говорила, что у тебя с английским плохо.

– Но это я смогла перевести.

– Понимаю причину оживления, – заметила Валентина Яковлевна. – Поскольку на твоем лице не вижу тоски и печали, значит, сманила она тебя все-таки.

– Уеду. Но не сейчас, – сказала Ольга.

– Узнаю брата Гришу. Зоя вся в него. Знала бы, чем дело обернется, пальцем не пошевелила бы, – проворчала Валентина Яковлевна упрек себе самой в далекое прошлое.

Ольга не раз слышала эту историю – отец Зои Григорьевны, двоюродный брат бабушки, попал на Таймыр благодаря ей. Она поспособствовала, чтобы ему позволили отстреливать волков с вертолета. В то время Валентина Яковлевна Скородумова работала в министерстве просвещения, отвечала за школы Крайнего Севера. У нее были влиятельные знакомые во всей Арктике.

Ольга смотрела на бабушкины губы, красные от помады, на рыжие от краски перышки челки. А что, в ее возрасте она не прочь походить на нее.

– Если Зоя в кого вопьется, – продолжала бабушка, – не выпустит. Но тебе что там делать?

– Я поняла, что заболела Арктикой, – нарочито шумно вздохнула Ольга.

– Лечиться надо, если болеешь, – проворчала бабушка. – Ты жила там с родителями. Это все другое. Ты была девочка, за себя не отвечала. Хорошо любить Арктику, когда все вокруг любят тебя за то, что отец и мать доктора. А Зоя? У нее что ни день, то проблема. Она там то своя, то чужая. Одна идея с атабасками сколько крови ей самой взбаламутила и другим.

– Ты знаешь об этом? – удивилась Ольга.

– Еще бы нет. Ее покойная мать рассказывала. Откуда-то Зое стало известно, что их род явился на Таймыр то ли из Канады, то ли из Америки. Да записались бы ненцами или долганами. Какая разница! Там земли немереные.

– Зоя Григорьевна объяснила почему.

– Даже слушать не хочу. – Бабушка подняла руки, заткнула уши. Потом убрала и сказала: – Гордыня, больше ничего. Ну ладно, ее дело. Но ты-то что там найдешь? Или кого? За Куропача замуж выйдешь?

– Ха-ха, – прохрипела Ольга. – А ты знаешь, какой он стал богатенький?

– Куропач-то? Откуда ты знаешь?

– Помнишь, я ездила в Германию с таймырской делегацией...

– А-а, когда тебя Зоя переводчицей пристроила.

– Да, тогда. Не он сам, другие рассказывали, что наш Хансута Вэнго стал весьма состоятельным бизнесменом. Между прочим, вчера он мне позвонил, пригласил встретиться.

– С чем и поздравляю, – усмехнулась бабушка. – Надень бордовые штаны. Проверь, может, на такой цвет не только сороки ловятся.

– Ох, ядовитая вы особа, Валентина Яковлевна. – Ольга покачала головой.

– Не без этого. Но я все-таки хочу знать, что ты будешь делать у Зои?

– Учить истории детей атабасков, – твердо ответила Ольга.

– Флаг тебе в руки, – махнула рукой бабушка. – Теперь дай мне поесть.

– Ты мне нравишься, – сказала Ольга.

– А вот ты мне все-таки не очень. – Накрашенные губы поджались.

– Да чем я тебе не нравлюсь? Я ведь так похожа на тебя.

– Была бы похожа, занималась бы делом.

– Ты имеешь в виду наш мыльный бизнес? Продолжать его?

– А хотя бы и так. Нам с тобой грех обижаться на мыльное дело.

Ольга поморщилась:

– Душа просит чего-то... просторного.

Бабушка вздохнула:

– Значит, я совершила ошибку. – Она картинно уронила голову на грудь. Рыжие перышки упали на переносицу. – Я сузила твой мир. – Нос дернулся, как у кролика, который обнюхивал травинку.

– Не умаляйте свои достоинства, уважаемая Валентина Яковлевна. То, что вы предложили, держит нас на плаву.

– Ладно, кончаем игру в бадминтон. Лучше скажи, мы успеваем выполнить Зоин заказ? Когда у них последний пароход? – Шутливость тона исчезла. Теперь говорила чиновница, которая знает, что такое сроки.

– Для нее осталось доварить чуть-чуть. Кое-что упаковать. Завтра поеду за этикетками, – тоже серьезно объясняла Ольга. – Но вот с нашей мадам Савоськиной неважно... – Валентина Яковлевна вскинула голову. – Наша драгоценнейшая Любовь Борисовна Савоськина пригрозила выставить штраф.

– Что! Сейчас я ей позвоню! – Рыжие перышки заплясали над ушами. – Подумать только, как она смеет! Когда сидела в моем кабинете, то...

Ольга усмехнулась. Она заметила с грустью, что люди в бабушкином возрасте ошибаются на свой счет. Прежнее влияние, которым обладали, они считают вечным. Но Любовь Борисовна Савоськина, которая стала их мыльным дилером, давала понять все чаще, кто от кого зависит. Ольга думала, что пора или поменять ее, или самим стать себе хозяевами – от начала процесса и до конца. Но теперь в этом нет необходимости. Она уезжает на Таймыр.

– Не горячитесь, гражданка Скородумова, – тоном гаишника пригрозила Ольга. – Мыло с геранью не получилось. Это правда.

– Я виновата! Рассиделась на природе, приехала бы раньше, – всплеснула руками Валентин Яковлевна. – У тебя же перед глазами не мыло, Ар-рктика! – пророкотала она. – Да кто же знал, что ты уже вещи собрала!

– Не собрала, – смеялась Ольга, наблюдая за мгновенными переменами в лице Валентины Яковлевны. – Только без заламывания рук, – предупредила Ольга.

Валентина Яковлевна успокоилась быстро.

– Что ж, как говорят умные люди, даже после плохого урожая надо сеять, – вздохнула, улыбнулась. – А мы чем хуже? Тоже умные.

18

Все началось в тот день, когда Ольга заявила, что пусть ее режут на сорок восемь частей, но никогда больше и никому она не будет вдалбливать в голову, что такое «их либе дих». Бабушка сказала:

– Я знаю, что делать. Но договоримся сразу. Наше новое занятие не поражение в жизни. Просто ее новый этап.

– Ты настоящий педагог, – рассмеялась Ольга. – Но мне интересно – что это?

– Наше занятие принесет неплохие деньги, – продолжала завлекать ее Валентина Яковлевна.

– Рассказывай, не тяни. – Ольга помнит, как покраснела от нетерпения.

– Сейчас, – сказала бабушка и вышла.

Через минуту вернулась с коробкой. Открыла и выложила на стол куски мыла. Ольга сто раз видела ее коллекцию, а это была часть ее. Перебирала в детстве, нюхала. От нечего делать рассматривала. Бабушка рассказывала, что в ее жизни были моменты, когда мыло исчезало из магазинов, но она не прикоснулась к «собранию мыльных сочинений».

– Вот здесь мыло ручной работы, – добавила она.

– А какая разница – ручной или фабричной? – Ольга повернулась к Валентине Яковлевне, которая осторожно вынимала из большой коробки свои сокровища.

– Сейчас люди хотят всего натурального. Экологически чистой еды, экологически чистого питья...

– Экологически чистой любви, – фыркнула Ольга.

– И ее тоже, – в тон ей согласилась Валентина Яковлевна. Кстати, у меня появились кое-какие мысли на эту тему.

– Давно? – насмешливо спросила Ольга. – О любви?

Ее бабушка, конечно, лихая особа. Но кто мог подумать, что ее занимает эта тема? Ее муж покинул этот мир еще в прошлом веке.

– Не отвлекайся, мы говорим о другом. Знаешь, сейчас самое время исполнить мое детское желание – варить мыло.

– Но, уважаемая Валентина Яковлевна, – с наигранным пафосом заговорила Ольга, – разве вы химик? Насколько я знаю, вы преподавали странный предмет под названием «обществоведение».

– Преподавала, недолго, – подтвердила она.

– Потом вас продвинули дальше, выше, вы стали чиновницей в министерстве просвещения. Я ничего не перепутала?

– Нет. Но мыло – моя любовь. Я знаю о нем все. Тебе известно, что мой прадед варил мыло и возил его на ярмарку. Я показывала тебе труд краеведа, который прислал мне брошюру об Алексеевской ярмарке. Она проходила в позапрошлом веке в городе Котельниче. Там упоминается его имя. Допускаю, что ты подержала ее в руках, но не открыла.

– Не открыла, – призналась Ольга.

– Так вот, натуральное мыло ручной работы – это не просто средство для очистки кожи. Оно для очищения души от дурного настроения. Если, конечно, в мыле есть природные органические эфирные масла.

– Ну и что мы должны делать? – Ольга не верила, что бабушка говорит серьезно.

– С чего начинает тот, кто хочет стать хорошим портным? Он распарывает по швам отлично скроенную юбку, – заявила Валентина Яковлевна. – Я готова на жертвы ради успеха. – Ольга, не отрываясь, следила за бабушкиными руками. Длинные пальцы, на которых не было никаких признаков старения, приподнимали параллелепипед, символ их будущей удачи. – Я хотела попросить свою бывшую сотрудницу Любовь Борисовну, она химик, сделать анализ вот этого. – Пальцы осторожно разжались перед Ольгой. Мыло легло перед ней лицевой стороной.

– Ромашка и хвощ полевой, – прочитала Ольга. – Товарищество Сунцовых.

– Ему чуть меньше сотни лет.

– Мы будем варить мыло прямо здесь? – Ольга насмешливо потыкала пальцем в сторону кухни.

– Да, – сказала Валентина Яковлевна. – Газовая плита годится для старой технологии мыловарения.

– Ты говоришь серьезно? – Ольга все еще не верила. В бабушкином лице появилось что-то, чего она не замечала прежде. Оно стало моложе, краски ярче.

– Более чем, – сказала она. – Английские компании, бельгийские, израильские, а из наших бывших – компании Латвии и Эстонии уже варят мыло ручной работы.

– Но это же компании! – Ольга с досадой посмотрела на бабушку.

– Мы с тобой тоже можем открыть компанию, – строго заметила Валентина Яковлевна.

– Но что кладут в мыло, если его можно варить на кухне?

– Прежде всего покупают мыльную основу. Добавляют какао-масло, овсяные хлопья, масло грецкого ореха, масло мандарина, – спокойно перечисляла Валентина Яковлевна.

– Мне нравится запах лаванды. – Ольга быстро подхватила главную мысль.

– А мне сандала, ромашки, первоцветов...

– Во что мы будем его упаковывать?

– Можем продавать в развес.

– Отрежьте мне сто граммов, да? Или нет – отпилите мне десять сантиметров...

Они смеялись, как две подружки.

– Ты согласна, я вижу, – наконец сказала бабушка. – Любовь Борисовна держит торговую фирму. Через нее мы будем продавать.

– Ты была уверена, что я соглашусь? – быстро спросила Ольга.

– А сколько времени ты можешь... как сейчас говорят, сшибать стольники? Ты терпеть не можешь бегать по ученикам. Хорошо еще, что есть спрос на немецкий. Был бы у тебя английский язык, который знают все, ты не заработала бы и этих денег. Поэтому давай-ка сварим себе кое-что на интересную жизнь.

– На интересную жизнь? – повторила Ольга.

– Да. На которую нужны деньги.

Ольга захотела узнать о мыле все. Она сидела в библиотеке, лазила по Интернету, бегала по магазинам и рынкам, рассматривала, принюхивалась. Даже пробовала на вкус. Она рвалась прокатиться туда, откуда пошло мыло, постоять на том месте, где в Древнем Риме сжигали туши жертвенных животных. У подножия горы Сапо, прочитала она, на реке Тибр местные женщины стирали одежду. Дело в том, что жир убитых животных смешивался с золой костров, а это природная щелочь, самое примитивное моющее средство. Дожди смывали ее в реку, вода пенилась, грязь отстирывалась без труда.

Ольга нашла портрет античного врача Галена, который считается первооткрывателем мыла. Кто знает, так ли выглядел этот человек, – со второго века нашей эры прошло слишком много времени, но Ольге он казался мудро-симпатичным.

– Чем мы хуже средневековых аптекарей? – подбадривала себя и Ольгу бабушка. – Во Франции и Англии они варили мыло для знатных семей. Между прочим, дорого продавали. У них, заметь, не было газовой плиты, как у нас. Мы сделаем такое мыло, что его захочется съесть. По своей сути оно коктейль из растительных масел – оливкового, пальмового, кокосового и эфирных.

– Знаешь, я видела мыло наших конкурентов, – рассказывала Ольга. – Оно похоже на картину. На лицевой стороне просвечивает пшеничное поле, дальше – зеленый луг с ромашками и васильками... Чудесно.

– А я видела другое, – подхватывала Валентина Яковлевна, – с добавками шоколада, лимона, лепестков розы. Мы можем класть в мыло порошок корицы, натуральный воск и мед, зеленые чаинки. И знаешь, что еще: в прежние времена в хороших домах в мыльницу клали льняную салфетку. Она впитывала влагу, а мыло не таяло.

– Скажи честно, – не отступалась Ольга, – почему ты решила начать это дело? Не для того же, чтобы избавить меня от уроков?

– Ну... как сказать... Все сошлось вместе. Я перебирала бумаги в шкафу, нашла старые записи, их оставил еще мой прадед. До сих пор никто не удостоил их внимания. Так почему не мы?

Ольга удивленно посмотрела на бабушку.

– Ты еще и за экологически чистые отношения с предшественниками, – насмешливо заметила она. – Уважаю.

– Гены предков будоражат кровь. Это закон. Когда я работала в министерстве, к нам приезжал англичанин, ученый. Он проводил исследования однояйцовых близнецов. И доказал, что на человека социум влияет гораздо слабее, чем гены. Я собираю мыло сама знаешь сколько лет. Так не пора ли испытать судьбу?

– Давай рискнем.

– Вообще-то прадед сделал полный расклад для небольшой партии. Поэтому нам даже не надо одалживаться у Любови Борисовны, просить ее сделать анализ. На ее долю оставим только продажу. А этот кусок останется нетронутым.

– Но ты сама сказала, что готова им пожертвовать.

– Вот именно, готова. Но зачем? – Опустила в коробку. – Я хотела показать свою решимость...

Ольга засмеялась.

– Значит, наше первое мыло будет не ромашкой с полевым хвощом?

– Нет, – сказала бабушка. – Оно будет лавандовым, как у прадеда.

– Поняла. Что он нам пишет? – нетерпеливо спросила Ольга.

– Для производства небольшой партии нужно рабочее помещение с вытяжным шкафом. Десяти квадратных метров нашей кухни хватит. Температура варки – не больше сорока градусов. При такой сохраняются все полезные вещества и аминокислоты. Я подсчитала затраты – мы покупаем мыльную основу, ароматические масла, красители, термометр, нож для резки мыла, мерную посуду, форму для готовых изделий.

– Дорого? – быстро спросила Ольга.

– В первый месяц понадобится больше денег, чем во второй...

Пришел день, когда они встали к котлу, как шутили, пытаясь придать себе уверенность. В пластмассовое ведро, которое выдерживало нагрев, положили мыльную основу, ровно столько, сколько указано в рецепте. Стоя с термометром наготове, Ольга смотрела, как начинает таять мыльная основа. Так же медленно, как тает тундра, подумала она. Эта мысль неожиданно успокоила. О чем волноваться?

– Перемешивай, – шепнула Валентина Яковлевна. – Как бы не подгорела.

Ольга мешала деревянной лопаткой в кастрюле. Мыльная основа растаяла до конца. Зазвонил телефон, но ни та, ни другая даже не обернулись.

– Добавляем аромат? – спросила Ольга.

– Лаванду...

– Немедленно разливаем, – скомандовала Ольга.

– Слушаюсь, главный технолог, – отчеканила Валентина Яковлевна.

– Аккуратней, чтобы никаких пузырьков, – предупредила Ольга. – Форма залита до краев. – Ну вот, оставим ее в покое, мыло должно застыть.

Весь вечер они ходили вокруг своего первого опуса. Аромат мыла будоражил, а не успокаивал, как положено лаванде. Но они понимали, что причина в страстном желании поймать удачу.

– Может, пойдем спать? – спросила Валентина Яковлевна, когда было за полночь. – Наш наставник пишет, что если мыло охлаждается двенадцать часов, то его легче вынуть из формы.

На этот раз форма была обычная – плоский пластмассовый контейнер. Но обе уже видели у себя формы другие – бабочки, листочки, цветы...

Ровно через двенадцать часов они вынули первое мыло. Оно лежало на льняном полотенце на столе.

– Итак, мы его сварили. Теперь везем на сертификацию. Неси кошелек, Ольга. Сертификат соответствия и санитарно-эпидемиологическое заключение стоят денег, – сказала Валентина Яковлевна. – Наше мыло, чтобы ты знала, уже ждут. – Она подмигнула Ольге. – Любовь Борисовна звонила, горит желанием запустить новый проект.

Они довели свое дело до совершенства. Если их предок на небесах наблюдал за ними, то он должен был таять от счастья. А они были ему благодарны. Вложенные деньги окупились за полгода. Но больше всего заработали с помощью Зои Григорьевны. «Северный завоз» – эти два слова Ольга знала по прежней жизни на Крайнем Севере.

– Значит, так, – заявила Зоя Григорьевна в один из приездов. – Ваше мыло – это что-то. Сделайте мне... – Она назвала цифру, у обеих мыловарщиц глаза округлились.

– На этой кухне? – выговорила наконец Ольга.

– Снимите помещение. Но сварите к последнему рейсу... – Глаза их стали еще шире. Дата приходилась на середину лета. – Я подготовлю все бумаги.

Никогда прежде Ольга не носилась по Москве, как тогда. Бабушка сидела на телефоне. Она снова стала чиновницей. Говорила требовательно, коротко.

– Итак – объявила она в один летний вечер, – мы снимаем кухню в бывшем пищекомбинате, где готовили обеды для школ. Он идет под снос, но позже.

Мыльный промысел, как Ольга с бабушкой назвали свое занятие, приносил доход. Любовь Борисовна, у которой была к этому времени крепкая торговая фирма, брала их мыло охотно.

Более того, она продавала их мыло не просто так, а как произведение чистого искусства. Экологически чистого, уточняла она, когда ее покупатели, не впервые слышавшие слово «чистое» по отношению к искусству, озадаченно смотрели ей в лицо. Но потом кивали, восхищенно вдыхая неожиданно тонкие ароматы.

Она устраивала выставки мыла, требовала к каждой из них приготовить нечто особенное. Новый аромат, новую форму, наделить мыло новыми свойствами.

Ольга и Валентина Яковлевна делали мыло то с лепестками роз, которые просвечивали сквозь мыльное тело. То с карминными цветочками целебного каланхоэ, которые подмигивали из пены, вживленные в тающую мыльную плоть. А как хотелось откусить кусочек, чтобы добраться до реснитчатого среза киви...

Мадам, как они называли между собой Савоськину, заставляла Ольгу разъезжать по городам и городкам – Рязань, Владимир, Рыбинск, Ярославль, Брянск... Цифрам на спидометре ее «форда» удивлялся механик.

– Ты не перепутала, в какую сторону его скручивают перед продажей? – насмешливо спрашивал он Ольгу. – Сравнимо с таксистом.

– Таксистам не дают кредит в банке на машину, – отвечала она.

– Это точно. Но таксисты – ушлый народ...

В то время она уже с усмешкой вспоминала о том времени, когда не знала, чем привязать себя к Большой Земле. Когда хотела сделать это весьма глупым способом: без любви к мужчине родить от него ребенка. Без любви вообще не бывает гармонии. Неужели пошла бы на это, если бы не Надя и не фламенко?

Все-таки нет, не смогла бы. Человек, что бы он о себе ни думал, поняла Ольга с годами, может совершить только то, на что способен. Как бы жадно ни примерял чужую одежду, носить он ее не сможет. Она будет не по размеру, стеснять или болтаться.

Но все чаще, замешивая очередную порцию мыла, она не чувствовала прежнего азарта. Что дальше? Логично было бы открыть свою собственную фирму. Но ведь и этот путь – не ее пальто. Но на размышления времени не было.

Его вообще ни на что не стало, как только они с бабушкой занялись мылом. Даже тратить деньги. Это ведь тоже работа. А как же те, у которых денег больше во много раз? Ах, бедные богатые люди. Остановиться и передохнуть нельзя. Другие обгонят.

Им тоже не время останавливаться, если они не хотят выпасть из бизнеса. Первый звонок прозвенел – угроза штрафа. Ольга поняла, в чем дело. Мыло ручной работы пошло из-за границы – из Бельгии, Латвии, Франции. Да и питерские не спят, и на Урале начали варить похожее.

– Так что, Валентина Яковлевна, придется вам продолжать бизнес без меня, – сказала она себе, но еще не бабушке.

19

Мазаев тащил в дом все. Его квартира была не похожа на музей, но и на свалку тоже. Он безошибочно находил то, что нужно, и в тот момент, когда нужно. Владилен Павлович обладал зрительной памятью министра финансов на цифры бюджета страны.

Никита не знал, куда ступить. Он опасался раздавить что-то ботинками сорок шестого размера, опустился на диван, но тут же вскочил. В ягодицы впилось что-то острое.

– Не советую, – хмыкнул Мазаев. – Если делать харакири, то, сами знаете, надо вспарывать живот. Он спереди. – Мазаев хохотнул, подчеркивая нетривиальность шутки.

Подошел, отдернул полосатый плед. Никита увидел самурайский меч.

– За ним придут вечером. – Мазаев фыркнул, как большой кот, очень большой. Никита готов был тоже фыркнуть от мысли, которая явилась ни с того ни с сего: самые большие – это коты, лишенные естественной радости скальпелем ветеринара. – Я продал четыре похожих меча, – продолжал Мазаев, – людям из банка. А они, – расхохотался он, – на загородной пирушке стали ими рубиться. Понесли потери, конечно. Да нет, не людские, мечи в зазубринах. Век-то каков, сами видите.

Никита видел. Мечи шестнадцатого века, не стоит испытывать их на прочность.

– Сюда, пожалуйста, здесь безопасно, – Владилен Павлович указал на низкий стул. Спинку его, определил Никита, обтянули черной кожей не меньше двух веков назад. – Когда-нибудь я устрою здесь уборку. – Было ясно, что хозяин высказывал вслух желание, не сегодня явившееся ему. И тотчас о нем забыл.

Никита огляделся. Трудно сделать шаг, чтобы не наступить на саблю, не толкнуть деревянную лошадку с облезлым боком – коричневые пятна намекали на выбор мастером цветовой гаммы. Он уже слышал от Владилена Павловича принцип, по которому тот приносит вещи в свой дом.

– Я не слушаю тех, кто поет: «не повторяется такое никогда»... Все повторяется. Если кто-то владел вещью, всегда найдется тот, кто захочет ею владеть. Поэтому не важно – что, важно – какое...

Никита не спорил. В его словах он слышал правду – на самом деле стать первым обладателем чего-то рискованно. Не ты выбираешь старую вещь, а она тебя.

Он собирался продолжить мысль, но Мазаев перебил:

– Кто я такой? Научно-серый малообразованный подросток. – Не оставляя времени для вопроса, объяснил: – Собирательством занимаются те, кто в душе остался подростком навсегда. Я вас удивил? Но подумайте, Никита Тимофеевич, мы тащим в дом то, что кто-то уже отобрал для себя. За нас подумал. На что у нас-то хватило ума? Поймать миг удачи, взять что-то, это что-то отдать другому. За деньги. Я рыскаю по Европе, я знаю все блошиные рынки Бельгии, Франции, Испании, Греции. У меня шенгенская мультивиза, поэтому покупаю билет – и свободно машу крыльями. – Круглый Мазаев стоял у окна, на светлом фоне небесного моря он походил на жирного крылатого баклана. Не много ли сравнений, одернул себя Никита. Когда не можешь остановиться на одном сравнении, это значит, ты не понял человека.

Но Мазаев менялся, он походил – еще одно сравнение, с досадой поморщился Никита, – на человечка, рисованного компьютером.

– На этих рынках вы ищете что-то определенное? На заказ? – спросил Никита, наблюдая за хозяином.

Мазаев отошел от окна, протиснулся между столом и шкафом. Усмехнулся:

– И да, и нет. Я всегда расширяю рамки заказа. К примеру, меня просят привезти куклу. Антикварную. Просит неофит, он слышал, что антикварная кукла – вещь дорогая, и готов вложиться в коллекцию. Но знает мало. Хорошо, если ему известно, что антикварная кукла должна быть в возрасте его прабабушки, лет этак ста от роду. – Он поджал губы. – А коллекционная начинается от возраста его новой жены – от тридцати.

– Кто же ему объяснил? – спросил Никита.

– Я сам. – Он хихикнул. – Читать-то ему лень. Хотя сегодня полно специальных журналов, то и дело устраивают выставки кукол, аукционы.

– Кукла не так проста и безобидна для собирателя, – заметил Никита, наблюдая за Владиленом Павловичем. Сейчас он стоял возле буфета с медальоном на пузатом боку, открывал матовое стекло.

Никита увидел куклу в подвенечном платье. Отец тоже привозил куклы разных стран. Мать, то есть Ирина Михайловна, поправил он себя, не слишком радовалась таким подаркам. «Я не маленькая девочка, зачем? Лучше бы привез еще одно колечко с камнем».

– Кукла – вещь мистическая, – сказал Никита.

Мазаев внимательно посмотрел на него.

– Чистая правда, – тихо согласился Владилен Павлович. – Ее видите? – Он кивнул на куклу.

– Оторваться не могу, – так же тихо сказал Никита.

– Это моя жена, если угодно.

Никита отстранился от кожаной спинки стула.

– Ваша – кто? – недоверчиво переспросил он.

– Жена, – ответил Мазаев, не спуская глаз с Никиты.

Если бы он с Мазаевым познакомился не нынешним, уже сыном Дроздова, а Барчуком Натальи Петровны наверняка принял бы новость покорно-равнодушно: «Понимаю».

Но сейчас Никита покачал головой:

– Бросьте, Владилен Павлович, не верю.

– Не верите? – воскликнул Мазаев. – Вы невежливый гость! Вы пытаетесь уличить меня во лжи! – Он затряс пухлыми щеками.

– Как любого коллекционера. – Никита пожал плечами. – Потому что задача всех собирателей – убедить людей в том, что предлагаемая вещь обладает особой, дополнительной ценностью. Разве вы станете спорить, что вещь с так называемой легендой уйдет скорее, чем без нее?

– Значит, вы полагаете, для этой куклы я придумал легенду? Ошибаетесь, мой друг. К тому же я не продаю ее. На самом деле куклу сделала одна из моих недолгих жен. Она сказала, что оставляет мне свою копию, поскольку оригинал ее сильно утомил. – Мазаев захихикал. – Она сказала, что доверяет ей следить за мной, чтобы я не наделал глупостей. Как будто их можно наделать еще больше, – бросил он в сторону. Потом повернулся к Никите: – Вы слышали, как называют коллекционеров? Сухие алкоголики. Женщины не выдерживают и покидают нас. Даже художественные натуры вроде моей жены, – объяснил он, кивнув на куклу.

– Но эта кукла сделана необычно. – Никита сощурился, пытаясь понять из чего. – Можно посмотреть поближе?

– Нет, – сказал Мазаев. – Я вам говорю – это моя жена. – Мазаев сделал два шага к Никите, быстро оглянулся на куклу и тихо проговорил: – Все, кто пытался заменить ее мне, не выдерживали ее взгляда. Каждая говорила: или она, или я.

Никита почувствовал, как по коже пробежал мороз. За окном внезапно посерело, потом потемнело, день с невероятной стремительностью спешил спрятаться в ночь. Он отвернулся от куклы, словно она навела темноту, желая скрыться в ней от чужих глаз Никиты.

– Владилен Павлович, – быстро проговорил Никита. – Почему бы вам не открыть антикварный магазин?

– Так вот, о куклах, – сказал Мазаев, будто не слышал вопроса. Он закрыл шкаф, оставляя куклу в привычной обители. – Меня просят купить одну, а я покупаю три, разных. Потом жду. Начинающие коллекционеры отвечают известной поговорке: коготок увяз – всей птичке пропасть. Очень скоро меня попросят еще об одной, потом еще... Антикварная лавка – это я уже на ваш вопрос отвечаю, – лишние хлопоты. Я мог бы и магазин открыть. Из Европы я вожу не только вещи, но и вещички. – Он подмигнул Никите. – Прет-а-порте.

– На самом деле? – Никита удивился. – Одежду?

– На самом. Одежду. Она у меня в другой комнате. Магазин на дому. Приходят дамы. Общение, удовольствие, деньги. Мне нравится одевать женщин. – Он помолчал. – Потом добавил с усмешкой: – Когда-то нравилось раздевать. Но эта, – Мазаев повернулся к шкафу, – эта все знает. Она одобряет: я привожу хорошие вещи, к цене покупки никогда не пририсовываю два нуля. Только один. – Он хихикнул. – Знакомая дама, которая закупала в европейских стоках вещи для хозяина, говорила, что он был весьма увлеченный художник – пририсовывал два нуля. Ха-ха. Но Москва покупала. Она все покупает. Так что, Никита Тимофеевич...

– Не надо отчества, – остановил его Никита. – Я не привык.

– Как скажете, – кивнул Мазаев. – Никита, у меня к вам серьезное деловое предложение. Поедете со мной в Европу на этот раз? – Никита смотрел на него удивленно. – За мой счет, разумеется.

– Зачем я вам? У вас все блестяще налажено.

– На аукцион. Мне нужен эксперт под боком.

– Куда именно?

– В Бельгию. Там весьма любопытный вариант – распродают начинку одного дома. Точнее сказать – замка. Знаете, сейчас в Европе пошла мода – наследники выставляют открытый дом. Можете купить все, что понравится. От домашних тапочек хозяина и его зубочисток до картин.

– Вы уже знаете, что в нем? – спросил Никита, чувствуя небывалое волнение. Вот оно, начинается... Просыпается другая половина Никиты Дроздова, отцовско-дедовская. Он не станет усыплять ее никакими словами Натальи Петровны.

– В общих чертах, – ответил Мазаев. – Вы станете моим проводником по лабиринту. У вас французский, немецкий, английский? – Никита кивнул. – Сам я немного знаю фламандский. – Он усмехнулся. – Петр Первый знал его хуже моего, а ничего, научился строить корабли.

Никита вскинул брови:

– Вы и про это знаете? – Он не сдержал удивления.

– Так жизнь сложилась, – уклончиво ответил Мазаев. – Я учился в кораблестроительном. Очень, очень давно.

– Ого!

– А вы думали, Мазаев умеет только зайцев спасать. – Он многозначительно посмотрел на Никиту. Никита оценил намек и с удовольствием рассмеялся.

Может ли он отказать этому человеку? Мазаев увидел в нем то, чего он сам в себе давно перестал видеть. В ярости, от бессилия переменить себя, он кричал вслед ушедшей Наталье Петровне: «Кого вы сделали из меня?! Я сам не знаю, кто я!»

Теперь, когда он узнал о себе гораздо больше, он просто сказал:

– Конечно. Поедем.

Он досидел у Мазаева до звездного неба, как сказал Владилен Павлович, взглянув на часы. Он перебирал вещицы, которые выкладывал перед ним хозяин. Главное потрясение Мазаев приберег к концу визита своего гостя.

– Никита, я хочу вас кое-чем угостить.

– Не откажусь, – сказал он, чувствуя благодарную радость желудка – наконец-то вспомнили о нем.

Мазаев вышел на кухню, Никита услышал шипение масла в сковороде. Похоже, сейчас он получит глазунью.

– Кушать подано! – услышал он и встал.

Вымыв руки, вытер их о бумажную салфетку, вошел в кухоньку.

– К стене, пожалуйста, там место для гостей, – командовал Мазаев.

На столе стояли тарелки с антрекотами.

– Как вы быстро...

– Я не спросил, как вы любите – сильно прожаренный или средне. Одна просьба: если не по вкусу, не стреляйте в поваренка! – Мазаев поднял руки, прикрыл ими глаза. Как будто и впрямь опасался выстрела.

Никита сел и...

Он смотрел на приборы, на нож и вилку, которые лежали по разные стороны от тарелки.

– Мой Бог! Да неужели! – проговорил он сдавленно, словно руки Мазаева уже отлепились от глаз и душили его. – Это... Это же...

– Да-да-да... – тарахтел Мазаев. – Каковы, а?

– Даже кремень в лапках...

– Настоящий, имейте в виду. Родной кремешок...

Никита жадно рассматривал крошечные кремневые пистолеты на ручке вилки и ножа.

– Да вы возьмите в руки, Никита. Берите, – подталкивал его хозяин.

Никита взял нож.

– Начало восемнадцатого века, – выдохнул он. – Я знал, что они есть, но никогда не видел.

Он трогал металл, украшенный гравировкой, подносил нож к глазам, чтобы рассмотреть спусковой крючок, тоненький как иголочка. Она раздваивалась на конце – змея, открывшая пасть. Были видны даже крошечные зубы.

– Да вы ешьте, режьте мясо. Нож заточен, вилка тоже.

– Вы оставите их себе? – спросил Никита, пытаясь пригасить блеск глаз. Он поднял вилку, поднес к глазам. Это была пара, несомненно.

– Пока не наиграюсь. – Мазаев хихикнул. – А антрекот-то хорош...

Это была правда.

20

– Летишь на свидание? С Куропачом? – Валентина Яковлевна вышла из ванной, в руке она держала зеленую зубную щетку. Трижды в день она чистила зубы, сейчас собиралась сделать второй подход, поэтому Ольга могла не смотреть на часы – ровно половина второго. – Когда тебя ждать? Ночью или утром?

– Вообще не жди, – махнула рукой Ольга. – Захочешь спать – ложись.

– Но с ним-то ты не улетишь? Если он такой бизнесмен, как рассказываешь, не ровен час – посадит в личный самолет, и прости – прощай, моя дорогая!

Если Валентина Яковлевна начинала говорить слогом древней бабушки-старушки, Ольга знала: это предупреждение. Но от чего? Неужели от чар Куропача?

– Но это же Куропач! О чем волнуешься? Старый друг, который хочет поболтать со старой подругой.

– Мужчины существуют двух типов, – вздохнула Валентина Яковлевна, засунула щетку в карман синего махрового халата и сложила руки на груди. – Я тебе уже говорила, хорошо помню, что мужчины бывают двух типов...

– Да знаю, – перебила Ольга. – Я тебя другим цитирую.

– Первый тип – молчи, женщина, и слушай. Второй – слушай, женщина, и молчи.

– О-ох, – простонала Ольга.

– Но есть небольшой зазор между типами, – об этом я тебе не говорила. – Валентина Яковлевна лукаво посмотрела на Ольгу. – Очень, очень маленький. Тонкая прослойка. У этих мужчин принцип иной: говори, женщина, я послушаю – может, случайно сболтнешь что-то... полезное.

Ольга озадаченно смотрела на бабушку.

– Не поняла, – призналась она. – То есть, конечно, поняла смысл. Но неужели ты о Куропаче беспокоишься?

– Не о нем, а о тебе. Желаю удачи. – Валентина Яковлевна нырнула в дверь ванной.

Куропача, то есть Хансуту Вэнго было трудно узнать. В темно-синем костюме в тонкую полоску, в туфлях, в черноте которых с удовольствием отражалось осеннее солнце, он стоял в вестибюле гостиницы «Золотое кольцо».

Широкое смуглое лицо казалось шире прежнего, потому что Хансута Вэнго подстригся очень коротко, но никак не шире улыбки.

– Привет, Куропач!

Ольга, услышав цокот каблучков своих черных туфель, усмехнулась – точно так цокала крошечная собачка, обутая в ботиночки. Не было человека в метро, кто не оглянулся бы.

Куропач не двинулся с места. Ольга подошла к нему, встала на цыпочки, коснулась губами благоухающей мужским парфюмом щеки. Отстранилась, оглядела его снова.

– Тебя не узнать.

– А тебя узнать. – Куропач схватил ее руку, стиснул. – Только ты немножко посерела. – Он сморщил губы.

– Как это? – удивилась Ольга. – Ты хочешь сказать, постарела?

– Ха-ха! Не-ет, у тебя волосы как у полярного песца летом. – Он покачал головой. – У вас тут нет настоящей зимы. Песец тоже не стал бы менять свой цвет на белый.

– Брось, Куропач. Что ты выдумываешь?

Он рассмеялся.

– Просто так, чтобы посмотреть, как ты сердишься. Мне нравится смотреть. Я помню... А ты? Помнишь, как мы охотились?

– Мы много раз охотились, – сказала Ольга ровным голосом, хотя понимала, о чем он.

– На куропаток, я хотел сказать.

Ольга отвернулась от Хансуты и встретилась взглядом с портье. Он не просто наблюдал за ними, он вслушивался в каждое слово.

Ольга свела брови и сурово посмотрела на него.

А Куропач? Куда подевалась его врожденная осторожность? Или она включается только в тундре? Или... Она окинула его долгим взглядом. Он изменился, даже с тех пор, как они ездили в Германию. В Куропаче появилось... но что? Как назвать одним словом эту неспешную улыбку, нарочито громкий голос, которым он произносит слова, делая неверное ударение, его костюм, который среди дня надевают участники какой-нибудь европейской конференции? Самодовольство, вот что. Которое проросло в нем недавно. Значит, что-то произошло в его жизни такое, о чем она не знает?

Куропач положил руку ей на плечо, но Ольга мгновенно выскользнула из-под нее. Ей что-то не нравилось, она сама не могла понять – что.

– Ты красивая, Такутка, – теперь уже тихо сказал он. – Еще красивей, чем раньше. Ладно, поехали со мной, – слегка усталым голосом сказал он и взял ее за руку.

Он так крепко сдавил запястье, будто это не женская рука, а тонкая шея куропатки, еще теплой, но уже лишенной жизни.

Ольга поморщилась. Ей не понравилось сравнение, пришедшее на ум. Оно даже... неужели встревожило ее? Из-за странного намека бабушки?

Да в чем дело? Она идет рядом с Куропачом, школьным другом. Они сидели за одной партой, пока она с родителями жила в Хатанге.

Потом она уехала в Москву к бабушке, а родители полетели в поселок Провидения. На границе между полярной ночью и полярным днем Куропач брал ее с собой на охоту на куропаток. Это она наградила его именем Куропач, на самом деле его звали Хансута. А он в отместку придумал – Такутка. Он долго не признавался, откуда взял это странное слово. Однажды Ольга все-таки вытащила из него правду. Перед самым отъездом с Севера.

– Ты все время говорила: «Так, утка номер три... Так, утка номер десять»...

– Но это было сто лет назад.

– В седьмом классе, – сказал он. – Когда я взял тебя на утиную охоту...

– Куда едем? – спросила Ольга, когда они подошли к машине. Это был черный «лендровер». Однако, подумала она, усаживаясь на заднее сиденье.

Водитель в белой рубашке с галстуком был не молодой и не старый, как раз в том возрасте, в котором обычно нанимают шофера солидные хозяева. Он поздоровался, не спрашивая, куда ехать, включил зажигание.

– Так куда мы едем? – спросила Ольга снова.

– На куропаток, Такутка. – Хансута рассмеялся.

Ольга повернулась к нему и насмешливо посмотрела.

– Но сейчас не сезон.

– Не важно. На моей родине, в Путоранах, для меня всегда сезон.

Вон как! И давно Путораны стали его родиной? Там родина атабасков, не ненцев, к которым принадлежит Хансута Вэнго. Если он хочет удивить ее чем-то, она не будет спорить.

У Ольги было особенное настроение, как у человека, который долго думал и наконец принял решение. Ей хотелось похвастаться прямо сейчас, огорошить его – она возвращается в Арктику! Но удержалась. Она увидела бабушкину руку с зубной щеткой. Она фыркнула, довольно громко. Куропач вопросительно посмотрел на нее.

– Ты возник так неожиданно, – сказала она. – Почему не написал или не позвонил, что ты приедешь в Москву? Хочешь знать, меня вообще не было почти две недели.

– Но ты же есть, – сказал он. – Уток нет, если они еще не прилетели. А когда прилетели – Такутка тут.

Она засмеялась.

– Какой ты стал: слова в простоте не скажешь, как говорит моя бабушка.

– Я говорю просто. – Он пожал плечами. – Потому что в жизни вообще все просто.

Она не знала, что сказать, они молчали. Ольга смотрела по сторонам, по указателям догадалась, что они едут на север от Москвы. С Дмитровского шоссе они свернули на Рогачевское. А потом по гладкому асфальту, слишком гладкому для старого шоссе, как кожа на немолодом лице, подновленная рестилайном, ботоксом или чем-то еще, свернули в лес.

Высокий забор не был выше подобных заборов, ворота открылись так же бесшумно, как все ворота, охраняющие въезд за такие заборы.

– Где мы? – спросила Ольга.

– В Арктике, – ответил Куропач.

– Маленькая модель большого мира? – насмешливо спросила Ольга.

– Примерно.

– Как насчет полярной ночи и полярного дня?

– Все в порядке. Даже северное сияние увидишь, если захочешь.

– Ты уже приезжал сюда? – Она быстро повернулась к нему.

– Нет, первый раз, – сказал Куропач.

– Тогда откуда знаешь? – спросила она.

– Кино смотрел.

Она усмехнулась:

– Видео?

– Да. Я все запомнил.

– Еще бы. – Она фыркнула. Куропач мог ориентироваться там, где не мог никто. Однажды он вывел из тундровых топей неосмотрительных туристов. Их нашел вертолет, но ветер рвал лестницу, ее не могли спустить вниз. Куропач провел их по топям как по тонкому льду.

– Мы с тобой немного отдохнем. Я отведу тебя в чум, – сказал он.

21

«Чум», – услышала Ольга, и щекам стало жарко. Неужели здесь, под этими высокими соснами, может быть чум?

Она огляделась. Действительно, да не один. Вон они, накрытые оленьими шкурами. Солнце освещало меховую обшивку. Она знала, как устроен чум: на каждом уложены четыре или шесть «нюков», меховых обшивок, под ними – сорок шестов, которые называются «нгу», они составляют каркас чума.

– Неужели внутри даже печка – чумю? – тихо спросила Ольга.

– Конечно. – Он кивнул. – Входи. – Хансута указал на самый ближний к ним чум. Придерживая полог, пропустил Ольгу вперед.

Все так, как она видела на Крайнем Севере. Печка, подстилка из оленьих шкур, кухонная утварь. Такой же чум, как те, что каждую неделю оленеводы собирают, перевозят за семь-восемь километров – все ради оленей, которым нужен свежий корм. Им не разрешают выедать ягель до корней, иначе тундра превратится в пустыню.

– Но что это? Чье это? – удивлялась Ольга.

– И мое тоже, – сказал Куропач. – Открой другой полог.

Ольга присмотрелась.

– Что-то новое, в чумах так не бывает, – бормотала она.

За пологом – все другое. Столики, скамеечки, украшенные резным моржовым клыком. Томный свет невидимых ламп. Плазменный экран.

– Кажется, я поняла, – усмехнулась она. – Это новый красный чум.

Ольга резко повернулась к нему, Куропач улыбнулся, пожал плечами.

– Может, и красный, – сказал он.

– Слушай, Хансута, но это какая-то... сокровищница арктического... царька. – Она увидела, как вспыхнули его глаза. Наверняка ему понравилось последнее слово – «царька». – А где все, что надо для обычной жизни?

– Душ за пологом, вон тем. – Он указал на еще один, в глубине. – Делай все, что тебе надо. Я сейчас вернусь. Мы будем обедать здесь.

Ольга обошла чум, посмотрела, потрогала все. Запах меха, едва уловимый запах нерпового жира – она догадалась, что так пахнет от низкой табуретки, обитой пятнистой шкуркой нерпы, – возвращали в прошлое. Она чувствовала, как расправляется что-то внутри. Это что-то лежало в самой глубине комочком, а теперь...

Она почувствовала, как слезы подкатили к глазам... Да что с ней? Неужели так сильно тосковала по Арктике? Еще сильнее, чем думала?

Или то, что давила в себе, собралось в комок, мешало дышать? А она работала с утра до ночи, чтобы выбросить из головы все, что слепилось в этот ком?

Она стояла, сложив руки на груди, изучая каждую мелочь. Кто воссоздал свою жизнь здесь? Почему? Для кого?

Для кого – это ясно. Для тех, кого одолевает тоска по родине.

Но Куропач! Кто он теперь на самом деле?

– Ты готова? – Хансута бесшумно возник за спиной Ольги. Она не удивилась, он всегда ходил неслышно.

– Да, – сказала она, хотя не успела даже посмотреться в зеркало. Зачем ей зеркало, если она заглянула в себя и увидела такое...

– Сюда, – указал он на низкие табуретки возле резного столика.

Она удивилась – только что здесь не было ничего и никого. Значит, какой-то дух проник сюда незамеченным?

– А в остальных чумах кто-то есть? – спросила Ольга, усаживаясь. Ей хотелось услышать голос, тишина напрягала, волновала и даже пугала.

– Нет, – сказал Куропач. – Прилетят в выходные.

– Откуда?

– Из Норильска, из Тикси...

– Так вот кому это принадлежит...

– А кому? – Он повернулся к ней, его лицо расплылось в улыбке.

– Сам знаешь кому, – бросила она.

– Знаю, – кивнул он и умолк.

Когда принесли большое блюдо, она догадалась:

– Куропатки?

– Конечно. Они мои.

– Ты хочешь сказать, что съешь их все? – с легкой иронией в голосе спросила Ольга.

– Нет, я хочу сказать, что я присылаю их сюда.

– Ты занимаешься охотой?

– Не только. Я поставляю куропаток. – Он смотрел на нее спокойно. – Я поставляю куропаток не только сюда. Я вытеснил с российского рынка канадцев и норвежцев. – Куропач выпятил грудь и ткнул в нее пальцем. Теперь он стал похож на прежнего приятеля.

Ольга засмеялась, ее брови полезли вверх.

– Вот это да!

– Я не один, конечно, – объяснил он, – но...

– Я помню, – перебила Ольга, – еще давно говорили, что на Крайнем Севере много птицы, но дорого везти в Москву или в Питер. Поэтому в столичных ресторанах подают куропаток из чужих стран.

– Теперь не говорят.

– Значит, ты спаситель Отечества? – Она смотрела в его глаза и видела в них удовольствие. Он хотел удивить ее, и у него получилось. – Я рада за тебя, Куропач.

– Благодарю, – ответил он небрежно. – Попробуй, тебе понравится.

Ольга смотрела на куропатку, окруженную россыпью рыжей морошки.

– Моченая морошка, – пробормотала она.

– Нет, свежая, – сказал Куропач. – Пробуй...

Она не пробовала, она ела. Голова от еды становилась легкой. Компания друга детства казалась все более необременительной. Тоску по Северу, которая подстерегала ее на пороге чума, вытеснила радостная надежда – скоро она снова будет там. Но уже в другом качестве.

– Куропач, а если я вернусь? Что бы ты сказал на это? – Она внимательно смотрела на него.

Он молча изучал ее лицо. Куропач мог ничего не говорить, она читала по его глазам, губам.

– Я буду ждать, – сказал он.

Ольга почувствовала неловкость, как будто затеяла нечестную игру. Но не она же ее начала первая? Она не виновата, что Куропач с самого детства смотрел на нее вот так?

Все дело в том, что она не могла смотреть на него так же...

– Ты еще не женился? – нарочито бодрым голосом спросила она.

– Нет, – сказал он. – Не женился.

– Но почему? У тебя все так хорошо складывается. Такие успехи, по тебе видно...

– Помолчи, Такутка, – попросил он. – Лучше послушай.

– Слушаю. – Ольга выпрямилась, положила вилку на стол.

– Я хочу, чтобы моей женой была девушка с волосами цвета морошки.

– Рыжая! – не удержалась Ольга. Она почувствовала, как напряжение отпустило ее. Но... его место тотчас заняла печаль.

Куропач поднял руку и провел ею по Ольгиным волосам. Она не отстранилась. Он говорит не о ней, и это хорошо.

– Она не рыжая, у нее цвет волос неспелой морошки. Он схож с цветом летнего песца, если мало света... Я знаю такую...

– Послушай, а ты сам не хочешь на Большую Землю? – быстро спросила она, чтобы пресечь его намеки.

– Большая Земля сама к нам пришла. Зачем надевать чужой малахай?

– В точку, – сказала она. – Это правда. Ты умный, Куропач. Про чужой малахай я тоже додумалась, но недавно. А жаль, надо было раньше.

Ольга увидела в его глазах то, чего не видела никогда. Он смотрел на нее не так, как всегда. Вообще-то арктические мужчины не смотрели так на женщин. Это, вдруг пришло ей в голову, взгляд из телевизора.

Когда от куропатки остались только косточки, он сказал:

– Птицы много, но она стала кочевать.

– Кочевать?

– В Арктике теплеет. Куропатка полюбила другие места.

– Не понимаю, – сказала Ольга.

– Я тоже не понимаю, как Куропач может остаться без своей птицы.

– Тогда он станет просто Хансута Вэнго, – засмеялась Ольга.

– Он не станет. Он не хочет.

– Говори толком. – Ольга поморщилась. Она чувствовала себя возбужденной от еды, от рюмки водки, от этого чума, в котором они с Куропачом сидели – и где? На самых подступах к Москве.

– Ты давно видела Крикливую Крачку? – спросил он.

– Кого? – Ольга не поняла. – Какая Крачка? – Она перебирала в голове школьных знакомых, знакомых родителей. Она никого не знала под таким именем. – А кто это?

– А-а, ты уже уехала, когда ей дали это имя...

– Погоди. Неужели ты говоришь о Зое Григорьевне? – Он молчал, но Ольга поняла – о ней. – Я не знала, что у нее такое прозвище. – Она засмеялась. – Придумают же!..

– Она бывает у тебя? – не отступал Куропач.

– Иногда заезжает, – сказала Ольга как можно равнодушнее. Но насторожилась.

Хансута Вэнго продолжал:

– Куропатки перешли на землю, которую она считает своей.

Ольга смотрела на него. Значит, Куропач не с Зоей Григорьевной? Она ничего не говорила об этом. Впрочем, и так ясно, Куропач – ненец, земля атабасков не его... Но туда ушли птицы...

– Твои куропатки замечательные, – защебетала она, отмахиваясь от неприятных мыслей.

– Они должны остаться моими, – тихо сказал он.

– Но я их съела! – дурачилась она. – Куропач, расскажи лучше про жизнь в Хатанге.

– Я сплю и вижу, как мы с тобой снова идем на охоту за поселок...

Он посмотрел на часы, в тот же миг позвонил мобильный.

– Я приеду, – говорил он в трубку. – Какая улица? Не понял. Островитянова? Остров, понял.

Закрыл аппарат, положил в карман и сказал:

– Прости, Такутка, мы должны вернуться в Москву. Но прежде – вот это. – Он сделал неуловимое движение пальцами, Ольга заметила мелькание женских рук. На столе появилось блюдо.

– Что это? – спросила она, улавливая холодноватый запах рыбы. – Икра? Неужели взбитая икра лосося с оленьим молоком?

– Она.

– Как давно я это пробовала, – сказала Ольга. – Даже вкуса не помню. – Но узнала.

– Узнала, – кивнул Куропач.

– Так же, как тебя. С первого взгляда, – добавила Ольга.

Он чуть заметно усмехнулся:

– Но рецепт новый, с европейским вкусом, как говорят.

– Как и ты, – заметила Ольга. – Ты тоже не прежний.

Их вез в Москву тот же водитель, но дорога казалась Ольге другой. Она смотрела в окно машины и видела не Подмосковье, она видела Арктику в самом начале разноцветной осени. Она ехала по ней не на машине, а на мопеде, за спиной у Куропача, только много лет назад.

Она ощущала его запах, его не мог заглушить дезодорант. Но он не дразнил ее, как и прежде.

– Куропач, я рада, что ты снова появился. Ты вернул меня туда, куда мне так хотелось.

Он наклонился к ней, коснулся губами ее уха, за которое она заложила светло-рыжую прядь. Серебряное колечко-серьга качнулась.

– Я тебе позвоню.

Ольга вернулась домой рано, еще было совсем светло. Валентина Яковлевна удивилась:

– Не ожидала. Значит, на самом деле не свидание, а встреча одноклассников. – Взглянув на нее пристально, бабушка сказала: – Ну как? Пошла ли на пользу моя забота?

– Ты про что? – не поняла Ольга.

– Я рассказала тебе о трех категориях мужчин, если помнишь.

– А, ты об этом. – Ольга быстро посмотрела на нее. – Еще как пошла. Если бы не твои странные слова, которые теперь не кажутся странными, я могла бы доставить неприятности Зое Григорьевне. Которых, судя всему, у нее предостаточно.

Валентина Яковлевна кивнула.

– Так было всегда и будет всегда, – словно приговор, отчеканила бабушка.

– Что ты хочешь сказать? – Ольга поморщилась. Ее смущало отношение бабушки к Зое Григорьевне. Всякий раз в ее словах она улавливала насмешку. Совсем легкую, едва заметную, но она была.

– А то, что главная борьба в нашей жизни – это та, которую мы ведем с самими собой.

– Ты прямо как Куропач. Полунамеки, полузагадки, – отозвалась Ольга.

– А он-то тебе какую загадал? – Валентина Яковлевна засветилась от любопытства.

– Если я все правильно сложила, то не в его интересах, чтобы Зоя Григорьевна сделала то, что задумала.

– Ты насчет общины? – спросила Валентина Яковлевна.

– А ты откуда знаешь?

– Да все оттуда. Я все-таки много лет занималась Крайним Севером. Там, среди льдов, мысли не слишком скоро тают...

Ольга засмеялась.

– Ну вот, опять ты в своей манере...

– Ох, Ольга, мы меняемся так медленно...

22

На круглом столе гостиничного номера темнели вещи, белели бирки с номерами лотов.

– Вы только посмотрите, Никита, – не отрывая пылающие пламенем глаза, говорил Владилен Павлович, – на такую малость денег – столько добра!

– Но вы затем и ехали, – заметил Никита.

– Затем я тебя и взял, – в тон ему ответил Мазаев.

– Можно подумать, не вы сами выбирали, что купить.

– Может, и выбирал, да без вас не купил бы. Это я вам честно говорю.

– Например? – Азарт Мазаева заражал.

– Вот он, пример. – Мазаев взял со стола нож. – Меня смутила его неряшливость. Да, если оценивать по нынешним временам, видна неряшливость отделки металла. Посмотрите. – Он снял навершие рукоятки, которая болталась. – Представьте себе, этот металл – серебро. Такое темное, как чугун какой-нибудь. Я внял вашим словам о том, что когда-то серебро было доступнее и дешевле железа.

– Конечно. А этот нож – из тех времен, – сказал Никита.

– Вот! Что я говорил! Что я без вас?! – Он насадил навершие рукоятки на место. – Неплохо, да что неплохо – просто здорово, – бормотал Мазаев.

Никита слышал в его голосе какое-то особенное волнение.

Непохоже, чтобы Владилен Павлович так сильно радовался малым тратам. Сама поездка в бельгийский город Льеж – уже приличные траты. К тому же они не сразу помчались сюда, за сто километров от Брюсселя, а пробежали по столичным антикварным лавочкам. Владилен Павлович ничего там не купил – ни гвоздя, ни спички, как шутил он.

– Все – в Льеже, – с ясной суровостью в голосе усмирял свои желания, а они были.

Никита видел, как Мазаев с трудом, почти с собственной кожей, отлепил руки от миниатюрного пистолета, из которого после выстрела выскакивал острый клинок.

В Льеж они приехали засветло. Никита вышел из поезда первым и сразу почувствовал – этот город не вышел из первозданной старины, а это значит, что вещи, которые в нем, такого же разбора.

Он посмотрел на лицо Мазаева, устремленное вверх, как у охотничьего пса, который берет след.

Таксист отвез их в гостиницу «Меркюр», в самый центр города. Молча поставив вещи, Мазаев достал из кармана куртки карту города, сощурился и стал искать улицу Сент-Жюль. На ней стоял особняк, объявленный к распродаже.

Они провели там весь день.

– Настоящая удача, мой друг. Среди домашнего мусора мы нашли такое...

Он смеялся мелким смешком, Никита не слышал у него такого смеха и посмотрел на Мазаева.

– Я о чем-то не знаю? – спросил он.

– Нет, нет, нет, – троекратно усилил радостное отрицание Владилен Павлович. – Я рад за себя. Она снова пришла ко мне, эта вещь...

– Вы о чем? – спросил Никита, встревоженный голосом Мазаева. – На что похожа ваша вещь?

– Сейчас, сейчас. Удачу мы обставим так, чтобы она на нас не обиделась. – Мазаев метнулся к тумбочке, достал два бокала, бутылку коньяка, которую он купил еще в Брюсселе. – Я знал, – говорил он, – что у нас будет повод.

Никита услышал тихое бульканье жидкости, которое длилось недолго. Мазаев налил по два глотка в каждый стакан.

– За удачу, Никита, за нашу с вами удачу.

Никита молча поднял стакан, но ждал объяснения.

– Мы с вами подходим друг другу. Вы приносите удачу мне, я принесу вам.

Никита хотел сказать, что Мазаев уже принес ему удачу – снял с кочки в половодье. Как принесла удачу Ольга, которая напомнила ему сказку о лягушке, которую он сам читал. Это ведь сказка Эзопа «Лягушка и колодец». Но он забыл.

– Вы, Никита, редкий на сегодня человек. Вы из тех, для кого «карпаччо» не только название блюда, которое придумали итальянцы. Но вы знаете, что это еще имя художника, который как никто другой управлялся с оттенками красного цвета. – Он засмеялся. – А поскольку мясо в карпаччо сырое, только опаленное пламенем, то цвет его – из полотен Карпаччо. Я это тоже знаю, уже второй день. – Он захохотал.

Никита пожал плечами. На самом деле в брюссельском ресторане он предложил съесть карпаччо.

– А теперь я вас удивлю. Смотрите. – Владилен Павлович отступил от стола, наклонился и быстро вынул из сумки что-то, что еще не выложил на стол.

– Вот оно. Точнее – он...

Никита отставил стакан, протянул руку к фигурке на столе. Она была грязновато-серого цвета, с разводами на боку. Животное с большими рогами.

– Это баран, – сказал Никита. – Кость мамонта.

Мазаев согласно тряс головой.

– Я искал его, я уже не думал, – продолжал Мазаев, – что увижу снова. – Он засмеялся, вскинул руку и погладил себя по голому черепу. В этом жесте было столько неподдельной нежности, что Никита ожидал услышать: «Молодец». Он улыбнулся. – Мы с вами, Никита, не хуже моржей. Они вот так же пашут бивнями морское дно, выискивая моллюсков, – смеялся он.

– Моржи? – переспросил Никита, пытаясь представить себе животное из зоопарка. Когда-то он видел большого, грузного, неповоротливого моржа – Наталья Петровна водила его в детстве в зоопарк.

– Видали таких? – продолжал Мазаев. – Люди думают, что моржам нужны клыки для драки. Ха-ха. Они им необходимы для пропитания. Инструмент, так сказать...

– Но почему вы вспомнили о моржах? – не понимал Никита.

– А потому, Никита Тимофеевич, что эта вещица из тех же мест, где моржи пашут морское дно.

– Этот баран?

– Это снежный баран. Точнее, путоранский снежный баран. Он обитает на Таймыре по сей день. – Никита ждал объяснения, и Мазаев не томил его ожиданием. – Я думаю, географию вы знаете.

Никита кивнул:

– Крайний Север, Арктика.

– Именно там.

– Но откуда вы знаете о нем? Вы когда-то видели его? Были на Севере?

– Доводилось, – уклончиво ответил Владилен Павлович. – Как правильно мы поступили, что приехали сюда сами, не польстились торговаться по телефону. Никогда бы не разглядеть из Москвы это сокровище. Давайте-ка, Никита, отметим. – Он поднял свой стакан. – Этот коньячок достоин другой посуды. Но мы уж как-нибудь переживем, верно?

– Мысленно перельем его в хрусталь... – засмеялся Никита.

– Мы сами – хрусталь. – Мазаев поднял бокал.

Они выпили по глотку.

– Насколько я понимаю, – проговорил Никита, – эта фигурка – тотем племени. – Он помолчал. Потом добавил: – Какого-то. Поскольку на Крайнем Севере их немало.

– Вот за это я вас заранее полюбил, Никита Тимофеевич. Гены, знаете ли, молчать не могут.

– Спасибо. Все верно, было бы странно для меня, рожденного среди тотемов, не узнать еще один. – Он усмехнулся.

– Это правда, – согласился Мазаев. – Все, что принесли в ваш дом дедушка и папаша, конечно, тотемы. Приспособленные к новой жизни. Я видел в вашем домашнем шкафу деревянную фигуру Иисуса Христа. У него лицо пермяка из тайги. Понятное дело, что вокруг него строили часовни...

Никита молча кивал.

– Глотнем еще, – предложил Мазаев. – Между прочим, для меня этот вкус – вкус здешней осени. Сухо, терпко, ароматно.

– Вы часто бываете осенью в Европе? – спросил Никита.

– Летом здесь нечего делать. Пустыня – в деловом смысле. Местные на отдыхе, туристы, конечно, добираются до этих мест. Час езды от Брюсселя, сами знаете – поезд делает полторы сотни километров в час. Эх, хотел бы я встретить здесь свою собственную глубокую осень. Но бодливой корове Бог рогов не дает.

Никита засмеялся.

– Вы знаете такие выражения?

– А вы думаете, Никита, я свалился со Спасской башни Кремля? – Он хохотнул. – Я из вологодской деревни. Там я в свое время понял, что деревенские чердаки могут озолотить. Заметьте, прадед мой был коробейником; чем он только не торговал. Я довольно скоро уяснил, что не один шарю по чердакам. До меня по ним прошлись писатели и поэты. Хорошо прошерстили, а потом пропели славу старой русской культуре. Все кинулись следом. Тогда я откочевал к Северу. Все дальше, дальше. А потом добрался до самой кромки океана...

– Отсюда ваши познания о моржах и тотемах? – задал вопрос Никита. На самом деле он хотел спросить о другом. Но не посмел.

– А вы как думали? Вы дома изучали прекрасное, – фыркнул он, – а я под небом самого Крайнего Севера. Научился чуять – что брать, а с чем не возиться.

– Скажите, Владилен Павлович, при таком многообразии ваших интересов...

– Лучше скажите, Никита, «вашей всеядности». – Мазаев фыркнул.

Но Никита продолжил:

– Почему вы сегодня не взяли пару дуэльных пистолетов в футляре? Стартовая цена не заоблачная.

– Потому и не взял. При таком эстимейте, с вашего позволения, я усомнился в их первородности. – Он фыркнул. – Со словом «первородный» ассоциируется сами знаете какое: грех. Вот и я не хотел согрешить против денег.

– Вы не имели дело со старинным оружием? – спросил Никита.

– Я не слишком хорошо разбираюсь в нем, так, по мелочам брал кое-что, всякие, как их называли прежде, каверзы. – Он улыбнулся. – Не без пользы, признаюсь. Оружием надо заниматься тридцать лет и три года, чтобы увидеть – крутили винты на пистолете или они сами перекосились от времени. Но я точно знаю, какая прорезь у головки винта начала двадцатого века и какая – девятнадцатого. – Он подмигнул Никите.

– Хотите сказать, на пистолетах вы увидели такие винты?

– Их, – кивнул Мазаев.

– Для чего в таком доме держать подделки? – Никита пожал плечами.

– Бывает, знаете ли, подарки подносят. – Владилен Павлович захихикал. – Выкинуть не жалко, но хлопотно: даритель спросит: «Где мои бесценные пистолеты, которые я тебе подарила в день заключения нашего брака?» – пропищал Мазаев капризным женским голосом. – «Да вот они, дорогая, я пристрелил бы тебя сразу, но не был уверен в мгновенном успехе! – Теперь его голос звучал по-мужски грубо. – Подделка, знаешь ли, дорогая, непредсказуема в деле. Мы убедились в этом на нашем браке».

Никита расхохотался.

– Вам бы сочинительством заниматься.

– Разве я занимаюсь чем-то другим? – Кустики бровей Мазаева колыхнулись. – Я сочиняю себе свою жизнь. Чтобы дни мои пролетели с наивозможнейшим интересом. – Он вздернул подбородок. Помолчал. Потом продолжил: – На самом деле, когда я осмотрел пистолеты, я подумал, что бронза должна была быть другого цвета... по составу. А она сияла, как... как... Как вот эта жидкость в свете лампы. – Он покачал стакан. – Приложимся?

– Охотно, – поддержал Никита.

– А вот эта вещь настоящая. – Мазаев погладил лежащую на столе фигурку. – Баран ты мой драгоценный, толсторог ты мой.

23

Никите было легко с Мазаевым. Рядом с ним он что-то значил, с остальными ощущал себя отодвинутым в сторону. Если не того хуже – задвинутым в угол. На самом деле – что такое его ангар, как не угол жизни?

После ухода Натальи Петровны он никогда не чувствовал себя нужным кому-то.

Мазаев столь неожиданно, но вовремя явился к нему из ниоткуда, вернул его... к себе? Если не вернул, то развернул лицом к себе. В Мазаева он посмотрелся, как в зеркало, и увидел, что он совсем не плох. Владилен Павлович не благодетель, он искал того, кто способен помочь ему превращать вещи в деньги, деньги – в вещи, а те – в еще большие деньги. Никита годился на эту роль.

Ему нравилось бывать у Мазаева в его квартире на юго-западе. Это даже не квартира, а деревенский чердак, только на одиннадцатом этаже блочной башни. Чего здесь только нет! Даже пыль вечности, умилялся хозяин, проводя пальцем по шкатулке из карельской березы.

– Как думаете, Никита, сколько веков пребывает в этом мире баранчик? – отвлек Мазаев от размышлений. Владилен Павлович нежно покачал тотем на ладони. – Мамонт, мамонт... Заметьте, настоящий, не тот, который мешками продают в Интернете. – Он усмехнулся. – Только подставься, словишь верблюжью кость. Сам видал в Тунисе горы верблюжьих костей на придорожном рынке. Бери – не хочу! Незачем грабить музей палеонтологии. А иные умельцы могут сварить кость мамонта из костной муки. Про это я тоже слышал. Итак. – Он быстро переменил тон и повернулся к Никите: – Я оплачу вам консультацию, а после, когда продам то, что мы купили, вы получите свой процент.

– Спасибо, – сказал Никита.

– Ну что, баиньки, серые заиньки? – пропел Мазаев.

– Вы прямо как настоящий Мазай, – усмехнулся Никита, направляясь к шкафу. Он хотел достать пижаму из дорожной сумки.

– Так я и есть дед Мазай. Вы сидели на пенечке, а я вас оттуда снял, Никита вы мой, Тимофеевич.

Никита хмыкнул:

– Мне недавно сказали, что я как лягушка, которая моря не знает. Сидел в колодце, а думал, что в море.

– А вас оттуда вынули, да? Конкурент мой, стало быть. – Мазаев хихикнул.

Никита промолчал, он и так удивил себя – непозволительная, никчемная откровенность. Коньяк виноват.

Он бросил пакет с полосатой пижамой на свою кровать, она стояла у противоположной стены от кровати Мазаева.

– Я понимаю, – услышал он голос оттуда, – деньги, которые я вам плачу, ничто на фоне тех, что у вас в шкафах.

– У меня? У меня нет денег в шкафах, – изумился Никита. – Зачем бы мне сидеть в ангаре?

– Если перевести в деньги то, что в шкафах, – продолжал Мазаев, – каждая вещь обеспечит вам год безбедной жизни. Но есть вещицы, которые позволят путешествовать не так, как мы с вами. – Он обвел рукой скромный номер в гостинице четыре звезды. – Имейте в виду, Никита, – если захотите продать что-то, я первый. Кое на что у меня хватит. – Никита выпрямился и посмотрел на Мазаева. Тот, опершись на локоть, лежа на боку, смотрел на Никиту и продолжал: – Вам хватит до конца дней, и еще останется потомкам.

– Вы знаете, я не женат. К тому же не я один владею всем, что у меня есть... – Он запнулся. – Мать.

– Знаю. Но ваша матушка далеко. А жить надо вам, сегодня, сейчас. Жду не дождусь, когда выйдет ваш срок сидения в ангаре. Вы на самом деле не можете уйти раньше? Плюньте вы на него! Тьфу!

– Я должен выполнить договор.

– Что ж, я уже говорил, мне это нравится. Но если наши дела пойдут хорошо, вам не придется ничего продавать. – Мазаев хитро посмотрел на Никиту.

– В каком смысле? – спросил Никита.

– На барана есть заказчик. Весьма состоятельный. Кто бы мог подумать, что он притаился в самом центре Европы? На его фоне все остальное мусор. Пыль.

– Да бросьте, – попытался остудить его Никита. Если честно, на него не произвел впечатления этот баран. – Конечно, если он обладает особым смыслом для кого-то, то это другое. Вы хотите сказать, что монеты, пепельницы, часы, которые вы купили, не сравнить с ним по ценности?

– Баран – вот главное состояние. А не принять ли нам еще капель по сорок? Я не засну, я слишком возбудился. – Мазаев рывком сел, спустил ноги с кровати. Они были в тонких черных носках, на пальцах светились. Владилен Павлович задумчиво посмотрел на них, пошевелил. Дырок нет, но осталась одна основа – нитки.

– Вы хотите? – спросил Никита.

– Надо. Сердце унять. – Он приложил пальцы к груди, растопырив. Короткие пальцы походили на рачьи щупальца.

Они выпили. Никита чувствовал, как пошла кругами лампа на столе. Он тряхнул головой, пепельные волосы рассыпались.

– Знаете, если бы мне показали вашу фотографию и сказали, что вы сын писателя Алексея Толстого, я бы не удивился, – признался Мазаев.

Никита засмеялся.

– Намекаете на объемность? Да, я толстоват. Всегда был рыхлым ребенком.

– Вам идет. Во всем облике разлита барственность. Сейчас кости не в моде. – Он поморщился. – Если они не от мамонта.

Оба рассмеялись.

– Вы знаете, чей дом расторговали? – спросил Никита.

– Тайна сия велика. Нам ее знать не дано, – ответил Мазаев.

– Но хочется, – сказал Никита.

– Что ж, есть кое-какой слабый намек... Признаюсь, он был мне сделан. Как будто ведут к этим сокровищам нити и из России тоже.

– Дореволюционной? – спросил Никита. Поморщился. – Я не заметил.

– Правильно, что не заметили. Если все так, как я знаю, нить тонкая, и протянулась она лет двадцать пять назад... А знаете, я кое-что прихватил лично для себя. Сейчас покажу.

Мазаев сорвался с кровати, нырнул в шкаф, порылся в сумке.

– Вот. Аманда Лир. – Он протягивал Никите пластинку. – Вы небось не слыхали про такую певицу. В семидесятые у нее был самый низкий голос на всей мировой эстраде. Редкая женщина, недаром Сальвадор Дали определил ее себе в музы. – Мазаев подмигнул и облизал губы.

– Аманда Лир? Я слышал это имя. Кажется, у отца была пластинка.

– Наверняка. Ваш батюшка был чутким человеком ко всему природному.

– А она откуда? – спросил Никита, вытягиваясь на постели, закидывая руки за голову.

– Француженка, англичанка, индианка и даже русская. В общем – мировая женщина. Я, знаете ли, счастлив, как дитя.

Он спрятал пластинку, упал в кровать и через мгновение всхрапывал не менее низким, чем у Аманды Лир, голосом. Никита улыбнулся и закрыл глаза.

Стоило вспомнить об отце, и он снова подумал о своем странном явлении в этот мир. Ждали не его, а функцию. Родили не его, Никиту, а наследника Дроздова. Сам по себе он не интересовал отца. Для него было главным, чтобы собственные хромосомы залегли в тело сына. С ними, он был убежден, в сыне поселятся его мудрость, мудрость деда. Он верил в мудрость самой природы. Но есть в этом своя правда: он может отличить подлинную вещь от подделки... нюхом. Как дед и отец. Он не изучал искусство народов Крайнего Севера, но не ошибался, в каком веке резал кость мастер.

Никита нравился себе все больше. И его имя – тоже. Кого искал Мазаев? Дроздова. Он не знал, какого качества сам Никита, каковы его знания. Его не смутило, что он сидел в ангаре и сторожил зонты. Опытный Мазаев не сомневался в том, что качества отца и деда есть в сыне.

Он вспомнил сравнение Мазаева – с моржами. Никита не сказал, что читал о них, и эти огромные животные удивили его тем, что плохо видят и плохо слышат. Но обоняние восполняет все. Так и он – большой и толстый – чует то, чего не чуют другие.

Отец хотел, чтобы он стал наследником его дела, дедова дела. Он должен был написать кандидатскую диссертацию. Для этого Никите незачем было сидеть в библиотеке или набивать новые тропы в лесах Урала. Ему нужно было открыть шкафы, вынуть материалы, оставленные в наследство.

Все произошло бы именно так – обыденно, без усилий, как всякий будний день, который начинается с геркулесовой каши, перемежается обедом – щами с мясом, заканчивается макаронами с сыром в ужин. А дальше – член-корреспондент, академик, как отец. Всюду свои – за банкетными столами по случаю очередной победы одни и те же лица.

Кто мог предположить, что так изменится мир? За банкетным столом сидят другие. Никита мог бы усесться рядом, но в другом качестве, с самого края. К нему приезжали, делали предложение с условием: он напишет две кандидатские – за себя и за того, на кого укажут. «У вас, Никита Тимофеевич, – говорили ему, – столько материала. От папаши, от дедушки...» Намекали: откажешься писать параллельно со своей докторской не свою кандидатскую – прокатим твою.

Никита не стал писать ничего. Но имя, оказывается, работало.

Никита заснул под утро. Самолет из Брюсселя улетал днем, они с Мазаевым успели прогуляться по главной площади. Они даже зашли в музей пива.

Никита возвращался в Москву с предчувствием больших перемен. Самых больших в своей жизни.

24

– Послушайте, Валентина Яковлевна, – нарочито официальным тоном начала Ольга. Она увидела, как бабушка насторожилась – знала, что такое обращение означает непростой разговор.

– Слушаю, Ольга Михайловна. – Бабушка свела брови, над которыми она только что поработала. Ольга увидела, что правая забежала выше левой, и если бы не вопрос, который она собиралась задать, непременно поддразнила ее. Не обидно, а любя.

– Скажите мне честно и прямо: мои родители хотели меня? – спросила она и увидела, как левая бровь поднялась и стала вровень с правой. Глаза бабушки остановились на Ольгиных губах.

– Как это?

– Обыкновенно. Они хотели меня? Ребенка? Ты ведь знаешь, правда?

Валентина Яковлевна молчала.

– Хочешь получить честный ответ, – проговорила она, отворачиваясь от Ольги, направляя взгляд за окно. Как будто собиралась увидеть то, что происходило почти три десятка лет назад.

Да, это было в Москве, непохожей на сегодняшнюю, в доме, о котором сегодня сказали бы – барак. Но он был крепкий, трехэтажный, на Калитниковской улице.

В коммунальной квартире, которая растянулась на весь третий этаж, над которым была большая, опять-таки на весь этаж, ванная, где все мылись и стирали белье. То и дело высокий потолок протекал, но к этому привыкли и не смотрели вверх. У Скородумовых было три комнаты, покойный муж перегородил одну большую. Когда дочери исполнилось девятнадцать, в их доме появился такой же юный муж...

– Значит, ты хочешь честный ответ... – Валентина Яковлевна усмехнулась.

– Конечно, мне ведь не тринадцать лет.

– Для тебя это очень важно?

– Да.

– Они сами не знали, хотели они ребенка или нет. Они слышали, – усмехнулась Валентина Яковлевна, – что после того, как люди женятся, у них появляются дети.

– Зачем-то, – фыркнула Ольга.

Валентина Яковлевна не обратила внимания на этот звук, она сказала:

– Хотели ли они тебя в тот конкретный момент? Думаю, что нет.

– У меня тоже такое чувство, – призналась Ольга, – причем давно.

– Откуда оно? – Бабушка удивилась.

– Мне кажется, я что-то помню.

– Не может быть. – Валентина Яковлевна покачала головой, потом внимательно посмотрела на Ольгино лицо. – Я не верю, что человек помнит себя в младенчестве.

– Но откуда у меня всегда было ощущение, что я не такая, как все? Что я не нравлюсь родителям, что я им мешаю, поэтому они все время бросают меня. Значит, меня не за что любить, если они... – Ольга махнула рукой. – Мне все время хотелось куда-то убежать: с Севера – в Москву, из Москвы – на Север. Это же не просто так?

– Ну... может быть, потому что твоих родителей почти не было дома. Ты была больше со мной.

– Я была больше не с тобой, а в госучреждениях, – заявила Ольга.

– Ты о яслях и детском саде? Но то и другое полезно для... социализации личности, – сказала Валентина Яковлевна.

– Ох, педагог ты наш, – с досадой бросила Ольга.

– Ты не согласна?

– Нет.

– Что ж, на самом деле, – вздохнула она, – не всем детям подходят эти заведения. Но когда и как твои родители могли заниматься тобой? Они учились, потом поехали на Крайний Север, чтобы заработать на жизнь, и твою, между прочим...

– Вот и я о том – если бы не было меня, они бы нормально выучились в своем медицинском, не поехали бы на Север. И может быть, родили кого-то еще, если бы мое явление в этот мир не напугало их так сильно.

– Гм... Думаешь, напугало?

– Думаю.

– Что ж, ты подошла к истине слишком близко, моя дорогая внучка. – Валентина Яковлевна улыбнулась, Ольга заметила, как горько сложились губы. Она почувствовала укол в сердце. – Ладно, скажу тебе правду. Да, твое рождение напугало отца. Так сильно, что он... сбежал.

– Вот как? – выдохнула Ольга.

– Ненадолго, – сказала Валентина Яковлевна.

– Рассказывай, – потребовала Ольга.

– В самом начале у каждой пары бывают проблемы. У твоих родителей – тоже. Господи, им было-то – матери двадцать лет, отцу двадцать два. Девочка и мальчик. Когда отец увидел тебя, красную, орущую во весь беззубый рот, страх пересилил все остальные чувства. А как на большинство из нас действует страх? Одинаково – бежать. Наш юный муж сказал твоей матери, что уедет по делам. Сочинил на ходу. Но твоя чуткая матушка заявила: если уедешь, то навсегда.

– Он уехал? – пробормотала Ольга. – Надо же.

– Да, твой отец уехал. Но вернулся месяца через два. Она не хотела принимать его, но я объяснила своей неопытной дочери, что с мужчинами такое случается. Ему на самом деле было страшно. Сначала он боялся, что его тоненькая хорошенькая жена навсегда останется беременной. А потом появилась ты – такая противная. Знаешь, в молодости время течет медленней, чем с годами.

– Мне кажется, я все помню, – сказала Ольга. – Отец боялся брать меня на руки.

Бабушка отмахнулась, засмеялась.

– Не выдумывай. Я повторяю тебе: не верю, что дети помнят себя в младенчестве.

– Значит, – сказала Ольга, – я понимаю так: нельзя заводить детей, пока ты точно не знаешь, что хочешь этого. Не привязать себя к жизни с помощью ребенка, не рожать его, потому что так делают все. Иначе с ним будет то же, что со мной: треть жизни мучиться сомнениями – кто ты и зачем ты?

– Треть жизни? – удивилась Валентина Яковлевна.

– А сколько, ты думаешь? Мне почти тридцать лет, а я только сейчас начинаю понимать, поняла, что я нужна... самой себе.

Валентина Яковлевна пожала плечами.

– То, что ты говоришь, вполне разумно. Я тоже считаю, что взрослые женщины, те, кого прежде называли старородящими – какое дурацкое слово, – самые разумные матери. Они знают, что хотят именно ребенка, а не играют в русскую рулетку, укладываясь в постель с мужчиной: попадет – не попадет. – Она хмыкнула.

Ольга засмеялась.

– Сама придумала? Очень точно. Только сейчас можно играть почти без страха. Достаточно средств, чтобы играть на выигрыш, какой сама себе наметишь.

– Но имей в виду, все эти средства иногда стреляют в другое место...

– В голову, да?

– И в нее тоже.

– Спасибо, я все поняла.

– Ты довольна? Ты это хотела услышать? – спросила бабушка.

– Да. Я не знала, но чувствовала...

Она не сказала больше ничего Валентине Яковлевне, но снова подумала, как проницательна Надя. Нет, она не завидовала ей – можно ли завидовать тому, что ее родители ждали, любили ее и передали эту способность ей?

– Что ж, благодарю вас, Валентина Яковлевна. – Ольга церемонно поклонилась. – Спасибо за откровенность. А теперь мне надо ехать, – сказала она.

Ольга шагнула к столу, быстро выключила компьютер. Посмотрела на часы – половина шестого.

– Куда это? – удивилась Валентина Яковлевна.

– Дела, – уклончиво ответила Ольга.

– Зонт не забудь, смотри, небо какое.

– У меня в машине валяется старенький, – отмахнулась Ольга. Она кинула в сумку бумажник, ключи от квартиры и от машины и вышла.

Она давно собиралась это сделать, сразу после отъезда Зои Григорьевны. Но мыльные дела, которые пошли не так, как должно, отвлекли. Наконец Ольга нашла в Интернете адрес «Милого дождика». Теперь, когда ясно, что Куропач и его люди хотят заполучить землю, на которую претендует Зоя Григорьевна, она больше не могла откладывать встречу с Барчуком. От того, выиграет ли Зоя Григорьевна, зависит ее собственное возвращение в Арктику.

Ольга ехала на север Москвы из Измайлова, толкалась в пробках в Сокольниках, тряслась на трамвайных путях на Краснобогатырской. Эти препятствия для нее ничто на фоне тех, которые могут возникнуть, если Барчук откажется помочь.

А почему он, собственно, должен ей помогать?

Но что-то обещало – не просто поможет, он найдет тотем.

Никогда до сих пор она не встречала мужчину, похожего на него. Такого большого, но которого хотелось... приласкать, как мальчика. Она усмехнулась. Ага, достать ему лягушку из колодца...

Никогда прежде не думала она о ком-то каждый день, причем с нежностью, которая удивляла ее. Вспоминая зеленые шорты с каплями воды из колодезного ведра, его круглые глаза, устремленные на лягушку, и ее – в ответ, она чувствовала незнакомую сладость во всем теле. Как будто все тело, а не только губы улыбались.

Воспоминания о нем стали для нее постоянной игрой, забавой. Она не смотрела сериалы, у нее был собственный сериал, гораздо более осмысленный, чем все, что она видела. В нем не было гнусных сцен, парадных одежд на героях, если не считать таковыми его зеленые шорты, ее бордовые штаны да лягушкин кафтанчик. Не было стола, за которым жадно жевали люди, неспособные насытиться...

Ольга поморщилась – ну куда лезет этот драный бампер? Слабо поддали? Еще хочет? Она резко взяла в сторону.

– Ремонт не за мой счет, джигит, – проворчала она.

Может быть, не случайно оттягивала встречу с Барчуком в Москве, не признаваясь себе в причине?

А она была, эта причина. Ольга с силой надавила на педаль газа, ее «форд» рванул от светофора с таким рыком, что водитель грузовика покачал головой.

Да, причина была. Она видела Барчука деревенского, но каков он в Москве? Если он другой, а он наверняка другой, то ее кино вполне могло закончиться.

Ольга пересекла Лихоборку, увидела супермаркет с традиционным воплем счастья на стекле: «Мы открылись!» Площадка возле магазина не заставлена машинами – Ольга повернула туда. Мало ли, не будет места возле ангара.

Она вышла из машины. Не успела как следует оглядеться, как посыпался дождь. Да такой крупный, не мельче пшенной крупы, которую бабушка перебирала на кухне перед ее отъездом. Ольга открыла багажник, вынула зонт, потом закрыла машину.

Через тропинку на пустыре направилась к ангару. Сваренный из металлических листов, он походил на разрезанную вдоль большую цистерну. Заметила, что входная дверь открыта. Можно понять, подумала Ольга, сидеть в металле душно.

25

– Здравствуйте, Никита, – сказала она, ступив на порог. – Вы меня помните?

Ольга рассматривала его: такой же, как у колодца, и совершенно другой. На нем были светлые брюки, полосатая рубашка. Она заметила мягкие кожаные мокасины, темно-коричневые, прошитые нитками на тон светлее.

Она увидела, как дернулась его шея, когда окликнула его. Он вскочил – на удивление легко управлял большим телом. А лицо... Оно испугало ее.

Ольга почувствовала, как вздрогнуло тело... Она увидела радость на его лице, она как услышала то, что он приготовился крикнуть: «Смешная! Она еще спрашивает!» В невольном порыве Ольга собралась сделать то, чего никогда не позволяла себе – кинуться на шею.

Но Никита молчал, смотрел на нее, она наблюдала, как он старательно загоняет радость на место, одергивает ее: не время. В его серых глазах она видела, как мгновенная радость уступает другому чувству – удивлению.

Наконец его пухлые губы раскрылись, она услышала:

– Конечно, я вас помню. Вы достали мне лягушку из колодца... Ольга.

– Да-а, – протянула Ольга. – Было такое.

– Надеюсь, – не спеша продолжал он, – спасенное земноводное отравилось к морю. – Усмехнулся. – Она оценила... помощь и признательна.

Никита не уточнил, чья помощь должна быть оценена лягушкой, кому она должна быть признательна. Вам? Мне? Нам?

– Наверняка, – согласилась Ольга.

– Да вы входите, садитесь. – Он указал ей на кресло, в котором только что сидел.

Оно было клетчатое.

– Спасибо, – сказала Ольга, села и огляделась.

Заметила столбик пыли, он вился вверх, подсвеченный не одетой в абажур лампочкой. В ангаре горел свет: слишком пасмурно за дверями. Она чувствовала, что Никита наблюдает за ней.

– Как здесь у вас, – пробормотала Ольга, поворачиваясь к нему, – кругом металл... Не душно?

– Нет, – сказал Никита. – Кондиционер. – Он махнул в сторону металлической коробки, привинченной к стене. – Зимой ставлю на обогрев.

– Вы здесь и зимой тоже? – Она с недоверием посмотрела на Никиту.

– Да, зимой тоже. Хотя зимой зонты почти не берут.

– А-а, – протянула она.

– Но я скоро ухожу отсюда, – добавил он, как ей показалось, поспешно.

– Как удачно, что я вас застала. Уходите навсегда? – быстро спросила Ольга.

– Да, – ответил он коротко. – Давайте-ка ваш зонт, он мокрый.

Никита протянул руку к ее зонту, который она то опускала чуть не на пол, то поднимала, с него капало. Ольга протянула зонт. Кто станет спорить, что его надо сушить, если он мокрый, а дождь барабанит по металлу ангара с грохотом новогодних петард?

– Зонт нужно сушить по правилам, – говорил Никита. – Раскрыть, но не до конца. Иначе ткань растянется. Если бы ваш зонт был шелковый, то его вообще не нужно раскрывать. Поставить в уголок и дать ему высохнуть. Кстати, – он поморщился, – вы знаете, что зонт можно стирать?

– Он, по-вашему, грязный? – удивилась Ольга. – Вполне может быть, давно катается в багажнике. На всякий случай. Вот видите, случай выпал. – Она как будто оправдывалась.

– Ну... Он у вас, конечно, в клеточку... – улыбнулся Никита. – Наверное, в белую и красную?

Ольга рассмеялась.

– Наверное, в белую и красную, – повторила она за ним. – А вы как думаете?

– Как думаю, я уже сказал.

– Поняла, – кивнула Ольга.

– Зонты из такой ткани, как ваш, то есть из синтетической, лучше стирать синтетическим порошком. Теплой водой, градусов тридцать. Потом прополоскать, обязательно протереть губкой. Потом раскрыть и сушить на воздухе. – Никита говорил, не глядя на Ольгу, расправляя зонт.

– Вы знаете о зонтах все? – спросила она, когда возникла пауза – Никита не сразу справился со спицей, которая давно норовила вылезти из своего гнезда.

– Все? – Никита задумался. – Нет, об этом, я думаю, все не знают даже китайцы, хотя они их изобрели в одиннадцатом веке до нашей эры.

– Почему же?

– Потому что зонты были вещью царей и вельмож. А знания передаются учеными людьми. У них зонтов могло не быть.

– Значит, цари и вельможи не ученые, да? – тоном упрямого подростка спросила Ольга.

– Эти люди всегда относились к разным категориям. Их знания об окружающем мире и о жизни не совпадают. Точно так же, как сейчас. – Ольга вскинула брови, но промолчала. – Самый первый зонт, как гласит предание, защищал человека от солнца. Он был тяжелый, с длинной ручкой...

– Наподобие пляжного, – заметила она.

– Пожалуй, – согласился Никита.

– Тогда что в нем царственно-вельможного? – спросила Ольга с насмешкой в голосе. Она представила себе трепещущий на ветру полосатый зонт на берегу моря, под которым прошлым летом пряталась от солнца.

– Только то, что он являлся принадлежностью членов королевской семьи и высокопоставленных придворных, – ответил Никита, опуская Ольгин зонт на картонку в углу.

– Понимаю. Но жизнь переменилась, теперь под похожим зонтом сижу самая обычная я... – Ольга собралась услышать смех.

Но Никита сложил руки на груди и продолжал, слова сыпались, но не со скоростью дождевых капель. Похоже, он неторопливый человек.

– После Востока зонт покорил Древнюю Грецию. Затем Рим. Там он утратил свою царственную силу. Стал дамским угодником.

– Когда же его поставили на нынешнее место? Когда он стал прислугой всех и каждого? – Если не можешь остановить поток – вступи в него, вспомнила Ольга чью-то фразу и воспользовалась советом.

– Гораздо позднее. В семнадцатом веке зонт стал расхожим предметом уже во Франции. Он назывался «парасоль», то есть защитник от солнца. Позднее проявился его новый талант – защищать от дождя.

– Дальше – больше, – подхватила Ольга, – сообразительные люди принялись начинять его кто чем, да? Я читала о зонтах стреляющих, колющих, выпускающих ядовитые газы.

– Все так и было, – кивнул Никита.

Ольга поняла, что Никита мог рассказать много чего о зонтах. Похоже, те, кто приезжал к нему в ангар, были нелюбопытны.

Так и было – сотни зонтиков лежали в коробках, пришельцы из разных стран мира, многие из них – с чужими паспортами и под чужим именем. Никита смотрел на такие с жалостью и сочувствием: сделаны на один дождливый день, а их купят, заставят открываться и закрываться изо дня в день в московскую мокрую осень. Их станут бранить, ругать, осыпать проклятиями за то, на что они не способны по своей природе.

В общем, много раз приходил к мысли Никита, люди относятся к вещам так же, как друг к другу. Если кто-то что-то не может, значит, слабак, хотя его родили совсем не для того, чтобы он стал борцом с жизнью или за нее. На самом деле их задача – просто жить изо дня в день, потому что есть день и есть они. Этому учила его Наталья Петровна.

Ольга смотрела на Никиту, ей хотелось понять, о чем он думает. Как странно, такого никогда с ней не было. Наоборот, ей никогда не хотелось узнать, о чем думает, например, Алексей...

– Итак, – сказала Ольга, похлопывая рукой по поручню кресла, – у меня к вам дело.

Никита шагнул к табуретке у стены, поднес к столу и сел напротив Ольги.

– Я не сомневался. Излагайте. – Он не сводил глаз с ее лица.

Как он раньше не заметил, что у нее на кончике носа ямка, наверное, как и он, болела в детстве ветрянкой. У него тоже есть след, но на груди. Он улыбнулся одними глазами.

Когда Ольга закончила говорить, Никита молча смотрел на ее губы. Как бы ему хотелось снисходительно бросить: «Легко». А ее тонкие от природы, не от пинцета, брови радостно взлетели бы: «Я так и думала!»

Но он вздохнул, сцепил руки на столе и сказал:

– Значит, вы хотите, чтобы я помог вам найти тотем атабасков?

Никита не понимал, что с ним. Он почти не слушал, он смотрел на нее. Он улавливал травяной аромат ее туалетной воды, наблюдал, как двигаются руки, которыми она помогала себе объяснить то, что не видела сама. Он понял – она не видела фигурку тотема. Ей о ней рассказывали.

– Да, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы мне помогли. Вы говорили, что разбираетесь в таких вещах. Помните?

– Не отрицаю, – согласился Никита. – Но обычно мне приносят предметы, по ним я делаю заключение. Я не разыскиваю их сам.

– У вас наверняка есть контакты. Вы можете спросить...

– Эта вещь... так важна для вас? – тихо задал вопрос Никита, испытывая внезапную ревность.

Для кого она старается? Но тут же осадил себя – не для него, это точно. Для него Ольга уже постаралась: вынула земноводную тварь из колодца. Не из тех ли она, кто готов заниматься чужими делами, чтобы не думать о своих? Девочка-помогай, с долей яда предположил он.

Видимо, в его лице что-то переменилось, Никита заметил, как Ольга резко выпрямилась, словно ее позвоночник внезапно одеревенел.

– Да, – коротко бросила она. – Важна. Тот, кто хочет получить тотем, готов заплатить за него. Разумную сумму. Вы как посредник получите определенный процент.

– Гм-м-м... – протянул Никита, улыбаясь, тем самым призывая ее расслабиться. – Определенный процент, говорите. – Он расцепил руки, вскинул их и прошелся по лицу снизу вверх, потом по волосам – отцовский жест. Он заметил в ее глазах смех. Спохватился – пригладил волосы. – В чем он будет выражаться, мой процент? – Он оглядел ее так пристально, что сам удивился – прежде не знал за собой такого взгляда.

Никита заметил, как дрогнула ее грудь под полосатой тканью рубашки, обтянувшей ее. Его глаза замерли на ней, потом он оглядел талию, бедра. Она не плотно подкатила к столу в крутящемся кресле, поэтому сидела как на сцене.

Ее глаза метнулись к открытой двери, она сделала вид, что не замечает его разглядывания. Мокрый ветер раскачивал тонкий лист дверной жести в петлях, она тихо стонала.

Наконец Ольга повернулась к нему.

– Ваш процент может быть в рублях. В долларах. В евро, – перечисляла она. Теперь Ольга смотрела ему в глаза. Серьезно.

– Понимаю, – кивнул Никита. – Но должен вам сказать, что я не уловил, на что похожа фигурка, которую вы ищете. Вы можете принести фотографию? Рисунок?

– Мне должны прислать по электронной почте старую фотографию. Но разве я недостаточно точно описала тотем? – удивилась она.

Порыв ветра едва не сорвал дверь с петель, швырнул горсть дождя в крышу.

– Ох, – сказала она, – совсем разошелся. Мне это не нравится. – Она подняла голову, Никита увидел белую тонкую шею.

Ему захотелось провести по ней... подушечками пальцев? «Брось, совсем нет. Языком, если честно...» Он положил ногу на ногу, пытаясь успокоиться. Эта женщина действовала на него непривычно.

– Я могу дать вам большой зонт, – предложил он. – Если она возьмет его, значит, приедет снова, чтобы вернуть.

– У меня есть, спасибо. Все равно придется переждать. Мои «дворники» уже никуда не годятся. Я о машине, – поспешила объяснить Ольга.

– Вы на машине? – Он удивился. – Мне показалось, вы пришли от остановки пешком.

– Я поставила машину возле супермаркета. Не знала, есть ли место возле вашего ангара. – Помолчала, потом сказала: – А вам дождь на руку. Налетят покупатели.

Никита пожал плечами:

– Посмотрим. Но вам придется переждать дождь еще по одной причине.

– По какой? – спросила она, внимательно всматриваясь в его лицо.

Никите показалось, она ждет каких-то слов, особенных. Но если бы она услышала то, что он хотел сказать ей сейчас... Объяснил бы, что он хочет сделать прямо сейчас... Здесь, на жестком старом диване, который стоит за коробками... Она бы подскочила и бросилась под дождь, без зонта...

Поэтому Никита сказал:

– Я должен понять, кто такие эти ваши атабаски. Никогда не слышал.

26

– На Крайнем Севере их немного. – Ольга крутанулась в кресле, подкатила к столу и уперлась в него локтями. – Можно сказать, что и мало. Один род, по крайней мере так считает его... – Она хотела назвать имя Зои Григорьевны, но остереглась. – Самые активные представители так считают, – уклончиво продолжила Ольга. Но тут же осудила себя – зачем сказала, что один род? Легко вычислить. – А может, не один род, два или три. Не знаю точно, – поспешила Ольга запутать след. – Считается, что купец Александр Баранов в самом конце восемнадцатого века привез на Таймыр семью атабасков из Канады. Там есть озеро Атабаска и река с таким же названием. Эти люди принадлежат к группе индейских народов. Они живут сейчас в США и Канаде.

Никита встал из-за стола, подошел к полке с книгами. Взял «Атлас мира», положил перед Ольгой.

– Покажите на карте, где обитают ваши атабаски. На Таймыре, я имею в виду.

Он наклонился над ней, его грудь почти упиралась в ее темя. От Ольги пахло так тонко, так нежно... геранью.

– Вот Путоранское плато. – Ольга взяла со стола шариковую ручку и закрытым концом обвела на карте большое пространство. – Удачные места, там встречаются настоящие оазисы. В долинах довольно мягкий климат, не такой суровый, как на побережье. Полно мест для охоты и рыбалки.

– Интересно... Атабаски строят вигвамы, как их сородичи индейцы, или чумы? – спросил Никита со свойственной ему дотошностью.

– Чумы, – сказала Ольга. – Я думаю, еще и потому, что атабасков прежде записывали ненцами или долганами. Так было проще местным властям. Это теперь...

– Понимаю, взыграло чувство собственной идентичности, – перебил он ее. – Не только у них, – поспешил добавить Никита, не желая вызывать Ольгу на спор.

Но собственная фраза больно царапнула его. Разве он не чувствовал себя много лет кем-то вроде... ну да, атабаска, записанного ненцем? Узнав, кто он на самом деле, чей сын, теперь ищет способ стать Дроздовым не только по фамилии, но по самой сути.

Никита обошел стол, сел напротив Ольги. Он смотрел на ее лицо, слушал славословие Крайнему Северу. Она говорила так, как говорит влюбленная женщина. Если бы она такими словами рассказывала кому-то о нем, подумал Никита и сам себе удивился.

Ни одна женщина до сих пор этого не делала. Даже Наталья Петровна. Боялась сглазить своего ненаглядного Барчука.

– А теперь о животном. Из вашего рассказа я понял, что тотем похож на козла?

– На козла? – Ольга удивилась. – Я же сказала, это баран. Снежный баран.

– Ох, простите. – У него что-то мелькнуло в голове, но ее присутствие, близость: протяни руку через стол – коснешься ее руки, – мешали думать.

Ольга продолжала:

– Я не видела тотем, но я видела барана, живого. О нем говорят, что он очень самостоятельный, терпеть не может посторонних. Ради этого готов взобраться на две тысячи метров над уровнем моря...

– Его можно понять – тебе видно все, а тебя никто не видит, – неожиданно для себя перебил ее Никита.

Ему захотелось услышать, как звучат их голоса на фоне друг друга. Однажды Наталья Петровна сказала, что люди притягиваются друг к другу голосами. Впервые он вспомнил об этом, когда расслышал настоящий голос своей недолгой жены – монотонно-визгливый. Чужой голос. Но тот, что он слышал сейчас, ему нравился. Живой, подвижный, в нем заметна игра. Его собственный голос никогда не был бедным или плоским. Их голоса сочетаются, как никакие другие...

– Этот баран даст фору любому альпинисту – взбирается на кручу без страховки. Он эгоцентрик, не терпит чужую компанию. Только свою, – говорила Ольга.

Никита кивал. Снежный баран ему нравился.

– У него есть второе имя – толсторог, – сообщила Ольга. – И еще – он относится к группе эндемиков Путоранского плато.

– Это значит, нигде больше он не живет. – Никита проявил свои познания. – Ваш баран выделен в отдельный подвид, занесен в Красную книгу?

– Совершенно верно. – Ольгины глаза стали мягче, как у всякого человека, слова которого понятны тому, кто сидит напротив.

– Но разве атабаски жили на самом плато? – спросил Никита. – Почему их тотемом стал снежный баран?

– Предки снежного барана паслись по всей Арктике. Но потом расплодились волки. Мощные рога, гладкие, закрученные спиралью, помогали барану постоять за себя.

– Хорошее оружие, – заметил Никита.

– Да, бараны легко справлялись с волками, но когда тех стало слишком много, они отступили на плато.

Зоя Григорьевна рассказывала Ольге, что ее мать отдала отцу тотем в тот год, когда волки слишком часто нападали на баранов. Он стрелял волков с вертолета. Поэтому ее род не протестовал, не требовал вернуть тотем немедленно.

– К тому же, – говорила Ольга, – на баранов охотились люди из-за рогов. Сами знаете, против человека вообще никакое животное не устоит.

– Я понял, – сказал Никита. – Но почему не сделать копию, если фигурка так важна? Можно найти кость мамонта, хорошего мастера. Есть тысячи способов состарить вещь. – Он усмехнулся. – Однажды мне принесли кувшин, который, как уверяли, пролежал на морском дне близ берегов Италии две тысячи лет. – Он шумно вздохнул. – Мне было жаль разочаровывать человека, но пришлось объяснить способ, с помощью которого итальянцы «добывают» такие вещицы со дна.

– Если бы на тотеме не было одной детали, – вздохнула Ольга, – этих копий наделали бы без нас с вами. – Она поморщилась.

– Но любую деталь... – Никита удивился своей горячности.

Он всегда отрицал даже мысль о подделке. Захотел показаться Ольге... крутым? Ему не нравилось это «слово дня», называл он его по аналогии с «товаром дня», но другое не пришло в голову. Как ни старайся, в ушах застревает словесная пыль.

– Не любую, – сказала Ольга. – На боку барана нанесены очертания родовой земли атабасков. Но что еще важнее – особыми знаками отмечены священные места, где запрещено охотиться, строить, вообще что-то делать на них. Иначе возмездие будет суровым. Зоя Григорьевна говорила, что ее мать отдала тотем отцу еще и для того, чтобы, охотясь, он обходил стороной священные места. – Так что совершить подлог не получится.

Ольга смахнула волосы со лба. Они взвились, просияли в свете лампочки и улеглись на темени. Ему понравилось, как они это сделали.

– Теперь кое-что ясно, – пробормотал Никита. – Похоже, у малых народов Севера стадия патриархально-родового строя затянулась на века.

– Атабаски хотят закрепить за собой родовую землю сейчас, – говорила Ольга, – тогда потом ее будет трудно отнять. Даже если отношение к коренным народам Севера переменится, – объяснила она.

– Вы так любите Арктику? – тихо спросил Никита. В его голосе звучало что-то похожее на зависть. – Вы там жили?

– Да, я там жила. Оказалось, что я без нее не могу жить, – призналась она.

– Завидую, – отозвался Никита.

Она спросила:

– Кому?

– Вам, – быстро ответил он.

На самом-то деле он завидовал Арктике. Ольга не может жить без Арктики.

– Я поняла, что в жизни нет случайных встреч. Мы привлекаем к себе не тех, кого хотим, а тех, кто похож на нас. Моя встреча с Крайним Севером из этой серии.

– Вы хотите сказать, что вы такая же холодная, как Арктика? – Никита не отрывал глаз от ее губ.

Ольга усмехнулась, не ответила. С какой стати обсуждать себя с ним? Она отвернулась и посмотрела в открытую дверь ангара.

– Все еще идет, – вздохнула она. – Я вас не утомила?

– Нет, – быстро ответил Никита. – Ничуть. Мне интересно.

– Знаете, я думала, что можно найти фигурку по аукционным каталогам.

– Шансы невероятно малы, – сказал он. – Иногда на аукционы выставляют содержимое какого-нибудь богатого дома или замка. В таком случае вы не найдете ее в каталоге.

Ольга поморщилась:

– Я полистала кое-что, погуляла по Интернету, но это не мое поле. – Она покачала головой. – Я не читаю по-английски, у меня немецкий. Там какие-то странные цены, кроме всего прочего.

Она посмотрела на него, сейчас его лицо походило на лицо доброго дядюшки, который готов ответить на такие простые для него вопросы.

– Под каждой вещью в каталоге две цены, это эстимейт. То есть предварительная оценка предмета, – объяснял он. – Ее назначают эксперты аукционного дома, потом согласовывают с хозяином вещи. Обычно торги начинают с суммы на треть ниже минимальной указанной суммы.

Наконец он понял, что крутилось в голове. Ну конечно – фигурка, которой так радовался Мазаев в Льеже, и тотем, который ищет Ольга для кого-то на Крайнем Севере. Это не одно и то же? Он хотел высказать свою мысль вслух, но удержался. Он обнадежит ее, а потом окажется, что ошибся. Тем не менее его настроение переменилось. Он снова увидит Ольгу, это точно, повод будет.

– Все поняла, – кивнула Ольга. – Вы часто бываете на торгах?

– Недавно был, – сказал Никита.

– Но даже если я найду эту вещь в каталоге, пока оформлю визу и разные бумаги, она уйдет.

– Вы можете купить ее по телефону, – заметил он.

– А как?

– Просто, – ответил он. – Оговариваете возможную для вас цену, аукционный дом покупает вам барана по минимальной для вас цене.

– Легко сказать, – вздохнула Ольга.

– Имейте в виду, покупатель должен выплатить премию аукциону, – добавил он.

– Сколько? – быстро спросила она.

– По-разному. От двенадцати до двадцати процентов от так называемой цены молотка. Кроме того, налог на добавленную стоимость по местной ставке. Иногда – ввозную пошлину за предмет, счета за хранение и транспортировку.

– Однако, – фыркнула Ольга. – Хорошо набегает.

– Могу успокоить – налог вам вернут и в Москве. Для этого есть стандартная схема.

– Никита, а могу я попросить вас...

– Можете, – не дослушав, перебил он. – Я знаю, о чем. – Она усмехнулась, внимательно посмотрела на него. – Вы хотите, чтобы я перелистал все каталоги, которые смогу. – Ольга кивнула. – А потом, если тотем обнаружится, купить его для вас и ваших... людей.

– Да, – выдохнула Ольга одно слово.

– Разумеется. Я готов. Но... – Он почувствовал, как кровь забилась в висках. – Одно условие.

– Говорите.

– Вам придется листать каталоги вместе со мной. Согласны сидеть в этом ангаре?

– Конечно, – сказала она. – Я даже могу выдавать зонты вашим клиентам.

– Приятно слышать.

– По-моему, дождь закончился. – Ольга указала на дверь.

Зонтов над головой ни у кого из прохожих не было, но лужи под ногами остались. Глубокие.

– Что ж, скоро начнется время пробок, – согласился Никита. – Пишите ваш телефон, я вам позвоню, как только что-то узнаю. Вот вам мой номер. – Он протянул ей карточку.

Ольга ушла, Никита смотрел ей вслед. Как она сказала – не бывает случайных встреч? Он и сам знает.

К тому же если встреча произошла с помощью лягушки. Эта земноводная тварь не так проста, как кажется. Древние индийцы считали, что весь мир стоит на Великой Лягушке. У древних римлян и греков она была эмблемой богини любви Афродиты.

Что ж, его ждут большие перемены. Они уже начались. Он готов, как вынутая из колодца лягушка, которая о море не знала, узнать о нем все.

О море жизни, конечно.

27

Ольга включила компьютер, чтобы посмотреть почту. С тех пор как она встретилась с Никитой, ей не терпелось получить фотографию путоранского барана. Зоя Григорьевна обещала прислать сразу, как приедет домой, но почему-то медлила.

Не может найти? Или... Ольга почувствовала, как забилась кровь в висках. Или фотография пропала – не без чьей-то помощи, разумеется. Если Зоя Григорьевна сказала, что в нее даже... стреляли, то это означает, что борьба за землю атабасков затеяна всерьез. Теми, с кем работает Куропач, например...

Ольге было нелегко поверить, что люди из ее детства, такие сильные, такие добрые, способны на жесткую схватку... Но, как правильно говорит бабушка, она жила на Севере девочкой, дочерью врачей, без которых ничья жизнь не обойдется. А во взрослой жизни – в этом она уже убедилась – даже краски мира совсем другие.

У Ольги в компьютере было три почтовых ящика, это не прихоть – от Зои Григорьевны, например, письма проходили с трудом. Она говорила, что это «из-за погоды не на Севере, а на сервере». На этот раз Ольга нашла ее письмо в третьем. Фотография была там же.

Зоя Григорьевна писала: «Надеюсь на хорошие новости. Не сомневаюсь, – писала она, – ты найдешь Барчука и уговоришь его».

«Уже нашла, – написала Ольга. – Уже уговорила».

Перечитала написанное и покраснела, словно в эти короткие фразы вложила что-то большее, чем их обыденный смысл. Сердце бухало, как деревенский колокол, созывающий по тревоге.

Ну вот, она получила фотографию, можно позвонить Никите. И снова увидеть его.

Ольга отправила письмо.

Теперь она смотрела на фотографию тотема, но видела не очертания толсторога, даже не карту на его боку.

Она видела глаза Барчука, внимательные, немигающие. Они смотрели на нее. Казалось, этот мужчина увидел в ней что-то, чего не заметил ни Куропач, ни Алексей. И уж, конечно, ни тот, которого она присмотрела в туристическом автобусе.

Она тоже увидела в нем мужчину, какого никогда не видела до сих пор. Как говорила Надя – она найдет своего мужчину, который весь будет принадлежать ей, с головы до пят, а не его половина, пускай даже нижняя?

Ольга засмеялась. Барчук годился, он такой большой, его так много... Целое состояние. Весь – до талии и ниже...

«Брось, – одернула она себя. – Делай что должна», – приказала себе Ольга.

Она подключила лазерный принтер, вложила лист бумаги, похвалила себя за то, что недавно поменяла картридж. Отпечаток получился четкий.

Позвонить Никите прямо сейчас?

Она уже потянулась к мобильнику, но голос бабушки остановил ее.

– Ольга, – услышала она через дверь.

– Я здесь, входи, – позвала ее Ольга, выключая компьютер.

– Как думаешь, кто звонил? – спросила Валентина Яковлевна. По голосу Ольга поняла, что незачем пытаться, все равно не угадает. Но у нее чуть не вырвалось: «Барчук».

Да с какой стати? Даже если бы он позвонил, разве представился бы этим именем?

– Кто же? – спросила Ольга, укладывая отпечаток в прозрачную файловую папку.

– Любовь Борисовна. – Бабушка произнесла имя торжественно-насмешливо.

Ольга быстро повернулась к ней. На память пришел едкий запах, исходивший от испорченного мыла, она поморщилась.

– Почему ты морщишься? – с иронией в голосе спросила Валентина Яковлевна, тоже вздернув нос. – Что такого я сказала? На тебя так действует имя нашей благодетельницы?

– Благо-детельницы? – Ольга разделила слово, чтобы выделить первую часть – «благо».

Бабушка оценила ее прием, улыбнулась:

– Она считает именно так.

– Знаете, уважаемая Валентина Яковлевна, должна вам сказать, что мы с вами не бизнесменки, а мокрые курицы.

– Говори о себе, я не болтаюсь под дождем неизвестно где, – проворчала она.

Ольга поняла – бабушке нестерпимо хотелось узнать, куда она ездила в дождь. Но она не собиралась рассказывать. Пока по крайней мере.

– Я имею в виду, – продолжала, горячась, Ольга, не обращая внимания на замечание Валентины Яковлевны, – мы с тобой навели Савоськину на удачный бизнес, а сами... Согласись, мы работаем на нее.

– Отчасти, – сказала Валентина Яковлевна. – Но без нее мы бы не...

– Разве мы с тобой не созрели для самостоятельного дела? – Она услышала свой голос, в нем сквозила досада. Но разве на Савоськину? На себя. – Если бы я не уезжала на Север, я бы уговорила тебя дать Любови Борисовне отставку. – Ольга поджала губы.

– Так не уезжай, – сказала Валентина Яковлевна ровным голосом.

– Я уже решила. – Ольга махнула рукой.

– Тогда... не гони волну, – отозвалась бабушка и засмеялась. – Так говорит соседский малыш своей матери, когда она начинает его за что-то ругать, – объяснила она.

– Малый отстал, – проворчала Ольга. – Так уже не говорят продвинутые молодые люди. Ладно, говори, чего хочет твоя разлюбезная Любовь Борисовна?

Бабушка улыбалась ярко накрашенными губами.

– Что-что... Хвостом виляет, вот что. Я с ней крепко потолковала.

Можно подумать, фыркнула Ольга, Любовь Борисовна задрожала как лист осиновый.

– У вас, уважаемая бывшая начальница, – вздохнула Ольга, – невероятно завышенная самооценка.

– Представь себе, она испугалась. – Валентина Яковлевна не обратила внимания на Ольгин сарказм.

– Даже по телефону заметила ее бледность? – ехидным голосом спросила Ольга.

– Можешь ерничать сколько угодно, – спокойно продолжала Валентина Яковлевна, – но я предупредила ее: не все мои покровители в могиле. Я так и сказала: покровители – с рокотом, с намеком, что не стану церемониться. А ее новая затея сопрягается с тем местом, где мы с ней служили столько лет.

– Затея? Какая? – спросила Ольга с любопытством, заметив на бабушкином лице хорошо знакомые признаки азарта. Кончик носа дергался, как у любопытного кролика, ноздри шевелились, улавливая новый запах.

– Наша Савоськина открыла профессиональную школу. Что-то вроде бывшего в прежние времена профессионально-технического училища.

Ольга нахмурилась.

– Ты не помнишь, не старайся, – произнесла бабушка. – Я слышала, такие училища хотят возродить – нужны рабочие, а их нет.

– Чему и кого собирается учить наша Любовь Борисовна? – спросила Ольга.

– Мыловаров-экс-клю-зи-вов. – Бабушка выговорила и расхохоталась. – А также менеджеров по продаже результатов их несравненного труда. Пока при школе, где директором ее бывший коллега, а мой – друг-приятель.

– Пересеклись пути, да? Но зачем это ей?

– Все просто. Будущие эксклюзивы будут проходить практику у Савоськиной. Соображаешь?

– Кажется... Учить будет за деньги?

– Конечно.

– Значит, Любовь Борисовна получит рабочую силу даром? – Ольга рассмеялась. – Ученики будут платить за свою учебу и за свою работу у нее!

– А в итоге получат зачет, – насмешливо заметила Валентина Яковлевна.

– Здорово придумано.

Ольга смотрела на бабушку, но та не уходила.

– Ты не все мне сказала, да?

– Не все.

– Какие еще интересные ходы придумала наша мадам?

– Ты угадала. Она придумала еще один. Любовь Борисовна хочет, чтобы ты прочитала ее ученикам лекцию. О мыле.

– Как же, – хмыкнула Ольга. – Штраф заплати и лекцию прочти. Не жирно будет? Мое время тоже что-то стоит.

– Взамен она простит нам штраф, – сообщила бабушка.

– Вот как?

– Она предлагает кое-что еще, – продолжала Валентина Яковлевна.

– Неужели! – насмешливо воскликнула Ольга, пытаясь сообразить, что она слышит в голосе бабушки. Валентина Яковлевна хочет, чтобы она согласилась?

– Савоськина просит тебя подготовить методическое пособие по мылу ручной работы. Она заплатит за него, причем хорошо.

– Неужели рассчитывает получить наши фамильные рецепты? – удивилась Ольга. – Наивная.

– Ни в коем случае, мы на это не пойдем! – Валентина Яковлевна так энергично затрясла головой, что из пышной прически выпала шпилька. Она проследила за ней, чтобы потом поднять. Ольга увидела раньше, наклонилась и подала ей.

– Ни за что, – отчетливо произнесла Ольга. – А ты заметила, что ни разу даже друг другу мы не произнесли все составляющие нашего мыла? Причем не договариваясь об этом.

Бабушка помолчала.

– А ведь правда, как будто нам кто-то запретил...

– Хорошо, – сказала Ольга. – Тебе нужны деньги? – спросила она, хотя сама знала ответ.

– Нужны. – Валентина Яковлевна виновато вздохнула. – Хочу выложить изразцами печку в доме. Я уже нашла мастера в Угличе.

Ольга хотела сказать, что у них есть деньги. Но вспомнила, что на мыле с геранью они здорово пролетели. Не важно, что штраф отменяется, все остальные расходы на испорченное мыло остаются при них.

– Ладно, – сказала Ольга. – Виновата – сдаюсь. Когда лекция?

– Завтра в двенадцать.

– Вот так здорово! А готовиться когда?

– У тебя все лежит в голове, – заявила бабушка.

– Ага, вынь да положь, – фыркнула Ольга. Но тут же повернулась к экрану компьютера. – Все, меня нет, – объявила она.

Бабушка молча вышла, но через несколько минут вернулась, поставила на стол чашку крепкого чая и снова вышла.

Что ж, если Любовь Борисовна хочет, то ее ученики заслушаются. Как сама Ольга когда-то, оказавшись на лекции о мыле в Политехническом музее.

То была особенная лекция, ее читал историк с Урала. Как ему удалось уговорить бабушку на невозможное, Ольга узнала гораздо позже. Оказалось, он автор брошюры, в которой есть имя ее мыловара-прадеда.

Валентина Яковлевна, которая никогда не выносила из дома свое мыльное собрание, согласилась показать его. Специалисты оценили ее коллекцию дороже, чем известное собрание американца Альберта Блаустейна – тысяча четыреста фирменных кусков мыла из семидесяти пяти стран. Он уложил их в десять чемоданов, которые держит в подвале дома. Американец путешествовал по свету и отовсюду привозил гостиничное мыло. Тридцать тысяч долларов – минимальная цена.

Но в бабушкиных закромах, кроме фабричного мыла, были старинные образцы мыла ручной работы, сваренные без животных жиров, только на растительных. А также приготовленные на экстрактах морских водорослей. Невероятно полезные, к тому же редкие.

Но к бабушкиной коллекции прилагалось нечто более ценное, чем число кусков, – прописи, по которым варили мыло в прошлом. Если бы она не уезжала на Север, думала Ольга, то обязательно запустила бы линию исторического мыла: мыло Древней Греции, мыло Византии, мыло Древнего Рима. Потом – линию народов мира...

Готовясь к лекции, Ольга ворошила слежавшиеся знания, которые – бабушка права – посыпались безудержно. Нет, не бросит она свой мыльный бизнес даже в Арктике.

В Арктике? Это слово отозвалось неожиданно – легким беспокойством. Но... что там может делать Барчук?

Брось, одернула она себя, он туда не собирается. Не собирается? Тогда, может быть, она должна ему оставить кое-что на память о себе? Например...

Например, сделать фигурку из мыла. Это просто – приготовить форму и залить в нее жидкое мыло. Оно застынет и...

И что получится?

Спросила и удивилась – ответ явился сразу. Но ни за что она не произнесет его вслух даже самой себе.

Время не пришло.

28

Если спрашиваешь у кого-то, не хочет ли он есть, это значит, что сам проголодался. Так думал Никита, спросивший у Мазаева, почему бы ему не открыть антикварный магазин.

На самом деле он сам не отказался бы от маленькой антикварной лавочки.

В такие он заходил за границей. Всякий раз ему хотелось попросить у хозяина или хозяйки: разрешите посидеть вместо вас. Потому что он кожей чувствовал мощную силу Времени, исходившую от вещей; слабосильные вещи проживают свой краткий век и умирают.

Московские антикварные лавки Никита не любил: в них он чувствовал не живую энергию вещей, а страстное желание хозяина получить деньги за вещи мертвые. Копии, подделки, оригинальные предметы, но убитые неумелым ремонтом, силой времени не обладали.

С большим удовольствием Никита ввинчивался в толпу блошиного рынка в Лианозово, на севере Москвы. В вещах, разложенных на газетах и потрескавшихся клеенках, он легко узнавал стоящие. По глазам мужчин и женщин, которые продавали их, легко определял меру страсти, которую они испытывали. В основном глаза горели, как у него, а это значит, они понимали, что на самом деле продают Время. Ржавый гвоздь прошлого века – это не функция. Он знак определенного часа в прошлом. Так же, как стеклянные елочные бусы или фляжка для черного пороха, не важно, что его высыпали из нее лет восемьдесят назад в какой-то день апреля, собираясь на охоту...

На блошиный рынок Никиту привел неспокойный Мазаев. Этот человек казался ему похожим на возвратно-поступательный механизм. Он спешил, торопился, а потому ошибался. Кидался назад, исправлял ошибку, снова куда-то спешил, снова ошибался.

В последнее время Никита чувствовал себя странно. С тех пор как осознал, что в нем должна быть вторая половина, составляющая суть его натуры, он старался растревожить ее. Иногда пугался: а если вторая половина – от отца – умерла или отсохла? Вдруг все, что связано с Дроздовым-старшим, только в шкафу? В виде деревянных идолов. А внутри самого Никиты лишь то, что от Натальи Петровны?

Как человек, внезапно снявший с себя запреты, он старался вести себя иначе. Прежде, сидя в метро, никогда не разглядывал тех, кто напротив. А теперь только тем и занимался.

Никита вошел в вагон, уселся на свободное место, обвел глазами попутчиков. Взгляд замер на девушке. Точнее, девочке, которая старалась казаться взрослой. Никакой краски на лице, очень свежем на фоне остальных лиц. Как будто росла в оранжерее и непонятно почему оказалась здесь. Сломалась машина? Но почему папа не подал такси?

Одета как на картинке. Сапожки из черной мягкой кожи на тонкой шпильке, от края голенища и до края темно-серой юбочки ноги с нежными коленками. В юбочку заправлена блузка цвета какао с густыми сливками. В открытом вороте – краешек тонкой ключицы. Поверх блузки – черный пиджак в талию. Светлые волосы падали на пиджак. Когда поезд выкатился на поверхность, солнце коснулось волос, они вспыхнули. Цвет персика.

Какая прелестная, любовался он. Хотел бы он, чтобы такая была рядом с ним?

Он не отрывал взгляд от ее лица, глаза под тонкой оправой очков смотрели в ответ. Они были удивительные – не проснувшиеся. Не потому что слишком рано встала – это глаза породистого щенка. Он видел такого на газоне, утром. У него даже шерсть такого цвета, как ее волосы. Никита любовался большой головой, слишком большой для неразвитого щенячьего тела. Да, он тоже не проснулся. Как и она.

Никита перевел взгляд на соседку девочки, потом на другую. Они не старше, но их глаза давно проснулись. Никита перехватывал их взгляды – женщины всегда смотрели на него с интересом. Эти давно проснулись и жадно ощупывали пространство.

Никита снова посмотрел на девушку. Нет, такая не может быть рядом с ним, потому что ленива и нелюбопытна. На коленях она держала картонную сумку с логотипом дорогой фирмы. Она знак того, что не носит дешевые вещи. Но для чего объявлять всему миру, читающему по-английски, что ее исподнее тоже стоит больших денег! Никита поморщился. Мелкие буквы на сумке сообщали: «Нижнее белье». Ну вот, взяла и все испортила, глупая.

Никита отвернулся от нее. Ему хотелось смеяться. В какие игры играешь, Дроздов-младший?..

Потом он натолкнулся на взгляд немолодой женщиной. Она следила за ним? Скорее всего это заметно по губам, они сложились в полуулыбке – люди в метро не улыбаются ни с того ни с сего. Женщина быстро отвернулась, уставилась на рекламный плакат, который обещал научить всех и каждого зарабатывать на фондовой бирже.

Никита знал, сейчас она снова повернется, он уже привстал с места, как будто Наталья Петровна прошептала ему на ухо: «Никита, уступи...»

Женщина повернулась, вскинула брови, как будто ей сообщили, что ее акции мгновенно поднялись в цене. Но потом сошлись вместе – сейчас уступают место только очень старым или очень больным.

Никита догадался и, чтобы успокоить ее, тихо шепнул:

– Я выхожу.

Она засмеялась и также тихо ответила:

– Спасибо.

Никита стоял перед дверью, в темном стекле отражалась сидящая на его месте женщина, на коленях она держала сумку. Из нее торчала голова... щенка.

Обернулся и увидел – не только он, все смотрели на рыжего песика. Он зажал в зубах палочку. Похоже, дама с собачкой гуляла в парке.

Никита снова скользнул по лицам. Только что они были не более живые и теплокровные, чем лица пермских идолов, но, разглядывая щенка, ожили. Он такой настоящий, такой живой, естественный.

Щенок, купаясь во всеобщем внимании, высунул лапу, Никита увидел и ахнул вместе со всеми. Лапы – словно от другой собаки – большие, бело-серые. Капризный по-детски, он уронил палочку. Молодой человек кинулся и поднял, протянул щенку. С какой готовностью он сделал то, чего не делал, может быть, никогда прежде, – услужил ближнему.

А еще заметил Никита: все, кто жевал жвачку, перестали. Значит, если хочешь завоевать чье-то внимание, а то и сердце, приди к нему с собакой? Или... достань лягушку? – Губы сложились в улыбке.

– Она ваша, – сказала ему тогда Ольга, протягивая сачок. – Делайте с ней что хотите.

А он хотел одного: кинуть ее обратно, чтобы Ольга снова вынула ее. Потом еще... Он стоял бы рядом, не отрываясь смотрел на нее... Рассматривал брови, тонкие, коричневые, ее рот, полный и гладкий. Шею, которая едва виднелась над высоким воротом водолазки, обтягивающей круглую грудь. Высокую. Как у Натальи Петровны, к которой он прижимался с нежностью. Утыкался носом.

Ей двадцать семь, он не сомневался. Ему уже было столько, он знает. Возраст легко угадать по словам, которые в обиходе у людей одного возраста.

Между прочим, подумал он, Ольга никогда не вышла бы на улицу с сумкой из-под нижнего белья.

Никита улыбнулся, озадаченный собственной уверенностью и беспричинной гордостью.

Он стоял на эскалаторе, поднимаясь вверх из подземелья, когда в кармане зазвонил мобильный телефон. Звонок был простой, без музыки и смеха. Он не раздражал, но иногда Никита пропускал звонки – к обыденным звукам привыкаешь. Но он ждал звонок.

– Никита, здравствуйте. Это Ольга. – Как будто он мог не узнать! – Я готова привезти фотографию.

– Тогда ко мне домой, – быстро сказал он и покраснел.

– Хорошо. – Она не спорила. – Как я вас найду?

– Элементарно, – ответил он. – Улица Тверская...

– Все поняла, – сказала она. – Буду в восемь.

– Имейте в виду, во дворе машину не поставить.

– Приеду на метро.

Он закрыл крышку телефона и засмеялся. Осмелел, Дроздов. Думаешь, нужен штурм и натиск?

Дома он прошелся по комнатам, пытаясь взглянуть на них сторонним взглядом. Поморщился. Квартира совсем одряхлела. Идолы в шкафу кажутся моложе.

Никита открыл дверцу шкафа, увидел пермских богов. Он сощурился и внезапно решил признать то, в чем в общем-то не сомневался: этот, с лицом, похожим на лицо отца, подделка. Все в порядке, Никита Дроздов, сам знаешь, что отец и дед по своему складу были авантюристы...

Ольга приехала вовремя. Сбросила куртку ему на руки и дернула молнию сумки.

– Погодите, Ольга, отдышитесь, – попытался успокоить ее Никита. Но его собственные руки дрожали.

– Я приехала в лифте. – Она подняла на него серые глаза. – Не бежала по лестнице.

– Пойдемте. – Никита взял ее за руку, как когда-то брала его Наталья Петровна. – В прихожей перегорела лампочка, – придумал он на ходу, чтобы этот жест не показался ей слишком вольным. На самом деле ему нестерпимо захотелось прикоснуться к ней, почувствовать своей ладошкой ее. Не прикасаться пальцами к пальцам, а всей рукой. В таком жесте больше доверия.

Ольга быстро посмотрела на него, но руку не отняла. Ему показалось, или на самом деле она плотнее прижала свою ладонь к его? Почему он не попытался обнять ее? Сегодня этим не удивишь ни одну женщину – подумаешь, обнял. Если бы даже уложил в постель, то не всякую смутил бы. Даже если бы сдернул с нее юбку... Он так делал, он знает...

Но с Ольгой ему хотелось вести себя не так, как с любой женщиной. Она другая. Она оттуда, где все не так... Где даже день и ночь другие, а это значит – люди тоже. Не надо спешить.

Он увидел, как заалела ее щека, обращенная к нему, сильнее вжал свою ладонь в ее. Ольга тихо засмеялась. Потом он отнял свою ладонь, перехватил пальцами запястье. Подушечками пальцев уловил пульс – частый, быстрый. Пальцы медленно поползли вверх по руке, под рукав. Он был широкий, его пальцы добрались до локтевой ямки. Там замерли. Он вжался боком в ее бедро.

Ольга не смотрела на него, но ее нога не отстранялась от его, притиснувшейся к ее ноге, прикрытой тонкой юбкой. Это хорошо, что женщины снова стали носить юбки, подумал он.

– Я покажу вам мой дом, – тихо сказал он. – Покажу все, что в нем есть. Такое, чего нет нигде больше.

– Он у вас как музей? – спросила Ольга полушепотом.

– Ага, – засмеялся Никита. – Я в нем смотритель.

– Как бабушки, которые сидят в музеях? – Ее голос звучал увереннее. – Когда я вхожу в пустой зал, не знаю, здороваться с ними или нет.

– Вы не знаете, как их воспринимать? Как выставочный экземпляр или как живого человека?

– Наверное, – кивнула она.

– Как же вы поступаете? – Ему стало любопытно. Он узнал себя.

– Здороваюсь, если на меня смотрят.

– На вас наверняка смотрят. – Никита поднял руку, убрал с ее щеки светлую прядь, она упала на плечо.

Ольга рассмеялась, но сделала вид, что не обратила внимания на его хозяйский жест.

– Смотрят потому, что все остальное они уже видели, – сказала она.

Никита хотел признаться, что тоже смотрел бы на нее, что готов смотреть всю жизнь. Но это прозвучало бы совсем глупо. Как его детский крик, который он запомнил навсегда: «Мама, не уходи! Останься со мной!» А она все равно уходила...

– Давайте займемся делом, – сказала Ольга. – Я привезла фотографию. Времени очень мало.

– Да вы командир, – усмехнулся Никита. – Можно подумать, вы сами принадлежите к этим атабаскам. Но ваши краски – лицо, волосы, веснушки, наконец. – Никита покачал головой. – Ох, простите, видимо, ваш... близкий человек принадлежит к этому роду.

– Да, – сказала она. – Принадлежит. Я не хочу, чтобы его и его людей лишили земли.

– Но я обещал показать вам кое-что. – Никита подвел Ольгу к шкафу. – Смотрите, это пермские боги. – Опасаясь услышать неловкий вопрос, который задают неспециалисты, Никита поспешил объяснить: – Видите, уважаемый коллега... – Она быстро подняла голову и посмотрела на него – смеется? – Вы историк, я помню. Эти скуластые идолы – пример взаимопроникновения культур – западноевропейской и отечественной. В них соединились языческие традиции: финно-угорские и славянские.

– Идолов нашел ваш отец? – спросила Ольга, рассматривая фигурки.

– Сначала – дед, потом – отец. Дед был первый, кто вынес их из уральской тайги.

– Может быть, они служили чем-то вроде тотемов для местных людей? – спросила Ольга, старательно возвращая Никиту к главной цели, как она уверяла себя, своего появления здесь.

– В общем, да, – согласился Никита.

– Отнять тотем – навлечь беду, – пробормотала Ольга. – Так говорят в Арктике.

– Так говорят? – повторил он.

Но разве он сам не знал? Если разобраться, беда в их роду уже случилась. Он сам ее результат, он пытается выбраться из нее. Но... ему пришла в голову неожиданная мысль: не послана ли ему эта женщина для того, чтобы положить конец бедам рода Дроздовых? Она ищет тотем, чтобы отдать его тем, кому он всегда принадлежал. Как только это случится, у атабасков не будет проблем. Он поможет найти тотем – значит, ему это зачтется?

– Теперь сядем и посмотрим на снежного барана, – настаивала Ольга.

– Пойдемте в кабинет, – предложил Никита. – Сюда, за стол...

Ольга вынула из сумки отпечаток в файловой папке. Осторожно вынула его из прозрачной пленки.

– Вот он, смотрите.

– Очень бледный, – с сожалением заметил Никита.

– Сделан со старой фотографии, – объяснила она.

– Понимаю. Кое-что можно прочитать. Это карта, о которой вы говорили? – спросил он, указывая на тонкие линии, прочертившие бок барана.

– Да. Карта земли атабасков.

– Сравним с географической. – Никита встал, подошел к шкафу и вынул атлас. – Та-ак... – бормотал он, пытаясь понять что-то, что вертелось в уме.

– Вот, – указала Ольга. – Путоранское плато, их земля здесь. – Она водила указательным пальцем по карте, Никита смотрел на ее розовый ноготь. Ему нравились такие ногти у женщин – аккуратные, без кроваво-красного лака.

– Вам не кажется, что в фигурке есть какое-то несоответствие... – пробормотал Никита.

– Чего с чем? – Ольга быстро повернулась к отпечатку.

– Мне кажется, карта на боку барана должна читаться слева направо, от головы к хвосту. Но здесь – наоборот. Она нанесена на другой бок фигурки, что было... неудобно для мастера.

Ольга молчала, стараясь увидеть то, что заметил Никита.

– Погодите... – бормотала она, он чувствовал, что она не понимает.

– Можно подумать, – продолжал он, – этого барана сделал левша.

– Левша! – Ольга схватила Никиту за руку. – Прекрасно! Значит, мы легко отличим оригинал, не польстимся на копию, если она нам даже попадется!

– Почему вы так решили? – теперь не понимал Никита, о чем она.

– Тот, кто ищет тотем, леворук. Его предки, которые вырезали из кости мамонта этого барана, тоже. Леворукость передается из поколения в поколение. Поэтому тотем, который мы найдем с помощью этой фотографии, никто не сможет объявить подделкой.

– Вот как. – Никита взглянул на Ольгу. – Мужчина, который ищет барана, леворук?

– Да, тот, кто ищет тотем, – левша. Только это женщина, – сказала Ольга.

Она почувствовала в его вопросе особенный смысл и следила за лицом Никиты, стараясь угадать, понравился ли ему ее ответ.

Она улыбнулась, она догадалась...

Никита почувствовал, как дыхание успокоилось – «женщина». Значит, Ольга старается ради женщины. Завтра же он поедет к Мазаеву, покажет ему фотографию. Он снова попытался вспомнить фигурку барана, которой так радовался Мазаев. Но перед глазами возникало расплывшееся темное пятно. Видимо, подумал он насмешливо, коньяка в стакане было не так уж мало.

– Я все понял, – сказал он. – Завтра я кое-что выясню.

– Спасибо, – сказала Ольга. Потом неожиданно встала, наклонилась и поцеловала его в щеку.

Никита не мог подняться со стула. Как будто это был не поцелуй, а удар по голове. Ольга подхватила куртку и выскользнула за дверь.

29

Мазаев открыл дверь сразу, Никита усвоил его манеру: повесив трубку домофона, Владилен Павлович припадал к дверному глазку. Никита выходил из лифта, а Мазаев уже выглядывал из двери своей квартиры.

– Входите, Никита. – Хозяин махал рукой, подзывая, а сам отступал внутрь, протягивая руку.

– Здравствуйте. – Никита пожал руку, сбросил куртку, повесил на рога. Он повернулся в открытой двери гостиной, шагнул и замер на пороге. Ковер сверкал нестерпимым блеском. Он зажмурился.

– Только не падайте, не надо. Не дай Бог, приземлитесь на мои сокровища, – тараторил Мазаев. – По стеночке, по стеночке, прямиком к дивану.

Владилен Павлович был в синем тренировочном костюме и клетчатых тапочках.

Никита подчинился, но на диван не сел.

– Опускайте ваше седалище, – ухмыльнулся Владилен Павлович. – Никаких коварных неожиданностей под пледом на сей раз. Клянусь.

Никита сел не без опаски. Глаза забегали по ковру.

– Послушайте. – Он потряс головой, словно освобождаясь от наваждения. – Это же елочные игрушки! – Он поднял глаза на Мазаева, в них, как и в голосе, сквозило недоумение. – Игрушки! – повторил он.

– Разумеется, – хихикнул Мазаев, – но разве я сказал, что вам показывают россыпи рубинов и алмазов? Игрушки – страсть моего детства. Не утоленная до сих пор. Пытаюсь сделать себе приятное.

Никита всматривался в траченое лицо Мазаева, пытаясь увидеть на нем отсвет детства. Самое удивительное – он был, этот отсвет. В улыбке, такой счастливой, какой до сих пор Никита не видел у Мазаева. Казалось, улыбаются не только губы, но даже толстый нос, обвислые щеки, каждая морщинка возле глаз, на переносице, даже на лбу. Улыбались уши, отогнанные назад пухлыми щеками.

– Всю эту компанию вы развесите на одну несчастную елку? – не унимался Никита.

– А вот тут, должен заметить, есть одна толстая тонкость. – Мазаев засмеялся своему каламбуру. Потом шумно вздохнул. – Чем больше у тебя игрушек, тем меньше их на твоей елке. – Никита ждал объяснения. – Да жалко, вот и весь сказ.

Никита пожал плечами. В его детстве было множество елок с игрушками, похожими на эти и непохожими. Он относился к ним равнодушно; единственное, что он помнил, – Деда Мороза с лицом отца. Эту куклу из папье-маше сделали на заказ друзья Дроздова-старшего. Она и сейчас в шкафу, среди самых ценно-бесценных вещей.

– Откуда они... – начал Никита.

Его пальцы покружили над ковром. Ему в глаза смотрели молочница с теленком на руках, повариха в белом колпаке с кружевами. Перехватив его взгляд, Владилен Павлович объяснил:

– Шестидесятые годы, самое начало.

Никита оглядел милые домики в снегу, самолетики из картона, золотые и серебряные звезды и звездочки. Было видно – Мазаев прошелся по ним щеткой и тряпочкой, игрушки сияли и переливались. Как праздник, который придет, хотя и очень не скоро.

– Откуда они? – не мог успокоиться Никита.

– С помойки жизни, я думаю, – фыркнул Мазаев. – Но не я их оттуда вынимал, – торопливо добавил он. – Купил. Скупил все, которые обнаружил на знакомом вам блошином рынке.

– Бусы перепутаны, – заметил Никита.

– За то и куплены, – улыбнулся Мазаев. – Буду разбирать и перевязывать долгими зимними вечерами.

Никита заметил, что веселость голоса, беспредельная улыбка не сочетаются со строгостью в круглых темных глазах. Он только сейчас ее заметил.

– Вас что-то беспокоит? – тихо спросил Никита.

– Какой вы тонкий, – усмехнулся Мазаев. – Беспокоит. Совершенно верно. – Никита молчал. Он уже знал, Мазаеву некому рассказать, кроме него. – Сердце чует... – Он поднял руку и потер левую часть груди и умолк.

– Чует что? – настаивал Никита. Ему передалось волнение Мазаева. Он удивился: обычно его мало интересовали чужие проблемы. Его собственные всегда интересовали тех, кто рядом, незачем было заботиться о том, как их разрешить.

– Этот тип, – он поморщился, – хочет расплачиваться частями за одну несравненную вещицу. Да, именно несравненную. – Он вздохнул. – Но вы знаете, коллекционер на самом деле коллекционирует что? Деньги. Он продаст все, что у него готовы купить. Не из жадности к бумажкам. Другое – они позволяют ему найти то, чего не нашел никто до сих пор... В общем, я согласился, но думаю дать поворот на сто восемьдесят градусов. – Мазаев покачал головой. – С такими замашками... С такими амбициями... Первый транш, может, я и получу. Но все остальные деньги...

– Хотите сказать, за ним стоят другие, они могут... – Никита не закончил фразу, Мазаев перебил его:

– Я навел справки. У меня остались связи с людьми Севера. То, что узнал, сильно охладило. Получать деньги в рассрочку – значит, много месяцев подряд думать о чужих тебе людях, об их благополучии во всех делах, которые не всегда благостны... – Он покачал головой.

– Покупатель хочет растянуть расплату с вами на месяцы? – удивился Никита.

– Сумма, конечно, велика, заманчива. Деньги... – Он поморщился. – Насколько я понимаю, это деньги северного завоза. Слыхали о таком?

– О Северном завозе? Вы имеете в виду, когда на Крайний Север привозят все... все, что надо для жизни?

– Да, Никита, если говорить просто. Там много чего. А главное – денег. Умелые люди проводят платежи на личные нужды под какими-то товарами, но сразу вынуть не могут. У меня есть предчувствие, что выйдет осечка. Времена меняются, а уверенность некоторых в своей ловкости – нет.

– Завоз бывает раз в году? – спросил Никита.

– Вот именно. Но меня уверяют, что есть другие источники. Однако кто побожится, что доступ к деньгам не перекроют в других местах? – Мазаев засмеялся. – Я попытался себя обезопасить, поставил условие: перечислять деньги на банковский счет. Эти мастера могут сами нарисовать купюры.

– Тогда почему они до сих пор не сделали копию того, что покупают у вас? – Никита спросил и поморщился. Что это с ним: привязалось к нему это слово – копия...

– Да кто же им даст оригинал, а? – Мазаев засмеялся.

– Вы не боитесь? – прямо спросил Никита. Он ощутил, как по его спине пробежал холодок.

– Думаете, они у меня украдут вещь?

– Я читал, что каждые три с половиной минуты совершается квартирная кража, – сказал Никита. Глаза Мазаева расширились, он пожалел о своих словах. – Нет, – поспешил он добавить. – Не думаю. Потому что сразу станет ясно, кто...

– В общем, хлопот полон рот, – махнул рукой Владилен Павлович. – Но вы же видели вещь? Этого распрекрасного барана?

Никита замер и уставился на Мазаева. Значит, речь идет о баране? Том самом, который...

– Вы о баране? О снежном баране? – спросил Никита. Он почувствовал, как задрожали руки. О баране, которого он не может упустить!

– Ну да. О том самом, которого мы купили в Льеже. А вы, Никита, о чем подумали? Неужели о молочнице с теленком? – Мазаев заметно успокоился. Он потыкал пальцем в ковер. – Ха-ха-ха!

– Значит, кто-то с Крайнего Севера хочет купить у вас снежного барана? Путоранского снежного барана? Толсторога? – уточнял Никита.

– Вы побледнели, Никита, – заметил Мазаев. – Что-то не так?

– Н-нет, все в порядке. Немного душно. – Он засунул два пальца под воротник рубашки и оттянул его. Как начать, чтобы не получить отказ сразу?

Итак, думал Никита, он пришел показать Мазаеву фотографию, которую ему дала Ольга. Она спросила, как он подумал тогда, из любопытства, где живет его знакомый. Но теперь он ясно вспомнил, как побледнела она, когда услышала название улицы: «Островитянова». Она ничего не добавила, и он выбросил вопрос из головы.

Сейчас он сидел в доме на улице Островитянова. В квартире Мазаева. Нет сомнений, что кто-то наведывался сюда, желая заполучить барана. Но это не знакомая Ольги, а ее конкурент, из тех, кто хочет вытеснить атабасков с их родовой земли.

Никита почувствовал, как взмокла шея под черной водолазкой. Он поднял руку, снова засунул пальцы под воротник, провел ими, пытаясь еще шире растянуть ворот. Но горло сдавило, он расстегнул верхнюю пуговицу.

Так что же теперь?

Он плохо соображал, потому что не спал в эту ночь. Никита лежал в постели, пытаясь отделаться от видений, мучивших и доводивших его до телесного восторга.

Он вспоминал Ольгу. Ее лицо, ее глаза, волосы, руки, талию, ноги. Все, что видел, а то, чего не видел – воображал. У нее невероятно белое тело, думал он, она похожа на Белоснежку, эта женщина из Арктики. Он увидит ее всю, он исследует каждую клеточку ее кожи, он пересчитает все родинки на ее теле. Наталья Петровна говорила, что люди, у которых много родинок, счастливые и живут долго. У него много, на спине, она их сосчитала еще в детстве; Никита запомнил – у него их девятнадцать, больших и маленьких. Но до сих пор он не испытал большого счастья. Наверное, потому, что не встретил Ольгу. А теперь встретил. Она ему нужна, необходима. Значит, тотем, который сейчас в квартире Мазаева, он получит, найдет способ – как.

– Послушайте, – неожиданно твердым голосом сказал Никита. Его сердце грохотало о ребра. – Владилен Павлович, на что вы могли бы поменять фигурку барана? Кроме денег, конечно?

Мазаев уставился на него.

– Вот вопрос так вопрос. – Владилен Павлович внимательно смотрел на Никиту. Глаза его мгновенно переменились, как будто внутри включился свет. – В нем я что-то чувствую, а что – сам не знаю. – Он поджал губы. – Из чего прикажете выбирать?

– Из того, что вы видели, – сказал Никита.

– Где же? – быстро спросил Мазаев.

– У меня. У меня дома. Помните, вы смотрели то, что в шкафах?

Мазаев молча изучал лицо гостя.

30

Владилен Павлович не просто изучал гостя, он пытался проникнуть под его светлую шевелюру. Волосы упали Никите на лоб, они прилипли, Мазаев заметил. Что-то особенное «варилось» там, внутри. Но что?

– Знаете, Никита, – сказал он, – если бы не вы задали мне вопрос, а кто-то другой, я не усомнился бы ни на йоту, что у вас на барана есть свой покупатель. Который даст вам еще больше, чем мне. Но я вас чувствую. У вас на уме что-то другое.

– Да, – сказал он. – Моя собственная жизнь.

– Ох. – Мазаев побледнел. – Неужели так попали?

– Попал, Владилен Павлович, не то слово. Я пропал.

– Вы серьезно?

– Более чем.

– Никакой другой вещью не откупиться? – озабоченно спросил Мазаев.

Никита хмыкнул:

– Откупиться? Нет. Я должен...

– Погодите, молчите. Дайте сообразить... Момент. Сейчас я пошарю по вашим полкам. М-м-м... Нет... это нет. Или... если да, то две за одного барана... Лучше три, чтобы не рисковать...

Никита наблюдал за ним, голова Мазаева, ему казалось, похожа на корпус дорогих швейцарских часов. Ему видно, как качаются маятники, как зацепляются зубчиками крошечные шестеренки, свидетельства неподражаемого мастерства.

– Есть, – сказал он. – Есть одна вещь. – Владилен Павлович наклонил голову, теперь он смотрел на Никиту исподлобья.

– Согласен, – быстро проговорил Никита.

– Вы не знаете, что я у вас попрошу, – усмехнулся Мазаев.

– Все, что попросите. – Никита услышал в своем голосе отчаяние. Оно ему не понравилось, он добавил как можно тверже: – Вы получите все, что скажете.

– А если я скажу, что хочу вашу квартиру? Вы слишком опрометчивы, мой друг. – Мазаев хихикнул. – Недурно переселиться на Тверскую из этих мест, а?

– Я бы сказал «да», – улыбнулся Никита не без облегчения, – но она не только моя, она и моей матери тоже. А она женщина решительная.

– Наслышан, – кивнул Мазаев. – Нет, не бойтесь, я не такой... гм... разбойник. Обмен должен быть из одной сферы. Поэтому... – Мазаев назвал вещь.

Никита вздрогнул. Самая первая находка деда на Урале. Идол, которому нет равных ни в одном музее.

– Согласен, – выдохнул Никита.

– Вы с ума сошли, – тихо проговорил Мазаев.

– Еще нет. Но если не получу барана, сойду. – Он провел рукой по лицу снизу вверх, потом по волосам. Отцовский жест должен был укрепить его намерения и поддержать.

– Да на что он вам сдался? – Мазаев всплеснул руками. – Он на самом деле того не стоит. Тот, кто мне дает за него столько, я говорил вам, дает не свои. Она нужна ему для шантажа. Не сомневаюсь ни единой секундочки! Вам-то зачем?

– Я не могу сказать. – Никита покачал головой.

– Когда сможете, тогда поговорим, – рассердился Мазаев.

– Вы не хотите пермского бога? – спросил Никита. – На самом деле? Вы считаете, он не стоит барана?

– Он стоит больше барана. Но я... опасаюсь вашего бога. – Мазаев вздохнул. – А если отомстит?

– Кто это говорит! – Никита рассмеялся. – Вы! Разве вы верите во что-то, кроме... – Никита осекся. Очень вовремя, потому что слово, которое собиралось выскочить, могло обидеть Мазаева. «Денег», – хотел он сказать.

Мазаев не обратил внимания на заминку, его слишком раззадорила возможность получить вещь, о которой он мечтать не мог.

– Этот идол – дух вашего деда, от которого пошел ваш отец... Потом вы, потом пойдут ваши дети... – Владилен Павлович тряс головой быстро, мелко.

– У меня не будет детей, если я не получу снежного барана, – сказал Никита.

Мазаев открыл рот. Никита увидел, как влажно блеснули фарфоровые зубы.

– Он что, влияет на потенцию? По-моему, сегодня она легко поддерживается другими способами, – хмыкнул он. – Смотрите телевизор, вам покажут.

– У меня нет телевизора, – признался Никита.

– Вот как? Вы меня удивили, впрочем, нет, не сильно.

– А вы меня – очень. Просветите...

– Не по моей части, – фыркнул Мазаев.

– Я не о том, не о потенции, – засмеялся Никита. – Скажите, неужели можно записать покупку барана в денежный документ как горюче-смазочные масла?

Мазаев молча смотрел на него, потом вздохнул.

– И все-таки, Никита, вам пора купить телевизор.

– Я подумаю, – пообещал он.

– Ладно, хватит играть в слова. Я хочу знать все. Иначе вы не получите ничего, – заявил Мазаев. – Говорите наконец, на кой черт вам сдался этот рогатый баран.

Никита сел на диван. Он рассказывал, а Мазаев задумчиво смотрел на него.

– Знаете, Никита, – заговорил он, когда тот умолк, – у меня нет семьи, нет детей. Но вы подошли бы мне как сын.

Никита усмехнулся:

– Спасибо.

– Спасибо? Вы бы хотели быть сыном спекулянта-выжиги? Который всю жизнь что-то продает, перепродает...

– Вы торговец антиквариатом, Владилен Павлович. Сейчас это называется так.

– Благодарю вас. Но мы с вами оба знаем, что это – игра словами. Я делал то же самое в прежние времена, должен заметить, чудом остался ненаказуем.

– Но ведь не были?

– Меня забрал под свое крыло большой армейский начальник, я служил у него в ракетных войсках на Новой Земле. – Он вздохнул. – Вы думаете, я просто так отправился на аукцион в Бельгию? Я следил за коллекцией, которую собрал сам, для него. Да, я имел свой процент. Разумеется. Я многому научился. Потом наши пути разошлись. Его дочь вышла замуж за бельгийца в свое время.

– Значит, дом, в котором была распродажа, имел к ней отношение? – спросил Никита.

Мазаев неопределенно пожал плечами. Мол, не в этом дело.

– Но снежный баран, мне рассказывали, был отдан человеку, которого хотели обречь... – говорил Никита. – Этот охотник погиб в авиакатастрофе. Вертолет разбился, тотем был при нем... Но он исчез.

Мазаев отмахнулся, Никита заметил резкость в его голосе:

– У каждой вещи своя история.

Никита хотел спросить, каким образом фигурка попала в коллекцию начальника. Но Наталья Петровна учила его, что неприлично задавать вопрос, на который человек не хочет отвечать.

Но один вопрос Никита все-таки задал:

– Кто приезжал к вам насчет барана?

– Молодой ненец. Значит, вы хотите вернуть тотем истинным владельцам? – Мазаев внимательно посмотрел на Никиту.

– Да, – сказал Никита.

– Что ж. Мы с вами сойдемся в цене, не сомневаюсь. Как говорят, выбирай себе врагов сам, не жди, когда они появятся.

– Не понял.

– Это я так, себе в назидание, – усмехнулся Мазаев.

– Покажите мне барана. Я хочу кое-что рассмотреть.

Мазаев открыл шкаф, внутри была еще одна дверца, за куклой-невестой.

– Держите.

Теперь Никита смотрел на вещицу иначе. Совсем не так, как в гостиничном номере Льежа. Вот он, едва заметный контур карты. На нем точки – священные места атабасков. Он понимал, что если фигурку делал левша, то читать карту надо справа налево.

Никиту знобило. Ольга получит ее, она не узнает, что он заплатит за нее так дорого. Для него нет ничего дороже ее...

Он выпрямил спину, втянул живот. Надолго его не хватило, спина согнулась, живот выпятился. Надо, надо заняться собой, напомнил он себе.

А это что значит? Каким жаждешь видеть себя, Дроздов? Ты похож на толстого дрозда – дерябу, а хочешь выглядеть изящным певчим? Думаешь, сможешь? У тебя только один путь – Ольга подхватит тотем атабасков, полетит на Крайний Север, а ты устремишься за ней и потеряешь свои килограммы в полете. Он улыбнулся.

– Вы бы еще подумали, Никита Тимофеевич, – заметил Мазаев, принимая фигурку.

Никита кивнул:

– Мне нужно идти, Владилен Павлович.

– Завтра я вам позвоню. Приеду, – пообещал Мазаев.

Никита не мог спать и в эту ночь. Он вспоминал разговор с Мазаевым. Сопоставив то, что узнал от Ольги, с тем, что рассказал Владилен Павлович, он окончательно понял суть интриги.

Территория, на которую претендуют атабаски со своей общиной, так хороша, что за нее стоит бороться. Если священные места не станут известны, значит, трубопровод, дорогу или что там еще можно спрямить, на этом сэкономить деньги, а разницей – воспользоваться...

Никита смотрел на окно, не занавешенное на ночь, новая гостиница слепила огнями. Никита усмехнулся – выходит, что он, сам того не зная, лишит кого-то больших денег? Кого-то из тех, кто жаждет попасть под свет вот таких огней?

Но ему не нужен этот свет, он хочет видеть, как зажгутся глаза той, кому он отдаст фигурку тотема.

31

Ольга слушала Зою Григорьевну, но с трудом верила тому, что слышала.

– Вот как? – Ольга чувствовала, что внутри начинается дрожь. – Я правильно поняла – если с общиной атабасков ничего не получится, вы уедете в Канаду?

– Да, Ольга. Я перевезу туда всех наших. Не сразу, со временем. Там есть община, она готова нас принять.

То, что говорит Зоя Григорьевна, означает – для нее Крайний Север закрыт. Но не это встревожило Ольгу, а неожиданная для нее самой радость. Ей придется остаться в том же городе, в котором живет Никита Дроздов.

Как получилось, что человек, которого она почти не знает, затмил для нее и пестрые краски летней тундры, и рыже-коричневые осенней, белизну зимней, зелень весенней? Сколько раз мысленно она готовилась к полярной ночи с морозами и вьюгами, а после вплывала в нескончаемый полярный день?

Теперь ей хотелось только одного – смотреть на большое белое лицо, ловить на себе взгляд, который она читала так, как не могла прочесть ни разу взгляд мужчины, устремленный на нее. Он раздевал ее, этот взгляд, но ей не было стыдно. Она хотела, чтобы это случилось наяву.

Ольга всегда считала, что она женщина, замороженная севером. Так говорил Алексей. Она не таяла рядом с ним. Более того, она покупала в аптеке специальный гель, чтобы он думал, будто она тает...

Но рядом с Никитой она не узнавала себя: стоило ему коснуться ее руки – она чувствовала удар внизу живота, а следом – то ощущение, для которого ей не нужен никакой гель...

Ей хотелось кинуться к Зое Григорьевне, прижаться к ней и прошептать, как она благодарна... Если ее не будет там, ей незачем ехать на Крайний Север. Как говорила бабушка – не важно, где жить, важно с кем.

– Между прочим, ты тоже сможешь приехать к нам, потом... – продолжала Зоя Григорьевна. – Если сложится все так, как мне... предлагают...

Ольга кивала. Почему она говорит так, словно извиняется перед Ольгой?

Глупый вопрос: Зоя Григорьевна не знает, что переменилось не в ее жизни, а в самой Ольге.

– Вам предлагают? – повторила она за ней.

– Ну... Понимаешь, Ольга. – Зоя Григорьевна засмеялась. Ее смуглое лицо попыталось порозоветь, но не получилось. – Хорошо, я признаюсь. Помнишь, я говорила тебе, что мне сделали предложение...

– Выйти замуж за тамошнего, за канадского атабаска, – быстро сказала Ольга.

– Да. Мне показалось это смешным – в моем-то возрасте, с его-то взрослыми детьми. Но понимаешь, сама жизнь толкает меня на этот путь. Она выпрямилась на стуле. – Ты еще не нашла тотем, а? – Зоя Григорьевна погрозила ей пальцем. – Значит, ты тоже виновата в том, что мне придется выйти замуж за канадского атабаска. В этом случае я смогу подтвердить, что я из этого рода. И всех своих увезу, – повторила она, словно извиняясь за собственную радость.

– Хотите повторить то, что сделал купец Баранов? Только наоборот – он привез атабасков на Таймыр, а вы увезете их оттуда.

Зоя Григорьевна усмехнулась:

– Останусь в истории народа, как и он.

Ольга не знала, что сказать. Потом вдруг выпалила:

– А если бы я все-таки нашла ваш тотем? Что тогда?

Зоя Григорьевна открыла рот, потом закрыла. Засмеялась.

– Ну... Ольга... Тогда... – Голос звучал слегка растерянно.

Ольга смотрела на нее, не понимая. Перед ней сидела какая-то другая женщина. Но какая? Влюбленная, вот какая. Похожая на нее.

Ольга не сводила с нее глаз. Зоя Григорьевна была хороша: подтянутая, свежая, волосы отливали позолотой – подкрасила, макияж – никогда раньше Ольга не замечала за ней такого.

– Вы... не расстроили меня, Зоя Григорьевна. Вы меня настроили, можно сказать. – Ольга усмехнулась.

– На что я тебя настроила? – Она хотела, чтобы Ольга услышала удивление в голосе. Но Ольга уловила иное – эта женщина уже не здесь, не с ней. Она с ним. С тем неизвестным ей атабаском, который ждет на берегу одноименного озера в Канаде. Более того, он готов вместе с ней принять весь ее род с таймырского берега.

– Кто он, Зоя Григорьевна? Расскажите.

Ольга угадала вопрос – влюбленная женщина, сколько бы лет ей ни было, готова говорить о том, кого любит.

– Его зовут Бали. Он ученый-биолог. Мы познакомились с ним давно, когда на Таймыр завезли первых овцебыков – из Канадской Арктики.

– Вы познакомились на Бикаде? – спросила Ольга.

– Да, на этой реке...

– Бикада-Нгуома, – проговорила Ольга. – Мне всегда нравилось это название. Она течет с гор Бырранга – тоже красиво, верно? Эти горы покрыты льдом.

– Да, она течет двумя рукавами, от чего образуется долина, защищенная каменистыми грядами. Внутри получается микроклимат, поэтому животных выпустили туда. Там я проходила практику, когда училась в ветеринарной академии.

– Там встретили своего Бали?

– Тогда он не был моим, – улыбнулась Зоя Григорьевна. – У него была жена, зоолог.

– Тоже из атабасков?

– Нет, она француженка. Я думаю, потому у них все разладилось, – добавила она.

– Этническая несовместимость? – спросила Ольга.

– Примерно. Когда дети выросли – у них трое сыновей, – она уехала во Францию, в Сент-Этьен, маленький городок в середине страны. Она преподает в университете.

– А... что потом?

– Потом он привез на охоту двух биологов. Я работала в администрации, меня к ним приставили – наблюдать за точным исполнением того, что записано в разрешении.

– Ага, чтобы не взяли двух баранов вместо одного, – сказала Ольга.

– Совершенно верно.

– Те, кто вас послал с ними, не думали, что из этого получится, да?

Зоя Григорьевна рассмеялась.

Ольга чувствовала, как теплеет на душе. Все возможно, нужно лишь терпение, чтобы не поспешить, не надеть на себя чужую Судьбу. Примерно так говорила и Надя.

– Дальше! – потребовала Ольга.

– Это было в августе, мы шли по распадку, отыскивая следы баранов.

– Вас жучили комары... – Ольга поморщилась.

– Никакие репелленты не брали. Но канадцы позаботились об одежде, и на мою долю хватило – костюм из очень плотной ткани, накомарник, толстые перчатки.

Ольга слушала Зою Григорьевну, представляла Путоранское плато – гигантскую столешницу из камня. Ее поверхность такая ровная, словно ее тесал какой-нибудь свой, таймырский Микеланджело. Трещины-каньоны рассекали ее, но только для того, чтобы оживить пейзаж – пустить по ним реки и ручьи.

– Несмотря на август, внезапно замело, как будто накатил февраль. Ты знаешь, как бывает. – Она повернулась к Ольге, но было ясно, что она видит не ее. Своего Бали, наверное. – Чтобы не сбиться с пути, держались края каньона. Но к самому краю подходить опасно – легко соскользнуть. Пурга закончилась к рассвету, выглянуло солнце – такая красота...

– Могу себе представить. – Ольга улыбнулась.

– В общем, в тот день Бали взял на скале толсторога, – продолжала Зоя Григорьевна. – Редкий экземпляр. Знаешь, какие рога? Девяносто три сантиметра один, а другой – девяносто. У основания – тридцать пять сантиметров.

– Я помню, вы говорили, что вступили в международный клуб «Сафари». Даже получили какое-то свидетельство... – заметила Ольга.

– Это дело рук Бали. – Зоя Григорьевна кивнула. – Он хотел, чтобы нас связывало что-то еще, кроме симпатии. Знаешь, в нашем возрасте уже нет того физического притяжения, которого было бы достаточно, чтобы броситься друг к другу в объятия через расстояния, через отдельно прожитую жизнь.

– Понимаю, – тихо сказала Ольга.

– Я вступила в клуб. Мы оба получали одинаковые материалы, мы жили на одной волне. Через два года вместе оказались на экологической конференции. Помнишь, я ездила в Данию? Этот тур организовал секретариат коренных народов Арктики, а Бали позаботился, чтобы меня включили в список участников.

– Вы рассказывали, что тогда проехали по всей Европе...

– Берлин, Копенгаген, Брюссель.

– Все произошло... там? – осмелилась спросить Ольга, хотя сама знала – и в Берлине, и в Копенгагене, и в Брюсселе Зоя Григорьевна и Бали были вместе.

Черные брови на смуглом лице вскинулись вверх.

– Послушай, девочка, а ты, похоже, стала взрослой.

– Хотите сказать – я не была?

– Что-то в тебе изменилось... Я не вижу, но чувствую.

– Значит, нет для этого слов, чтобы обозначить перемены, – сказала Ольга. – Поэтому рассказывайте дальше о... себе.

– Мы объясняли людям, – кивнула Зоя Григорьевна, – что значит изменение климата. Заметнее всего глобальное потепление в Арктике. Температура повышается вдвое быстрее, чем в других районах. Это значит – исчезнет трава, которой кормятся дикие олени, изменятся миграционные пути животных. Если полярный лед станет тонким, то невозможно будет ловить морских животных.

– Я писала реферат о воде, когда училась в школе, – вспомнила Ольга. – Если влажный сезон станет длиннее, появятся насекомые, которых никогда не было в Арктике. Они принесут новые болезни. – Она помолчала, потом добавила: – Но вы сами пример того, как меняется климат. Вы изменили климат собственной жизни. Вы... счастливы? – быстро спросила Ольга.

– Да, – коротко ответила Зоя Григорьевна. – Я думала, что для меня самое главное – стать матерью всего рода. Кажется, я готовилась к этому всегда. У атабасков был матриархат. Женщина являлась центром мироздания. Сама природа в наших краях заставляет с уважением относиться к женщинам и детям. Мужская сила вынуждена подчиняться ей, защищать, иначе прервется жизнь. Ты спрашиваешь, нравится ли мне твое нынешнее решение? Да, Ольга. Я хочу сказать и тебе – чем старше становишься, тем делаешься более одинокой.

– Конечно. – Ольга знала, о чем ее предупреждают.

– Но все равно каждому из нас иногда надо побыть одному. У каждого своя норма одиночества. Поэтому рядом с тобой должен быть тот, кто это понимает. Если не совсем понимает – объясни. А если не поймет, такой человек тебе не нужен.

– Бали понимает, верно? – тихо спросила Ольга.

– Да, и я тоже.

– Похоже, вы все здорово продумали, – заметила Ольга.

– Мы с Бали из одного прошлого, поэтому хорошо понимаем, что хотим от настоящего.

– Вы общаетесь на английском?

– Пока. Но я буду учить его язык. Свой-то собственный мы давно утратили.

– Их язык похож на какой-нибудь индейский?

– Да, – сказала Зоя Григорьевна. – Я кое-что уже знаю.

– Ну да, например, я тебя люблю...

Они засмеялись.

– Не смущай меня, Ольга, – попросила Зоя Григорьевна.

– Что ж, – сказала Ольга, чувствуя, что ей нужно хотя бы на минуту остаться одной. Унять сильно бьющееся сердце. Вот так поворот... Она взяла со стола поднос с чашками. – Я сейчас...

– Ох, мне уже пора. – Зоя Григорьевна взглянула на часы. – Вот-вот придет машина. Мне нужно в посольство.

Она вскочила, зажужжали молнии сумки.

– Дела с визой? – угадала Ольга.

– С ней. Бали приготовил бумаги...

Подал голос ее мобильный телефон.

– Все. Дай я тебя обниму, моя девочка. Мы еще поговорим обо всем.

– Скажите, если бы все-таки нашелся баран, кто стал бы во главе общины? – спросила Ольга. Как будто собиралась примериться – подошел бы ей начальник, если бы она приехала в Арктику.

– Если бы нашелся, – повторила Зоя Григорьевна, – тогда бы наши люди остались на своей земле. Во главе общины все равно была бы я. При нынешних способах связи – почему нет? Я бы назначила грамотного менеджера из молодых...

– Все поняла, – сказала Ольга.

32

Едва закрылась дверь за Никитой, как у Мазаева раздался звонок. Чертыхаясь, он пробрался мимо елочных игрушек, опасаясь, что, легкие как пушинки, они взовьются и полетят, поднятые воздушной волной от его резвого тела.

– Слушаю, Мазаев, – с досадой произнес он в трубку.

– Ваша окончательная сумма? – проговорил мужской голос. Мазаев узнал его.

– Ее не будет, – ответил Мазаев.

– Не боитесь потерять вещь?

– Я дома не держу такие вещи, – хмыкнул Мазаев, быстро соображая, что он завтра же отдаст тотем Никите.

– Ваш выбор, Владилен Павлович, – сказал голос. Дальше – гудки.

Мазаев положил трубку, в голове металась одна мысль: куда спрятать тотем? Он допускал, что на самом деле за ним могут прийти. Без него.

Он вошел в кухню, взгляд упал на коробку, в которой лежали сушки с маком. Коробка из-под датского печенья, но не нынешней выделки, а позапрошлого века.

Мазаев быстро вытряхнул оставшиеся сушки в тарелку, которая оказалась под рукой, смахнул маковые зерна, которые заметил на дне, в мойку. Мелкие, как порох, они осели на белой эмали.

Он понес коробку в гостиную, уложил в нее барана. Тотем в ней и лежал прежде, сколько лет – никто не скажет. А потом – в рюкзачок. Гараж, в котором стояла его «девятка», был напротив окон, за деревьями. Он отнесет рюкзак туда, положит на полку. Так будет надежнее.

Не медля, выполнил задуманное. В гараже Владилен Павлович пробыл недолго, довольный собой вернулся, пообедал. Он уже намеревался убрать елочные игрушки, не знал одного – куда их сложить. Хватит ли ваты, чтобы обезопасить хрупкое стекло?

Гул машин внизу насторожил. Обычно тихий двор огласили голоса, Мазаев не разбирал слов, но тревога долетала до одиннадцатого этажа.

Он встал, подошел к окну, припал лбом к стеклу. Внизу краснели крышами две пожарные машины, люди в форме открывали ломиком колодец, просовывали туда брезентовый рукав.

Глаза его расширились, желая охватить плоскую стену пламени, полыхавшую через дорогу. Владилен Павлович почувствовал, что задыхается. Не сразу догадался, что нос расплющился о стекло.

– Мой Бог, – прошептал он. – Мой Бог...

Горел его гараж.

Мазаев чувствовал, как слабеют колени, руки становятся ватными. Такими руками ему ни за что не поднять рюкзак, который он отнес туда. Ах, если бы он не смог его поднять тогда! Но он поднял.

Теперь все – прах. Все – пепел.

Мазаев оперся руками о подоконник, открыл рот и вздохнул. Воздух прошел внутрь, легкие ожили. Он увидел, как отскочил суровый дворовый пес по кличке Хозяин, которому не понравилось рычание шланга. Обычно он спал на теплой крышке колодца.

Владилен Павлович слышал, как хлопают дверцы – приехала «скорая», из нее выскакивают, нет, выюркивают люди. Пришло в голову новое слово, значит, пока еще соображает.

Он смотрел, как била струя воды по племени, но оно не гасло, оно взвивалось вверх, утоньшаясь. Так вьется хвост быка, которого пастух хлещет кнутом.

Сквозь щели в старых рамах в комнату втискивался дым. Ему казалось, он слышит запах паленой кости. Мамонт. Горит мамонт. Горит путоранский баран.

Голова Мазаева безвольно опустилась. Сердце ныло, тоска стиснула его навсегда.

Надо же, пробивалось удивление, а ведь нашел он тотем. Сколько ночей не спал, выстраивая схему поиска...

Владилен Павлович снова поднял голову, посмотрел на гараж. Он не побежит туда, не пойдет, уже незачем. Гараж застрахован, его «девятка» тоже. К тому же у него есть другая машина – японский джип «самурай» – веселый смышленыш, как называл его Мазаев. Он очень ему подходил.

Пламя погасло, серый дым валил с пожарища. Из глаз Мазаева текли слезы, глаза щипало, говорил он себе, от дыма.

Наконец он оттолкнулся от подоконника, пошел в угловую комнату. Сел на диван, откинулся на медвежью шкуру, которая накрывала полстены. Белый медведь с Новой Земли. Владилен Павлович никогда не впускал Никиту в эту комнату – ни к чему соединять его, Мазаева, с Арктикой.

Итак, тотем сгорел. Это значит, что он не только не получит деньги, но и пермского бога тоже.

Голова Владилена Павловича раскалывалась от боли. Он подумал о Никите, который его ждет, он даже пытался дотянуться до телефона, но безуспешно.

А Никита то и дело поглядывал на часы – уже полдень, а звонка от Мазаева нет. Но почему? Он открыл шкаф. Натертый шерстяной тканью до блеска пермский бог стоял на прежнем месте и смотрел на Никиту. Он невольно попятился под этим, как ему показалось, испытующим взглядом. «Ню-ню», как говорил Мазаев, когда хотел выразить особенное отвращение к чему-то.

Что ж, некоторая доля отвращения может возникнуть и у деревянного идола. Может быть, он почувствовал, что Никита меняет его вечность на земную любовь? Такую, к которой стремится каждый, кто не выточен из дерева. Он усмехнулся.

Да, дед нашел его в лесу, принес домой. И, как теперь уже Никита не сомневался, заказал копию. Которая стоит в музее, а идол – вот он. Но все равно он похож на деда.

Может ли он осуждать Дроздова-изначального, как шутливо определил его Никита. А также отца, который наверняка знал о проделке своего предка? Никита много раз спрашивал себя об этом, но не отвечал, отталкивая от себя вопрос. Мысль неправедная и недоказанная. А сколько копий ушло от отца в музеи? Глаз Мазаева остр, неспроста он, окинув взором то, что в шкафу, сказал Никите, что каждая фигурка не один год кормит.

Никита закрыл шкаф. Эта фигурка будет кормить его не год, а всю жизнь. И не чем-то, а любовью.

Он не покупает любовь Ольги, нет. Он доказывает ей свою.

Никита посмотрел на часы – время шло, звонка нет. Сумерки за окном стали синими, а это значит, вот-вот появится Ольга. Он так заманивал ее, так старательно намекал на невероятные для нее новости, что по спине ползли мурашки. Вдруг все сорвется? Но почему? Мазаев никогда так не поступал, а это значит, что-то случилось.

Случилось?

Он позвонил Мазаеву, в телефоне отозвался чужой голос.

– Мазаев плох, – сказал голос. – Он в больнице.

Никита узнал адрес и выскочил из дома.

В это время Мазаев грезил на кровати в отдельной палате, подвешенный к капельницам. «Удар» – так в прежние времена называли инсульт. В «подбитом» мозгу мерещилась белая тундра в полярную ночь, маленький самолет, возникший в небе ниоткуда.

Тот выстрел, непонятно почему происшедший раньше времени, Мазаев помнил. Точно так же, как вечный холод, ожегший его тело, когда он увидел, как сложились крылья вертолета, он упал, как стрекоза, которой обрывал крылья ребенком. Сильный удар в солнечное сплетение отбил все – и память тоже.

Мазаев очнулся в такой же палате, как сейчас. Над ним были глаза тигра, разъяренного до крайности.

– Мазаев, чтоб тебя... – прорычал тигр.

Но через минуту, снова открыв глаза, он увидел лицо командира.

– Ладно, – услышал он. – Обмен товаром. Если твою свободу считать товаром, – пояснил он. – Твоя свобода на ту штуковину, которая, говорят, была у погибшего охотника.

Мазаев не знал, о чем он.

– Твой местный друг знает, спроси, он объяснит. – Командир хмыкнул.

С командиром у старослужащего Мазаева были особые отношения. Он собирал для него тотемы разных племен по всему Крайнему Северу. Мазаев иногда думал – может быть, этот человек надеялся, что чем больше защитников соберет вокруг себя, тем в большей безопасности будут его дела? Которые, вероятно, были слишком рисковыми.

Кто-то сказал командиру, что тотем атабасков возит с собой охотник за волками. Вертолет этот подбил на учении Мазаев.

Владилен Павлович соображал плохо, но понял одно: его, старослужащего, не станут судить за выстрел из «Иглы», которая обычно бьет по цели точнее чем американский «Стингер», если он найдет тотем.

Командир дал ему отпуск, Мазаев проехал по тундре много километров, прежде чем нашел то, что искал. Он запрещал себе вспоминать, как выманил тотем у немолодого ненца.

Но он это сделал. Командир получил то, что хотел. Мазаев работал на него до самого конца службы и несколько лет после.

А теперь Мазаева нашли, к нему приезжал Хансута Вэнго по кличке Куропач. Его послали люди, которым нужен тотем. Куропач – самый младший сын того ненца, у которого Владилен Павлович выманил барана. Его отец много лет назад первым обшарил карманы погибшего охотника. Теперь, похоже, Куропач собирался въехать на путоранском снежном баране на гору денег. Не один, разумеется.

Изумленный Мазаев пытался объяснить ему, что у него нет путоранского барана. Но Хансута сказал, что он знает. Командир, который собирал коллекцию тотемов, давно ушел к верхним людям, а его дочь вышла замуж в Бельгии. Говорят, она распродает коллекцию по мере надобности. Хансута назвал сумму, за которую готовы купить тотем.

Мазаев снова погнался за бараном. Настиг.

Он лежал в палате один, пытаясь сообразить, кто его привез сюда. Ну да, соседка, он сумел доползти до двери и позвонить ей. «Скорая» стояла внизу, это он помнит. Она приехала на пожар. Повезло.

Владилен Павлович смотрел на стену, видел белую тундру. Снег, снег, снег. Торосы. Из-за них – черные глаза. Так смотрит белый медведь...

– Владилен Павлович, не шевелитесь. Укольчик...

Медведь открывал пасть, из нее вырвался удушливый запах лекарства.

Медведь нырнул за торос, снова белизна до рези в глазах.

– Удача, Мазаев, – шептал ему командир. – Ты мне обязан, Мазаев. Будешь моей ищейкой. Ты знаешь, что такое тотемы. Владеть ими – владеть Арктикой... Не только сегодня, всегда. Вот она, настоящая власть над тундрой. Ты меня понимаешь?

– Вы меня понимаете? – говорил мужской голос. – Вы меня слышите?

Мазаев открывал глаза, но веки падали обратно.

– Доктор сказал, что с вами можно говорить.

Мазаев хотел помочь себе руками поднять веки и рассмотреть, кто стоит над ним. Руки дернулись, но замерли в прежней позе, остались лежать вдоль тела.

– Это я, Никита Дроздов.

Теперь он понял, но лучше бы не понимать. Мазаев прикрыл глаза и легонько дернул бровями.

– Все сгорело... – пробормотал он. – Сгорел баран. Был пожар в гараже. Рюкзак, он был в нем...

Мазаев слышал тишину, которая свистела. Разве может тишина свистеть? Не может, значит, Никита Дроздов дышал со свистом.

Губы Мазаева дернулись, но не раскрылись.

– Посетитель, прошу выйти! – Строгий голос медсестры не вызывал желания спорить.

Никита подчинился.

Больничный двор был освещен как днем, часы указывали, что он успеет к семи домой. Но ноги отказывались идти. В кармане зазвенел мобильник.

– Никита, вернитесь, сестра ушла... – Глухой голос Мазаева.

Он вернулся.

– Никита, – тихо сказал он, – могу я попросить вас об одолжении?

– Конечно, говорите.

– Я дам вам ключ от гаража. – Он поморщился. – Какая ерунда, зачем ключ, если все сгорело. В общем, сходите на пепелище, посмотрите, не осталось ли там чего-то.

– Хорошо, – сказал Никита, хотя ему вовсе не хотелось идти туда. Что можно найти после пожара и пожарных? Если даже что-то было, того уж нет. По крайней мере на пепелище.

Он поехал на Островитянова. Пожарных не было, после них остались лужи, которые не обещали высохнуть за ночь.

Он подошел к сторожке, сказал, что хочет осмотреть место пожара – хозяин попросил.

– Между прочим, дознаватели там уже побывали, – сообщил сторож. – Короткое замыкание – вот их вердикт.

– Хозяин просил меня посмотреть, не осталось ли чего.

– Уже ничего, – сказал сторож. – Но кое-что я прибрал. Коробочку из-под печенья. Старинная такая. Наверно, потому и не прогорела. Не нынешний алюминий. Истлела бы, как фольга, если бы нынешний.

– А что в ней? – спросил Никита.

– Не смотрел, как-то неловко.

Никита удивленно посмотрел на мужчину. Странный сторож. На самом деле ничуть не похож на привычного гаражного сторожа. Светлоликий человек с седой бородкой клинышком.

– Я здесь вместо приятеля. – Мужчина уловил удивление на лице Никиты. – Слег с давлением. Мы вместе работали в НИИ.

– Понятно, благодарю вас, – сказал Никита, принимая коробку. – Сколько я вам должен?

– Да за что, батюшка вы мой? Нет-нет. Сожалею, что вашему другу выпало такое несчастье...

– Спасибо.

Никита положил коробку в рюкзак, поехал к Мазаеву.

Мазаев ждал. Он лежал на подушке, изголовье кровати было приподнято.

– Вы знаете, что внутри? – тихо спросил он, его губы стали белее подушки.

– Я не смотрел, Владилен Павлович, – признался Никита.

– Откройте, – попросил он.

Никита открыл.

Он почувствовал, как отяжели руки, словно держал он не коробку с фигуркой, а самого снежного барана.

– Ох, – выдохнул он. – Но почему он...

– Не важно, – сказал Мазаев. – Он ваш.

– Хорошо, – ответил Никита, до конца не веря в удачу. – Вашу вещь я привезу, когда вы вернетесь домой.

– Нет, он ваш. Я не хочу никаких идолов, никаких тотемов. Они приносят одни несчастья, если попадают в руки тех, кому они чужие. Я лежал, анализировал, я все понял.

– Тогда что мне делать с теми фигурками, что в шкафу? – Никита выжидающе смотрел на Мазаева.

– Они не ваши. Они вашего деда и отца. Их нет в этом мире. Все несчастья, которые могли принести, они уже принесли. Они просто деревянные скульптуры. О них я тоже думал. Они утратили жестокую силу. Или не было никаких несчастий? – Глаза Мазаева заблестели.

– Да как же не было? – усмехнулся Никита. Он хотел сказать, что одно из них перед ним. – Может быть, я заплачу вам хотя бы столько, сколько вы отдали за барана в Льеже?

– Принесите мне кефиру на все, – фыркнул Мазаев.

– Сколько бутылок? – спросил Никита, хватаясь за карман, в котором лежал бумажник.

– Две, – ответил Мазаев.

– Не может быть...

– Я платил не за него, а за коробку из-под печенья. Он прятался там...

– За эту? – Никита щелкнул пальцами по коробке.

– Именно так.

Никита не верил.

– Значит, вы узнали его... Вы знали, что это за баран?

– Я сам его заполучил много лет назад... Но это не важно.

– А вы правда хотите кефиру? Я принесу прямо сейчас.

– Нет, не хочу. Но обещайте мне, что нальете бокал шампанского на вашей свадьбе. Ведь она будет, после того как вы отдадите барана? А ваша невеста отдаст его тем, кто должен им владеть по праву...

– Непременно, – тихо сказал Никита.

Никита вышел из палаты и позвонил Ольге.

– Ольга, я вас жду.

33

Ольга заткнула горловину мойки пробкой, впустила горячую воду, добавила жидкости для мытья посуды. Запахло ромашкой. С тех пор как поставили счетчики воды, они с бабушкой себя не узнавали. Они точно знали, сколько стоит кубометр горячей воды и кубометр холодной. А новость, что водоотведение, указанное отдельной строкой в платежной квитанции, – это объем втекшей воды, а потом вытекшей через канализацию, их просто потрясла. Они платили теперь втрое меньше. Более того, азарт толкнул на небывалое – мыть посуду не под струей, а в раковине, потом ополаскивать, тоже в раковине, свежей водой.

«Азарт» не новое слово в ее жизни. Он всегда был при ней. Но расцветал почему-то лишь под влиянием солнечной натуры Зои Григорьевны. Может быть, в ней копится солнце в полярный день? Ага, и солярий добавляет, который она открыла в поселке. Сказала, что без солнца не образуется витамин D, а без него не усваивается кальций.

Ольга выключила свет на кухне, пошла в гостиную. Она села на диван, взяла пульт и, почти не глядя на экран, переключала программы. Люди в телевизоре о чем-то говорили, она не слушала. В ушах стоял голос Зои Григорьевны, такой необыкновенно женский, каким она никогда не говорила прежде.

Зазвонил телефон. Ольга встала, пошла в прихожую.

– Да, – ответила она.

– Ольга, есть кое-что новое. Вы можете приехать?

– В ангар? – спросила она, чувствуя, как подскочило сердце.

– Нет, ко мне домой. Я кое-что хочу вам показать...

– Сейчас приеду.

Ольга посмотрела на часы: девятый час вечера. Но она же не просто так едет к Никите...

Ольга открыла шкаф, обвела взглядом то, что висело в нем. Потом закрыла, надела серые брюки и черный свитер. Ботинки и куртку, которые нашла в прихожей. Повесила сумку через плечо и вышла из дома.

До Тверской доехала быстро: минут за сорок из Измайлова добралась до центра – час пик прошел, стало свободней.

Едва она нажала кнопки домофона, как дверь открылась. Поднялась на третий этаж и увидела, что Никита уже стоит в дверях квартиры.

– Скорее, скорее, – бормотал он.

Она вошла, он не позволил ей снять куртку, взял за плечи и подвел к столу.

– Вот!.. – выдохнул он.

Ольга замерла. На столе, на снежно-белой скатерти, лежала темная фигурка.

– Путоранский баран. Это... он?

Она медленно повернулась к Никите.

– Вы думали, он другой? – спросил он.

– Такой... маленький...

– Точно, не гигант. Но дорого стоит, – заметил Никита.

– Да уж, – согласилась Ольга.

– Вы тоже так думаете?

– Я просто знаю...

Никита тоже знал, но не собирался говорить ей о Мазаеве, о тех неприятностях, которые доставил ему баран. Который должен изменить жизнь атабасков.

Но не только их.

Никита смотрел на нее, глаза Ольги блестели нетерпением и еще чем-то. Какой-то новой решимостью. Он приготовился услышать, что сейчас она объявит, что уезжает на Крайний Север.

Но ее лицо переменилось, она снова посмотрела на барана.

– Простоватый, я бы сказала. – Низко наклонилась над ним, как когда-то над колодцем, чтобы рассмотреть лягушку...

Никита шагнул к ней и, как тогда, едва заметно прижался бедром к ее бедру. Он почувствовал, что она замерла, но не отодвинулась. Только щека порозовела.

Потом Ольга быстро повернулась к Никите и выпалила:

– Зоя Григорьевна выходит замуж за атабаска из Канады. И уезжает туда.

– Вот как? Как же община? – изумился Никита, не до конца осознавая причину странной радости.

Ольга усмехнулась:

– Оказывается, любовь сильнее всего на свете. Никогда бы не подумала. – Она покачала головой.

– Вы не подумали бы так... о любви?

– Да нет, о Зое Григорьевне. Знаете, что она сказала? Что семья – это та же самая община.

– Вы так не считаете? – спросил он.

Она пожала плечами:

– У меня такой семьи не было. Я жила то с бабушкой, то с родителями. А вы?

– У меня тоже нет, – сказал Никита. – Я жил с няней большую часть жизни. Моя собственная семья не состоялась.

– Сейчас такая семья почти у всех. – Ольга махнула рукой. – Все меньше похожа на семью.

– Вам это не нравится? – спросил он.

– Нет, – сказала она. – Уже нет, – добавила Ольга, но не объяснила.

– Так что же – ваша Зоя Григорьевна уезжает, тогда кому теперь нужен этот тотем? – Он кивнул на фигурку на столе.

– Как это – кому? Зоя Григорьевна верна себе. Она собирается руководить общиной из-за океана.

Никита помолчал.

– Но если она будет жить в Канаде, значит, вам незачем ехать на Крайний Север, Ольга? – тихо спросил он.

– Незачем, – согласилась она.

– Я рад.

Она смотрела в его лицо не отрываясь.

– П-правда? – прошептала она.

– Да. Вы... ты сама знаешь. Ты все знаешь с первой встречи. Как и я...

Он протянул руки, обнял ее. Она прижалась к нему так тесно, что не могла дышать.

Зачем ей дышать? Он готов был даже дышать за двоих.

Никита медленно стащил с нее куртку, подвел к оттоманке, старинной работы, она была такая широкая...

Молча они упали на нее, так же молча разделись...

То, что происходило между ней и Никитой, означало – она оттаяла. Как тундра в июле, когда все хлюпает кругом, когда кричат розовые крачки не своим голосом.

То, что было прежде, с Алексеем, – это только действие. Она прочитала, что должна делать, что испытывать. Знала, когда стонать, когда вздыхать. Она даже царапала его спину, как от невероятного возбуждения. На самом деле ничего не чувствовала. Объяснение своим ощущениям тоже нашла: она, Ольга, относится к числу холодных женщин. Алексей не говорил, что она арктическая женщина, она сама сказала ему, и, как бывает, он повторил это за ней. «Ледышка...» – вот как называл он ее. Она думала, что на самом деле замерзла в Арктике навсегда...

Может быть, еще и поэтому ей пришла в голову глупая мысль – завести ребенка без любви к мужчине...

Сейчас ей было жарко. Ей было горячо. И так сладко, что никакой мед не сравнится с этой сладостью. Так вот, внезапно вспомнила она из детства, вот каким медом была намазана дочка тети Ули, на которую летали мужчины, как мухи на мед.

Она тихо засмеялась, Никита оторвался от ее груди, к которой припал как младенец, одними глазами спросил – что не так?

– Щекотно, – снова засмеялась она. Он тоже – вместе с ней.

Ольга всматривалась в высокий потолок с лепниной и не узнавала себя.

– Тебе хорошо? – спросил он, когда она лежала на его плече.

– Да, – сказала Ольга. – Очень.

– Знаешь, я как будто не я... – Он дернул плечом.

– Я тоже. – Она повернулась, уткнулась ему во влажную шею.

– С тобой я не чувствую себя ненужным, отверженным.

– Я тоже, – призналась она.

– Но разве ты чувствовала себя так когда-то? – спросил он.

– Чаще всего. – Она усмехнулась. – Моя подруга Надя, ты ее знаешь, из Храмцово, объяснила, что так чувствуют себя те, которых... не долюбили в детстве. Или вообще не хотели, чтобы они родились. Потом они родили своих детей, они их тоже не долюбили, потом их дети...

– Наши дети положат этому конец, – сказал Никита. – У тебя умная подруга.

– О-о... Не то слово. Надя приезжает в конце недели. Она хочет попасть на концерт в Большой зал консерватории. Церковный хор исполняет сочинения епископа, кажется, Иллариона.

Никита помолчал.

– Послушай, мне пришла в голову замечательная мысль. Почему бы ее мужу не обвенчать нас? В Храмцово? Ты согласна?

– Конечно.

Она уже не видела лепнину на потолке, а только его глаза над собой...

– Я люблю тебя, – выдохнул он.

Ольга удивилась, он прочел ее удивление, замер над ней.

– Правда? – спросила она.

– Ты никогда не слышала таких слов? Даже после такой вот ночи?

– У меня никогда не было такой ночи. Я вообще не думала, что такие слова произносят на самом деле. Не в шутку, не в романах, не в кино.

– Но я люблю тебя. Я знаю это так же точно, как то, что мы сейчас с тобой делаем, – заявил он.

– И что? – Она засмеялась.

– Нет, ты скажи, – пробормотал он, утыкаясь ей в шею.

– Любим друг друга, – прошептала Ольга.

– Ну вот, ты сказала это. Стало быть, говорят, когда любят.

Никита так крепко обнял ее, что Ольга почувствовала биение его сердца, хотя оно было довольно глубоко в большом теле.

Эпилог

– Это тебе, – сказала Ольга. – Подарок. Сегодня, помнишь, какой день?

– Годовщина нашей свадьбы, – сказал Никита. – Что это? – Он принял коробочку, перевязанную белой тонкой ленточкой.

– Я тебе говорила, что хочу попробовать сделать кое-что новое.

– Продвинуть вперед мыловаренное производство, – серьезным тоном сказал он.

– Можешь иронизировать сколько угодно. – Она засмеялась. – Но сначала посмотри.

Никита развязывал бантик на коробке, Ольга наблюдала, как большие пальцы мучаются над маленьким узлом. Но она не кинулась на помощь.

Наконец Никита отбросил ленту, снял крышку.

Он вынул то, что было внутри. Держал двумя пальцами и молчал. Потом поднес поближе к глазам.

– Одна-ако, – протянул он. – Понимаю, это лягушка. Похожа на нашу знакомую. Я не ошибся?

Никита повернул лицо к Ольге.

– Она, – сказала Ольга.

– Но это... Зонт? Лягушка держит зонт? Да еще в черно-белую клеточку? К тому же... белые клеточки – на самом деле белые. Но... из чего это? Неужели из мыла? – Никита поднес фигурку к носу. – Какой запах...

– Узнаешь? – тихо спросила Ольга.

– Сурепка, – сказал Никита. – Так пахло возле колодца, я помню.

– Молодец. – Ольга засмеялась. – Все так. Но отгадаешь ли ты, что это такое на самом деле? – спросила она.

– Ты имеешь в виду, на что намек? – осторожно поинтересовался он. – Понятно на что – на некоторые события в нашем общем прошлом.

– Не только. – Ольга засмеялась. – Эту лягушку я предлагаю назначить тотемом нашего рода. Ты согласен?

Никита быстро посмотрел на жену.

– Я всегда знал, что у меня будет необыкновенная жена. Но чтобы такая лукавая...

– Значит, ты согласен? – Ольга требовала ответ.

– Конечно, согласен, – сказал Никита. Потом, не выпуская из рук фигурку, обнял ее и тихо добавил: – Надеюсь, новые члены нашего рода так же полюбят ее, как мы с тобой.

Он осторожно приложил лягушку к ее животу и тихо спросил:

– Как ты думаешь? Он чувствует, что мы его уже любим? Он понимает, что мы его ждем?

Ольга кивнула:

– Конечно. Он тоже любит нас. Уже любит. Он скоро будет с нами...

Они сидели на высоком крыльце дома в Храмцово, смотрели на колодец. В нем нет лягушки – никогда больше она не перепутает колодец с морем.

Content

Вера Копейко
Лягушка под зонтом

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог