А. Тиранин

Шёл разведчик по войне

С молитвой

о упокоении Михаила, отца моего, блокадника,

Екатерины, матери моей, труженицы тыла;

и о здравии здравствующих и упокоении усопших,

всех, кто в юности и отрочестве прошёл ту страшную войну,

начинаю моё повествование…

Низкие облака сгущают без того немалую предрассветную тьму. Время от времени в ней пытаются пробить брешь вспышки осветительных ракет, но, не достигнув успеха и едва одолев зенит, быстро иссякают, никнут к земле и пожираются тьмой. Да пулемёт, короткими трассирующими очередями, прочерчивают длинные, но недолговечные пунктиры. Мороз несильный, но мозгло, сыростью и холодом протягивает насквозь. Хочется тепла.

Часовой прошёл по окопу к ходу сообщения и тихонько спросил у собрата, переминавшегося возле блиндажа.

— Коль… Никола… на затяжку не найдётся?

— Нет… Говорил уже… — равнодушно отозвался Никола.

В блиндаже лейтенант. Спит сидя, положив голову щекой на вытянутые вдоль столешницы руки. Верхняя, пухлая губа его изогнулась арочкой, нижняя немножко отошла от неё и он сладко посапывает. В такт посапыванию медленными толчками сползает с головы ушанка, открывая свету тусклой, заправленной трансформаторным маслом коптилки, белёсый чуб и редкие конопушки на круглом лице.

Кроме лейтенанта в блиндаже подполковник с артиллерийскими эмблемами. Среднего роста, крепко сбитый, с недлинной, но густой шевелюрой, набегающей от темени на лоб тупым клином, и вытянутыми мысиками от висков. О лице его, широком и продолговатом, можно было бы сказать «ящиком», если б не сглаживал мягких очертаний подбородок.

Подполковник нервничает. Много курит, ходит по блиндажу, часто посматривает на часы. Да иногда, с завистью, на безмятежно спящего лейтенанта. Впрочем, завидовать особенно нечему: умотался воин.

Может быть, время подошло или нервы решил поуспокоить, надевает шапку, поправляет накинутую на плечи шинель.

Лейтенант неведомым образом почувствовал намерение начальства, встрепенулся, помотал головой, по — детски, кулаками, потёр глаза.

— Пора, — подполковник сказал тихо, но чётко и резко, точно подстегнул.

Лейтенант молча кивнул, надел шапку, шинель.

— Проверь, чтоб всё было нормуль. Приступки поставь плотно, чтобы не качались и не скрипели. И чтоб до окончания мероприятия по окопу никаких хождений, — также тихо, но твердо приказал подполковник. И за твёрдостью той слышалось: не будет нормуль, голову откручу, медленно и без наркоза. — Сразу же, как закончим, приступки убери. Лично. Если я по каким — то причинам не смогу убрать.

— Есть! — Покорно внешне и согласно внутренне ответил лейтенант: они делали важное дело, не допускающее промахов и даже малейших огрехов.

— Патроны проверь.

— Проверил, — ответил уверенно, и в подтверждение повернул к подполковнику запасные диски, отстегнул диск своего ППШ и в нём показал такие же зеленые головки — трассирующие пули.

— Пулемётчиков проверь и ещё раз проинструктируй: чтоб трасса шла чётко по центру прохода. Ни сантиметра вправо, ни сантиметра влево. Строго по центру. Так и передай: на сантиметр вправо на сантиметр влево от заданного азимута — весь расчёт под трибунал пойдёт.

— Проверю.

— И сам директрису точно держи, не то, что градуса — ни минуты, ни секундочки в сторону. Понятно?

— Так точно, понятно, — лейтенант по — прежнему собран, покорен и согласен. Ведь они вместе делают одно очень важное скрупулёзное и ответственное дело.

— Тогда, ни пуха, ни пера. И, как говорится, с Богом.

Лейтенант вышел из блиндажа быстро и размеренно, пошёл по окопу. За изгибом на минутку остановился, быстро, но осторожно, не стукнув и не брякнув, сложил двумя ступеньками снарядные ящики, надавил ладошкой, потом и ногами проверил. Плотно стоят, не качаются и не скрипят. Как говорит подполковник — нормуль.

Поднял взгляд над бруствером, присмотрелся. Трассы пулемётов с нашей стороны шли короткими очередями, но часто. Порой перекрещиваясь над нейтральной полосой. Так и должно быть.

Двумя — тремя минутами позже вышел подполковник. Оценил обстановку. Огонь немцев заметно ослабел по сравнению с тем, что было час и два часа тому назад: к рассвету немцы нередко снижали интенсивность стрельбы. Ракеты взлетали то справа, то слева через одинаковые промежутки времени. Отследил интервал по часам: 5–6 минут. А ракетчик, похоже, «кочует» по траншее, пускает ракеты из разных точек.

Отошёл от бруствера.

— Холодно? — Спросил у часового.

— Не так холодно, как противно. Климат здесь сырой.

— На болоте рожденный… — Согласился подполковник. Прикрывая полой шинели огонь зажигалки от несильного, но резкого ветра и ещё больше от противника, закурил. Сделав пару затяжек, протянул портсигар часовому:

— Согрейся.

— Не положено на посту, — для порядка отказался тот.

— Если аккуратно, то ничего страшного. Давай заслоню, — оттянул полу шинели, чиркнул зажигалкой, дождался пока солдат прикурит и погасил. — Присядь. Увидят огонь с той стороны, в момент мину пришлют. А я разомнусь немного и в случае чего шумну. Сиди.

Подполковник погасил свой окурок, положил его в выщерблину стенки блиндажа и по ходу сообщения вышел в окоп. Часовой в окопе повернулся, чтобы уйти, но подполковник догадался: видел, как он сам курил и дал закурить солдату. Вроде, неловко теперь. Предложил и этому. Он, как и первый, сначала отказался, но долго упрямиться не стал. Закурив, солдат из вежливости решил отойти, но подполковник и его усадил на дно окопа.

— Кури спокойно, я посмотрю. — И, похоже, был не прочь поговорить. — Сам откуда?

— С Васильевского.

— Питерский значит. Можно сказать, местный. А родные где?

— Отец на фронте. На Юго — западном.

— Переписываетесь?

— Да… Только от него давно уж ничего не было. Месяца два.

— Сам знаешь, сейчас там жарко, не до писем. Фашисты своего фельдмаршала Паулюса освободить пытаются. Не унывай, станет полегче, напишет. А кроме отца есть кто?

— Мать. Здесь, рядом, в Ленинграде.

— Держится?

— Держится. Только… Не самая ж большая она грешница на белом свете. Не понимаю, за что ей так мучиться…

— В Ленинграде всем сейчас нелегко. И бомбежки, и обстрелы. И с продуктами не густо… Ты уж сам не раскисай и её, по — мужски, поддержи, — попробовал подбодрить солдата подполковник. — Письма почаще пиши. Может банку консервов или хлеба буханку с оказией переправишь. Отпускают навестить?

— Отпускают. Редко, но отпускают.

— Так война.

— Понимаю. Про войну я понимаю. И про обстрелы, и про бомбежки и про нехватку продуктов, это я всё понимаю. Я не понимаю другого, как могут нормальные люди, соседи, с которыми в одном дворе жили, столько лет знакомы, дружили даже… — Голос у солдата перехватило. Гулко сглотнул. Но голоса тем не поправил и быстрым и хрипловатым шёпотом завершил. — Да какие они нормальные… и не люди вовсе…

Подполковник дал время солдату успокоиться, и спросил.

— А что такое?

— Тяжелая история. Стоит ли…

— Расскажи.

— В прошлую зиму… Мать осталась с младшими… Сами знаете, какая зима была. Послала Кирюшку, братишку моего младшего, десять лет ему к той поре уже исполнилось… за дровами послала… В дом поблизости бомба попала. Пойди, говорит, щепок каких — нибудь для печки набери. Самой — то… Сил нет. После работы, почти две смены у станка отстояла, да восемь остановок пешком в каждую сторону на блокадном пайке. И рискованно самой. Если патрульные застанут, мародерством, скажут, занимаешься. И ладно, если только оштрафуют. А с детей какой спрос, прогонят и всё. Ждут они его, ждут, а ни дров, ни Кирюши. Посылает тогда Танюшку, сестрёнку, она на два года старше Кирюшки. «Иди встреть, — говорит, — да задай ему хорошенько, чтоб не шлялся неведомо сколько». Ушла Танюшка и тоже пропала. Ну, мать тут уже не сердиться, беспокоиться начала. Оделась и тоже к разбитому дому. Добрела как могла, а их нет.

Повернула обратно, стала встречных людей расспрашивать: ни налёта, ни обстрела не было, куда дети могли пропасть. Никто не видел. Возле дома соседа встретила, дядю Борю Евстифеенкова, воду на саночках с Невы вез. Он и говорит: «Как же, видел. Возвращался когда с завода, видел, Кирюшка ваш с жиличкой из 34–ой квартиры через двор шёл, я про это потом, когда пошёл за водой, Тане сказал. Она сразу пошла в 34–ю, а я на Неву».

Не знаю, была б жива мать, если б сосед не смекнул, что может быть беда, да патруля поблизости не оказалось. Позвали патрульных и в 34–ю. По двору шли, видели, дым из трубы, через форточку выведенной, и свет от коптилки. Значит дома. Стали стучать, не открывают. А мать, дядя Боря рассказывал, как закричит, как запричитает в голос: «Здесь они, здесь! Сердцем чую! Беда с ними!»

Выбили выстрелами замок и задвижку… А там жильцы из 34–ой, муж с женой. И Кирюшка с Танюшкой. Танюшка головой в корыте, кровь с горла стекает, а у Кирюшки голова отрезана и внутренности его рядом, в тазу. К людоедам попались.

Тут же их порешили, даже во двор выводить не стали.

За спиной солдата, в полутора — двух десятках метров, из — за огромного валуна в окоп неслышно проскальзывает едва различимая, после только что погасшей ракеты, серая фигурка. Из окопа она поднимается по ступенькам из снарядных ящиков, буквально перетекает через бруствер на нейтральную полосу и, пластаясь по снегу, умело укрываясь то за валунами, то в неглубоких, затопленных и покрытых льдом воронках осторожно, но уверенно, движется в сторону немецких окопов придерживаясь трассирующих пунктиров прочерчиваемых пулемётом — они указывают проход в минном поле. При вспышке осветительной ракеты можно разглядеть, что это мальчик лет одиннадцати — двенадцати в серой кроличьей шапке и в светло — сером с овчинным воротником зимнем пальто. За ним, с интервалом в несколько секунд, преодолевает окоп человек в маскхалате. Но ползёт не по следу мальчика, а немного в сторону, к горушке на нейтральной полосе.

— Мать с того дня заговариваться стала. «Я, — говорит, — виновата, собственных детей на смерть послала». А после совсем головой повредилась. Знакомые, которые с ней работают вместе, говорят, стоит у станка, как не живой человек, а будто машина какая. Работу всю делает, без брака и ошибок, а о чём другом заговори, ничего не понимает. Закончится смена, посидит у огня, у них в цеху из двухсотлитровой бочки что — то вроде большой буржуйки сварено, погреется, кипяточку попьет, передохнет, сил наберётся, чтоб в столовую на третий этаж подняться. Поднимется, пообедает и на другую смену остается, или на сборку идёт, так и работает до изнеможения. А если не работает и силёнки хоть слабенькие остались — ходит по развалинам, Кирюшку с Танюшкой ищет. Походит по развалинам, покличет их, поплачет и обратно на завод. Воду в столовую носить помогает, или дрова пилить. Тяжело им, женщинам. Одно ведро по двое носят, а дрова, охапку в одиночку не донести, столовая у них, я уже говорил, на третьем этаже, становятся цепочкой, и как по конвейеру, по полену передают, на большее сил нет. Домой почти не ходит. Дома одна, дома холодно. Спит в цеху. Ящики составит, мешок с ветошью под голову, на себя старый войлок обивочный натянет. Так и спит.

— Эвакуировать бы надо, — подсказал подполковник.

— Никак не уговорить. А насильно… Сама не своя становится, кричит, плачет, на людей бросается. Никуда, говорит, без Кирюши и Танечки не поеду. И на заводе её ценят, работает хорошо и безотказная, её и просить — то не надо, сама работу ищет. За это ей то сои, то соевого молока без талонов выделят, а иной раз и премию, дополнительный талон на обед дадут…

Мальчишка остановился, подобрал возле воронки два камешка — кругляша, обернулся к окопу и тихонько постучал камень о камень.

Солдат, уже докуривший, насторожился, прислушался. Через некоторое время опять стук. Часовой вытянул шею в сторону нейтральной полосы, поправил, чтоб удобнее было стрелять, автомат, снял его с предохранителя.

— Что — нибудь не так? — полюбопытствовал подполковник.

— Вроде стучал кто — то, потихоньку…

— Да? Тогда тихо стой, не шебарши ногами. Вместе послушаем. — Подвинулся ближе к часовому, и, как бы ненароком, отвёл ствол его автомата в сторону.

Послушали. Стук не повторился.

— Показалось. Или ветер скатил, — решил подполковник. И вернулся к рассказу часового. — Жуткая история, что говорить. Война, она не только героизм выявляет, она и мерзость человеческую с изнанки наружу выворачивает. Ну ладно, смотри тут…

— Есть, смотреть. Товарищ подполковник, можно Вас попросить…

— Что? Ещё папироску?

— Нет. То есть, если угостите, не откажусь. Я о другом попросить хотел. Мало ли, будете у нас в подразделении, не рассказывайте про то, что я Вам сказал. Про мать. И про всё остальное. Не хочу, чтобы про неё плохо думали. И служат у нас не только ленинградцы, зачем им про таких нелюдей знать…

— Зовут тебя как?

— Виктор. Рядовой Виктор Симахин, — на всякий случай поближе к уставу отрекомендовался солдат.

— Не скажу, Виктор. — Пообещал подполковник и раскрыл портсигар. — Возьми, парочку возьми. Но с условием, выкуришь, когда сменишься. Договорились?

— Так точно.

— Смотри здесь.

Подполковник прошёл по окопу, потихоньку, чтоб не стукнуть и не брякнуть, убрал ящики-приступки за окоп. С полчаса ещё походил нервничая и прислушиваясь: как там? И, вслушавшись, ненадолго послаблялся в нервном напряжении. Опыт ему подсказывал — беспокоиться пока не следует: огонь со стороны вражеских укреплений вёлся ровный и спокойный. Значит, немцы ничего не заподозрили.

Поёжился. Но шинель так и не застегнул, лишь защепил пальцами на груди. Вернулся в блиндаж.

Симахин подошёл к ходу сообщения и предположил:

— Наверно кого — то с той стороны ждут. Особист уже в который раз из блиндажа выскакивает, будто покурить.

— Нам дал покурить — и спасибо. А ждёт кого или не ждёт, то его забота, — отозвался более практичный и менее любопытный Никола.

На пересечении двух пулемётных трасс, мальчик повернул и пополз ориентируясь на ту, что прежде шла сбоку под углом. Она вывела его к завалу камней. Протиснулся в щель между валунами — ему, невеликому ростом, там можно было достаточно просторно разместиться.

Но здесь ещё холоднее, не только холодный воздух, но и промёрзшие камни вытягивают тепло из тела.

Мальчик осторожно, чтобы не поднять шума, достал из торбы сухарик, втолкнул за щёку. Сел на торбу, поглубже натянул ушанку с завязанными под подбородком ушами, скрестил руки на груди, засунув ладони под мышки, склонил голову, стараясь дышать за ворот пальто. Так тепло меньше расходуется. Затих, и не отрываясь взглядом от лаза стал медленно и аккуратно рассасывать сухарик. На дольше хватит и риска меньше — если сильно сосать, то зубы быстрее расшатываются и кровь из дёсен идёт.

Начало лета 41–го

В Раухумаа, небольшой карельской деревеньке севернее Ладожского озера, русские солдаты бетонировали силосную яму. Потом внезапно стройку прекратили и вернулись в свой палаточный военный городок, а оттуда, вскоре, их перебросили ещё куда — то, по слухам, на строительство долговременных огневых точек Сортавальского укрепрайона.

Воспользовавшись их отсутствием и решив, что не взято солдатами, то им больше не нужно, ребятишки перетащили лодку — плоскодонку, в которой военные строители размешивали бетонный раствор, в ирригационную канаву. Канава та была метра четыре шириной да с полсотни метров длиной. Но для них лодка была кораблем, а канава морем.

Лодку как смогли, осмолили, что стоило не только немалого времени, но и ошпаренных смолой голых рук и босых ног. И слёз — если брызгал смолу сам, или тычков и затрещин — если брызги смолы летели из чужого черпака — приколоченной к палке консервной банки. Из досок вытесали весла, а уключинами стали прибитые к бортам скобки из сложенных вдвое полосок кровельной жести. Плоскодонку спустили на воду и опробовали. Она вихляла от берега к берегу, и нередко врезалась в него. Но просмолённой оказалась довольно удачно и почти не текла. Впрочем, водонепроницаемость, возможно, объяснялась не умелостью просмолки, а пропитанностью её бетонным раствором.

Однако, самым сложным оказалась не подготовка корабля к плаванью, а распределение должностей. Никто из старших ребят не захотел быть простым матросом, зато претендентов на капитанский пост оказалось почти столько же, сколько и участников. Не зарились на него только двое первоклассников, которые были довольны уже тем, что их вообще приняли в команду.

В конце концов порешили установить четыре командирские должности: капитан, помощник капитана, командир команды гребцов, боцман. Капитаном стал Генка Лосев, мальчик сильно переживавший из — за своего невысокого роста. Поэтому он занимался почти всеми видами спорта, кроме штанги, а чтобы лучше расти, каждый день ел грецкие орехи. Помощником капитана выбрали улыбчивого, доброжелательного ко всем, и особенно к добрым людям Шурку Никконена, командиром команды гребцов Мишку Нарожного, мальчишку сообразительного на всякие технические хитрости, да к тому же с умелыми руками. А боцманом Микко (или по-русски Мишу) Метсяпуро, наверное для того, чтобы не оставить старшего по возрасту без командирской должности. Общительный и непоседливый, много читавший, любивший пересказывать прочитанное и, мягко говоря, фантазёр при этом, он мало соответствовал классическому представлению о боцмане — старом морском волке, суровом, молчаливом, требовательном к себе и к подчинённым. Многие считали его легковесным и несерьёзным. Матросами стали два Анатолия, младшие братья Генки Лосева и Шурки Никконена, неразлучные друзья, у которых на двоих и прозвище было одно — Два — Толяна. А если речь заходила об одном из них, то говорили — Пол — Толяна.

Формально обязанности гребцов возлагались на матросов, но они быстро выдыхались, и на веслах по очереди сидели все, включая капитана.

Днём, как только справлялись с прополкой и другими, порученными родителями делами, или сбегали от этих дел, команда собиралась на берегу возле лодки, то есть возле корабля. Помощник капитана Шурка Никконен строил команду в шеренгу, по «Вахтенному журналу» делал перекличку и докладывал капитану, что вся команда в сборе (или отсутствуют такой — то и такой-то). После чего капитан приказывал.

— Команде на корабль!

Все размещались в лодке.

— По местам стоять, со швартов сниматься!

Боцман отдавал швартов — отматывал от вбитого в берег колышка верёвку с размочаленным после узла концом. На чём, собственно говоря, все боцманские обязанности заканчивались. По крайней мере, до возвращения из плавания, когда ему надлежало привязать лодку к колышку.

— Полный вперед! — Командовал капитан.

— Полный вперед! — Повторял помощник капитана.

— Гребцам на весла! Полный вперед! — Усугублял команду командир гребцов.

Лодка выходила на середину канавы, чтобы весла пореже цеплялись за осоку и другую водную и прибрежную растительность, а то и за самый берег. А команда славного брига, клипера или фрегата, в зависимости от ситуации, отправлялась к необитаемым островам, исследовала необжитые ещё земли, или участвовала в безжалостных боях то с пиратами, то с дикими кровожадными туземцами.

Дел предстояло немало. Хотели выровнять площадку, где происходили утренние построения, установить на ней флагшток, сделать два флага, один большой на площадку, другой поменьше, на корабль. И надо было придумать название кораблю.

Но ничего больше не успели, — началась война.

Забрезжило. Высоко в небо ушла автоматная трасса. Потом из той же точки вторая, но пониже, под углом градусов в сорок пять. Пора. Поеживаясь, озяб даже за недолгое, но неподвижное сидение меж камней, мальчик выбрался из укрытия, и теперь не таясь пошёл к немецким окопам, придерживаясь визуальных ориентиров, указывающих безопасный от мин путь. Вдоль автоматной трассы, на расщепленную берёзку, от неё на «седло», на камень с выемкой посредине, дальше на пенёк, потом на воронку, которую надо обойти справа…

— Хальт!

Остановился.

— Хенде хох!

Поднял руки.

— Ком!

С поднятыми руками подошёл к немецкому окопу и спрыгнул в него.

Подполковник дождался лейтенанта.

— Нормуль?

— Так точно.

Кивнул в знак одобрения, попросил «сварганить чайковского» и опять вышел из блиндажа. На этот раз шинель надел в рукава и пуговицы застегнул. Стал внимательно всматриваться в нейтральную полосу и часовым приказал.

— Смотрите получше. Но с оружием аккуратно, без команды не применять. Понятно?

— Так точно, — Симахин со значением посмотрел на Николу.

Тут же, неожиданно для часовых через бруствер переметнулся человек в белом маскхалате и не успели они сообразить как им на это реагировать, а подполковник уже крепко обнял его, и шёпотом, чтоб не слышали солдаты, спросил:

— Ну, как?

— Нормально.

— А там?

— Похоже, порядок.

И оба быстро ушли в блиндаж.

— Что я говорил?! — Самодовольно сказал Симахин. — Оттуда человека ждал.

— Я разве возражал? — Пожал плечами Никола.

В немецком блиндаже несколько солдат и фельдфебель. Фельдфебель крупный, лицо широким овалом, а если в профиль смотреть, то в три прямые линии: одна наклонная линия — высокий, немного откинутый лоб, маленькая уступочка переносицы и вторая линия, более наклонная — нос, опять уступочка и третья, вертикальная — верхняя губа и тяжёлый подбородок. От верхней трети этой, вертикальной линии, выдаётся свисающим полукружьем нижняя губа. И надменность и скепсис в той губе, и убеждённость в собственном превосходстве надо всеми.

Открывается дверь, солдат быстро, рукой за плечо, вдвигает в блиндаж мальчика, быстро закрывает за собой дверь, чтоб не расходовать без нужды тепло, и докладывает.

— Шёл с русской стороны.

— Шпион? — Вопрошает фельдфебель и грозно и недоверчиво смотрит на мальчика.

Мальчик снимает серую кроличью шапку, кланяется. Невысокий, светлые волосы острижены «под нуль», худенький, но не истощённый, как другие блокадные дети. Глаза голубовато — серые, спокойные, лицо худощавое, несколько суженное к подбородку. Ничего примечательного, мальчик как мальчик.

— Гутен морген, хювят херрат. Их бин нихт вакоилия![1]

— Вебер! — Позвал фельдфебель. — Переводи, что этот рыжий лопочет. Я их белиберду не понимаю.

— Говорит, родители пропали без вести, дом бомбой разрушило, ходит по родственникам, живёт у них. А родственники у него и на той и на этой стороне, — перевёл Вебер.

— Почему болтается, не живёт на одном месте?

— На одном месте, говорит, прокормить его не под силу, самим еды не хватает. А если недолго поживёт, то не особенно в тягость.

— Большевикам жрать нечего — это хорошо. Спроси его, как он через русские окопы перешёл?

— Говорит, сидел за большим камнем. А когда часовой пошёл к землянке курить, перебрался через окоп.

— Да врёт он всё! — Заключил фельдфебель. — Врёт. Чтоб русский солдат ушёл с поста курить — никогда не поверю. — Выдержал паузу для пущего эффекта. — Водку он жрать пошёл, а не курить. Потому что все русские пьяницы. Бездельники и пьяницы! — И первый загоготал, но вдруг перешёл от остроумия к злобе и прошипел. — Пьяные ленивые свиньи! Ничего, скоро мы вас научим работать и уважать порядок!

Так же резко переключился на мальчика.

— А нейтральную полосу, через заграждения как прошёл? Почему на минах не подорвался?

— По чьим — то свежим следам шёл.

— По свежим следам? — Фельдфебель въедливо посмотрел на мальчика и дал команду. — Обыщите его!

Вытряхнули и даже вывернули наизнанку матерчатую сумку мальчика. Но кроме нескольких кусочков сухого черного хлеба, да одного кусочка серого, домашней выпечки, пары картофелин, сваренных в мундире, тупого столового ножа, с наполовину обломанным лезвием в ножнах — в свернутой в трубочку бересте да крупной соли в аптечном пузырьке ничего там не было.

— Ищите лучше, — настаивал фельдфебель.

Мальчика раздели и так же тщательно осмотрели одежду, прощупали даже швы и заплатки, не говоря уже о подкладке и карманах. Но и тут безрезультатно. Вернули одежду.

Очень кстати, замёрз мальчишка меж камнями сидеть, да ещё тут раздели, кожа у него, как у щипаного гусака, от холода пупырышками покрылась.

Но вида не показал, оделся спокойно и не торопясь.

В блиндаже человек, которого дожидался подполковник, молча кивнул и протянул руку лейтенанту. Снял маскхалат и ватник. Остался в грубошёрстном свитере, ватных штанах и валенках. Вопросительно взглянул на подполковника.

— У себя переоденешься. А сейчас, — уже лейтенанту, — пока старший лейтенант по быстрому чайком согреется, скажи пулемётчикам, пусть пальбу прекращают.

— Есть! — Лейтенант согласно кивнул, козырнул и вышел.

Дождавшись, когда лейтенант отойдёт от блиндажа, подполковник тихо, едва не шёпотом, потребовал от старшего лейтенанта

— Рассказывай.

— Прошло как отрабатывали, — так же тихо ответил тот. — За десять минут до назначенного времени выдвинулись из землянки к валуну. После трёх вспышек зажигалки перебрались через наш окоп, он отсиделся в гроте, а потом прошёл в расположение немцев.

— Как там встретили?

— Можно сказать, стандартно: задержали и увели сначала в блиндаж на передовой, а потом, сразу же, в глубину расположения.

— Грубостей или чего — то необычного не было?

— Нет. При задержании, нет.

— Будем надеяться, что и потом будет всё в порядке, участок здесь не особенно боевой. Конечно, через «тропу», где нет постов боевого охранения, было бы безопаснее. Но надо, обязательно надо, что бы немцы поверили: наши войска сосредотачиваются для удара в районе Восьмой ГЭС и Второго Городка.

Помолчал, редко и ритмично постукивая ногтями, плоской их стороной, по столешнице.

— В сто, в тысячу раз легче было бы самому пойти, чем вот так… ребёнка посылать. — Приподнял руку и несильно, но резко стукнул внутренней стороной кулака по столу. — И деваться некуда. Надо.

Успокаивая себя прошелся по блиндажу туда — обратно и позвал.

— Мартьянов!

В блиндаж вошёл Никола — часовой.

— Сейчас, как только вернётся лейтенант, уходим. После ухода приберёшь здесь, на это тебе пять минут, и догоняй нас.

— Понятно.

— А пока иди на пост.

— Есть!

— И ты с чаем не рассиживайся, пей скорее, — нервно подогнал старшего лейтенанта.

— Угу, — согласился тот, и не желая усугублять нервность начальства, подул на поверхность напитка и насколько позволяла температура сократил время между глотками: подполковник вообще к каждому выводу разведчиков относится трепетно, а уж когда ребятишек выводят — будто целиком из нервов сплетён. Тут его лучше не раздражать. Но по — прежнему давал каждому глотку не торопясь скатываться в желудок и максимально прогревать организм.

Старший лейтенант допил чай, и втроем, вместе с возвратившемся лейтенантом, отправились по ходам сообщения, от передовой в глубину расположения. Но штаб и иные службы обходили стороной, пока не вышли к сокрытой в лесочке возле шоссе раскрашенной белыми камуфляжными разводами эмке.

— Он ещё нужен? — Лейтенант указал на солдата охранявшего легковушку.

— Нет. И ты, лейтенант, можешь идти отдыхать. Теперь мы сами управимся. Обеспечение пока не снимай. — Подполковник протянул ему руку. — Спасибо за помощь.

Подошёл Мартьянов.

— Порядок? — Спросил подполковник.

— Так точно, порядок. — Ответил Никола.

— Что говорят?

— Часовой что было, то и говорит: своего человека с той стороны дожидались. А остальные ничего не видели.

— И как он считает, дождались?

— Считает, дождались.

— Наблюдательный. А болтать не будет?

— Лейтенант предупредил и его, — Мартьянов не удержал улыбки, — и меня, — чтоб о Владимире Семёновиче, о товарище старшем лейтенанте, — посмотрел со значением на человека в ватнике, — никому ни слова.

— Будет молчать, на следующее мероприятие опять возьмём. А вот тебя… Надо подумать.

— Почему — подумать?.. — Заволновался Мартьянов.

— Потому что, не кичись боб, не слаще гороха. Намокнешь — тоже лопнешь. Нечего над старшим по званию зубы скалить. Лейтенант правильно предупредил. И его, и тебя.

— Виноват!

— То — то же. А окурок, что я в стенке блиндажа оставил, он забрал или ты?

— Я. Он говорит: возьми себе, меня товарищ подполковник двумя целыми папиросами угостил.

— Так и сказал: товарищ?

— Нет, это я для вежливости. И чтоб по уставу было.

— Понятно. А о чём — нибудь расспрашивал?

— Нет, не расспрашивал. Вначале говорил: похоже, с той стороны кого — то ждём. А когда товарищ старший лейтенант вернулся, сказал: ну что я говорил.

— А ты ему что ответил?

— Сказал, что я и не возражал.

— Понятно. А он не сказал, как определил, что человека ждём?

— Да он… это…

— Не мямли, как двоечник у доски.

— По Вашему поведению. Сказал, что Вы, товарищ подполковник, часто выходили из блиндажа будто бы покурить, а на самом деле, наверно с той стороны человека ждёте.

— Наблюдательный, — повторил подполковник. — Ну хорошо, товарища старшего лейтенанта мы дождались. Больше нам здесь делать нечего. Прогревай, Коля, машину и поедем.

Мартьянов сел на водительское место. Подполковник отвёл старшего лейтенанта в сторонку.

— Значит и Мартьянов ничего не заметил. Это хорошо, аккуратно сработали. — Мельком глянул на часы и долгим взглядом на линию фронта, даже туловищем подался в ту сторону. — Как он там? А?

— Будем надеяться, всё хорошо…

— Будем. — Помолчал и тихонько проговорил. — Не к лицу мне, коммунисту, такое говорить, но иногда, особенно если ребят выводим, помолиться за них хочется. Был бы верующим, хоть втихаря, да помолился бы… — Снова глянул на часы и распорядился. — Пройди к лейтенанту, скажи пусть снимает обеспечение. И пощупай его аккуратненько, что он думает о сегодняшнем мероприятии. И сразу обратно. Дел много, пора возвращаться, а путь не близкий. Да, ещё один момент, Симахин вроде неплохой паренёк, может пригодиться. Попроси лейтенанта от моего имени, пусть присмотрится к нему. Только не говори зачем.

Когда старший лейтенант вернулся, подполковник вопросительно посмотрел на него.

— Что лейтенант?

— Считает, что разведгруппа ушла в поиск. Но ни состава, ни задач, естественно, не знает.

— Это хорошо, — подполковник удовлетворённо кивнул.

— И к солдату присмотрится.

— Угу. Пусть присматривается. Поехали.

— Ахтунг!

В блиндаж вошёл обер — лейтенант. Белокурый высокий, стройный и даже элегантный, насколько можно быть элегантным на передовой. Его охрана, два автоматчика, в подстать командиру, ладно пригнанной форме, встали у двери положив руки на шмайсеры.

Фельдфебель доложил. Офицер повернулся к мальчику. Длинный тонкий крючком нос несколько портил его, однако делал лицо запоминающимся.

— Paivaa, herra upseeri![2] — Поздоровался мальчик.

— A — a, Mikko, — узнал его обер — лейтенант, и даже улыбнулся, — huomenta, herra Metsapuro! Здравствуй, господин Лесной Ручей. Всё течёшь? Даже зимой? — Немец немного говорил по-фински.

— К родственникам хожу. Жить где — то надо.

— Как на той стороне? — Перешёл немец на более знакомый ему русский. По — русски он говорил с акцентом, но слов не коверкал.

— Голодно. Даже у тех кто с огородом живёт с едой плохо. Власти оставили по 15 килограмм картошки на едока, а остальное приказали сдать в фонд обороны. Разве зиму с этими харчами переживешь? В городе совсем плохо, кошек и собак ещё в прошлую зиму съели.

— Сдаваться когда собираются?

— Вроде бы, совсем не собираются. Говорят, от голода может кто и уцелеет, а если сдаться, то немцы всех расстреляют.

— Это враньё, большевистская пропаганда. И ты, когда пойдёшь снова туда, скажи, что немцы народ культурный и гуманный, никого расстреливать не собираются. Конечно, если добровольно сдадутся.

— За такие разговоры они сами расстреливают. На месте. Без суда и следствия. По строгости законов военного времени. Везде, на всех стенах и на всех столбах бумаги наклеены, а в них написано: за невыполнение приказов, за распространение панических и пораженческих слухов привлекать к ответственности по строгости законов военного времени.

— Понятно. Линию фронта как перешёл?

Микко повторил то, что уже рассказал фельдфебелю.

— А к линии фронта как шёл?

— И в Парголове был, и в Токсове. Потом в Чёрной Речке, а оттуда через Колтуши в эту сторону пошёл.

— Постов много?

— Да.

— Документы часто проверяют?

— У всех. Но у меня не спрашивали — какие у меня документы. И потом, я у родных останавливался пожить, может поэтому не трогали.

— Покажи на карте, где посты стоят.

— Не… На карте не могу. Карту я не понимаю.

— А о чём просил тебя посмотреть — посмотрел?

— Да. Там стволы какие — то.

— Что за стволы? Пушки? Гаубицы? Какой калибр?

— Не знаю. С дороги не разглядеть, а ближе не подойти, колючая проволока и часовой. Страшно, застрелит ещё.

— Колючая проволока от дороги далеко?

— Близко. И лес вырублен. Всё открыто. Не подойти. И часовой. Застрелит запросто.

— По пути что — нибудь интересное видел?

— Не… Я по лесу, по просёлку шёл. Что там увидишь? С большой дороги меня сразу прогнали. Когда от тётки Клавдии шёл. Я хотел в Невскую Дубровку пройти. А там танки, тягачи с пушками, машины с солдатами. Вся дорога забита. Уходи, говорят, парнишка, а то под колёса или под гусеницы попадёшь, или ещё куда. Я и ушёл на просёлок, а потом в Колтуши повернул.

— Где это было?

— Что было?

— Танки, машины, пушки… Где тебя с шоссе согнали?

— Не припомню точно, где — то уже за Марьиным. Я как раз из Чёрной речки от тётки Клавдии, подкормился у неё и в Невскую Дубровку, к крёстной моей, к тёте Василисе хотел пройти. Но с дороги прогнали, тогда в Колтуши, к тёте Кате пошёл. У тётки Клавдии сытно, но очень тесно. Под столом спал, больше негде.

— Фляшенхальс…[3]

— Что? — Не понял Микко.

— Отчего тесно? Семья у тётки большая?

— Нет. Солдат много. Она им стирает, бельё чинит. А они ей крупу, хлеб дают. А ещё картошку и овощи разные. Иногда даже консервы.

— В каком направлении двигалась техника? Танки, машины — куда шли?

— Я не знаю, не спрашивал. Там спроси только, сразу куда следует отправят. По строгости законов военного времени.

— Но ты же видел: поперек твоей дороги они двигались, по пути с тобой или навстречу.

— А — а, навстречу. — Сообразил — таки Микко. И подтвердил. — Навстречу ехали. Я от тётки Клавдии шёл, а они навстречу, из — за поворота.

— Значит, скорее всего, двигались в направлении Восьмой ГЭС или Второго городка?

— По той дороге можно доехать… Да. Но там другой берег и линия фронта. Может туда поехали, или свернули потом, не знаю.

— Много техники в колонне?

— Не знаю. Меня ж прогнали. Я стоял, стоял, ждал когда проедут. А потом не дождался, пошёл. Прошёл немного, меня и прогнали. Легковушка затормозила и командир из легковушки выглянул и прогнал. Уходи, говорит, парнишка, а то под колёса попадёшь или под гусеницы. Я и свернул на просёлок.

— Стоял долго?

— Нет, только притормозил. Сказал, чтоб я уходил с большака и дальше поехал.

— Не про то я, — рассердился на его бестолковость офицер. — Ты долго стоял, ждал пока колонна пройдёт?

— Не знаю… Наверно… Замёрз даже.

— Значит колонна большая была.

— Да. Не маленькая.

— А до Невской Дубровки так и не дошёл?

— Дошёл. Потом, после Колтушей.

— И как там, с дороги тебя не прогоняли, чтоб под колёса или под гусеницы не попал?

— Прогоняли.

— Те тоже навстречу из — за поворота?

— Нет, они прямо.

— А та дорога куда ведёт?

— Не знаю точно, к Порогам вроде бы.

— Хорошо. А что за техника?

— Да всякая. И машины, и танки, и тягачи с пушками.

— Колонна большая? Больше чем та, которую раньше встретил?

— Не знаю даже, — пожал плечами.

— Ну ладно.

Офицер отозвав фельдфебеля, за спиной Микко, приложил палец к губам и приглушив голос спросил по — немецки.

— Обыскивали?

Фельдфебель кивнул.

— Ну и?

— Ничего. Если не считать вшей и грязи.

— Хорошо обыскали? — Не поддержал его наиграно брезгливого тона офицер.

— Конечно. Полностью. И швы, и заплатки прощупали. В соответствии с Вашими инструкциями.

— Гут, — одобрил действия фельдфебеля обер — лейтенант. — И снова обратился к Микко. — В Колтушах долго был?

— Нет, только переночевал. У тёти Кати тоже тесно, а с едой хуже.

— Какие части там стоят?

— Не знаю, не спросишь…

— Танки, пушки на улицах есть?

— Есть. И танки, и пушки.

— Танков много?

— Много.

— А пушек?

— Не очень.

— Значит, танков больше?

— Да, больше.

— Хорошо, молодец, — похвалил мальчика. А сейчас куда и к кому путь держишь?

— К тёте Христине в Никитола. Подкормлюсь у неё немного.

— Подкормись, — одобрил его намерение обер — лейтенант. И попросил. — Расскажи солдатам, что ел русский мальчик, который сидел на снегу.

— Какой мальчик?

— Про которого ты рассказывал, что он сидел на снегу и что — то ел. Вспомнил?

— А — а, — догадался Микко к чему клонит офицер. — Так это ещё в прошлую зиму было.

— Не важно в прошлую или в эту. Солдаты здесь недавно, ещё не слышали, а им полезно такое знать. Рассказывай и подробно, — потребовал офицер.

— Шёл я тогда из Куйвози в Лесколово. — Микко говорил, а лейтенант переводил. — Смотрю на сугробе возле дороги, парень сидит, постарше меня, и что — то ест. Вроде как лопата в руках у него, только короткая и толстая. Подошёл ближе, смотрю: он на собаке сидит, ногу заднюю от неё отрубленную грызет. Собака вся белая, в инее. Наверно всю ночь пролежала. Топором стружек на ноге наделает, отгрызает стружки и жуёт. Я как увидел топор, так перепугался… Ну, думаю, сейчас он меня топором зарубит… И меня съест. Сильно испугался. Хорошо на лыжах был. Не помню, как Лесколово проскочил. Опомнился уже в Верхних Осельках.

Солдаты брезгливо рассмеялись, отплевываясь. Одного, невысокого круглолицего крепыша, чуть не стошнило.

— Вот тебе за усердие, — офицер подал Микко плитку эрзац — шоколада. — В другой раз больше разглядишь, больше расскажешь, больше получишь. Хочешь много продуктов и много денег?

— Хочу.

— Тогда внимательно смотри, что и как у русских, хорошенько запоминай и мне рассказывай. Тогда дам тебе много продуктов и много денег.

— Память у меня не очень хорошая. От голода. И часовые там везде. Чуть что, стреляют без предупреждения, по строгости законов военного времени.

— Ну, в тебя, в ребёнка, вряд ли станут стрелять, — не поддержал его боязливости офицер. И фельдфебелю. — Отведи его, пусть покормят и с собой что — нибудь дадут. А то помрёт союзник с голоду, после изысканных русских деликатесов из мороженой собачатины. И под хохот подчинённых вышел из блиндажа.

Фельдфебель продовольственный вопрос разрешил по — своему.

— На, руди, — кинул на стол пачку галет. — Ешь, но больше не рассказывай такого после завтрака.

Микко поблагодарил и аккуратно уложил в торбу.

— Отведи его на кухню, если есть чем, пусть покормят и хлеба с собой дадут, — это фельдфебель уже Веберу. — Поест, и сразу же бегом отсюда, не место ему здесь. И скажи обер — лейтенант приказал выдать мальчику сухой паёк. Что выдадут, принесёшь сюда.

— Яволь.

На «руди — рыжего» Микко отреагировал спокойно, хотя и был русым: что с этих немцев возьмёшь, для них всякий финн будь то белокурый карел или черноголовый остяк, всё равно «рыжий».

Медленно рассасывая кусочек пластилиноподобного эрзац — шоколада, идёт Микко по широко расчищенному и хорошо укатанному шоссе. Немцы и финны за дорогами следят, тут иного не скажешь. У дуплистой осины возле дороги останавливается, справляет малую нужду. И одновременно с этим действом запускает руку в дупло, вынимает оттуда ольховую веточку и два прутика, берёзовый и осиновый. На ольховой веточке три побега.

«Лыжи в тайнике номер три». Повертел берёзовый и осиновый прутики, расшифровал и их значение: «Углубиться в тыл противника и переместиться в расположение финских воинских частей. До выхода в расположение финнов, в населённых пунктах останавливаться только на ночлег. В первых двух по ходу движения населённых пунктах не останавливаться даже на краткий отдых. В пути вести маршрутную разведку».

Застегнул штаны и пальто и используя естественные при этом движения и боковое зрение осмотрелся. Никого. Достал из кармана пальто еловую шишку, сломал её пополам и верхнюю часть опустил в дупло: «у меня всё в порядке». Ещё раз осмотрелся. Всё спокойно. Вышел на дорогу.

Последние дни предблокадного Ленинграда

Сушь, жара. Множество народа работает на оборонительных рубежах по окраинам города. И сам город готовится к уличным боям и потому больше похож на военный лагерь. Оконные стёкла перечёркнуты белым крест — накрест, заклеены полосками бумаги. Иные, однако же, видимо хозяйки их даже в таком военном деле не захотели отстраниться от красоты и уюта, заклеены не простенькими полосками, а широкими лентами с прорезанными в них узорами. Были и целые картины с танками, самолётами, бомбами, пушками, но те вырезаны угловато и не очень умело — детские. Всё деревянное — сараи, амбары, заборы, разбирается и увозится к линии обороны, где используется на перекрытия блиндажей, укрепление траншей и окопов. А непригодное для этих целей — на дрова.

На улицах траншеи, надолбы — бетонные пирамиды, рельсовые «ежи» и сваренные накрест трамвайные колёсные пары. Баррикады, способные сдерживать не только пехоту, но и танки. На площадях и в угловых домах на перекрёстках, в полуподвалы и в первые этажи встроены огневые точки. Они мощно укреплены и способны сохранить целостность и боеспособность, даже при полном обрушении всех верхних этажей. Подворотни также переоборудованы в ДОТы. Витрины магазинов забраны щитами или заложены мешками с песком.

Точки ПВО на набережных, на площадях и на Марсовом поле.

Разрушенные дома. На стенах уцелевших — правила поведения и обязанности населения как во время воздушных налетов и артобстрелов, так и в иных ситуациях. Приказы и распоряжения военных и городских властей, которые, как правило, заканчивались пугающим Мишу, но уже привычным для ленинградцев обещанием: виновные будут привлекаться к ответственности по законам военного времени. Щели для укрытия. Много военных. По улицам танки, машины с людьми и техникой, подводы с брёвнами, иным строительным материалом, дровами и колонны солдат. В небе аэростаты воздушного заграждения. У продовольственных магазинов жмутся к стенам домов длинные, унылые, неуверенные в успехе, но обречёно стоящие очереди: дети, калеки, старики и старухи, немного женщин и совсем нет в них мужчин.

Тоже на проспекте 25–го Октября, который кто по привычке, кто для краткости, кто и по иным причинам звали по — старому Невским. Несколько бабулек у Думы под репродуктором, дожидаются сводок с фронта. Елисеевский, знаменитый гастроном Љ1, прежде барственно сверкавший зеркальными витринами и кичливо демонстрировавший изобилие продуктов, ныне мрачен, если не сказать нищ и убог.

Впрочем, перед войной не только Елисеевский мог похвастаться изобилием. Предвоенный ассортимент в продовольственных магазинах был достаточно насыщенным, казался даже богатым, по сравнению со скудностью предыдущих лет.

Разбитые взрывной волной витрины Елисеевского снизу доверху забраны деревянными щитами. По верху щитов тянется транспарант «ЗАЩИТИМ НАШ ЛЮБИМЫЙ ГОРОД ЛЕНИНГРАД». Под транспарантом приказы, воззвания, обращения, извещения военных и городских властей о введении осадного положения и приказ, в этой связи, запретить пребывание на улицах с 10 вечера до 5 утра. Большой квадратный стенд с фронтовыми сводками и перед ними 2–3 человека читающих. Да ещё немногие останавливаются перед стихами казахского поэта — акына Джамбула.

Ленинградцы, дети мои!

Ленинградцы, гордость моя!

Мне в струе степного ручья

Виден отблеск невской струи…

Эти стихи знали наизусть и повторяли про себя почти все жители города.

К вам в стальную ломится дверь,

Словно вечность проголодав,

Обезумевший от потерь

Многоглавый жадный удав…

Сдохнет он у ваших застав

Без зубов, без чешуи.

Будет в корчах шипеть змея…

Будут снова петь соловьи.

Будет вольной наша семья.

Ленинградцы, дети мои,

Ленинградцы, гордость моя…

И совсем свежим обращением, принятом на недавнем общегородском митинге женщин-ленинградок:

Мужья наши, братья, сыновья!

Помните — мы всегда вместе с вами. Не сломить фашизму нашей твёрдости, не испугать нас бомбами, не ослабить лишениями. Мы говорим вам сегодня, родные: «Не опозорьте нас! Пусть наши дети не услышат страшного укора: твой отец был трусом!»

Лучше быть вдовами героев, чем жёнами трусов.

Женщины Ленинграда! Сестры наши! Ключи города, наша судьба — в наших руках… Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! Никакие лишения не сломят нас… Скорее Нева потечёт вспять, нежели Ленинград будет фашистским!

Под обращением подписи знаменитых жительниц Ленинграда: профессора Мануйловой, поэтесс Анны Ахматовой и Веры Инбер, артисток Мичуриной — Самойловой и Тамары Макаровой, домохозяйки Ивановой, первой женщины награждённой за тушение вражеских зажигалок.

Мише их имена ничего не говорили, стихи он читал лишь те, что задавали по школьной программе, лица актёров запоминал по именам или фамилиям сыгранных ими героев. Но слова обращения отнёс и к себе. Ему уже одиннадцать лет и он мужчина. Оглядел прохожих. И теперь увидел в них не только усталость и замкнутость, но ещё волю, непреклонность, решимость и уверенность. Уверенность в том, что и эту беду наша страна переживёт.

Затолкал в брюки выбившуюся рубашку, поправил матерчатую сумку с небогатым пропитанием, попробовал глянуть на себя со стороны, похож ли и он на других защитников Ленинграда. Вышло — похож. И перенимая у встречных твердую, собранную походку двинулся дальше.

В парках, скверах и других более или менее подходящих местах группы людей в военном и в штатском, с оружием и без него проходят науку обороны. Учатся штыковому бою и стрельбе. Но в городе не постреляешь и потому прицелившись в лист фанеры, доску или кирпич «всухую» щёлкают бойками по пустому патроннику. Однако командиры и при такой стрельбе видят ошибки и раздражённо, видимо, от усталости повторять одно и то же, выговаривают: «Да не дергайте вы так! Сколько можно говорить! На спуск надо нажимать плавно, одним равномерным движением. От дерганья ствол отклоняется вправо. Будете в Германию целиться, а пули на Северный полюс полетят!» Учатся перевязывать раненых, надевать противогазы и себе и тем же раненым.

В саду МОПРа[4] возле недавно настроенных для тренировок деревянных домиков идут учения по тушению зажигалок. Пожарные в брезентовых костюмах перед строем вытянувшихся в одну шеренгу стариков, женщин и школьников воспламеняют зажигательные бомбы. Длинными, похожими на кузнечные, клещами хватают их, бросают в бочки с водой или засыпают песком, гаснуть там смиренно и безопасно для города, для жителей его и имущества его. За ними те операции повторяют выходя из шеренги обучаемые. Особенно стараются мальчишки — школьники. И наверное от усердия у них получается ловчее и быстрее, чем у остальных.

Там же, на аллее, тянущейся вдоль улицы Третьего Июля[5], разновозрастная и пестро одетая, но поголовно подпоясанная ремнями группа человек в тридцать учится строевому шагу. Невысокий командир её с сержантскими кубарями в петлицах выгоревшей чуть не до бела гимнастёрки, единственный человек в военной форме, по южному гхэкая и нажимая на «о» кричит:

— Взво — од стой! Нале — ву! — И дальше одной фразой, без пауз. — Рота ровнясь! Рота смирно! Боець Голубыв вытти из строю! Тры нарада на работу! Стать у строй!

Боец Голубев не только не вышел из строя, но и шелохнуться не успел, как командирский голос повёл внимавших и подчинённых ему людей дальше.

— Баталь — ён напра — ву! С места… С песнь — ой… Шаго — ом… Арш!

Военные люди в штатском пошли, не стройно, но старательно припечатывая к дорожке каблуки и подмётки, и запели ещё незнакомую Мише песню:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой…

А Миша так и не поняв, чем провинился боец Голубев, и даже не увидев, кто он, забыл о нём и пошёл дальше, поеживаясь от слов песни:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна

Идёт война народная,

Священная война.

Лица у всех встречных, и у военных, и у штатских худые, серые, усталые; сжатые губы, озабоченные глаза, взгляд их сосредоточен и направлен внутрь, вглубь себя. Разговоры, если случаются, немногословны. И в основном, о войне. И усталый, ещё не ведающий своей судьбы Миша, одолевая усталость, идёт по не менее усталому и так же не ведающему предстоящей блокадной судьбы Ленинграду.

Возле домов, в незанятых под огневые точки подворотнях, стоят девушки со звездочками на беретах, с красными повязками на рукавах и с противогазными сумками через плечо. И забыв о своих объектах смотрят на южную половину неба: оттуда резкий, бьющий по ушам грохот зенитной пальбы, там умело лавируя между аэростатами и удачливо уклонясь от зенитных хлопков, юлит немецкий истребитель. Прохожие, кому позволяет время, останавливаются посмотреть, чем закончится фокусничанье немца. И кто остановившись, кто на ходу, даже женщины, посылают ему злые и очень злые пожелания и грозят кулаками.

Уменье немца подвело или забыл он, что нельзя судьбу искушать и за то удача от него отвернулась, — зацепился самолет крылом за трос аэростата, тут же и залп зенитки подоспел. И за криками ленинградцев: «Ура!», развалился самолет на части и летчик полетел вниз вначале комком, а затем завертело его, закрутило, распластался, раскинул руки и ноги во все стороны. Может быть ранен был, или контужен, а может и мёртв уже, но так и не раскрыв парашюта, пропал за крышами домов.

— Отлетался, сволочь, обрезали тебе крылья! — Подвёл итог пожилой мужчина с большими седыми усами. — Дайте время, не только крылья пообрезаем, но и всем вам головы оторвём. — Поднял за лоб, чуть не до темени, до того низко надвинутый козырёк кепки и зашагал, твёрдо ставя ноги на панель.

Взбодрившись от увиденного, Миша прибавил шагу.

Вот и улица. Метров триста по ней и его переулок. На углу раньше стояла тележка мороженщицы и родители, чаще папа покупали ему мороженое. Мама тоже была не прочь побаловать сына, но боялась, не простудил бы горло ребёнок и поэтому покупала конфеты. Этой весной стали продавать новое мороженое, Мише особенно понравилось в вафельных стаканчиках и в бисквитах. Мороженое он любил и если была возможность, ел не сразу, ждал когда оно немножко подтает и пропитает стаканчик. Только тогда получалась самая настоящая вкуснятина.

Перед войной его родители, как впрочем и все ленинградцы, часто ходили в кино, в театры, в гости и приглашали друзей к себе. В Европе шла война, и естественно, никакая вечеринка не обходилась без разговоров «о международном положении». Австрия, аншлюс, Чемберлен, Деладье, Чехословакия, предательство — нередкие слова в застольях. Войну предчувствовали, внутренне к ней готовились. Нередко вспыхивали споры. Молодые, преимущественно военные, пророчили коротенькую войнушку «малой кровью, могучим ударом» и на чужой территории. Люди пожилые, особенно хватившие «империалистической», с сомнением покачивали головами: если не дай Бог с немцами война, то с ними так просто не справишься — германец воевать умеет. Комсомольцы героически пели: «Если завтра война, если завтра в поход…»

И все надеялись — обойдётся.

Потому что не оставалось ничего кроме надежды, всякий внимательно присматривавшийся к обстановке видел — страна к масштабной и затяжной войне не готова. И потому надежда заменяла уверенность. Надеялись, что Советское правительство удержит страну в стороне от войны, изыщет такую возможность. Хотели верить этому и верили. Хотя международная обстановка — оккупация Дании, вторжение в Бельгию, Голландию, Норвегию, Грецию, Югославию, падение Парижа, бомбардировки Англии, концентрация немецких войск вблизи советских границ и размещение их в Финляндии — указывала совсем на иное.

Всё быстрее и быстрее, чем ближе к дому, тем быстрее идёт Миша. В свой переулок уже вбежал. И остановился: вместо дома — груда кирпича, штукатурки, искорёженного металла. В сторонке сложенные штабели: целые брёвна отдельно, доски отдельно, ломаные брёвна в кучу, на дрова. Даже щепок и дранки небольшая копёшка набрана.

Направился к развалинам, но его остановила женщина с повязкой на рукаве и противогазом через плечо.

— Эй, малый! Тебе что здесь нужно?

— Это мой дом. Здесь мы жили. Здесь мои родители…

— А ты чей будешь? Откуда взялся?

— Метсяпуро. От бабушки пришёл.

— Мицапуров?.. Нет, про Мицапуровых не помню, погибли или живы. Народу много погибло. Бомба все перекрытия пробила и взорвалась в подвале, в бомбоубежище. Считай, никто не уцелел. Ты сходи к участковому, он сейчас в домоуправлении размещается. Мало ли что могло случиться, может твоих, на счастье, в тот раз дома не было. Да поторопись, он долго на месте не сидит.

— Метсяпуро… Метсяпуро… — участковый посмотрел в журнал. — Ага, нашёл. Метсяпуро Вейно Яковлевич… Метсяпуро Анна Матвеевна… Погибли. Тела отправлены на общее захоронение… Такие вот, Миша, дела невесёлые. Война, одним словом.

И не давая мальчику времени опомниться и заплакать.

— Бабка твоя где живёт? Надо вас как — то определять. Сейчас будем думать как тебя с бабушкой на Большую землю отправить.

Участковый наклонился к железному ящику отпер его, нашёл нужный бланк, но когда выпрямился, увидел по другую сторону стола пустой стул.

А Миша бежит по улице, не видит от слез ничего.

Забился в расщелину у какого — то полуразрушенного дома и заплакал не сдерживая ни слёз, ни рыданий. Выплакавши все силы затих, забылся и так просидел, пока не склонилось солнце к крышам домов и не потянуло прохладой.

Выбрался из расщелины, подошёл к обломанной водопроводной трубе, из которой тоненькой витой струйкой сочилась вода. Снял куртку, сбил с неё пыль, отряхнул брюки. Умылся, тщательно пригладил влажными ладонями волосы, повесил матерчатую сумку через плечо и выбрался на улицу — он уже твёрдо знал куда ему идти.

Воспользовавшись многолюдьем, проскользнул в военкомат. И быстро, прячась за спинами взрослых в штатском, мимо дежурного. Отыскал кабинет военкома.

— Отправьте меня на войну! — Безо всяких там «разрешите войти», «здравия желаю» и прочих церемоний потребовал Миша. — Сегодня же!

Замороченный, замотанный военком, с отсутствующим взглядом безрезультатно крутивший ручку полевого телефона, не сразу врубился в ситуацию и спокойно отозвался:

— Поди домой да скажи мамке, чтоб всыпала хорошенько, — похоже, к подобным ходокам он уже давно привык. Но тут же, словно только что осознал случившееся, возмутился. — А ты как сюда попал? Кто тебя пропустил? — И осерчал — Дежурный! — Нажал кнопку звонка, — Чернинзон! Капитан Чернинзон! — И пообещал — Ну ты у меня за всё получишь. Сам на пост у дверей станешь, раз часовые ворон считают.

— Нету мамы. Погибла она. И отец погиб. Я пришёл, а в дом бомба попала и они погибли. — Настаивал на своём Миша. — Мне некуда деваться, мне на фронт надо.

— Откуда пришёл? Чернинзон! — Опять безрезультатно нажал кнопку звонка.

— От бабушки.

— Вот и возвращайся к бабушке. И документы на эвакуацию оформляйте быстрее, пока есть возможность эвакуироваться.

— К бабушке мне не пройти. Бабушка в Ляскеля.

— Где — е?.. — Не поверил военком.

— В Ляскеля. В Карелии. Я только сегодня оттуда пришёл.

— Откуда? — Другой военный просматривавший папки с документами даже привстал из — за стола. Это был уже знакомый нам по передовой подполковник, правда, сейчас ещё капитан, и эмблемы у него другие, связиста.

— Из Ляскеля, — в третий раз сказал Миша.

— Васильич, — не по уставу попросил капитан полковника — военкома, — где я могу с этим Афанасием Никитиным поговорить? Чтобы мы никому не мешали.

— Возьми ключ от третьего кабинета. И беседуй сколько нужно.

— Спасибо. И голодный, наверно, мальчишка… — Намекнул капитан. — Заимообразно.

Полковник достал из стола открытую банку тушёнки, в которой оставалось не меньше половины содержимого, четвертинку серого хлеба и проворчал.

— Ты у меня «заимообразно» уже целый ящик набрал. А отдачи не видно.

— Будет отдача, — заверил капитан. — Будет.

Вручил тушёнку и хлеб мальчику и повёл за собой.

— Тебя как зовут?

— Михаил.

— Ты, Миша ешь, не стесняйся. — Капитан пододвинул банку и нарезал хлеб. А когда мальчишка поел, поинтересовался, — Карту читать умеешь?

Миша неуверенно дернул плечом.

— В школе проходили…

— Тогда давай вместе разбираться. Вот эти квадратики — Ленинград. Это Финский залив, тут Ладожское озеро, а вот этот кружок — Ляскеля. Теперь давай вспоминать как ты шёл…

— Из Ляскеля в Хелюля, потом Сортавала… Лахденпохья…

— Значит, вдоль железной дороги.

— Нет, не всегда. До Хелюля по заливу шёл. Вот здесь, — повёл пальцем по карте. — Через Рауталахти. От Сортавалы опять вдоль озера, видите, так короче, через Хаапалампи и Мийнала. К родственникам ещё заходил на хутора. Если по пути то вдоль железки шёл, а нет — в сторону уходил. Чтобы короче было. Или если родные там. Поживу у родных немного, отдохну, поем. А пойду дальше, что — нибудь с собой дадут.

— У тебя там много родни?

— Да. Считай все Метсяпуро и в Карелии, и в Финляндии наши родственники. И Олкинен, и Раутанен — тоже наши родственники. И в Лапландии тоже есть родные, но я их никогда не видел. Вот, — Миша положил на стол бумагу, список родственников и их местожительство. — Это мне бабушка написала, когда я от неё в Ленинград пошёл.

Капитан взял листок, и как отметил Миша, быстро, одним взглядом сверху вниз просмотрел его.

— Как же она не побоялась тебя одного отпустить?

— Знала, что все равно уйду.

— Хм… — Капитан взглянул на мальчика повнимательнее. — Финский язык хорошо знаешь?

— Так же как русский. Отец со мной дома часто по — фински разговаривал.

— А немецкий?

— Некоторые слова. Можно сказать, не знаю.

— Через линию фронта как прошёл?

— Не знаю. Шёл… То немцы, то финские части. А потом из леса вышел — уже наши.

— На карте можешь показать?

Миша с полминутки посмотрел на карту и провёл ногтем большого пальца.

— Вот здесь.

— Так, хорошо. Теперь давай посмотрим, где финские части видел, где немецкие.

— Немцев я почти не видел, только вначале. А потом я сюда пошёл, на Карельский перешеек. А здесь всё финны.

— С финнами, я имею ввиду солдат, офицеров, разговаривал?

— Конечно. Подходил, когда у них обед или ужин. И меня кормили. Расспрашивали, конечно, кто я да что. А потом кормили.

— А ещё что говорили?

— Говорили: не иди к русским, а то русский тебя пук — пук, застрелит.

— А о своих намерениях, далеко ли они идти собираются, не говорили?

— Так чтобы конкретно… Я же не спрашивал.

— Ну а из разговоров, что — то может запомнил?

— Да так, неопределённо… не от них зависит. Говорят, мы солдаты, куда прикажут туда и пойдём.

— А их настроение? Сами они что думают?

— Сами говорят: до старой границы дошли, свою землю вернули, зачем нам для немцев стараться.

— Значит, настроение такое: дальше старой финской границы не идти.

— Не у всех, правда…

— Но из тех с кем ты разговаривал у большинства или таких меньше.

— Да. У большинства. Многие не хотят дальше идти. Свою землю, говорят, вернули, а русская земля, всё равно немцам достанется.

— Хорошо. Спасибо. А на этой стороне у тебя кто из родных остался?

— Я всё равно на фронт уйду!

— Не к тому я разговор веду. У меня другой вопрос… Мог бы ты, не сейчас, а когда отдохнешь, силы восстановишь обратно к бабушке сходить?

— Зачем?

— Бабушку навестишь, других родственников на хуторах. А по пути, если согласишься конечно, кое — какие наши просьбы выполнишь.

— Какие? — Не понял ещё Миша.

— Посмотришь что, где и как, какие части, какое у них вооружение. Какое настроение у солдат и офицеров. И нам сообщишь.

— В разведку! Ух ты! А сообщать как? По рации! И оружие дадите?! Какое?

— Тише ты, разведчик. Не ори. Двери тонкие, а за дверями народу полно.

— Ой! — Миша оглянулся на дверь, втянул голову в плечи и прикрыл рот ладошкой.

— Здесь есть у кого остановиться?

— Да. В Парголове есть родные, и в Дибунах знакомые. И в Токсове и в самом городе. И ещё…

— Вот и хорошо. Поживи у кого — нибудь из них денька три — четыре. Отдохни, обдумай хорошенько: дело это не простое и не лёгкое и может быть даже опасное. Если не передумаешь, вот тебе телефон дежурного. Ну — ка, назови мужское имя, которое тебе первым на ум придёт.

— Костя… Сосед у меня был… Дружили мы с ним. Теперь нет его.

— А что с ним стало?

— Хулиганы… ножом… в прошлом году. Пошёл Алку, невесту свою провожать, а они привязались: сначала — закурить дай, потом — денег. Он за невесту испугался. Беги, говорит, а сам их сдерживать стал, чтоб они за ней не погнались. Драка завязалась, он бы их побил, у него первый разряд по боксу, да они его несколько раз ножом… Ровно через месяц, как из армии пришёл, день в день.

— Их — то хоть поймали?

— Сразу же. Алка ведь милицию звать побежала.

— Понятно. Значит так, позвонишь дежурному и скажешь, что ты Костя, племянник Валерия Борисовича. Валерий Борисович это я. И дежурный тебе объяснит как со мной связаться. Понятно?

— Конечно.

— И ещё раз прошу: подумай хорошенько. Если не согласишься — я всё пойму правильно. Лучше отказаться сразу, чем потом завалить дело. Но в любом случае — о нашем разговоре никому ни слова.

На лыжах бежать и бойчее и веселее.

«Так. Подобьём бабки. За линию фронта вывелся нормально. Немцы в первом блиндаже, на передовой, практически не задерживали, сразу отвели в глубину. Во втором блиндаже обыскали, убедились, что ничего нет — тоже хорошо. Обер — лейтенант… Третий раз уже встретились, а ни имени, ни фамилии не знаю. Валерий Борисович знает, но не сказал: начнут допытываться откуда знаешь, что тогда говорить будешь? Только предупредил, что он из разведотдела 1Ц и, что хорошо разбирается в своём деле, с ним надо быть осторожным. А вот интересно, обер случайно в блиндаж зашёл или вызвали? Какая — то система оповещения существует? Ведь при мне из блиндажа никто не уходил и звонили только один раз. Вроде бы интересовались, когда будет обед или что будет на обед. Плохо, мало слов немецких знаю… На самом деле, интересовались обедом или это условная фраза? Впрочем, если по вызову пришёл, то могли сообщить даже из окопа. Тогда почему пришёл разведчик? Хотя… хотя отделы 1Ц в прифронтовой полосе и контрразведкой занимаются. Раз так, то концы сходятся. И обер отпустил, значит подозрения у него насчёт меня не было.

И дезу[6] похоже, заглотил про колонну с машинами, артиллерией и танками. Колонна действительно была и Валерий Борисович велел обязательно рассказать про неё немцам. И про танки в Колтушах. Значит, все эти передвижения, какая — то широкомасштабная деза. Какая, ему не известно, но танки и другая бронетехника всегда концентрируются там, где готовится наступление, это известно любому разведчику. Но… но если об этой концентрации организовывают утечку информации, ставят в известность врага, то… то и глупый догадается — не здесь будут наступать. А может быть и вовсе наши наступать не собираются, дёргают фашистов да схемы и способы перегруппировки их войск изучают. Или отвлекают немецкие войска на себя, оттягивают с других, жарких для нас направлений, или иные какие задачи решают. Тут много всякого может быть. Это уже не его ума забота, а чужой огород.

А грамотно слил оберу информацию: ничего, мол, не видел, колонна с танками и машинами всю видимость загородила. — Улыбнулся. — И про легковушку: недолго стояла, только притормозила… — Улыбка как пришла, так и улетела. — «Не кичись боб, не лучше гороха, — любит повторять Валерий Борисович, — намокнешь, тоже лопнешь». Немцы ни в разведке, ни в контрразведке дураков не держат. Не переборщил ли, лопушком прикидываясь? Может быть, они решили пока не трогать, а за мной наружку установить? — По телу от коленок к макушке лихорадя кожу быстрая волна из тысяч мурашек пробежала. Микко замедлил бег, без резких движений, боковым зрением огляделся. Никого. Отлегло. — Зачем? Выявить связи? Нет, не похоже. Если б подозрение было, обер так быстро не отпустил, попытался бы подольше поговорить, на противоречиях поймать или на испуг взять. А связи мои, с родственниками, они и так давно знают. Но расспрашивал, и покормить велел, и с собой дать. Бдительность усыплял? А зачем, если с ходу мог взять меня в оборот.

Похоже, тут другое… Видно, чувствуют шевеление в наших войсках, а достоверных фактов мало, разобраться в чём дело не могут. Вот и ловят каждое слово с той стороны. Значит, схема была такая: из окопа или из первого блиндажа сообщили, а представитель из отдела 1Ц пришёл, чтоб сразу два дела сделать: меня проверить и информацию, какую удастся, снять. Так что, пока… тьфу, тьфу, тьфу… Похоже, всё идёт удачно». И не удержался, кольнул обера. «Посты ему на карте покажи… А с какой целью про карту спрашиваешь? Меня проверяешь? Или самим узнать кишка тонка?»

Опять улыбнулся, вспомнил, как в прошлом году осенью, когда Владимир Семёнович велел ему аккуратненько передать немцам информацию о том, что с берега Невы, от Невской Дубровки ушла понтонная часть, он, вообразив невесть что, сказал об этом Валерию Борисовичу. Валерий Борисович подтвердил, что действительно оттуда убыл инженерный батальон, сведения об этом обязательно нужно передать немцам и желательно добавить, что по разговорам солдат, направляются они в сторону Усть — Тосно. Не точно, точно ему знать не откуда, но вроде бы туда.

Миша потом глаза стыдился на Владимира Семёновича поднять, неловко было за свое подозрение.

А в Невской Дубровке у него крёстная, тётя Василиса живёт.

Одно лето, когда мамина мама, баба Аксинья или кратко Бабаксинья, к которой Мишу всегда отправляли на лето, занемогла, сделали ей операцию аппендицита, Миша остаток каникул доживал в Невской Дубровке у крёстной Василисы и её мужа дяди Макара, шестым ребёнком.

Крёстная прихрамывала, ещё совсем молоденькой девчонкой упала с лошади и что — то в ноге повредила. Первое время ступить на ногу не могла, свозили её к деревенскому костоправу, костоправ ногу на место поставил и она пошла, но хромота осталась.

Когда дубровские пчеловоды начали качать меды, крёстная напекла пышных шанежек, часть их уложила в тарелку, перевязала платком и пошли они к дяде Григорию и тёте Лукерье.

Дядя Григорий и крёстная сели покалякать о житье — бытье, о прошедшем сенокосе, о видах на урожай картошки и иной огородины, а тётя Луша, жена дяди Григория, не покидая, впрочем, совместного с мужем и подругой разговора, налила полную миску, чуть не до краёв, светло-жёлтого, тягучего, янтарем отливающего на солнце, ароматного и уже на один только взгляд вкусного мёда. У Миши слюны полон рот набежал, жидкий мёд редко ему приходилось кушать, а он его очень любил. И поставила другую миску, с нарезанными на прямоугольники сотами, налила большую кружку молока и рядом крынку оставила: мало будет, наливай сам сколько хочешь. Это ж какое лакомство!

Дядя Григорий ласково посмотрел на растерявшегося перед таким богатством Мишу, погладил по голове и певучим баритоном подбодрил.

— Кушай, сынку, кушай.

Крёстная развязала узлы, высвободила шаньги и подвинула тарелку Мише.

— Кушай, Мишенька, у дяди Гриши хороший медок.

— Бог дал, мэд в этом году есть, — согласился дядя Григорий.

Однако через некоторое время она с тревогой стала посматривать на крестника.

— Мишенька, ты много — то не ешь….

— Та нэхай. Разнотравье дюже полезьний для здоровья мэд, в нём вреда нэма. Кушай, дитятко, кушай, — вступился дядя Григорий за мальчика.

— Не переел бы, а то плохо станет, — объяснила своё волнение крёстная.

— Тай ти шо, Васылина… Дытына бильш чим трэба, николи нэ зъист.

Но либо дядя Григорий был слишком большим оптимистом по части Мишиного аппетита, либо Миша чересчур усердным едоком. Плохо ему не стало, однако мимо принесённого от дяди Григория трёхлитрового бидона мёда потом целую неделю ходил с полным равнодушием, а в первый день даже отворачивался, особенно, когда «макарята», так звала крёстная пятерых своих чадушек, усердно лопотали ложками в миске с мёдом, да подначивали младшую Полинку, воображавшую за столом в новой бежевой майке с узкими лямками из чёрных ленточек.

— Полин, ты мёд — то на шаньгу намазывай.

— Ага, я намазываю, — рдела Полина и от мёда и от заботы старших братьев.

— Ты намазывай, Полина, намазывай.

— Да намазываю я, намазываю.

— Нет, Полина, ты накладываешь. А медок — то нужно намазывать.

— А ну вас, за собой следите. Отстаньте, — и продолжала по — своему.

Братья на тот случай отстали, но после, стоило Полине в чём — то оплошать, кто — нибудь из «макарят» тотчас объявлял ей разницу между обильным вкушением мёда и серьёзной работой.

— Да — а, Полина. Это тебе не мёд на шаньгу накладывать.

Сейчас на месте дома дяди Григория и тёти Луши угли да обгоревшие деревяшки и когда был там Миша, пахло не мёдом, а залитым костром, дымом, мокрыми головешками да сырой золой. Разбомбили фашисты проклятые дом дяди Григория. И пасека тоже сгорела.

— Ну, падлы, будет вам! — Пообещал Микко фашистам.

У крёстной хозяйство сохранилось. И дом, и огород, и корова. Хлеба, как всем, недоставало, но за счёт усадьбы держались, голодные не сидели. По весне на поля ходили, вытаявшую картошку собирали и делали из неё «тырники». Картошку мыли, клали под донце, а на донце камни, отжимали мерзлотную влагу, сероватую и пузырчатую. Стёкшую жидкость отдавали корове, отжатую картошку толкли и пекли лепёшки. А если ещё и посолить удавалось, то вполне съедобно было.

Хотя жили с крёстной двое младших, Сергей и Полина, хозяйство она вела, практически, одна. Сергей этой весной закончил ремесленное училище и работал токарем на заводе «Арсенал». Забрал из бани, к ворчливому недовольству матери, короткую и широкую скамейку, на которой корыто для стирки белья хорошо помещалось и высота удобная, спину не ломала, и увёз на завод — ему нужнее, росту до станка не хватает. А поселился на жительство в заводском общежитии.

Разумеется, когда приезжал в Дубровку, матери помогал. Но не часты были те посещения, работы много, иной раз сутками из цеха не уходил. Прикорнёт где удастся, под верстаком или на ящиках, поспит несколько часов и снова к станку. Нередко мать не дождавшись сына, сама ехала в Ленинград к проходной, везла ему домашний доппаёк.

Муж и три других сына воевали. Отец и два старших на разных фронтах, а шестнадцатилетний Василий под Ленинградом, в ополчении.

Самая младшая в семье и единственная дочь у родителей Полина, ровесница Миши, работала на торфоразработках, укладывала торфяные брикеты на транспортёр. Уходила каждое утро и возвращалась к вечеру, чуть живая от усталости. Так что дома с неё помощи было не особо много. Но одно то хорошо, что хлеб какой ни какой, в дом она приносила.

Быстро проскочил небольшую деревеньку.

«Не останавливаться… Не останавливаться, так не останавливаться. Кто их знает, почему. Может быть для меня опасно, может быть к мероприятию какому готовятся, не хотят, чтобы я немцев насторожил, а может быть… Может быть и без меня там наши глаза и уши есть. Да мало ли что может быть, не до чужих забот, со своими бы справиться».

За деревней… За деревней то же место, но не зима, а лето. Стайка ребят и растворившийся среди них Микко, спешит по своим ребячьим делам. Навстречу немцы — фельджандармы катят на велосипедах. Останавливают ребят, обыскивают. У одного находят клочок чистой бумаги и огрызок карандаша.

— Шпион?! — Кричит немец.

— Нет, — отвечает тот по — русски.

— Русский шпион, — уже утверждает жандарм. И бьет кулаком в лицо. Бьет как мужика, изо всей силы. Наступает упавшему мальчишке сапогом на горло и стоит так, пока мальчик не перестал трепыхаться.

Микко невольно ускоряет бег, изо всех сил отталкивается палками — прочь, прочь от этого страшного места.

Не так быстро как первую, прошёл и вторую деревню, вытянувшуюся вдоль речки.

И опять повезло. Ближе к вечеру его догнал санный поезд, мобилизованные немцами на извоз крестьяне из русских деревень. Поведал и им свою легенду, вернее, часть её.

Упомяни, что совсем недавно был в Ленинграде, начнутся расспросы: что там и как там. Правду говорить рискованно, вряд ли немцы такое скопление русских без своих глаз и ушей оставили, наверняка в группу внедрены предатели. А говорить то, что было отработано в соответствии с легендой, как линия поведения — зачем своих, уж если не обманывать, то вводить в заблуждение и душу им травить, рассказывая только про бедствия блокадников.

Посочувствовали и взяли с собой.

— Садись в любые сани и поезжай, пока по пути.

Но о себе мало что сказали. Может быть его опасались, может кого из своих подозревали, а скорее всего, жизнь под оккупантом приучила их сто раз подумать, прежде чем слово сказать.

Поздно вечером, остановились на ночлег. Поужинали как — то уныло, лишь бы «кишку набить», и сразу же легли спать.

Хотелось спать, и глаза закрывались, но сон не шёл. Лезло в голову, проигрывалось то, что предстояло ему сделать здесь, за линией фронта. А когда эти заботы оставили, громко храпевший дядька мешал заснуть. Его будили, поворачивали на бок, но заснув он снова ложился на спину и начинал храпеть.

Мама вспомнилась.

Как — то, Миша тогда в очередной раз перечитывал островную жизнь Робинзона Крузо, а мама вывалив из мешка на пол старые носильные вещи и тряпочки перебирала их, подозвала его нежным, умильным голосом.

— Мишутка, подойди ко мне, сынок.

— Что?

— Твоя, — мама приложила к его груди маленькую распашонку. — Давай примерим?

— Ну вот ещё… Чего придумала, — недовольно проворчал Миша. — На один палец только налезет.

— Какой же ты тогда крошечный был. И хорошенький.

Усадила Мишу рядом с собой на пол и рассказала, что они, особенно папа, очень хотели мальчика, сына. Папа даже имя заранее приготовил. И когда мама была в интересном положении, папа часто прижимался щекой к её животу и тихонечко окликал.

— Миша — а, Мишенька — а, ты меня слышишь?

— А если там девочка? — Сомневалась мама.

— Тогда в следующий раз будет Миша, — не огорчался папа и такому разрешению от бремени. И сейчас оптимизма не терял, опять принимался звать. — Миша — а, Мишутка — а…

Поначалу мама смотрела на папины затеи только как на желание подольше быть возле неё и ласковее к ней относиться. А потом, с положенного срока, вдруг стала чувствовать как в ответ на папины призывания ребёночек толкает изнутри, может быть ручкой, или ножкой.

— Слушай! Ты только посмотри — слышит и отвечает!

Восхищалась мама, восхищался папа, восхищались они вместе и с сияющими глазами прижимались друг к другу, обнимались, сливались в одно целое — едина плоть бысть.

Удивительно было Мише слышать об этом, потому что в жизни папа с ним особенно нежным и ласковым не был. Он заботился о сыне, непременно откладывал свои дела и помогал Мише, если Миша его об этом просил или сам видел, что сыну нужна помощь. Находил время погулять, рассказывал поучительные истории, и были те истории не нотации, но наставления к жизни.

— Запомни это, мало ли окажешься сам или кто — то из твоих друзей в таком положении, будешь знать как поступить.

На похвалу не был жаден, подбадривал и поддерживал все благие Мишины намерения. И никогда не отмахивался от вопросов. Если не знал ответа, обещал узнать, либо советовал где об этом прочитать или у кого из знакомых спросить, кто лучше знает.

Но с той поры как Миша подрос, на руки его, практически, не брал, разве что по необходимости поднять или перенести, не сюсюкал и ласковые слова говорил редко. Любил не меньше, но в любви его забота о будущем сына, об умении его обустроиться в жизни, с годами всё больше выходила на первый план и всё дальше оттесняла нежность и вообще эмоции.

Мише этого, видимо, не хватало и он сам домогался общения с папой. Взбирался на диван, когда папа сидел на нём, обхватывал за шею и пытался растормошить отца на борьбу. Но папа не поддавался. Нередко мама принимала Мишину сторону.

— Ваня, поиграл бы с ребёнком…

Отец отнекивался.

— Не умею… Не знаю как…

Но однажды уступил навязчивости сына и уговорам жены, и на второй минуте «борьбы» выронил Мишу из рук — и плач, и слёзы, и кожа содрана на плече.

После этого мама уже не Мишину, но папину сторону держала.

— Не мешай папе, пусть отдыхает. А то опять стукнешься и плакать будешь.

Много раз просился к папе на работу, покататься на машине, на настоящей «скорой помощи» проехать, ветром пронестись по улицам с сиреной под восхищённые взгляды всех идущих и завистливые медленно едущих. Но папа кататься не брал, нельзя, говорил. А почему нельзя, не объяснял.

Объяснила мама.

— Больные всякие бывают. А папе и на дорожные аварии ездить приходится, там кровь, увечья. Опасается, не испугался бы ты.

— Я не испугаюсь, я не буду бояться, — обещал Миша.

Но папа оставался непреклонным. Взял Мишу только тогда, когда отозвали его из отпуска на неделю раньше срока, но не на «скорую», а на другую машину. Вот тогда Миша накатался с папой «под самое горлышко». Развозили и медикаменты, и медоборудование, и мебель, и бельё возили из больниц в прачечные и из прачечных в больницы.

Каждое утро вставал вместе с папой рано — ранёхонько, завтракал через силу, есть в такую рань не хотелось, а не кормленного папа не брал: «не заправленную машину на линию не выпускать!» И выходили из дому на свежеполитый асфальт, в свежий прохладный воздух. Потом ехали в трамвае, сначала в полупустом, можно было и в середине сесть, и в любом конце вагона, и на площадку выйти. А на «гаражной» остановке, из вагона они уже не выходили, а вытискивались.

Днём солнышко накаляло машину и в кабине вкусно пахло парами бензина и горячей обивкой сидений. Этот запах Миша помнил и ощущал даже сейчас, на морозном воздухе.

Когда по городу ездили, папа попутно показывал достопримечательности Ленинграда и характеризовал их.

— …Медный Всадник, поставлен на монолит, на гром — камень… Памятник Николаю Первому, посмотри, держится только на двух опорах, на двух задних ногах коня… Исаакиевский собор, построен на сваях из лиственницы… Александрийский столп, полностью вытесан из монолита, стоит безо всякого крепления, под собственным весом.

Видимо для него важна была опора, основа сооружения. А может быть и всякого существования.

Ремнём отец наказал его один раз в жизни, дважды несильно шлёпнул, и то по маминому настоянию. Когда Миша без спроса взял и разрезая на две половинки длинный карандаш нечаянно сломал папину бритву, которую ему баба Аксинья отдала. Раньше это была бритва деда Матвея.

Мама работала на трикотажной фабрике. Но что она там делала, Миша толком не знал, вроде бы пар регулировала. О её работе дома почти не говорили. Ходила туда, потому что надо ходить на работу. А жила семьёй и домом. Она умела и любила вязать, и на спицах, и крючком. И вся их комната была в подзорчиках, салфеточках, накидочках. И у папы и у Миши всегда были вязанные свитера, шарфы, рукавички.

И ещё папа называл маму «наша вкусноделательница». Наверное потому что мама вкусно готовила, и потому что в очень редких случаях готовила просто еду, но всегда «делала что-нибудь вкусненькое». И мужчинам своим, даже самые обычные носки, не просто покупала, но дарила. В свою очередь, если папа, даже по её просьбе, покупал с получки сковородку, а Миша лобзиком выпиливал из листа фанеры подставку под ту сковородку, мама знакомым хвалилась.

— Ваня мне сковородку подарил. А Мишутка подарил для сковородки подставку.

Иногда папа подшучивал над ней.

— Аннушка, я тебе подарок принёс, — и клал на стол кусок говядины.

— Вот спасибо, — радовалась мама. — Сейчас я вам что — нибудь вкусненькое сделаю.

Резала говядину на пластики, обязательно поперёк волокон, укладывала слоями в глубокую сковородку, сверху обкладывала кольцами лука, посыпала тёртым сыром, поливала майонезом и ставила в духовку. Достав готовое кушанье, показывала аппетитную золотистую корочку и накладывала в тарелки.

— Ну, пробуйте, как получилось.

А получалось очень и очень вкусненько.

Но вот шить мама не любила. Порвавшееся штопала, а новых вещей сама никогда не шила, хотя была у них швейная машинка.

— На руках не шитьё, а на машине шумно очень, всю голову продолбишь, пока что — нибудь сошьёшь. Лучше я Марине свитерок или джемперок свяжу, а она мне юбчонку или платьишко сошьёт.

Тётя Марина — мамина подруга. Раньше они вместе работали, а потом тётя Марина с фабрики уволилась и перешла, из — за жилья, работать в домоуправление в Дзержинский район, на благоустройство территории. А сейчас работает сантехником в аварийной службе. В сантехники перешла когда война началась и все мужчины ушли на фронт.

Миша не любил, когда мамы не было дома. Ему всегда хотелось пусть самого незначительного подтверждения её существования и её присутствия, стул ли под ней скрипнет, или она на кухне посудой звякнет. Когда мама рядом и на душе веселей.

А с папой иначе. С ним не было весело, но с ним было уверенно и покойно. Даже если он не рядом, а на работе. Папа есть, значит будет всё и всё будет хорошо.

Наутро, прислушиваясь к разговорам обозников, Миша понял, что немцы, в последнее время, стали особенно нервными и подозрительными. По мнению крестьян, ждали наступления Красной Армии. Постепенно стала понятной и причина подавленного настроения: немцы готовились к обороне, а их, русских людей теперь заставят возить боеприпасы к передовой и строить укрепления. А куда денешься? На извоз брали только из семей и зачитали приказ: за плохую работу или побег будут расстреляны и саботажники и их семьи. И расстреляют, не пустые то обещания. При каждом рейдировании, на каждом маршруте видел Миша зверства оккупантов. Расстрелянные по оврагам и повешенные на площадях и улицах не смирившиеся с оккупантами патриоты и их семьи, от малого до престарелого. Разрушенные города, сожжённые деревни, колонны их жителей, гонимые на рабство в Германию. Эшелоны вывозимого продовольствия и промышленного оборудования. Не напрасно говорили: «Фашистский вор на грабёж и разбой скор».

Где — то он читал, дословно уже не помнит, но суть тех слов такова: Если ты не пойдёшь воевать за свою страну, то на твоей совести будут смерть и плен твоих соотечественников, которых ты мог защитить и не защитил.

Конечно, возраст у него ещё не солдатский. Но разве мало взрослых отказалось от брони и ребят, которые приписали годы к своему возрасту и пошли если не в армию, то в ополчение. И в партизанских отрядах немало ребят его сверстников, в том числе и разведчиков. А он чем хуже? Или фашисты ему мало зла принесли? Или он не ленинградец? А почти у всех ленинградцев была внутренняя установка: «Вы нас не возьмёте. Назло вам, подлюки фашистские, выживем. И с вас, гадов, с живых не слезем. Живыми вы от Ленинграда не уйдёте. Ни один».

Значит и ему ходить по немецким тылам, искать их уязвимые места, чтобы ни один фашист не ушёл живым с нашей земли.

Поутру пути их расходились и после завтрака, не дожидаясь обоза Миша стал собираться в путь.

Отошёл в сторонку, легонько стукнул лыжи полозьями друг о друга, задержавшиеся снежинки смахнул варежкой. Возле остановились два парня лет пятнадцати, один среднего роста с остреньким личиком и проворными немного раскосыми глазами, несколько походивший на лисичку, сказал товарищу, высокому, с насупленными, сросшимися в одну линию чёрными бровями.

— Слышал сейчас полицаи между собой говорили. В Рямзино будем возить боеприпасы.

— Значит, не к самой передовой…

— Нет. К передовой или немцы или полицаи будут довозить. А в Рямзине, говорят, вроде перевалочного пункта. Немцев там почти нет, только охрана у склада. Да ещё полицаи. Дёргались сейчас, советских диверсантов боятся, — и повернулся к Мише. — Слышишь, пацан, пойдёшь дальше, через Дерюгинский лес осторожно иди, там партизаны. — И взяв Мишу за плечи тряхнул хорошенько, впился глазами в глаза. И озлобление, и бессилие и мольба в его раскосом взгляде. — Ты всё слышал? Там партизаны.

— Мне — то что… — Миша равнодушно пожал плечами.

— Шкура, — почти без звука выдохнул парень и толкнул мальчика в сугроб.

Миша молча встал, отряхнул пальто, сбил снег с шапки. Надел лыжи и оттолкнулся палками.

— Сам ты дурак!

— Что — о?! Ах ты, шкет! — Парень бросился за Мишей.

Но попробуй догони карела, когда он на лыжах! И ветер не догонит.

Миша лишь слегка повернув голову, боковым зрением оглянулся на парня: «Что, съел? Только себя умным считаешь? А вышло — сам дурак». И тут же одернул себя: «Что ж это я на своих — то. И потом, он не виноват, откуда ему знать кто я. Нет, напрасно я его обозвал, не надо было». — Заскреблась досада: ошибку допустил, следовало бы помягче выйти из ситуации. Как? Ну, например: «Мне Дерюгинский лес совсем не по пути». И себя бы не расшифровал и человека, своего человека, не обидел бы. И самое главное, не привлёк бы к себе внимания. Обидчики запоминаются. И кто знает, окажись Миша снова в этих краях, как отнесутся к нему парни? Безграмотный поступок. А если они проверяли его по заданию тех же полицаев? Нет, не похоже, тогда действовали бы конкретнее, попросили бы напрямую.

«Ладно, если встретимся, придумаю как помириться».

Миша остался вполне доволен таким решением. И великодушие ему понравилось ещё больше, чем месть. Но душу долго скребло: оплошал, поддался эмоциям и безграмотно поступил.

Сообщение об обозе и об услышанном от парней о «перевалке» в Рямзине оставил в первом же по ходу «почтовом ящике», добавив, что информация нуждается в проверке и подтверждении.

Ну вот, ещё одно, хоть и не запланированное мероприятие провёл. В какой — то степени повезло.

Как ни скользко и ненадёжно везение разведчика, но отрицать и тем более отвергаться его Миша не мог. А однажды везение ему жизнь спасло. Ну, бабушка Аксинья сказала бы: «Господь сохранил» или «Ангел — хранитель уберёг». Спорить с ней, чтобы не обижать, Миша не стал бы, однако, сам он ни в Бога, ни в Ангела — хранителя не верил.

Так вот, в первых числах ноября 1941 года вывелся он за линию фронта. Задание — разведрейд. Возвращение, Миша до сих пор помнит это число и, возможно до смерти не забудет, было назначено в ночь на 14 ноября в районе железнодорожной станции Погостье.

И буквально накануне выдвижения к линии фронта, километрах в двадцати от Погостья, свалился он с животом и температурой. Видимо, съел что — то подпорченное или иначе инфекцию занёс. Ни есть, ни спать толком не мог. Трое суток отпаивала его бабушка, бабулечка Антонина Васильевна отваром тысячелистника и конского щавеля, пока спала температура и прекратило свистать изо всех щелей. Ещё сутки отсыпался и отлёживался и шестнадцатого отправился к линии фронта.

На подходе к деревне Виняголово, что в четырёх километрах от Погостья, остановил его шедший навстречу дедок в стёганной суконной ушанке домашнего шитья, с завязанными на затылке ушами и c еловым узловатым посошком в руке.

Остановился, поправил котомку за плечами, внимательно осмотрел Мишу и спросил.

— Ты, хлопчик, куда путь держишь?

— Так. Хожу. Родители без вести пропали, вот и хожу по добрым людям. Я им по хозяйству помогу, они меня покормят.

— Возвращайся хлопчик, нельзя тебе туда. Твоих третьего дня немцы арестовали, когда они линию фронта хотели перейти. Сейчас их в Виняголове в бане держат под замком. И охрана выставлена[7].

— Ошибаетесь, дедушка. Нет у меня никаких своих. Один я, сирота.

— Ошибаюсь не ошибаюсь, путаю не путаю… Неважно это. Одно говорю — тебе туда нельзя. Убьют.

Ухватил мальчика за запястье и вёл так обратно с полкилометра, до развилки. Вёл молча, о себе не рассказывал и вопросов никаких не задавал. У развилки махнул посошком вдоль большака и сказал.

— Ступай в прямом направлении. А мне сюда. — Повернул на боковую дорогу и вместо прощальных слов добавил. — Я в Гражданскую партизанил. Красным партизаном был, значит. Смекаешь?

И не нуждаясь в ответе, ушёл по разбитой просёлочной дороге.

Вот так. Как говорится, не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Не свались он с животом — и хана ему.

До деревни Ханхилампи, охватывающей полукольцом ламбушку — небольшого озерцо, добрёл уже в сумерках — зимой на севере темнеет рано.

Постучался в один из домов.

— Кто там? — Женский голос.

— Хозяйка, пустите погреться.

— Нет у нас места. Сами в тесноте живем.

— Мне места не надо. Посижу где скажите, согреюсь немного. А как буду в тягость, то дальше пойду.

— Погреется он. Ты в лес ездил, дрова пилил, колол, чтобы греться… — Проворчала хозяйка, однако дверь отперла и в дом впустила.

Это была молодая, но утомлённая работой и заботами карелка. И как раз сейчас она с двумя малыми детьми собиралась за стол. Видимо, этим объяснялась её неприветливость: самим еды в обрез и ещё один рот объявился.

— У меня своё, — чтобы успокоить её Микко положил на стол варёные в мундире картофелины и кусочки хлеба.

Женщина потрогала картофелины, вздохнула.

— Они же мёрзлые, как ты их есть будешь? А туда же: со своим пришёл. — Посмотрела на Микко: ребенок, совсем ещё ребенок. — Ешь, что на столе. Как говорят, где трое прокормятся там и четвертый с голоду не помрет. Ты чей будешь?

— Метсяпуро. Микко Метсяпуро.

— Не слышала. Куда ж ты, на ночь глядя, собрался, Микко Метсяпуро?

— К родным. Поживу у них немного.

— А с родителями почему не живешь?

— Дом разбомбили. Родители пропали без вести.

— И у нас дом разбомбили. Мы тогда в Териоки[8] жили. А зимой 39–го русские начали войну, напали на Териоки и в сеновал снаряд попал. Как занялось пламя, всё в миг сгорело: и дом, и дровяник, и хлев со скотом и всё, что нажили. Даже яблони и вишни, которые ближе к дому росли — сгорели. Ничего от хозяйства не осталось. Хорошо сами уцелели.

Переехали сюда, в Ханхилампи, к матери мужа. Свёкор незадолго до того умер, да и свекровь болела, на полтора года только свекра пережила. Усадьба к нам отошла. Хорошая усадьба.

А в сорок первом опять война… Мой добровольцем пошёл. Дом свой в Териоки отвоевывать. А что там отвоевывать — всё сгорело. И зачем? Здесь усадьба хорошая. Свёкор всё добротно делал, не на один день строил. Дом просторный, хлев тёплый, большой сеновал, дровяник, яблони, вишни, сливы, огород… Надел взял большой, обустраивался просторно, чтоб, как говорится, соседей локтем не толкать Ох, мужики, мужики… Не хотите вы мирно жить, без войны. Пошёл в Териоки голую обгоревшую землю у русских отнимать: моя земля, сказал. Вот и отнял. Навечно отнял — лежит теперь в Териоки.

Миша ел не торопясь, чтобы насытиться малым. Набросься на еду — подозрение может быть, сказал, от одних родственников к другим идёт, а голодный будто неделю не кормили.

После еды помог женщине по хозяйству. Потом попили чаю — заваренных брусничных листьев. Хозяйка уложила детей и для Микко принесла большую охапку соломы. Выровняла, застелила старым покрывалом. Он положил под голову сумку, на сумку шапку, а вместо одеяла пальто.

Улеглась и сама. И опять принялась пилить погибшего мужа.

— Здесь ему земли мало, Териоки пошёл отвоевывать…

«К чему это она опять про Териоки? — Насторожился Микко. — Проверяет?!» — И сказал.

— Териоки, — это финская земля.

— Финская земля… Финской земли знаешь сколько раньше было? До Урала. А на севере за Урал, до Оби и даже за Обь. Что ж, теперь идти у русских Петербург отвоевывать, у немцев Псков и Новгород, у татар и башкир Урал и Заволжье отбирать, раз всё это раньше финские земли были?

Микко попытался было вставить слово, но попробуй кто вставить хоть звук в монолог осерчавшей женщины.

— Нет, вам, мужикам лишь бы воевать, а о семье думать вы не хотите! Учитель истории говорил, что в давние времена, чуть ли ни при рождении Христа русские, они тогда венетами[9] назывались, на финские земли пришли. Вся северная да и часть средней России, ближе к северу — это бывшие финские земли. И всегда мы с ними жили по соседству и ладили. Потому что своё доброе имя ценили, друг друга уважали. Русские землю пахали, хлеб растили, финны охотились, рыбу ловили, грибы, ягоды собирали. Каждый занимался своим делом, не лез в чужие угодья, не считал себя умнее соседа, не поучал, не отбирал то, что сам не заработал. Одним словом, по-людски жили. А тут… В тридцать девятом русским мало земли показалось… До Тихого океана всё под себя подобрали, нет мало, подай им ещё и Карелию. Теперь нашим воевать засвербело… Вот и навоевался. Ему что, лежит в своем Териоки. А мне… Как мне одной хозяйство вести? Как детей растить?.. — Всхлипнула. Посморкалась. — Я ведь учительницей была в младших классах. И хотела потом, когда дети немного подрастут, доучиться, стать учительницей истории. А сейчас какое учительство, когда хозяйство на руках…

Но услышав сонное посапывание мальчика, буркнула.

— Все вы одинаковые, — и потихоньку выплакавшись, повсхлипывала, повздыхала и тоже заснула.

Утром Микко помог немного по хозяйству, позавтракал солёной рыбой и чаем из заваренных брусничных листьев и, поблагодарив хозяйку, собрался дальше.

Хозяйка на прощанье положила в банку из — под тушёнки солёных грибков и дала краюшку хлеба. Перекрестила вслед и прошептала.

— Помоги ему, Господи. И не попусти такого с моими детьми…

А его учительница в младших классах была не такая молодая, совсем старенькая, звали её Таисия Михайловна. Добрая была и со всеми разговаривала ласково. Что в первые дни в первом классе вводило Мишу в заблуждение. Он думал: «вот этот мальчик, её сын, а вот эта девочка её дочка, раз она так ласково с ними разговаривает». Уроки она объясняла скучновато, но понятно. И на дом по многу не задавала. Так что дома, оставалось только пробежать глазами, повторить, чтобы лучше запомнились устные, да немногим больше времени отнимали письменные. Уроки всегда так делаются — когда понятно, тогда недолго.

Каждый раз на классном часе, после коротенького классного собрания, проводились громкие читки. Читали о Кутузове и битве при Бородине, о Суворове и его чудо — богатырях, и даже о дотоле неизвестном никому из учеников казачьем генерале Слепцове, который учился вместе с дедушкой Таисии Михайловны в Горном институте на Васильевском острове. Книжку о нём, больше похожую на тетрадку, ещё дореволюционную, без обложек, но с «ятями», принесла Таисия Михайловна. И сама читала, потому что ученики в этих «ятях» только путались.

Герой Кавказской войны Слепцов Николай Павлович недолго проучился в Горном институте, уговорил отца перевести его в школу гвардейских подпрапорщиков. И окончив её в чине прапорщика гвардии, попросился служить на Кавказ, где шла война.

Через девять лет боевой службы был назначен командиром Сунженского казачьего полка. Казаки гордились своим командиром и любили его.

Противник, чеченцы, как о них написано в той книжке — умелые воины и стремительные бойцы, народ мужественный, но не мирный, постоянно промышлявшие набегами, грабежами и разбоем, уважали и боялись его. Уважали за то, что он знал и уважал обычаи гор, был честен, всегда держал, даже врагу данное слово и никогда не обманывал. Храбрый и отважный в бою, умелый в воинском искусстве, не единожды обращал в бегство вождя горцев аварца по национальности Дагестанского и Чеченского имама Шамиля и его воинство. К разбойникам был беспощаден и скор на наказание, за одного убитого русского, будь то казак или поселенец, немедленно слетали с плеч две чеченские головы. Горцы знали — где Слепцов, там наказание неотвратимо и держались в своих разбойных устремлениях от Слепцова подальше. А матери-чеченки стращали своих непослушных детей: «не будешь слушаться, Слепцов придёт!» и те мигом затихали.

Но знали горцы и другое — невиновного Слепцов к ответу не привлечёт.

Уважали его и за великодушие. Когда в бою под Валериком был убит один из горских предводителей наиб Анзоров, Слепцов послал к его вдове гонца с выражением соболезнования о смерти храброго воина и с дорогими подарками. Захваченных казаками во время экспедиций мирных жителей всегда отпускал и если кому предстояло далеко добираться до дома, снабжал деньгами на дорогу.

Зная его честность и справедливость даже горцы приходили к нему, случалось и издалека, чтобы он рассудил спор. И суд его принимали, как безоговорочный: «Так Слепцов сказал!»

Слепцов пал в бою, во время атаки был смертельно ранен пулей в грудь возле сердца. Перед тем боем он написал письмо родителям и сделал на нём пометку «последнее».

Похоронили его, уже генерал — майора, в казачьей одежде, так хотели любившие его казаки.

А Высочайшем указом повелевалось: «В память генерал — майора Слепцова, образовавшего Сунженский казачий полк и постоянно водившего его к победе, станицу Сунженскую впредь именовать Слепцовскою».

И даже враги его, горцы, в память о нём сложили песню. Была та песня в книжке, но Миша наизусть её не запомнил.[10]

Ещё читали о героической гибели героического крейсера «Варяг». И когда читали про «Варяг», в конце классного часа все, и Таисия Михайловна тоже, хором пели.

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступа — а — ет…

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»,

Пощады ни кто не жела — а — ет!

А мальчишки ещё и такт, ладошками по партам, негромко отбивали.

Почти у всех учителей в их школе были прозвища, даже у директора, но у Таисии Михайловны не было. Наверно потому, что Таисия Михайловна уже совсем старенькая, самая настоящая бабушка. А кто же бабушку обозвать решится? Только последний негодяй.

— Этот класс у меня последний, четвёртый выпущу и больше брать не буду, на пенсию пойду, — говорила Таисия Михайловна

И поступила как говорила. Весной сорок первого проводили её на пенсию и подарок, большую фарфоровую вазу с надписью вручили. Эту вазу они всем классом помогали ей отвезти домой. А она их чаем напоила, поцеловала каждого на прощанье и даже немножко поплакала, а девочки её утешали и мокрый платок ей к щекам и к глазам прикладывали, чтобы глаза не покраснели.

Со второго полугодия третьего класса физкультуру у них вела не старенькая уже Таисия Михайловна, а недавно пришедший в школу Леонид Иванович. О нём говорили, что он бывший пограничник, чуть не командир заставы, теперь в отставке по состоянию здоровья после ранения. Это в глазах учеников, особенно мальчишек, создавало ему немалый авторитет. В другой школе Леонид Иванович сразу бы героем объявили, но в их микрорайоне было построено четыре кирпичных ДКСа[11], в каждом четыре этажа и две парадные, целый городок. Поэтому в школе две трети учеников, если не больше были детьми военных, многие из которых прошли и Хасан, и Халхин — Гол, и Белофинскую кампанию.

Невысокий, подтянутый, смуглый, с подрытым оспинами лицом, резкий на тон и, иной раз, не сдержанный на обидное слово, Леонид Иванович с первого урока не очень — то понравился классу, особенно девочкам.

— Висишь как куль с зерном… Будто не ученик упражнение делает, а краб щупальцами шевелит, — под общий смех характеризовал он неуклюжего мальчишку на перекладине.

— А ты что распласталась по мату, будто мокрая тряпка по полу? — Обращался к сорвавшейся с брусьев девочке. — Вон какая лужа слёз натекла. Быстро встала, побежала, глаза вытерла и боль забыла.

Но от урока к уроку, класс его резкости и обиды замечал всё меньше и меньше. Уже не хотел их видеть, мимо себя пропускал.

— Тренируй руки, тренируй. Если на перекладине подтянуться не можешь, то когда с крыши, с дерева, или в пропасть сорвёшься, тоже не подтянешься и не выкарабкаешься, от неумения погибнешь.

— Не поддавайтесь боли, одолевайте её. Если снаряд вражеский полетит, тоже будешь лежать и плакать от того, что коленку ушибла? Надо вскакивать и быстрей в укрытие бежать. Иначе смерть.

Уложившись с программой минут в тридцать — тридцать пять, в оставшиеся от урока десять или пятнадцать учил ребятишек прикладным знаниям. Как взобраться на отвесную стену с помощью шеста, а с помощью обычного брючного ремня на столб или на гладкое дерево, как невооружённой рукой защититься от удара камнем или палкой, как вывернуть нож или выбить пистолет у нападающего врага, как снять с дерева застрявшего в ветвях товарища и помочь выбраться наверх сорвавшемуся со скалы или со стены.

Увидели, что не «гоняет» их Леонид Иванович, как показалось вначале, а заботится, делу учит, чтобы они были сильными и здоровыми, и в случае беды могли сами спастись и другим помощь оказать. А ради этого можно резкости и колкости потерпеть, не кисейные барышни они, а парни, будущие красноармейцы и краснофлотцы.

Летом ходили в двухдневный поход с ночёвкой. Сами себе шалаши строили для ночлега и еду, суп и кашу, на костре варили.

В следующем учебном году, в четвёртом классе, Леонид Иванович на пустыре возле школы учил как строить зимние укрытия и как согреваться в них, и мечтал, поближе к весне, когда снегу больше наметёт, день станет длиннее и морозы ослабнут, сходить, в этот раз только с мальчишками и только с теми, кому разрешат врачи и родители отпустят, в зимний двухдневный поход с ночёвкой. А в начале лета в другой, в лес на неделю.

До сих пор такие длительные походы разрешались только старшеклассникам, и когда те возвращались, их встречали как героев на общешкольной линейке. Рапорт от командира похода принимал председатель совета дружины Славка Попов, потом сам докладывал старшей пионервожатой, учительнице пения Людмиле Алексеевне, а та директору школы, что группа из похода возвратилась в полном составе, больных нет.

И ещё, как выяснилось тоже в четвёртом классе, Леонид Иванович очень любил Ленинград и хорошо знал его историю. Он со своим фотоаппаратом и Вовка Гущин с взятым у отца, целый месяц после школы и в выходные разъезжали по городу, фотографировали, как Леонид Иванович называл «виды» и «видики» и печатали фотографии.

Потом чуть не всем классом оформляли стенд «На берегу пустынных волн…» Где были фотографии и подписи к ним, и стихи про Петербург — Петроград — Ленинград. И историческая справка Леонида Ивановича, из которой многие узнали, что невский берег и до закладки Петербурга был не таким уж пустынным, как писал о нём Пушкин. Что на берегу Невы у впадения Охты стояла шведская крепость Ниеншанц, а ниже по течению, на другом берегу Охты — городок. А всего на территории нынешнего Ленинграда, кроме крепости и городка, находилось едва ли не четыре десятка населённых пунктов — деревень, хуторов, мыз. И ничего удивительного. Именно здесь, по Неве, по этой воде, вдоль этих берегов шли корабли из варяг в греки и возвращались от грек в варяги. И раз здесь находилось сопряжение двух участков речного и морского, на этом великом торговом пути, разве могло быть такое место необитаемым.

Земля на которой заложен Петербург — Петроград — Ленинград ижорская, здесь жил, и сейчас в Ленинграде и по окрестностям живёт древний финно — угорский народ — ижора. И Ленинградская область в самом начале постройки северной столицы называлась Ингерманландская губерния, от немецко — шведского названия ижорской земли — ингрия, ингерманландия. Исстари ижорская земля входила в водскую пятину Новгородской республики, затем, вместе с Новгородской республикой, вошла в состав Русского государства. Жили ижора и русичи как добрые соседи и братья. Рядом жили, по соседству охотились и рыбачили, вместе воевали против шведских захватчиков и немецких псов — рыцарей. Ижорский старейшина Пелгусий со своим дозором обнаружил приближающихся шведов под водительством Биргера и оповестил новгородского князя Александра Ярославовича о нападении, которого после победы над шведами на Неве, стали называть Александром Невским.

Значит, всё правильно карельская учительница говорила.

И параллельно, но уже узким кругом: Леонид Иванович, Вовка Гущин и Сашка Пышкин сделали ещё один стенд, викторину, где были фотографии памятников и исторических мест с номерами под фотографиями. Нужно было ответить: кому поставлен этот памятник, чем знаменит этот человек, адрес где он расположен и назвать фамилию скульптора. А про исторические места — адрес, какое историческое событие связано с этим местом, и кто из великих или знаменитых людей здесь бывал. Итоги конкурса подвели к Новогоднему вечеру. А призы вручали Леонид Иванович, Славка Попов и Людмила Алексеевна. Миша за свои ответы тоже получил приз, не самый главный, правда, но не плохой, коробку цветных карандашей «Радуга», семь штук.

И не думал не гадал тогда ни кто из учеников четвёртого «б», что Леонида Ивановича на этом вечере они видят в последний раз.

После новогодних каникул на урок физкультуры к ним пришла новая учительница Нонна Иосифовна. Училка классная, ничего не скажешь, кандидат в мастера по гимнастике. Делала стойку на руках, а потом назад медленно изгибалась и пятки себе на голову ставила. Как в цирке.

Девочки с ней быстро сошлись и тянулись больше, чем раньше к Леониду Ивановичу, а мальчишки ревновали, Леонида Ивановича она им заменить не смогла. Леонид Иванович был для них не только учитель физкультуры и они ждали его возвращения.

И не понимали, что такое «провокационное выступление в печати» за которое арестовывают? В какой печати? И верили: «Произошла ошибка….» «Разберутся и отпустят…» Не все, правда, спокойно дожидались. Некоторые, самые горячие головы пригрозили: если до следующего учебного года Леонида Ивановича не отпустят, то они снимут галстуки и выйдут из пионерской организации.

Такое уже было в тридцать седьмом году в Ольгинской школе, где несколько учеников принесли в школу свои галстуки и попросили исключить их из пионеров. Правда, не из — за ареста учителя, а потому что услышали и поверили, будто всех пионеров будут отправлять на войну в Испанию, а комсомольцев расстреливать.

Не отпустили Леонида Ивановича до конца учебного года. А летом война началась и слух прошёл — отправили его на фронт, рядовым красноармейцем.

Догадался потом Миша, именно к войне их Леонид Иванович подготавливал, чтоб не растерялись, не запаниковали, а знали что делать и как поступать, когда она, ожидаемая, но нежданная свалится всем на головы.

Это был второй арест в их школе. Первый, Миша тогда учился ещё в первом классе, арестовали двух пятиклассников Мальцева и Куприянова. Они на перемене перед уроком обществоведения написали на классной доске «СССР» и «Торгсин» и расшифровали. СССР — смерть Сталина спасёт Россию, а Торгсин — Товарищи! Опомнитесь! Россия гибнет, Сталин изнуряет народ!

И не буржуи какие — нибудь, оба из рабочих семей, у обоих отцы коммунисты ленинского призыва.

Торгсин, как говорили в народе, магазины для своих и чужих буржуев, торговавшие на иностранную валюту, драгметаллы и драгоценности, помнили многие. И Миша помнил красоту, шоколадно — конфетное и пирожно — пряничное богатство витрин Торгсинского магазина, недалеко от их дома, помнил и их недоступность. И слёзы, и мольбы.

— Мама, купи — и…

И недовольство мамы. Она поначалу объясняла ему, что нет у них ни валюты, ни драгоценностей, потом сердито дёргала за руку, а там, чтоб не искушать ребёнка, и вовсе по той улице перестала водить. Но это было давно, ещё до школы, Торгсин закрыли перед тем как он в школу пошёл, в том году, когда отменили карточки[12]. Радовались ленинградцы — после отмены карточек жизнь с каждым годом становилась заметно лучше. А перед самой войной, после карточек и нехватки буквально всего, вовсе обеспеченной казалась. Многие говорили и искренне радовались — будем жить ещё лучше. И Торгсин, и обиды с ним связанные забывались.

За деревней у валуна в снег воткнута раздвоенная вершина молоденькой сосенки, в развилке её ущемлён клок сена:

«Во втором, по ходу движения, населённом пункте провести разведку без длительной остановки. Сообщение передать через тайник «сосна». В дальнейшем, легализоваться по основной легенде и приступить к выполнению разведзадания «скала». Соблюдать предельную осторожность», — расшифровал Микко значение этого букета, — то было подтверждение уже полученного им задания. — А «скала» — это деревня Киеромяки.

Раз соблюдать предельную осторожность, значит Валерий Борисович шифровку подписывал, — догадался Микко. — Он всегда говорит: Лучше не узнать, чем расшифроваться, самое главное задание разведчику — выжить и вернуться, самое главное его умение — суметь сохранить себя и тех, с кем в контакте работаешь. Не узнал сейчас, узнаешь попозже или иным способом. Но если окажешься в руках врага, то и сам пропадёшь и других за собой потащишь.

И сигнал установлен достаточно давно — снегу намело на сосенку. Небось, ещё в то время, когда он готовился. Значит Валерий Борисович уже тогда был уверен в нём, знал, что Миша возьмётся за это задание.

Хуторок на склоне холма, пролетел стрелой. А по следующей деревне Сеппяола шёл медленно. Устал. И проголодался. И надо так: медленно. На бегу много не увидишь даже с его опытом. Головой старался не вертеть, больше пользовался боковым зрением, но всё отмечал: следы на снегу колесные, от машин. Но вот к стоящим на отшибе кузнице и двум большим сараям поверх машинных наложились более узкие и с другим, продольным, рисунком. Эти, скорее всего, орудийные.

Остановился, поправил крепление и за эту минутку разглядел: в приоткрытой двери одного сарая поблескивает крашеный металл. Может быть труба, а может быть и ствол пушки. Перед сараями костёр, на костре котёл, над котлом пар и возле хлопочет финский солдат с «лайкой», длинной винтовкой, дочерью русской трёхлинейки, за спиной.

«Костёр. Очень хорошо, прекрасный предлог подойти».

Достал из сумки пачку галет, ту что дал фельдфебель на передовой, переложил в карман и направился к костру. Солдат у костра его заметил, но подойти позволил.

«Охраняют не очень — то усердно, — отметил Микко. — Должно быть, чужих здесь не бывает, а своих наперечёт знают, деревня небольшая и в стороне от больших дорог. А может ещё почему? Посмотрим.

— Хювяя пяйвя.

— Здравствуй. Зачем пожаловал? — Спросил солдат.

— Кипятка кружку, если можно…

— Зачем тебе кипяток?

— Сухие, запить бы, — показал галеты.

— Кипяток — очень важный военный продукт, можно сказать, стратегический. Так что без разрешения господина унтер-офицера никак не могу дать. А господин унтер-офицер у нас очень строгий. Пойду спрошу.

Солдат направился в кузницу.

Микко насторожился: «Зачем он пошёл к унтеру? Ясное дело, не разрешение на кружку кипятка спрашивать. Может быть подозрение какое насчёт меня? Если так… Сейчас я повод дал? Или раньше? А может быть что-то узнали? У немцев, да и у финнов тоже — разведки имеются… Если так… Лыжи на ногах, до дороги метров 300–350 с разбегом минуты полторы — две, а по дороге под уклон. На ногах не догонят, а пока лыжи наденут, если даже лыжи у них есть, я уже за деревней буду. А там лес…»

И аккуратно, чтобы не привлечь внимание, для видимости дела подправляя дрова под котлом, развернулся лицом к кузнице, а лыжами к дороге.

«А если догонят… Если догонят, скажу, что испугался, потому что летом, когда я так же подошёл к солдатам, попросить хлеба, офицер отхлестал меня прутом… Нет нехорошо, подозрение будет: почему и тут к солдатам и там к солдатам, почему в расположение военных объектов лезу. Вот. Скажу: про военные объекты знать ничего не знаю, а к солдатам подошёл потому, что солдаты добрее чем гражданские, скорее еды дадут. А проверять, пусть проверяют, не выдумал же…»

Хотя, лучше бы не проверяли. Там где офицер отлупил, немцы действующий железнодорожный мост под разрушенный маскировали. Крепили сбоку, опустив до воды, будто обрушенные, сколоченные из деревянных брусков окрашенных под металл и сваренные из тонкого железа погнутые фермы, выводили вбок искорёженные рельсы, над целым участком натягивали маскировочную сетку с аппликациями на ней, изображающими проломленный бомбёжкой мостовой настил. И подходы к нему минировали.

Потом, когда Миша доложил о мосте Валерию Борисовичу, этот мост наши летчики разбомбили, а Мише объявили благодарность и выдали премию: банку сгущёнки, сто граммов сливочного масла и четыре талона на усиленное питание. На усиленное питание каждый день давали суп с кониной и рыбу с ячкой, по полной тарелке. В первую блокадную зиму для многих ленинградцев это, даже не царский подарок, а можно сказать, Божья милость — возможно неповторимый случай не умереть от истощения.

«Нет, про тот случай без острой нужды лучше не говорить — подозрение может быть…»

Солдат вышел из кузницы с котелком и пустой кружкой.

— Держи, — протянул кружку, налил в неё из котелка горячего смородинового отвара с толстыми, разбухшими ягодами.

— Большое спасибо, — поблагодарил Микко.

— На здоровье, — отозвался солдат.

Подошёл и унтер — офицер, толстый, высокий и с виду добродушный.

— Здравствуйте, господин офицер, — Микко решил, что маслом кашу не испортишь.

Добродушие унтера тотчас улетучилось. Несколько секунд он смотрел на Микко, как известное животное смотрит на новые ворота, затем грозно обратился к солдату.

— Это кто такой?

— Мальчишка.

— А почему он в военное время находится в расположении военного объекта?

— Потому что он — будущий солдат.

— А пароль он знает? Солдат Арикайнен, ты у него спросил пароль? — И с тем же грозным видом обратился к Микко. — Говори пароль: что такое — бычий глаз в стене?

Микко знал ответ на эту старинную финскую загадку.

— Сук. Затёсанный сук на бревне.

— Молодец! — Обрадовался унтер — офицер. — Воин! Настоящий солдат! Как тебя зовут, солдат?

— Микко Метсяпуро.

— А я Йорма Кананпойка. Похож на цыплёнка? Нет? Должен быть похож, раз такая фамилия…[13] Ты куда путь держишь?

— К родственникам. Родители пропали, вот и хожу, то у одних поживу, то у других. Постоянно взять никто не может, с едой у всех тяжело. А если не на долго, то принимают пожить.

— Война… — Грустно согласился унтер. — Всем в войну плохо. — И сам себе возразил. — Нет, наверно не всем. Кому война в горе, тот её не затеет. Значит кому — то от войны радость и прибыль, если войны бывают. Но это уже не наше дело. Снимай лыжи, пойдём в кузницу, в тепле побудешь. Поешь, что найдётся. А в обед мы тебя хорошо накормим. Обед у нас вкусный, старая Хилма варит, стряпать она большая умелица. Сегодня сиеникеитто с перловкой и кала-майосса из щуки обещала приготовить. Любишь грибной суп и тушёную в молоке щуку?

— Люблю, — безо всякого лукавства ответил Микко: он не лгал, в эту минуту он всякую еду любил.

В просторной кузнице, которая судя по оборудованию, была одновременно слесарной мастерской, даже небольшой токарный станок в ней имелся и за жестяной ширмой работал сварщик, унтер усадил Микко поудобнее, а сам сел на чурбан у двери.

«Почему он так сел? Случайно? Или выход заблокировал?»

— Ешь. Хороший солдат должен быть здоровым и сильным. А чтобы быть здоровым и сильным, надо хорошо кушать. Ай, забыл, старая Хилма позавчера калитки с картошкой пекла, кажется один остался, — унтер прошёл к тумбочке подал Микко завернутый в обрывок газеты пресный картофельный пирожок. Сам же сел на табуретку у верстака. Путь к двери стал свободен.

«Случайно у двери сел», — понял Микко. Но тут же одернул себя — «Не расслабляйся. Как говорит Валерий Борисович: Бережёного — Бог бережёт, то есть, бережёт только того, кто сам бережётся».

Заморив червячка картофельным пирожком да смородиновым отваром, Микко убрал галеты обратно в сумку.

— Спасибо за угощение.

— Подкрепился? Вот и на здоровье, — ответил Йорма. — Скоро обед, тогда уж тебя как следует накормим. Чужие харчи, даже у родственников, не всегда жирные и сладкие. Отдыхай пока здесь, в тепле. А мне без дела сидеть некогда.

Но отдыхать Микко не стал. Вначале помог в кузнице, потом вызвался отнести готовую деталь в сарай, там ещё на поручение напросился. И до обеда дотошно обследовал и кузницу, и сарай. Насчитал шестерых солдат вместе с часовым. Заняты ремонтом орудий среднего калибра. Оценил запоры на кузнице и сараях, осмотрел возможные подходы к ним с разных сторон.

«Значит, мастерские. Мастерские — то мастерские, да какие — то не такие. Зачем держать мастерские вне расположения части? Ладно бы вблизи передовой, где нужен мелкий, но срочный ремонт. И в котле над костром не вода кипит, а гудрон плавится. Странные мастерские… чепуха какая — то, а не мастерские…»

В одном сарае пушки, другой, самый большой, заперт. Тропинка туда протоптана, от ворот снег откинут, но следы только от лопат, от самих ворот полукружья не видно, значит давно не открывались. Ворота на замке и печать висит, значит тропинку часовые протаптывают, когда запоры и печати проверяют. Может быть его для дальнобойных приберегают? Может быть. Но всё же странности здесь бродят, не сходятся концы с концами.

Завершив дообеденный урок солдаты потянулись в «казарму», стоявший неподалеку от сараев дом из двух больших комнат, одной маленькой, прихожей и кухни.

Двери комнат открыты. И Микко то с одним солдатом поговорит, то к другому с поручением сбегает. То хозяйке предложит помощь, не только вызвал тем к себе их расположение, но и весь дом обследовал. В больших комнатах насчитал по четыре солдатских кровати, а в маленькой, обустроенной получше, кроме кровати и тумбочки стоял ещё дощатый стол и обитый железом сундучок, видимо, для документов.

«Кроватей восемь, а солдат шесть. Какая — то несогласовка. Может быть свободные? Вряд ли. На каждой оставлены аккуратно сложенные вещи».

Старая Хилма оказалась не такой уж и старой, а разбитной голосистой бабёнкой лет пятидесяти.

— Йорма, это новый командир вместо тебя?

— Бери повыше. Он главнее нас всех. И мне приказывать будет. А я буду вытягиваться перед ним по команде «смирно!», и отвечать: Есть, господин офицер! Так точно, господин офицер!

— Откуда ж такой главный взялся?

— Сирота. Родители без вести пропали. Может погибли, а может большевики в Сибирь сослали. А он ходит по родственникам, то у одних покормится, то у других, — уже серьёзно ответил унтер — офицер.

— Тебя как зовут?

— Микко Метсяпуро.

— А родственники твои кто?

— Раз я Метсяпуро, то и родственники Метсяпуро, — ответил Микко. Но тут же прикусил язык — как бы таким ответом не обидеть Хилму:

«Одно из правил поведения разведчика — наставлял его Валерий Борисович, — никогда ни с кем не ссорься, что бы ни у кого не было желания напакостить разведчику». А такую промашку он вчера уже допустил с парнями. Не дело!

— Антти Метсяпуро из Рауту, Теуво Метсяпуро из Мянникке, Николай Олкинен из Ляскеля бабушка в Раухумаа, возле Ляскеля, живёт, — стал сглаживать ответ Микко.

— Нет, не знаю их… Хотя подожди, зять у меня служит, так у них командир тоже Метсяпуро… полковник Метсяпуро…

— Если полковник Эйно Метсяпуро, то родственник отца. Правда, дальний.

— Может быть Эйно, имени я не спрашивала. А что ж полковник Метсяпуро тебя к себе не возьмет? Уж он, наверно, не впроголодь живёт.

— Я его не видел никогда, знаю только, что он есть. И служит где — то в Лапландии. Туда за три года не дойдёшь.

— Письмо напиши.

— Письмо… Про письмо я не подумал. А если и напишу, куда он мне ответит, у меня ведь дома нет.

— Дай адрес кого — нибудь из родственников, к кому чаще заходишь. Сейчас ты к кому идёшь?

— К Юлерми Пюхяля в Киеромяки.

— Пускай полковник Метсяпуро пришлет этому Юлерми для тебя ответ. А ты, если сейчас не дождёшься, потом зайдёшь и заберёшь письмо.

— Не трогали бы вы Юлерми, ему не до писем сейчас, — неожиданно вмешался один из солдат. — У него осенью жена умерла, а он в ней души не чаял. И так живёт, будто ему сосульку в зад засунули, а тут ещё вы со своими письмами… Ты знаешь, что Сильва, жена Юлерми, умерла? — Обратился он к Микко.

— Да, родственники говорили. Она двоюродная сестра моего отца.

— Тем более знаешь. Придёшь в Киеромяки, там у твоего дяди есть друг, Эркки Маслов. Эркки мой шурин, брат жены. Увидишь его скажи: Рейно Пуссинен привет передает и доброго здоровья желает. И ещё скажи, как только унтер — офицер Йорма Кананпойка отпустит меня в увольнение, сразу же приду его проведать. А самогон, я знаю, он варит славный. Так когда, господин унтер — офицер, мне с фляжкой в увольнение сходить?

— Обедать пора, а то со сменой караула опоздаем. Арикайнен сердиться будет. Накрывай, Хилма, — господин унтер — офицер не выказал одобрения идее Пуссинена. Впрочем, и запрета не наложил.

Микко скосил глаза на часы — ходики: «Начало первого. Смена караула, скорее всего, в час».

— А в увольнение… — Продолжил тему унтер — офицер. — Будь моя воля, я бы вас сегодня же всех по домам отпустил. Но нельзя. Война. Так что, будет приказ, кого на Рождество домой отпустить, того и отпущу.

— Сами сегодня на стол соберите, а я пару — другую картофелин потру, да пока в печи огонь горит мальчишке хоть полдюжины дерунов состряпаю и сметаны пол — ложки есть, потушу их в сметане.

— Йорма, а на Рождество многих домой отпустят? — Солдаты не хотели оставлять приятную тему.

— Не знаю. Если здесь останемся, то человек трёх — четырёх, я думаю, разрешат отпустить. Если нас переведут в полк, там как большое начальство решит, но думаю, одного — двух, не больше.

— А бетон скоро начнут завозить?

— Не известно.

«Вот это кое что! Бетон возить… кузница… электросварка… В сарае, где пушки, вдоль боковой стены пуки арматуры… Большой сарай стоит на взгорке. Самое место для огневой точки. Эх заглянуть бы туда глазком, хоть в четверть глазика… Но как?.. Как? А и заглянем! Лыжи — то возле кузницы остались».

— Хорошо б и не начали до Рождества. И нас бы здесь оставили…

— Чем — то хорошо, а чем — то плохо. Здесь, конечно, свободнее, никто за спиной не стоит и каждую минуту отчёта не требует, лишь бы работу к сроку закончили. И с продовольствием легче: и паек получаем, и рыбу ловим, и хозяева не с пустыми руками приходят, если им сделать или починить что — то нужно. Сытнее здесь получается и свободнее. Зато в полку любое оборудование, любые станки под рукой. И безопаснее. Охрана там всё — таки лучше.

— Йорма, раз уж разговор об охране зашёл… Если можно, не ставь меня в караул с четырёх до семи. Лучше я две смены, с десяти до четырёх отстою, чем одну с четырёх до семи. Для меня утренний сон самый важный, — попросил Пуссинен.

— Если кто согласится поменяться с тобой, то я не против. А завтра или послезавтра с рыбной ловли Суойоки и Карполо возвратятся, дадим им денек отдохнуть, а потом так и оставим: днём две смены по шесть часов, а на ночь установим шесть смен по два часа. Согласны?

— Ты старший, тебе решать.

— Значит так и решили. И начало работы, как сейчас, в семь утра оставим. Лучше на час раньше закончим, чтобы с заказами, которые хозяева приносят, допоздна не задерживаться. А то, — Йорма хитровато скосил глаза, — подручный кузнеца не успевает. А, Петри Туокко, где ты там?

— Здесь я, господин унтер — офицер, — отозвался совсем молоденький солдат.

— Расскажи — ка мне обязанности часового, — потребовал унтер — офицер. — И особенно подробно изложи тот раздел, где написано как часовой Петри Туокко должен целоваться на посту с Кюлликки Харьянен.

— Когда?.. — Солдат смутился и оттягивал неприятную часть разговора.

— Вчера вечером.

— Мы не целовались, мы рядом стояли.

Солдаты рассмеялись и Йорма фыркнул.

— Только и всего? На посту!

— Пришла… Как прогонишь? Не винтовку же на девушку поднимать…

— Йорма, я б такую тоже не смог прогнать, — вступился за товарища Пуссинен. — И фигуркой ладная, и личиком пригожа, и попка кругленькая.

— Что вы к парню пристали? — Набросилась на них Хилма. — Посмотрите, совсем в краску вогнали!

— Ты, Хилма, в солдатские дела не встревай, — урезонил её Йорма. — Тут не шутки, тут война. И до передовой, если пораньше встать и хорошо идти, к вечеру на лыжах добежать можно. А партизаны и русские диверсанты ещё не перевелись. Заговорятся и обоим по ножу в спину.

— Господи, помилуй! — Испугалась Хилма.

— А потом и нас, сонных, как хорь курей передавят. Так вот, Петри, чтоб от греха подальше, будешь на посту вместо Пуссинена, с четырёх до семи, а Пуссинен с часу до четырёх. А если ещё хоть раз ты на посту с кем — то «рядом стоять» будешь, посажу в личное время под арест. В нужник. С винтовкой. И когда кто — то из нас будет туда заходить по нужде, ты будешь стоять рядом и делать винтовкой «на — караул». Понял?

— Понял.

— Да ещё отцу Кюлликки скажу. А он человек суровый и разговор у него короткий. После такого разговора её круглая попка, цветом станет как спелая клюква.

— Не надо, — попросил солдат.

— Не надо… Тогда служи, как полагается.

«Две смены с десяти вечера, то есть, с двадцати двух до четырёх ночи и одна с четырёх до семи утра. Получается, ночью часовые стоят на посту по три часа. А днём… Смена, предположительно, в тринадцать. И по шесть часов… Тринадцать минус шесть — семь, в семь унтер сказал, начало рабочего дня, а тринадцать плюс шесть — девятнадцать, а от девятнадцати до двадцати двух — три часа. Значит, в течение суток смена караула: в семь, в тринадцать, девятнадцать, двадцать два, час, четыре и опять в семь. Сутки замкнулись, — проанализировал Микко. — А через два — три дня, когда ещё двое вернутся с рыбалки, днём так и останется, а ночью в девятнадцать, двадцать один… и так далее до семи утра. Всё».

И грибную похлёбку, и щуку тушёную в молоке солдаты ели не торопясь, но увесисто, как привычные к нелегкому труду крестьяне делают свою работу. И даже в форме, они больше походили на крестьянское хозяйство или на артель мастеровых, чем на военных солдат.

На Микко за столом особого внимания не обращали, но как бы сама собой, грибная похлёбка в его миске оказалась погуще и молоком сдобрена побелей. Куски щуки ему выбрали самые лакомые и столько положили, что в миску едва поместились. Но и в отвыкший от обильной еды желудок мальчика они не помещались. И нельзя есть всю еду сразу, этому правилу блокада научила. Кто не делил свой дневной паёк на порции и не растягивал на весь день, тот долго не жил. А если съел за один раз, да ещё впопыхах, да пуще того, прячась от других — дней его жизни осталось меньше, чем пальцев на руках.

Микко отломил один небольшой кусочек, прожевал, проглотил.

— Почему не ешь? Не вкусно? — Удивилась Хилма.

— Не помещается, — виновато улыбнулся. — А Вы, тётя Хилма? — Микко заметил что сама Хилма к столу не садится.

— Я дома поем.

— Хилма постится, пост сейчас Рождественский, — пояснил Йорма. — Это мы грешные постов не соблюдаем.

— Какой солдату пост? — Удивилась Хилма. — У солдата и без постов жизнь постная.

К концу трапезы поспели тушёные в сметане картофельные оладьи. Хилма переложила весь урожай дерунов в миску Микко и посетовала

— Яичко б в деруны вбить, вкуснее были, да куры сейчас не несутся.

Микко попытался было поделить лакомство на всех, Солдаты отказались, а Хилма даже обиделась за своих подопечных

— Они у меня голодные не сидят, — и наклонившись, шёпотом, но чтоб слышали все, добавила. — Я им к Рождеству, у себя дома, бражки поставила. Как же мужикам на Рождество не выпить? Грех, — и в голос удивилась. — Что, и деруны не помещаются?

— Не помещаются.

— Ладно, я тебе с собой заверну. И рыбу, и деруны. А меня ты, всё — таки, послушай. Напиши письмо дяде своему, полковнику. Слышишь что говорю? Обязательно напиши.

— Напишу, — Микко согласно кивнул.

Пообедав, солдаты разбрелись по комнатам немного отдохнуть до конца перерыва.

— Микко, родные братья, сестры у тебя есть? — Поинтересовался Йорма.

— Нет. Я один у родителей.

— А у меня четверо. Два мальчика Ирье и Юкки, и две девочки Маарит и Ойли. Дочки средние, уже матери помогают. Ирье самый большой, тринадцать лет, сам на охоту ходит. Cилки ставит. То зайца принесёт, то глухаря. Зимой белку из малопульки бьет. Хорошо стреляет. Как подрос, ни одной шкурки выстрелом не испортил, все выстрелы в голову белке идут. И чаще всего — в глаз. Добрый охотник будет. А Юкки ещё растет. Забавный. Весной всех рассмешил, я как раз дома был, на побывку на двое суток ездил. Жена корову подоила, пришла в дом и говорит: черных птиц видела, но не разобрала стрижи это или ласточки. А младший с серьёзным видом: «Раз черные, значит вороны. Ты что, ворону не узнала?»

И Йорма ласково рассмеялся, вспомнив эту незатейливую историю из семейного быта.

Отдых закончился, солдаты вставали со своих коек, собирались на работу.

— Хилма, — унтер — офицер указал на Микко. — Дай ему с собой хорошую рыбу.

— Сама, думаешь, не догадалась? — Старая Хилма, похоже, немного обиделась. — Я ему из бочки сига выбрала. На крышку положила, чтоб рассол стек.

— Правильно сделала, — Йорма, как и подобает серьёзному мужчине, не собирался обращать внимания на женские обиды.

Унтер — офицер, сейчас в роли разводящего, повёл солдата сменить на посту Арикайнена. Остальные на работу. Микко взялся было надевать лыжи и зажался, заперебирал стиснутыми ногами.

— Можно… за сарай… забегу?

— Беги, беги, — рассмеялся мальчишечьей беде Йорма.

Микко забежал за большой сарай, порыскал по тесовой стене, нашёл щель между досками. Точно! Не ошибся он! Котлован в сарае и арматура из котлована торчит. Больше здесь делать нечего.

— Спину береги, а то почки застудишь, так и будешь за каждый угол бегать, — поостерёг Арикайнен мальчика.

— Хорошо, спасибо, — взмахнул на прощанье лыжной палкой и съехал к дороге.

«Ремонтники… Почему на бетонировании ремонтники? А с чего вывел, что на бетонировании? Ремонтники, скорее всего, арматурой занимаются. Да. Арматуру и резать, и гнуть, и сваривать нужно, они умеют, оборудование есть. А непосредственно на бетон, наверно, бетонщиков присылают. Или… Ладно, это уже не принципиально, на войне побольше чем в цирке всяких чудес насмотришься. Я свою задачу выполнил, что они делают установил».

— Иди обедай, — сказал Кананпойка сменившемуся Арикайнену. — Отдохнешь часок и приходи работать. — Поискал глазами где Микко, но дома скрывали дорогу. — Жалко мальчишку. Скольких, вот так, война сиротами сделала.

— Среди людей не пропадёт, — рассудил Арикайнен.

— Не пропадёт, если от людей будет поддержка. А всё равно… Без отца и матери жить, как на костылях ходить. Нет, армия должна быть. Солдаты, хорошие солдаты, тоже должны быть — свою страну охранять надо. Но войны быть не должно. Такое мое мнение. Ну ладно, чего впустую говорить, нас с тобой о прежних войнах не спрашивали, об этой не спросили — начинать её или нет. И о будущей, не приведи ей Бог случиться — не спросят. Так что, ты иди обедай, а я посмотрю как ремонт идёт.

От деревни Микко пошёл не по дороге, которая петляла между холмами, а напрямую, по лыжне. Углубившись в лес, развоевался. Сначала обратил в копье лыжную палку, сбивая шапки снега с пеньков и выбивая их из развилок. Потом отломал изогнутый как сабля сухой еловый сук, и нападая с ним на кусты и деревья, сшибал веточки и, некоторые из них, подбирал как трофеи:

«Сосновая палочка потолще — строится дот, немного расщепим вдоль и вставим в расщеп маленький клинышек — строительство законсервировано на неопределённое время. Гарнизон финский, налицо шесть рядовых — шесть тонких берёзовых. Двое должны прибыть — добавим развилку, через день — два — процарапал два кольца у основания развилки, соединил кольца продольными линиями. — Один унтер — еловая палочка. Четыре орудия среднего калибра — четыре ольховые палочки. Неисправные, ремонтируются — немного расщепим вдоль. С этим закончено. Теперь режим охраны…» — Вновь стал сбивать, подбирать и обламывать веточки.

Обвязал палочки ивовой корой, засунул их за отщеп разбитой грозой сосны возле лыжни. Отбросил еловую саблю и отойдя на десяток метров назад метнул, как копье, лыжную палку в составленный пучок. Это уже на случай, если за ним следят. Промахнулся. Подобрал палку и прибавил скорости — надо торопиться, играть больше некогда.

У въезда в Киеромяки шлагбаум и охрана — финские солдаты.

— К Юлерми Пюхяля иду, в гости. Он мой дядя. Поживу у него.

— Поживи, — не возражает старший. — Только пусть дядя сходит к командиру и предупредит его. У нас здесь режим строгий.

Киеромяки носила своё название[14] из — за северного склона, непосредственного отношения к деревне не имевшего.

Если южный склон холма, чуть выше середины которого степенно текла улица дворов в тридцать, пересеченная переулком, сбегавшим вниз от улицы четырьмя дворами, а верхним концом упиравшимся в сарай, выстроенный при советской власти для трактора, который предполагалось выделить будущему колхозу, был пологим, то северный, — почти отвесным. К тому же вкривь и вкось изрезан оврагами и буераками. И подкопан изрядно — в довоенное время жители не только Киеромяки, но и окрестных деревень брали там песок для своих нужд — удивительно ровный и чистый.

Однако сейчас ни сельчане ни их соседи песок оттуда не только не брали, но и взглянуть на северный склон возможности не имели: несколькими метрами ниже хребта по южному склону, как раз там, где заканчивались наделы, в два ряда тянулась колючая проволока, ограждая северный склон не только от посягательств, но и от взглядов.

Юлерми встретил Микко так, будто они расстались, самое давнее, сегодня утром после завтрака.

— Хювяя пяивяя, — поздоровался Микко.

— Терве, — ответил он на приветствие. — Иди в дом. Коня распрягу, тоже приду.

В глубине двора стоял запряжённый в сани невысокий, но крепкий коник, несмотря на несильный мороз обвешанный сосульками. И дно саней присыпано обрывками бересты и крошками ольховой коры.

«Дрова из лесу возил. И, скорее всего, не себе — у дровяника ни полена», — определил Микко.

Дом и хозяйственные постройки были примечательны: срублены не из кругляка, но каждое бревно отёсано в овал, остругано рубанком и проолифлено. Юлерми славился в округе своим плотницким мастерством и тщательностью в работе. Дом был высокий и стоял на фундаменте из буроватого гранита с красиво расшитыми швами меж камней. Дверь, над которой приколочен древний оберег, челюсть огромной щуки, заперта на «карельский замок» — прислонённую палку. Крыльцо высокое на резных столбах, крытое в один скат тёсом, нижние ступени припорошены снежком.

«Снег шёл ещё утром… С утра дома никого не было. Значит, один живёт».

Микко вошёл в дом.

Возле входа слева, рукомойник, под ним ушат. По той же стороне, ближе к середине боковой стены печь. Перед печью кухня. Между печью и фасадной стеной женская половина, спрятанная за занавеску. В противоположном по фасаду, по — карельски в большом, русский бы сказал — в красном углу, три иконы: Иисуса Христа, Божией Матери и святого Александра Свирского. Это мужская половина, самое почётное место в доме. Вдоль всей правой стены, почти под самым потолком проложено бревно. На нём обычно сушили сети, гнули полозья для саней а иногда и лыжи.

Карелы в домашнем и хозяйственном обустройстве предпочитали обходиться своими силами и только в случае крайней нужды нанимали специалистов. Не считая богатых, естественно, богатые могли себе позволить наемный труд и без крайней нужды.

Фасад дома в три окна. У среднего, сокрытого занавеской, торцом к подоконнику стоял невысокий стол, возле него скамейки. У правой стены деревянная кровать, застланная старательно, но не очень умело.

В доме не топлено и от того неуютно. Однако, невзирая на неуют, довольно чисто, если не считать нескольких невымытых посудин.

Микко развёл огонь в печи, поискал воды. Нашёл немного в чайнике. Это не вода. Взял вёдра, коромысло и побежал к колодцу. Когда вернулся Юлерми, был уже дома.

— Зачем тебе столько воды?

— Как же в хозяйстве без воды? — Удивился в ответ Микко. — И еду приготовить, и посуду помыть…

— Еду готовить и посуду мыть есть кому. Мне одна старуха, финка Ирма Леппянен, мать Аймо Леппянена… Знаешь их? Нет? Ну неважно… по хозяйству помогает. Cтирает, готовит, а когда меня нет, скотину кормит и поит. Скотина мне не нужна. Ни корова, ни баран с овечкой, ни куры. Ни рук, ни времени не хватает. Но Сильва их очень любила. Пока не могу от себя оторвать. И навоз нужен. Впрочем, без навоза я в любом случае не останусь. Иконы тоже её, она православной веры держалась, а я в вере ничего не понимаю. Пусть висят, раз повесила, не мешают. Тем более, что Александр Свирский, Сильва говорила, финский святой, вепс по национальности родом из Каргопольского уезда, глядишь, поможет когда. Ладно, что об этом… Ирма скоро придёт, видела как я к дому ехал. Разогреет, что вчера варила, поедим.

— Зачем её ждать? Сами не справимся, что ли.

— Справляйся, — согласился Юлерми.

Печка разгорелась. Микко согрел воду, помыл посуду, разыскал и поставил на огонь варево. И пока грелась похлёбка, достал из своей торбы галеты и сига. Галеты выложил рядом с хлебом, а сига быстро и умело выпотрошил и нарезал на куски.

Юлерми, и прежде в еде не привередливый, поел больше для утоления голода, чем для вкуса. Лишь на нежную, умело просоленную мякоть сига слабенько прореагировал.

— Сам ловил?

— Нет, в дорогу дали, — ответил Микко. Но кто дал не объяснил: зачем говорить, что был контакт с военными, кто знает, как он это воспримет.

Поев, Юлерми стал собираться

— К Эркки Маслову схожу. Он говорил, одному хозяину строевой лес нужен, дом подрубать собирается, нижние венцы подгнили. Поговорить надо что и как. Если задержусь, то ложись без меня. На печку, там теплее. Или на мою кровать, тогда я на печку лягу.

— Мне всё равно.

— Если всё равно, то ложись на печку, я больше люблю в прохладе спать. За занавеску не ходи, там вещи Сильвы. Я сам туда без дела не захожу, не хочу память её понапрасну тревожить.

Юлерми ушёл, а Микко подбросил дров в печку, помыл посуду после еды. Вскоре пришла Ирма Леппянен, высокая ростом, сухощавая и сутулая телом, с тёмным узким лицом и удивительной белизны тонким платком под шалью.

Дотошно расспросила Микко, кто он таков и по каким делам явился. Вздохнула о Сильве, отметив, какова та была хорошая жена и аккуратная хозяйка. И завершила свои воспоминания вполне философически.

— Все там будем.

На Микко, как на помощника, поначалу смотрела довольно скептически, но когда убедилась, что он не только суетится под ногами, но и прок от него есть, приняла под своё начало.

Велела добавить дров в печку и согреть воды. Когда вода согрелась, развела пойло скотине и поручила отнести пойло в хлев.

В хлеву подожгла лучину и зажав её в зубах сама налила пойло низкорослой комолой корове карельской породы и двум мериносам, овце и барану.

Потом приказала Микко, чтобы он положил сено в ясли корове и овечкам, да клал бы аккуратно, не трусил на пол, а если упадёт какой клочок, чтоб не оставлял на полу, а поднял и положил в ясли. Сама же насыпала ячменя курам. Когда всё исполнил, вручила горящую лучину и две впрок, с наказом сидеть и светить, пока скотина не напьется, а куры не насытятся, да с огнём быть аккуратнее, чтобы хлев не спалить. И забрав пустые ведра вернулась в дом, готовить скотине пойло на завтрашнее утро, а для Юлерми и Микко еду на весь следующий день.

Микко вернулся в дом и доложил Ирме.

— Всё. Лучинки сгорели.

— И я заканчиваю. Пойло на завтрашнее утро готово. Cущик варится. Быстро сегодня управилась. И не мудрено, четыре руки не две. Вот сущик доварится и пойду, дома дел тоже хватает.

Помешала уху, попробовала.

— Нет, не разварилась.

— Если только из — за ухи, то чего ждать. Сущика доварить и я смогу.

— Правда, умеешь? — Испытала Ирма.

— Варил. И не раз.

— Тогда хозяйничай сам, а я пошла, — согласилась было Ирма. — Нет, погоди… лучше я дождусь, посмотрю, как у тебя получится.

Когда Микко доложил о готовности кушанья, Ирма сняла пробу в две ложки, первую — на готовность, приподнимая губы ловила зубами то картофелину, то крупинку, проверяла хорошо ли разварились, вторую, долго причмокивая и перекатывая по рту — на вкус.

Одобрила.

— На соль угадал, молодец.

И ушла.

Микко подкинул дров в печку, принёс ещё охапку, на завтра и уложил их подсохнуть. Посидел у жаркой печки. Разморило, потянуло в сон. Но дождался, когда догорят дрова.

Юлерми всё ещё не было. Закрыл трубу, налил воды в рукомойник — исстари у карел непростительным делом, даже грехом считалось оставить рукомойник без воды на ночь, задул лампу и полез на лежанку спать.

Скоро уже, через несколько дней Новый Год. Этот праздник они всегда справляли семьёй. Разумеется, на сколько это возможно в коммунальной квартире. Квартира где они жили была небольшая, всего три съёмщика, жильцов по прописке восемь, а постоянно жили лишь шестеро. Миша с папой и мамой и Костя с родителями. А Федосеенко, дядя Юра и тётя Лариса приезжали два раза за два года, брали отпуск через год, потому что работали на Крайнем севере. В начале лета приедут, привезут всем, всей квартире, подарки. Кому что, а Мише всегда привозили одну большую, трёхкилограммовую и несколько маленьких банок сгущёнки. Из большой Миша сгущенку ложкой ел, в кипятке разводил или в чай добавлял, а маленькие дядя Юра научил его варить. Такая вкуснятина эта варёная сгущёнка!

Побыв в Ленинграде с неделю, точнее, пробегав эту неделю по магазинам, дядя Юра и тётя Лариса уезжали на юг, откуда возвращались уже в сентябре. И снова, неделю — две пожив в Ленинграде, уезжали на север, чтобы вернуться почти через два года. А однажды они приехали раньше обычного, к майским праздникам и привезли с собой огромную, чуть не во весь стол серебристую рыбину с тёмной макушкой и пятнистыми щеками, и очень вкусную. На весь праздник одной рыбины хватило.

Кухня у них, для такой квартиры была огромная, двенадцать квадратных метров. На праздник сдвигали семейные столы, преображали их большой скатертью в один общий, квартирный, и накрывали его в складчину.

А в последний свой новый год, перед уходом в армию, Костя пригласил на праздник Аллу, и, честно говоря, Мише это не очень — то понравилось. Костя весь вечер только на Алку смотрел, а она на него. И за столом недолго просидели, вскоре после того как по радио пробили куранты ушли гулять и Миша так и не дождался когда Костя вернётся, уснул.

Первого Мая и Седьмого Ноября Миша отмечал у Илюхи Ковалёва. Потому что Мишины папа и мама всегда в эти дни работали, дежурили весь день, до самого вечера. Утром все, Миша, Илюха, его родители и его дедушка, участник гражданской войны, шли на демонстрацию. Размахивали красными флажками, разноцветными шарами, кричали «Ура!» и «Да здравствует…».

Вернувшись с демонстрации к Ковалёвым, все садились за стол. Ещё раз поздравляли друг друга с праздником, провозглашали тосты за Родину, за здоровье товарища Сталина, благодаря его заботам жизнь улучшается, а доказательства вот они, на столе и в кошельках. Мужчины пили водку, женщины вино, а дети ситро и чокались своими стаканами с рюмками старших.

И было в праздники на столах много всего вкусного и превкусного, но это лучше опустить и забыть. А вспоминать, только душу себе травить.

И что бы не видеть в памяти праздничного застолья, Микко натянул полушубок на голову и постарался побыстрее уснуть.

Утро, едва забрезжил рассвет. На лесную лыжню выходит человек в маскхалате, со шмайссером на груди — боец советской разведгруппы. На мгновение притормозил у разбитой грозой сосны, неуловимым движением забрал оставленные Микко палочки и заскользил дальше. На ходу перебирает и запоминает: еловых — одна, осиновых — одна, берёзовых — шесть, ольховых — четыре…

Пересчитав всё и запомнив, разбросал. А через две — три сотни метров свернул с лыжни, углубился в лес.

Когда Микко проснулся, Юлерми в доме не было.

Развёл огонь в печи, поставил подогреваться пойло и взяв два ведра с коромыслом, вышёл из дому. Юлерми, под стать своему коню, невысокий, но жилистый и ладно сложенный, туго подпоясанный широким ремнём поверх ватника, уже запряг своего работягу — коника и укладывал в сани пилу, топор, верёвки и другое, необходимое лесорубу снаряжение.

— Доброе утро! — Поздоровался Микко.

— Доброе.

— В лес собираешься?

— Да, сговорились. — Видимо Юлерми решил, что этой информации более, чем достаточно и молча продолжил свои дела.

— Ворота открыть?

— Я сам.

Колодец не близко. И вёдра не легкие для сил мальчишки.

Пока с отдыхом и остановками, чтобы размять надавленные коромыслом плечи донёс их до дома, Юлерми уже выехал и закрывал за собой ворота.

— Поешь. Грязную посуду на стол возле печки поставь. А будешь уходить, дверь как вчера было подопри, чтоб собаки не забежали и видно было: дома никого нет.

— Куда мне уходить? — Не понял Микко.

— Не знаю… — На этот раз удивился Юлерми. — Я считал ты только отдохнуть, переночевать зашёл. Мне ведь с тобой нянчиться некогда, мне самому, как оказалось, нянька нужна… Что ж я ещё и тебя Ирме на шею посажу? Она старая, ей тяжело. И дома я почти не бываю.

— Зачем со мной нянчиться. Я сам всё умею делать: готовить, печку топить, за скотиной ухаживать. Надо, и постирать смогу. Всё что нужно по хозяйству делать, я умею.

— Вот как… — Но вывод Юлерми не огласил. Не готов был вывод или оглашение отложил — неведомо.

Не больно, не для принуждения, а для команды, шлепнул коня вожжой по крупу и молча уехал.

Микко вернулся в дом и задумался. Надо найти разрешение сложившейся ситуации: ему необходимо неделю, а то и две прожить в Киеромяки.

«Раз не настоял, значит сегодня можно остаться. В ночь тоже не погонит. Получается до завтра. — Рассудил Микко. — За это время надо что — то предпринять, что бы оставил. В крайнем случае, можно просто упереться: некуда идти, не в лесу же мне жить. Но это в крайнем случае, до этого лучше не доводить.

Чтобы оставил, ему от меня должна быть польза, а ещё лучше необходимость в моей помощи. Лес валить — не возьмёт. По дому, остаётся… Кстати… Ирма сказала: со мной быстрее управилась, четыре руки — не две. Пожалуй, на этом можно сыграть. Расположить её к себе ещё больше и как — то, меж делом, намекнуть, чтобы она попросила Юлерми за меня. С Юлерми… Самому к разговору о жилье не возвращаться, промолчит — останусь, будто так и должно. Заговорит — Ирма должна быть готова вступиться за меня. Пожалуй, такой вариант выгорит. Тогда за дело».

Но лишь нашёл выход и принял решение, тут же обида подкатила и зло фыркнул: «Да если б не разведзадание — нужен ты мне со своей Ирмой как… как сосулька в заднице. Я бы лучше к деду Эйнору пошёл, а не к тебе, зануде».

Дед Эйнор или как звали его русские Иван Иванович, а иногда и короче Иваныч, раньше жил в Ленинграде и Миша там часто его видел. После переезда в Хаапасаари делал при Советской власти колхозу за трудодни, а сейчас нуждающимся соседям за заранее оговорённую плату или, за посильное подношение если хозяин не мог оплатить работу полностью, рамы, грабли, столы, табуретки, тумбочки и прочую столярку. Летом под навесом, а зимой в доме постоянно слышались стук киянки, шорох фуганка, шелест длинных, завитых и вкусно пахнущих стружек. Иногда стружка получалась очень длинной и её можно было вытягивать в поезд, а из обрезков круглых, квадратных и всяких разных можно сделать что угодно: и паровоз, и танк, и самолет, и военный корабль и даже пароход дальнего плавания. А Микко мечтал стать капитаном дальнего плавания. Не просто капитаном, а именно капитаном дальнего плавания. Белые ботинки, белые брюки, белый китель, белая фуражка с золотым якорем на голове, бинокль на груди, рупор в руке — стоит на мостике, смотрит в бинокль на морскую даль и подаёт через рупор команды капитан дальнего плавания Михаил Метсяпуро. Фамилия не очень морская?[15] Но это только на первый взгляд. Разве море не реками наполняется, а те не из ручьев воду берут? Так что фамилия самая морская.

Попетляв по лесу человек со шмайссером вышел, уже с противоположной стороны, к базе советского разведывательно — диверсионного отряда. Три замаскированные землянки, две для личного состава, третья штабная. Замаскированы грамотно, даже при подходе, в нескольких метрах не отличить землянки от обычных сугробов, да бежит меж ними змейкой лыжня, укатанная не более, чем в прочей части леса. Длинные дымоходы проложены в земле и выведены в густой ельничек — печки уже топятся, но дыма не видно и запах его не чувствуется.

Штабная землянка несколько смахивает на двухместное купе, только спальные места, на нижнем из которых лежит рация, из жердей собраны и покрыты еловым лапником, да размером она побольше, ещё стол и печка в ней помещаются.

Командир отряда, не очень высокого роста, но кряжистый, с крупными чертами лица и несколько кривоногий, лейтенант Подкович Эдуард Емельянович выслушивает доклад бойца в маскхалате и со шмайссером на груди. Боец докладывает шёпотом — таков порядок во вражеском тылу: будь то в засаде, на марше или на базе, все разговоры ведутся шёпотом.

— …Сосновая толще других, расщеплена, с клинышком …берёзовых шесть, кроме того — берёзовая развилка с двумя кольцами и линиями от кольца к кольцу… — боец докладывает, а командир делает пометки в записной книжке. — Все палочки связаны ивовой корой, завязка на один узел, — закончил доклад боец.

Эдуард Емельянович сделал необходимые пометки в записной книжке, кое — что переспросил, уточнил.

— Хорошо. Можешь быть свободен.

К приходу Ирмы он успел отнести скотине пойло и задать сена, насыпать курам ячменя. В хлеву было достаточно светло, с лучиной стоять не нужно. Ирма осталась удостовериться, по всем ли правилам обиходил животину Микко, а сам он вернулся в дом. Посмотрел на ведра из-под пойла.

«Надо помыть. По делу, вроде, ни к чему, достаточно сполоснуть, но Ирма сдвинута на чистоте и вымытую посуду наверняка отметит».

Вернувшись из хлева Ирма действительно отметила чистоту вёдер, правда, по — своему.

— Парень сам, безо всякого указания намыл, а иные дочек приучить не могут в чистоте посуду содержать. И вымыл чисто, а иные… — и пошла — поехала пилить, нынешнее, по её мнению, нерадивое и неряшливое девичье сословие.

— Как же можно к скотине, с нечистой посудой? — Вспомнил Микко бабу Лийсу и вставил лыко в строку. — Моя бабушка всегда говорит: если посуду не мыть или корм, или там пойло неаккуратно готовить, то вся нечистота потом в молоко и в мясо перейдёт.

— Правильно говорит. Хорошая у тебя бабушка. Умница, — одобрила Ирма. — Ну ладно, главное дело мы с тобой сделали. А с остальными как? Один справишься?

— Конечно справлюсь.

— Вот и хорошо, управляйся. А я пойду, дома тоже дел оставлено не мало. Если ж заминка какая выйдет, прибегай за помощью, не стесняйся. А я через какой час зайду, посмотрю.

Позавтракал. Доел остатки сига, запил полуковшом колодезной воды. Желудок, вроде, не пуст, но и не сыт. Хотелось, очень хотелось молочка или хотя бы чего — нибудь молочного. Но корова у Юлерми уже не доилась, была в запуске. Так установила Сильва, пораньше запускать корову, чтоб к первой травке телёночек был уже подросшим и крепеньким, так и после её смерти исполнил Юлерми.

Микко снова вышел во двор. Смёл тоненький снежок к фундаменту. У конюшни и хлева, снег взрыт конскими копытами и полозьями саней. Похоже, у Юлерми не хватало времени или внимания. Микко взялся за лопату.

Объект за северным склоном серьёзный — упрятанные в скалу немецкие артиллерийские склады. Непосредственную охрану несут немцы, подходы к ним, по периметру, финны. И немцы и финны прекрасно понимают, что для русских это один из первоочередных кандидатов на уничтожение. Но с воздуха бомбами скалы не пробить, со своей территории орудиями, даже самыми дальнобойными, не достать. Остается один путь — диверсия. А чтобы совершить диверсию на таком объекте, надо хорошо подготовиться. И в первую очередь, изучить систему охраны, пути подхода и отхода. Что на направлении прилегающем к деревне Киеромяки надлежало сделать Микко.

И, естественно, всякий человек оказавшийся вблизи такого объекта оказывается в поле зрения как финских так и немецких контрразведывательных служб.

Микко это не просто понимал, Микко это знал. И был уверен, что за ним будет установлено, если уже не установлено, наблюдение.

Значит, сейчас для него задача номер один: рассеять малейшие подозрения на свой счёт. Во-первых поведением, и во — вторых — не поддаться на провокации. А то, что они будут, его опыт разведчика не давал в том никаких сомнений.

Поэтому, чем дольше он будет на глазах у наблюдающих, чем больше он будет у них на виду заниматься обычными бытовыми делами, тем скорее к нему утратят интерес и если не снимут наблюдение вовсе, то сведут его к минимуму и сделают формальным.

Провозившись с уборкой снега до полудня, пошёл обедать.

После обеда прилёг немного отдохнуть.

Мама ему рассказывала, сам он этого не помнит, когда бывало нужно маме сходить куда-нибудь, а оставить его не с кем, она усаживала маленького Мишу на пол и выставляла перед ним папин слесарный ящик. Миша аккуратно, по одной вещи доставал сначала инструмент: большой молоток и поменьше, и маленькие молоточки, зубило, крейцмессель, рашпили, напильники, ручную дрель, свёрла. Потом разные железки, обрезки уголков и кольца отрезанные от труб, полоски и скобки. Оставалась на дне только одна железная толстая плашка, на которой папа перерубал металл, её Мише вытащить было не под силу. После чего начинался обратный процесс укладывания всего этого железного богатства в ящик, опять же по одной вещи, медленно и аккуратно. И к той поре когда Миша заканчивал укладку, мама успевала и в гастроном сходить, и в молочный, и в булочную и даже с соседкой во дворе поболтать.

Улыбнулся своей педантичности и находчивости мамы. Повернулся на бок, подтянул колени и недолго, с полчасика, подремал.

Отдохнув принялся за дрова. Выбросил из дровяника с десяток чурок. Чурки не тонкие, да и силёнки у него не великие, поэтому дрова кололись плохо. Но это неважно, — важно всё время быть на виду. Тем более, что и старик в доме наискосок через улицу всё время вертится во дворе, без серьёзного дела, а со всякой мелочёвкой: то жердь потешет, то полосу железа на чурке попрямит, то, совсем уж не по сезону, принёс две штыковые лопаты и принялся их на черенки насаживать. Следит?

Микко дождался удобного момента, и только старик отвернулся, хлопнул калиткой, будто ушёл, сам же заскочил в дровяник и стал оттуда наблюдать. Старик глянул в сторону двора Юлерми и никого не обнаружив, присмотрелся внимательнее, по — прежнему никого. Взял широкую деревянную лопату, и выйдя из калитки на улицу, поскреб и без того чистую дорожку, внимательно оглядев улицу в обе стороны. Опять вытянул шею в сторону двора Юлерми. Похоже, Микко не ошибся. «Вычислил я тебя, дедуля!» И тут же одернул себя: «Не кичись боб, не слаще гороха…» А что если старик не просто лопух, а действует на показ, для приманки, а кто — то невидимый наблюдение за ним ведёт, реакцию на старика снимает? Нет, вряд ли, слишком замысловато. Да и не видно никому, что в дровянике происходит.

Вынес из дровяника нетолстый чурбан, — всякое действие разведчика должно быть для окружающих естественным, легко объяснимым и не вызывать желания разузнать подробности и тем более, отыскать в его поступках или словах второе дно, — открыл калитку и подпёр чурбаном. Попробовал, дескать, оставить калитку открытой, но она не удержалась, хлопнула, пришлось чурку подложить. Взял в сенях вёдра с коромыслом и пошёл к колодцу. Старик вернулся во двор, внешне не проявив к Микко ни какого интереса. А на приветствие мальчика с готовностью ответил и подчеркнуто ласково заулыбался. Он, — уверился Микко. Оперативно взялись, лишь сутки минули, как пришёл в Киеромяки. Значит действительно объект серьёзный и серьёзно подходят к охране.

Вечером Юлерми сказал.

— Ирма говорит, с тобой сподручнее, быстрее управляется. Так что не ленись, помогай, где по силам. И обращайся с ней как полагается. Если пожалуется, разговор будет короткий… — О чём именно будет короткий разговор Юлерми не уточнил, но ответа потребовал. — Понятно?

— Конечно.

— И с огнём аккуратнее, дом не спали.

— Не спалю.

— С дровами не надрывайся. Хочешь поколоть — поколи, парню надо к топору привыкать, но через силу не работай.

— А нет, ничего, не тяжело.

Коня Юлерми обиходил сам, а сунувшегося было помогать Микко, отстранил.

— С конём я управлюсь. А ты Ирме помогай да за домом присматривай.

Дня через два Микко, из опасения не переиграть бы, всё время выставляя себя напоказ, после обеда остался в доме. И одежонку починить надо. У шапки завязка оборвалась, у пальто одна пуговица на нитке висит, а другая в кармане лежит. К вечеру, как обычно пришла Ирма, но сегодня принесла в берестяном туеске молока. И полюбопытствовала.

— А кем тебе доводится Хуоти?

— Никем. Знакомый Юлерми и всё.

— Сочувствует тебе. Я спросила только, не знает ли он у кого молоко можно брать, Юлерми просил для тебя найти, а то, говорит, синий ты весь и глаза ввалившись. Так он сразу же: «У нас бери. И платы никакой не надо. Мне Юлерми помог лес выбрать на сауну и ничего не взял за это. Теперь я ему помогу». О тебе с похвалой отзывался. Хороший, говорит, мальчик, а вот не повезло, сиротой остался. Всё подробно о тебе расспрашивал, что да как.

Микко без видимой реакции на её слова продолжал своё дело, но ловил и анализировал каждое слово и каждый оттенок интонации.

— Как дела, спрашивал, у кого раньше жил, чем интересуешься, куда ходишь, с кем дружишь… «Ты, говорит, Ирма, если у него неприятность или затруднение какое будет, сразу мне скажи, я помогу». Вот какой доброжелательный человек.

Внешне Микко виду не подал, но себе пометил: Уже и Ирму втёмную используют. Значит проверка идёт полным ходом.

— А нет, ничего. Всё хорошо у меня.

Ирма вымыла руки и забрала у него шитьё.

— Давай сюда, у меня наверно лучше зашьётся.

«А ты сама, Ирма — кто ты? Может быть рассказывая о других, к себе внимание притупляешь?»

Но, повспоминал, и позже присмотрелся и убедился, Ирма им интересовалась только как помощником по хозяйству. За пределами хлева и кухни никакого интереса к его делам у неё не было.

Забегали к нему сверстники Айно Хокконен, Витька Регонен, Вилхо Лаутанен. Звали на лыжах кататься.

Очень хотелось, но отказался. Это было отработанно как линия поведения — до времени с ребятами вместе с горок не катался.

Зашёл молодой продавец, зять хозяина местного магазина, Пекка. Из — за глухоты на одно ухо, затолкал в детстве в него сухую горошину, а она разбухла и что — то там передавила, его освободили от военной службы.

— Был в вашем конце по одному делу, и заодно решил Юлерми навестить, разговор к нему есть.

— Нету его, в лес уехал.

Пекка сразу не ушёл, поговорил о погоде, пожаловался на недостаток времени, — хочет на рыбалку и на охоту сходить, да времени никак не выбрать, и вроде бы жалуясь, похвастался — тесть без него и дня не может. Расспросил как Микко живётся, какие планы: у Юлерми останется или ещё к кому пойдёт.

— Поживу пока, а там видно будет. Сколько проживу — больше от Юлерми зависит. У него ведь своих забот хватает.

— Хватает, — согласился Пекка. — Да. Работящий мужик, добрый хозяин. А я из комендатуры иду, — внезапно сменил тему. — Там слышал, что русские, под видом бездомных детей, засылают своих шпионов. Совсем недавно списки с фамилиями таких ребят через своих людей получили. Не сегодня — завтра арестовывать начнут.

Лицо в сторону, но краем зрения на мальчика косится, реакцию снимает.

Микко на это слов никаких не сказал, лишь плечами недоуменно повёл, брови поднял да губу нижнюю выпятил: А я здесь при чем? Мне — то зачем об этом знать?

А про себя усмехнулся: «Ну и чего ты ждёшь от меня, Пекка? Что бы я на бегу из штанов и валенок выпрыгивая в лес дёру дал? Долго ждать придётся».

Что немцам о мальчишках — разведчиках давно известно, не новость. Их разведка и контрразведка тоже не лаптем щи хлебает. И ребята, которые под подозрение попадали, не всегда пытки выдерживали. И предателя того, из Петрозаводска, который подпольщиков и пришедшего к ним мальчишку — связного немцам выдал, партизаны уже повесили. Так что не новость… И мы кой чему обучены, в том числе и тому, как с такими как ты разговаривать.

— Юлерми просит, чтоб я Ирме помогал. Так что пока здесь поживу.

— Да. Ирма тебя хвалила. Хороший мальчишка, говорит. И работящий, и чистоплотный. Ну, пора мне. Передай Юлерми что я заходил, вроде как работёнка для него намечается.

— Передам.

«Вроде как. Вот именно — вроде как. Но ничего, заботливый господин Пекка. Придёт пора и с тобой поговорят. Плотно поговорят и заботливо. И с тобой, и с Хуоти, и с этим старым хреном, который опять во дворе вертится и полено долбит, как ворона мёрзлый хрен».

Был ещё один эпизод, но Микко так и не смог его квалифицировать. Заглянул Тимо Харвонен, предложил сходить на охоту, причём к скалам, где были немецкие склады. Там народ мало бывает и зверь почти не пуганный. Само собой, Микко от такого предложения отказался. Во-первых, нет никакой гарантии, что это не провокация. А во — вторых, подходы со стороны леса — не его участок. Валерий Борисович не раз наставлял: в чужой огород не лезь, за чужое дело не берись, чужого стада не паси. Полезешь — такого можешь наколбасить… мало, сам расшифруешься, ещё и других подведёшь.

— Некогда. Дома дел полно.

Тимо позвал ещё пару раз и отстал.

Искренне он приглашал в компанию, или контрразведчики снимали его реакцию на подобное предложение, Микко так и не определил.

Были, вероятно, и иные проверочные мероприятия, о которых Микко от других не узнал и сам не почувствовал.

После обеда забрался на печь, подремать. Юлерми уселся возле окна, поближе к свету, принялся чинить хомут — ему пришла повестка на извоз.

Когда Микко проснулся, Юлерми по — прежнему сидел у окна к нему спиной и, похоже не видел, что он проснулся. Чинил хомут и часто шмыгал носом. Микко открыл было рот спросить, не простудился ли? Но увидел как Юлерми поднял руку и стал вытирать ладонью глаза и щёки. По жене тоскует. Нет, лучше не показываться, пусть человек сам с собой тоску изольёт. Мужчина ведь, ему может не понравиться, что его слёзы видели. К тому же Микко печаль Юлерми вполне понимает, ему в своей жизни тоже приходилось влюбляться.

Осенью сорок первого возвращался Миша из разведрейда, прошёл Красное Село, Тайцы, Павловск, Тярлево. Судя по маршруту и разведзаданию: установить войска, вооружение, технику, маршруты передвижения, наши сильно опасались захвата немцами Пулковских высот. Овладев ими фашисты получали возможность напрямую расстреливать город.

От Купчина пошёл не прямым ходом к Неве и к штабу, а забрал влево, через Среднюю Рогатку к Броневой. Получался крюк в лишних километров семь — восемь. Но на станции Броневая, куда приходил на отстой бронепоезд, работала стрелочницей самая сокровенная его тайна, тайна сердечная, кареглазая и черноволосая семнадцатилетняя красавица Оля Воробьёва.

Ноги шли, а голову занимало одно имя. Повторял его, повторял и наповторялся.

«Оля, Олечка… Оля, Олечка, Олюшка… мы пойдём… с тобой… мы пойдём с тобой в полюшко…»

Оля, Олечка, Олюшка,

Мы пойдём с тобой в полюшко,

Там цветов наберём,

Вместе песню споём

Да, хорошее занятие во время войны цветы собирать да песни петь. И главное — нужное.

Оля, Олечка, Олюшка,

Мы пойдём с тобой в полюшко,

Там цветов наберём,

И фашистов побьём.

Цветами, что ли? Или песнями? Хотя на войне без песен тоже нельзя. Переделать надо…

…Вместе песню споём,

А фашистов проклятых всё равно разобьём.

Теперь почти правильно.

Оля, Олечка, Олюшка,

Взявшись за руки мы пойдём в полюшко,

И военную песню споём.

А фашистов проклятых всё равно разобьём!

Вот так хорошо. Не очень гладко, зато правильно.

Оля у него уже третья любовь. Первой была соседка в Бабаксиньиной деревне, дочка тракториста Павла Лавриновича, Надюха. Лет ему тогда было совсем мало, задолго до школы. Полюбил её Миша всерьёз и пошёл к Лавриновичам на двор, свататься.

— Дядь Паш, ты к ноябрьским праздникам гони самогонку и борова коли. Я сватов пришлю и на вашей Надюхе жениться буду.

Дядя Паша серьёзно и внимательно выслушал его. Отложил в сторону косу, которую отбивал к завтрашнему сенокосу, и в знак согласия пожал руку.

— Договорились. И самогонки нагоню, и борова заколю. Только и ты уважь мою просьбу. На свадьбу штаны переодень, а то неловко, сам понимаешь, жениху на свадьбе в мокрых штанах быть.

Миша пообещал и на том порешили. А решение скрепили ещё одним рукопожатием.

Но в Ленинград его в том году забрали рано, ещё в сентябре, и потому свадьба не состоялась. А к следующему лету любовь к Надюхе забылась.

Вторая любовь, одноклассница Валя Финаровская. В третьем классе в неё были влюблены почти все мальчишки — одноклассники. Миша видел, что Финаровская девочка красивая, но сердца его она не трогала. Ему больше нравилась Галя Плетнёва. Однако мальчишки уговорили: все они влюблены в Вальку, а он что ли, особенный. Согласился, уступил товарищам, полюбил её недели три и перестал. Неинтересная любовь, когда не по сердцу, а по уговорам.

И сама Валька виновата, что её разлюбил. На уроке пения спросила певичка.

— Кто может своими словами объяснить разницу между высокими и низкими нотами.

Миша поднял руку и объяснил, как понимал.

— Высокие это писклявые, а низкие — бубнивые.

Улыбнулась учительница, засмеялись ребята и Валька со всеми вместе. Обиделся Миша — он в неё влюбился, а она над ним смеётся, куда ж это годится! И к обеим стал равнодушен, и к Финаровской, и к Плетнёвой. И ни капельки не пожалел — летом переехала жить в Ленинград Оля Воробьёва.

Олю Воробьёву, троюродную племянницу Бабаксиньи и деда Матвея, дочку дяди Тихона и тёти Фроси, Евфросиньи Романовны, он знал давно. Она с родителями жила недалеко от Бабаксиньи, в деревне Ильино Борисоглебского сельсовета и они не так уж редко виделись. Однако, первый раз всерьёз обратил на неё внимание, когда она и тётя Фрося приехали в Козий Брод попросить Бабаксиньиной помощи, помочь Ольге устроиться в Ленинграде. Вот тогда она ему понравилась. А полюбил по — настоящему, когда та переехала в Ленинград.

Приехали они к Бабаксинье посоветоваться и помощи попросить. Девка — де вырастает, надо её как — то в жизни устраивать. Времена сейчас везде не лёгкие, а в деревне особенно тяжело. Работаешь от зари до зари, подходит время по трудодням получать, ан и получать — то нечего. Слёзы, не заработки. А налоги отдай. И на займы подпишись. И самим как — то одеваться и что — то есть надо. И девке учиться бы надо, не глупая, а где ж в деревне выучишься. С девяти лет работает. Сначала на смолзавод ходила за три километра, а сейчас в колхозе, на полевых работах. Тяжело, а куда денешься, надо работать.

— Зато сейчас живут лучше, чем при старом режиме, — обиделся Миша на недовольство родных современными условиями жизни.

Бабаксинья глядя куда — то в сторону вздохнула и тихо проговорила.

— У нас, Мишанька, с дедом твоим Матвеем при старом режиме шесть лошадей, одиннадцать коров да пять дюжин овец было. А птице, курам да гусям, счёта точного не ведали, сколько их было. Работали, не скрою, не менее, чем сейчас, от зари да зари. И выходных не знали. Даже в великие праздники полного отдыха не было, скотине не объяснишь, что праздник, её кормить, поить и доить во все дни надо. И другие так же. Но все, кто работать не ленился, жили более или менее в достатке.

— Зато сейчас эксплуатации нет.

— Ну тебе виднее, ты грамотный, в школу ходишь, — без зла и обиды сдала свою позицию Бабаксинья. — Я про эксплуатацию, Мишенька не училась, я и в школу — то не ходила ни одного года, показала мне сестра двоюродная Маня, упокой Господи её душу, совсем молодой от чахотки померла, азбуку, да как слова из букв складывать научила, с тем и живу. Дед Матвей, тот грамотный был, и псалтирь и евангелие по — старому читать умел, и газеты читал, даже журнал по сельскому хозяйству один год выписывал. И поворотилась к тёте Фросе. — Как пошли продразвёрстки да комбеды, я к Матвею.

— Как жить — то будем? Непонятно мне: то землю нуждающимся дают, то нажитое трудом у людей отнимают.

А он взял мою руку в свои ладошки, а ладошки у него большие, тёплые, хоть и зима тогда на дворе стояла, посмотрел мне в глаза, смиренно так посмотрел, никогда, ни до, ни после такого смирения я в нём не видала, и тихо сказал.

— Разве не знаешь, Ксюшенька, что нет на земле иной власти кроме как от Бога? Установят большаки в России мир, наведут порядок, восстановят разрушенное, жизнь устроят достаточную — порадуемся тогда милости Божией. Порушат страну окончательно — нам ли, грешным, роптать на волю Его. Разве не Он Творец всему и Хозяин жизни?

— Запали на сердце мне его слова, и взгляд, и руки тёплые. С той поры так и стараюсь жить. Как поруха какая пойдёт или незадача в жизни выдастся, вспомню Матвея, и те слова его вспомню, перекрещусь да скажу: «На всё, Господи, воля Твоя. Прости меня, роптунью грешную». И дальше живу.

Но и мимо Миши не прошло то бабушкино воспоминание, несколько дней спустя спросил.

— А дед Матвей какой был?

— Хороший мужик был, крепкий. Одно слово — хозяин.

Не многое этот ответ Мише разъяснил, но понятие дал — дед Матвей человек хороший. Потому что папа всегда говорил: «Всякий настоящий мужик, по натуре своей хозяин». И Валерий Борисович о нём сказал: ты, Миша, крепкий мужик, — получается, как про деда Матвея.

К достоянию же деда Матвея и бабы Аксиньи Миша отнёсся равнодушно. И кони, и коровы, и гуси — это далёкое прошлое, ещё до его рождения бывшее и потому, как бы и вовсе не существовавшее. Вроде как урок истории. Зато он постоянно от взрослых слышал и сам видел: папе и маме зарплату в последнее время не раз прибавляли и цены снижали, и товаров всяких и продуктов в магазинах становилось больше. Это было очевидно и важно — жизнь становилась лучше.

А в том разговоре Бабаксинья и тётя Фрося порешили, что Ольге, конечно, надо в город перебираться. И в будущем году, когда ей исполнится пятнадцать лет, через знакомых Бабаксиньи, которые вместе с дедом Матвеем работали, устроят её в Ленинграде на железную дорогу. Может стрелочницей, может проводничкой, как удастся.

Но на такую работу пятнадцатилетних не берут и Ольге, когда она уезжала из Ильина, в документах приписали два года к возрасту. Так что Ольге сейчас всего лишь семнадцать, а ему уже полных одиннадцать, не такая большая разница, подумаешь, каких — то шесть лет.

Виделись, правда, они редко. Оля прописалась у одних знакомых будто бы няня, а работала стрелочницей на станции Лигово и жила там же, сняла угол у других знакомых в железнодорожном бараке.

А что делать? Надо как — то устраиваться в жизни, и поддерживать друг друга надо, а иначе ложись да помирай.

В июле, когда немцы подходили к Урицку, ушла с другими рабочими станции Лигово и жителями Урицка в Ленинград. Шли пешком и не напрямую, а вдоль залива, там дорога была безопасней. Поселили её на Балтийском вокзале в вагоне, а работать направили по своей специальности, стрелочницей на Броневую.

Миша Олю на Броневой не застал, уже неделя как её отправили в Купчино на рытьё противотанковых рвов.

«Ох, голова — дырка, — укорил себя Миша. — Шёл ведь через Купчино, мог бы посмотреть. Да кабы знать…»

И через рвы эти проходил. Немец с самолёта тогда листовки разбрасывал.

«Ленинградские дамочки,

Не ройте ямочки.

Придут наши таночки,

Зароют ваши ямочки».

Самих мы вас, подонков, зароем! Вместе с вашими танками. Скоро зароем. Никуда вы от нас не уйдёте!

Жалко, что не застал Ольгу, да ничего не поделаешь, всего не предусмотришь. Попил для бодрости кипяточку на стрелочном посту и пошёл дальше.

— Ты бы с ребятами поиграл, на лыжах покатался, с трамплина попрыгал, — даже не посоветовал, скорее призвал Юлерми возвратясь из конюшни, куда отнёс починенный хомут. — А то сидишь целыми днями дома.

— А нет, ничего, я не хочу.

Не станешь же ему объяснять: такова, мол, отработанная линия поведения.

— А то соседи про меня скажут, что держу тебя хуже батрака, целыми днями работать заставляю и даже погулять не выпускаю.

— Если скажут, ответь им: гуляю я и так больше, чем мне хочется. Я не по гулянью, я по дому соскучился.

Хоть и заготовленным был этот ответ, но искренним.

Юлерми неуклюже охватил мальчика и засунул его голову себе под мышку. Такое вот сочувственное объятие у него получилось.

А в конце недели пришла обиженная, если не сказать оскорблённая Ирма

— Хуоти, смотрю, совсем занятой стал. То всегда сам останавливается, поговорит, а вчера и сегодня тоже, только поздоровался, некогда, мол, в другой раз поговорим. Сказал только, что скоро корову запускают и с понедельника молока не будет.

Может быть от услуг Хуоти отказались? Возможно, но мало вероятно. Тем более, старик в доме наискосок активничать во дворе перестал и появляется там не чаше, чем требует того зимний обиход.

Похоже, наступает его время. Микко выждал ещё пару деньков, присматриваясь. Никакого особого внимания к себе не заметил.

Пора.

Численность финского гарнизона, расположение постов, режим охраны в самой деревне он уже установил. Что — то видел из усадьбы Юлерми, что — то отметил пока по делам, по своей ли инициативе или с поручениями Юлерми ходил к односельчанам. Теперь главное заглянуть на южный склон и окрестности обследовать.

Но в одиночку рискованно. Взрослые как смотрят: если ватага ребячья бежит, значит играют или без дела болтаются, один мальчишка идёт — значит по делу. Сразу вопрос: куда? зачем? по какому делу? Подозрение может быть. Нужно либо самому подобрать трёх — четырёх ребят побойчее, но попокладистее, чтобы вместе и по деревне и за деревню. Но на это надо время. И заметно будет потом, после завершения операции, когда начнётся расследование, что он организовал группу. Так что лучше пристать к уже сложившейся. Микко стал присматриваться к деревенским мальчишеским компаниям подбирая, какая станет лучшей для него «прикрышкой» — прикрытием.

Вилхо Лаутанен. Заядлый лыжник, много времени проводит на улице. Уходит и за деревню. Это плюс. Но любит бегать на перегонки и на длинные дистанции. На бегу же, запыхавшись не много увидишь. И бегает он где лыжня подлиннее, а не там, где Микко нужно.

Витька Регонен. Легко увлекается новыми идеями, но быстро остывает, потому мало предсказуемый. И не очень часто гуляет — отец хочет, чтобы Витька стал музыкантом, и тот часами пилит дома на баяне. А тут нужен человек более или менее управляемый. Есть ещё один, Еса Каллио… но хотя ребята его любят, однако инициатив его не признают. И болтлив он, будто не карел, а… а… Однако не подобрал, не вспомнил Микко нацию, все представители которой говорят слишком много. И не важно, много говорящие люди любой нации его всегда утомляли.

Ему же нужен человек, который мог быть вожаком, и, в тоже время, к его, Микко, мнению прислушивался.

Остановился на Айно Хокконине, общительном и доброжелательном мальчишке, чем — то походившем на Шурку Никконена из Раухумаа.

Выждав когда Айно выбежал из дому на лыжах, Микко присоединился к нему. Вскоре и другие ребята подошли. Покатались со склона, попрыгали с «трамплика», маленького трамплина устроенного ребятами в переулке, от главной улицы к подножию. Интересно, но маловат трамплин. Как ни старайся, больше метра не пролетишь. Попробовали нарастить высоту стола отрыва, но нет настоящего разгона. Пробовали разбегаться с палками. Немного лучше, но всё равно мало.

Выбрав момент, когда оказались вдвоем с Айно и рядом не было других ребят, Микко предложил.

— Хорошо бы от сарая разбег сделать. Или даже…

— Во! А что если с крыши сарая, — перехватил идею Айно и загорелся ею. — Если оттуда разгоняться, да сам трамплин повыше сделать — через улицу перелетать будем. А вначале будем прыгать с сарая на сугроб! У, сила! Два трамплина по одной лыжне. Ребята! Что я придумал! Идите сюда!

Предложение всем понравилось и сразу же принялись за дело. Кто утрамбовывал и накатывал лыжню на разгоне — на сарае и вниз от сарая до дороги. Кто из комьев снега взятых с дорожного отвала сооружал новый стол отрыва. Микко, Витька и Еса принялись «рубить приземление» — подниматься «лесенкой» врубаясь ребром лыжи в склон, чтобы взрыхлить для устойчивости лыж место приземления прыгунов.

Когда работа была в самом разгаре, когда каждый увлечённо занимался своим делом и мало обращал внимания на то, что делает другой, взбежал Микко на крышу сарая, глянул на юг. И дух замер от восторга: вот оно, место — склады как на картинке. Присел, будто крепление нужно поправить и голову склонил к самому снегу. И так видно. Значит наблюдение можно вести лежа. А замаскироваться… снег высокий, под себя ложбинку разгрести, сверху на себя набросать и никто не увидит. Отлично!

— Отлично Айно придумал, — сказал Микко Витьке Регонену, спустившись с сарая.

— Да, — согласился тот. — Ни у кого теперь такого большого трамплина нет.

А Микко едва ли ни к каждому подошёл и сказал.

— Молодец Айно, здорово придумал

И все с ним согласились: действительно, Айно молодец.

— А мне пора уходить, надо кур покормить.

— А с трамплина прыгать?

— Покормлю и приду.

— Приходи, обязательно приходи.

Так уход свой зафиксировал, до начала прыжков.

Покормил кур. Снял с лыж крепления, поставил вместо них старенькие, найденные у Юлерми в мастерской. Примерно на две трети надрезал ремень на правой лыже. Заскоблил, взлохматил надрез, чтобы выглядел не резаным, а рваным. Надел лыжи и осторожно ступая, чтоб не дорвалось раньше времени крепление, направился к переулку, где ребята уже прыгали с нового трамплина и откуда неслись их победные и радостные возгласы: иные и впрямь перелетали через проезжую часть улицы, и даже дальше.

— Во! — Показал Витька Регонен поднятый вверх большой палец. Иных слов у него не было, и не нужны слова, без них ясно, что здоровски.

Микко заразился их настроением: один разок, всего один, наверно, ничего…

Устремился было через отвал на обочине, но под правой ногой лыжа вильнула и покатилась вниз по приземлению. Микко поставил свободную правую ногу позади левой и отталкиваясь то палками, то свободной ногой, съехал на одной лыже и внизу, под горой настиг беглянку.

Поднимаясь, показывал всем ребятам рваное крепление:

— Не повезло. Даже одного разика прыгнуть не удалось.

Ребята посочувствовали, а Микко зафиксировал в их памяти и это: он ни разу не прыгнул с нового трамплина.

На следующий день поменял крепление, но на трамплин не пошёл.

И за ним ни кто не забежал. Значит, забыли.

Всегда так. Он не был заводилой, но не был и отверженцем. И учился средне, и роста был среднего. Не слабак, но и не силён. Трусом его не обзывали, но и особым храбрецом не считали. Обычный неприметный середнячок. Им не пренебрегали и его не игнорировали, но о нём постоянно забывали. Его это нередко удивляло и иногда обижало, когда произойдёт что — нибудь интересное, а его не позовут. И если он начинал пенять товарищам за то, что сами пошли, а его не позвали, те искренне удивлялись: мы думали ты знал и сам не захотел идти.

В контакт со сверстниками и вообще с людьми входил довольно легко. Но больше любил быть один, ну не совсем один, с книжкой. Самые любимые книги о путешествиях и приключениях — Купер, Стивенсон, Майн Рид, Киплинг. Пробовал и Джека Лондона читать, что — то понравилось, например «Белый Клык», но пока тяжеловат был для него этот писатель. Так что одному ему скучно бывало очень редко, но характера он был не скрытного, а, скорее, уединённого.

Теперь его дело отсидеться, снять реакцию взрослых, в первую очередь разумеется, военных. Те трамплин уже видели, но пока подвоха в нём не усмотрели. Даже напротив, повосхищались смелостью и находчивостью ребятишек. Но это первая реакция, возможно информация ещё не дошла до командира.

Времени у него немного, надо плотнее работать. Сначала проверить пост в конце переулка.

Подпоясал пальто, сунул за ремень маленький топорик. Верёвку смотал в кольцо и надел через плечо, как солдат скатку. Стал на лыжи и завистливо поглядывая на ребят слетающих с трамплина, скатился в конец переулка.

Солдат посмотрел на его экипировку и спросил.

— За елкой к Рождеству?

— Нет. Лап еловых надо курам принести. Там витамины.

— Это хорошо. Молодец. Курам витамины нужны.

В лесу Микко быстро сориентировался — не первый раз здесь — нашёл большую ель с низкими, чуть не до земли свисающими ветвями. Под ней, куда снег не попадал, возле двух камней, большого и поменьше, плоского, растянул верёвку. Нарубил лапника, уложил, стянул верёвкой. И хотя был уверен, что ни кто не следит за ним, но бережёного Бог бережет, осмотрелся, надвинул край вязанки на меньший камень и отвалил его в сторону. Под ним в углублении, завернутые в парусину бинокль, компас, карманные часы, блокнот, с двух сторон очинённый карандаш, фонарик с цветными стеклами, красным, зелёным и синим.

Сунул карандаш в валенок, остальное убрал на место, прикрыл камнем. Вскинул на плечо вязанку и пошёл обратно.

У входа в деревню посмотрел вверх, на сарай. Терраска, по которой шла улица и трамплин прикрывали изрядную часть, практически весь скат кровли, кроме самого верха. Это хорошо.

Охранник критически осмотрел ношу.

— Надо было молоденьких нарубить и погуще. А будешь курам давать, кипятком ошпарь.

— Хорошо, ошпарю. Спасибо за совет.

— Ошпарь, да, — похоже, охранник остался доволен тем, что его совет чему — то научил мальчика. — Хювяя пойка[16].

Кинул вязанку в дровяник и присел на чурбан.

Так. Охраняют не очень — то строго. Не обыскивал. Это хорошо. Если по разработке, то забирать пакет надо не сразу и не всё — попадёшься, дураку понятно, что это не рождественский подарок грудничку, а набор для разведки. А на следующий день после проверки, и частями, чтоб не вызвать подозрений, если обыщут: фонарик и блокнот, часы и компас, потом бинокль. Как в задаче про волка, козу и капусту. Но кто знает, какой охранник завтра будет стоять… Может такой придира попасться, что ой — ё — ёй. Надо сегодня идти, пока не стемнело.

— Не хватило? — удивился охранник.

— Я не давал. Вы же сказали, что нужно с молоденьких ёлочек…

— Старые тоже можно, витамины и в старых есть. Молоденькие мягче. Но они смолистее, их нужно дольше запаривать.

— Да? Ладно, раз уж пошёл не возвращаться же, принесу побольше. Чтоб потом не отвлекаться, чтобы завтра спокойно дрова колоть.

— Да, чтоб не отвлекаться. Молодец, правильно думаешь. Я люблю мальчиков которые дома работают и старших слушаются. Хювяя пойка.

Микко нарубил веток с густых молоденьких ёлочек, прикрыл вязанкой камень, достал пакет, бинокль укутал в лапник, а оставшееся спрятал за пазуху. Промёрзший пакет холодил и Микко долго ежился и подтягивал живот. Отошёл метров на триста в глубь леса, возле лесной лыжни снял с пенька две сосновые шишки, воткнул на их место берёзовый прутик: закладка из тайника забрана.

Охранник опять затеял разговор. Посоветовал не веником давать лапник, а сначала разложить ветки на натянутую сетку, дождаться когда они дня через два — три осыпятся, помять иголки в ступе, ошпарить кипятком — после такой обработки иголки для кур самые полезные. Так можно скармливать курам не только еловые, но и сосновые иголки.

Всё бы хорошо, но рассказывал он долго, тщательно и подробно описывая каждое действие: как вбивать гвозди, как их изгибать, чтоб сетка не рвалась и лучше держалась, как натягивать сетку, как раскладывать на ней лапник, как собирать, толочь и ошпаривать иголки. Микко вначале нетерпеливо, а потом и боязливо переминался с ноги на ногу, хотя старался и не выказать нетерпения, а усердно изображал лицом благодарность и внимание. А ну как придут проверяющие на пост, да не только часового проверят, но и его обыщут? Что сказать? Нашёл? Допустим, поверят. Но часы — то идут и время показывают правильное. Что идут, ещё можно как-то объяснить — сам, мол, завёл. А точное время выставил кто? Тоже сам? По солнцу над ольхой? Или сорока подсказала? Если б лежали отдельно, можно сказать, что мои часы, давно нашёл, ещё летом или даже раньше. А так… Ой, голова — дырка… Тут можно не только себя загубить, но и дело завалить, людей подвести.

Не раз укорил себя за ослушание, а часового за словоохотливость. Стал уже присматривать место, куда в случае опасности можно скинуть пакет. Но как скинуть?.. Просто так в сторонку не отбросишь. Значит так… Отъехать за обочину… там как бы поскользнулся… или лыжа подвернулась… упасть лицом вниз… быстро вытащить пакет и поднимаясь, пока ещё не поднялся, под собой вдавить в снег. Может быть заметно… А нет, ничего, если аккуратно, руки не растопыривать, то не должно быть видно. Пожалуй, выгорит. А потом?.. Как потом забрать под носом у часового? Не заберёшь никак…

Вот влип так влип. Вот дурная голова, вечно покоя не дает. На будущее наука — не своеволь. Не дураки операцию разрабатывали и линию поведения отрабатывали.

Наконец наставник закончил поучение.

Микко поблагодарил за науку и попрощался.

— Всего доброго, — попрощался и охранник. — Хювяя пойка.

Наутро забежал Витька Регонен

— Пошли с трамплина прыгать!

— Некогда. Дома работы много. Юлерми ведь нет.

В деревне много говорили о предстоящем наступлении русских. И, похоже, военные власти всерьёз готовились к нему. Юлерми и так не часто ночевавший дома, теперь вовсе исчез. В числе нескольких других жителей Киеромяки, владельцев лошадей, мобилизовали его на извоз.

К середине дня ситуация не изменилась — никто ребятишек от сарая не гнал.

А к трамплину хотелось. Ой как хотелось! Смотрел и то восхищался.

— Ух ты! Арвид Халонен молодец, метров пять пролетел, не меньше! А Мишка Кауппанен… Ну что же он делает… Отталкиваться надо… прыгать! — Шёпотом подсказывал Микко. — Прыгать, а не съезжать с трамплина!

И сам, увлекшись, отталкивался и подпрыгивал, хотя был не на трамплине, а во дворе и в одних только валенках, без лыж.

К вечеру, когда ребята разошлись по домам, выбрал момент, быстро и незаметно отнёс пакет, спрятал под кровлей сарая. Наметил место для наблюдения.

Через несколько часов после того как во всех домах, кроме караулок по концам деревни, погасли огни и после того как кукушка на ходиках двенадцать раз отворила своё оконце и возвестила полночь, Микко оделся потеплее и на секунду остановился перед выходом.

«Легенда такая. Дома одному страшно, пошёл к кому — нибудь ночевать. К Ирме, например, или к Эркки Маслову. Если патруль встретится по пути туда». В Киеромяки действовал комендантский час и с десяти вечера до шести утра передвижение без пропусков было запрещено. «Если, прихватят на обратном пути, то ни у Эркки ни у Ирмы света не было, а будить их не решился. Тут проще. Но вот сарай… Если застанут на сарае… Испугался что заберут и спрятался? Хлипкое объяснение. Если ни в чём не виноват, то зачем прятаться… А что ещё придумаешь?.. Просто испугался и всё». Поприкидывал и так, и этак, но другого объяснения не находилось. «Ладно, может обойдётся. Риск благородное дело. Должно обойтись. Пальто на нём везучее, в этом пальто все разведмероприятия проходили удачно». Пожелал сам себе удачи — без пожелания удачи идти нельзя — и вышел из дома.

«Когда петухи на насест, а усердные спать, тогда лодыри за работу», — вспомнилась ему карельская поговорка, которой бабушка Лиза корила Микко за его стремление отложить прополку грядок на потом.

Легкая лихорадка, или как Микко называл это состояние — мандраж — проявилась в районе грудины. И легкий зуд по коже. Это не было страхом, скорее это можно назвать волнением. Видимо такое же волнение испытывают актёры перед выходом на сцену, а спортсмены перед стартом.

Четыре его чувства обратились в некое звериное чутье: казалось, он видел, слышал и обонял не только природой назначенными на то органами, но и кожей, и осязал на расстоянии. Открылся, как он сам это в себе называл, «шестой нюх».

Скрип снега под ногами у часового в конце переулка. Краткие и негромкие, похожие на команды реплики у выезда из деревни. Голоса слышно, но слов не разобрать. Может быть проверка постов? Тогда и того, в переулке пойдут проверять, можно нарваться на них.

Нет, хлопнула дверь, голоса смолкли, в караулку ушли. Всё затихло.

Вышел за калитку и стараясь заметно не вертеть головой, всё охватывая зрением, слухом и «шестым нюхом» и анализируя: опасно — не опасно, пошёл по улице. У перекрестка постоял. Луна близилась к полнолунию и неправильной формы кругляш, несколько подъеденный с левой стороны, ярко светил. Дождался когда облако укроет луну.

Нижнего часового, в конце переулка, видно не было. Микко находился в середине склона, на фоне горы, значит и часовой его видеть не мог. Ещё раз оглядевшись, быстро поднялся к сараю — мальчишки плотно укатали лыжню, бежал как по тропинке. На сарае лёг и вверх по кровле пополз, в рост идти нельзя, здесь он мог оказаться в контражуре, на фоне неба.

У верхнего края разгреб ложбину, лег в неё, извлёк пакет, сунул под грудь и навалил на себя снега сверху. Мандраж пропал, но не сейчас, а раньше, как только он вышел из дома и приступил к делу. Страх и всяческие треволнения, он постоянно это отмечал, действуют перед началом операции, но как только приступил, они тотчас исчезают и момент их исчезновения он никогда не смог отследить и зафиксировать.

Разложил перед собой содержимое пакета.

Внимательно осмотрел в бинокль склады и прилегающую к ним территорию. Подсвечивая синим светом фонарика зарисовал в блокноте общий план, разделил пунктирами на квадраты. Сориентировал компас, указал стрелкой на схеме направление север — юг. По полям, по вертикальному и по горизонтальному у квадратов расставил буквы и цифры. На обороте листа — азимут, примерная дистанция, ориентиры.

Следующее действие — нарисовать план каждого квадрата на отдельном листе. Но тут скрип и стук дверей в караулках, голоса — смена часовых. Глянул на светящийся циферблат — один час пятьдесят две минуты. На складах тоже смена часовых. Время смены… порядок смены… часовых у складов, на вышках и в секретах на подходе к складам. Скрип снега по дороге.

Затаился. Не видно ли с дороги его спины? А ну как подозрение у караульных возникнет, да взбрендит им то своё подозрение автоматной очередью проверить? Лучше не надо. Голоса прозвучали и смолкли. Смену произвели. Скрип снега. Идут обратно. Идут и смотрят наверх, на сарай, на него, больше смотреть им некуда. Заметят или пройдут?! Звук шагов поменялся, скрип снега под ногами стал короче и звонче, значит, свернули со взрыхлённого переулка на укатанную улицу. Пошли по ней. Подождал пока подальше отойдут. Фу — у!

Продолжил. Зарисовал подробный план каждого квадрата. Одновременно не упускал из вида часовых: в каком месте смена, как передвигаются по территории вверенных им постов. И делал соответствующие пометки.

Холодно. Холодно — холодно. Зубы постучали, постучали от холода, да и стучать перестали, не доставали нижние верхних: всё тряслось, и челюсти, и губы, и кожа, и мышцы на руках, груди и ногах. Но дождался и следующей, четырёхчасовой смены. Отследил, замёрзшими скрюченными пальцами кое — как сделал необходимые пометки. Завернул принадлежности в парусину, убрал на прежнее место. Перекатился на лыжню, разровнял своё лежбище, и прикрывшись набежавшим на луну облачком, съехал на животе с сарая, а оттуда бегом, бегом домой.

Ой, замёрз, замёрз. Ой, замёрз, замёрз, замёрз! Не просто замёрз, чуть в деда мороза не превратился.

В сенях забрал припрятанную фляжку, которая хранилась ещё с предыдущего визита. Вбежал в дом, скинул валенки, сбросил пальто. Налил из фляжки на четверть стакана спирту, до половины разбавил тепловатой водой из чайника. Выдохнул, выпил. Плеснул в стакан из чайника, запил. Заел варёной в мундире картофелиной, даже не почистив и не посолив её. Достал из духовки два специально для того согретых кирпича, они подостыли, но какое — то тепло давали. Взял ватные штаны Юлерми и затолкал кирпичи в штанины. Просунул ноги, босыми ступнями на кирпичи, а колени обмотал верхом штанов. Шубу Юлерми надел в рукава, задом наперёд, открытой спиной прижался к тёплому щиту печи. Стук зубов и тряска мышц понемногу улеглись, по телу пошло тепло. И с тем сжался желудок, потребовал еды. Доел всю картошку. Даже в желудке от тяжести больно стало.

Разморило. Фляжку припрятал в доме — так опротивел ему холод, что в сени выйти даже на коротенькую минуточку не захотел. И полез на лежанку, прихватив с собой шубу.

Только бы не проспать, не пропустить когда Ирма придёт.

Но всё — таки проспал. Ирма подивилась такому событию, но Микко объяснил: зуб ныл, долго уснуть не мог.

— Вот оно что… А я — то думаю, отчего у тебя изо рта так нехорошо пахнет.

«Вот голова — дырка, надо было сразу как встал рот прополоскать и прополиса пожевать. У Юлерми его много». Хорошо Ирма не отличила запах спиртного перегара от запаха больного зуба.

Весь следующий день просидел дома, не хотелось идти на холод. Даже Ирма вечером обратила на то внимание

— Что ж ты дома сидишь, с ребятами не играешь?

— А нет, ничего. Я лучше дома.

Ирма внимательно посмотрела на него и вздохнула.

— Бедненький ты сиротинушка. Намаялся без дома, по чужим углам скитаться. Недаром говорят: Не о том сирота плачет, что доли нет, а о том, что есть, да горькая.

«Это хорошо, Ирма, что ты так думаешь, значит моё поведение естественно и подозрений не вызывает».

Едва ли не с той поры как узнал Микко, что кино не с настоящей жизни снято, а всё изображают артисты, занимал его вопрос: как они играют? Стараются угадать как бы герой поступил в этой ситуации и потом изображают его? Или себя ставят в ту ситуацию и поступают по своему характеру, как бы они поступили? Теперь он такого вопроса не задавал. Он оказался не только в схожей, но и в более сугубой ситуации. Ему, в отличие от актёра надо не сыграть, а слиться с ролью, пусть на время, но полностью отказаться от себя и до мельчайшей капельки стать тем, кого изображает — не глупым, но и недалёким полусиротой, а может быть и сиротой, незлобивым и не ласковым, не тряпкой, но угодливым и благодарным ко всякому, кто его пригреет и покормит. Иначе провал. А за провалом не свист публики, не порицания критиков в газетах, даже не вонь тухлых яиц и не слизь гнилых помидоров будут ему наказанием, а пытки и мучительная смерть.

На следующую ночь перед выходом почувствовал неудобство в валенке, давит, видимо сбилась портянка. Переобулся. Дошёл до двери — варежки забыл. Вернулся, взял. Вспомнилось как замёрз вчера. Может быть ватные штаны Юлерми надеть? Разделся, померил. Нет, слишком велики. И подозрение может быть: от двора до двора собрался добежать, а чужие ватные штаны надел.

Вот чепуха чепуховская — время уходит, а дело не делается. До сих пор из дома не вышел, а скоро смена часовых.

На ходиках час двадцать. Может быть переждать, после смены пойти? Понял Микко, давно уже понял, что не пускает его на сарай и имя тому, не пускающему — страх. Но не хотел в том признаваться, хотя чувствовал его власть над собой.

Нечто подобное ощутил он осенью сорок первого, когда в третий или в четвертый раз, сейчас уже точно не вспомнить, нужно было идти за линию фронта. Тогда Валерий Борисович почувствовал его состояние и перенёс вывод на несколько дней. Сказал, что это естественно, так бывает и у разведчиков, и у водолазов, и у парашютистов и у многих других, чья работа связана с риском для жизни — первый раз чаще всего проходит без сучка и без задоринки, на интересе. А в один из последующих — стопорит, одолевает необъяснимый страх. У кого это происходит во вторую попытку, а у кого и в пятую. Но бывает, практически, у всех. Но ведь он, Микко, не во второй раз в разведке, и даже не в седьмой, а наверное в двадцать седьмой, если не больше. С сентября сорок первого только и делает, что туда и обратно ходит. И рейды, и стационарное наблюдение, и маршрутная разведка, и связным к партизанам и к подпольщикам ходил.

Поначалу часто выводился, пока фронт не стабилизовался и было много дыр на стыках немецких частей, проходить было легко. Когда немцы остановились и среди ленинградцев началось, если не ликование, то вполне оправданная радость «немец окапывается, значит город штурмовать не будет», для него ситуация осложнилась. Найти прореху в немецких порядках становилось всё сложнее, и он всё реже переходил линию фронта и всё больше времени проводил во вражеском тылу.

«Нашёл время рейды считать да заслугами хвастать! Время уходит», — одёрнул себя Микко.

Вышел во двор, прислушался. Тихо. Надо идти. Дошёл до калитки. «А сколько же сейчас времени? Не нарваться бы на смену…» Вернулся, посмотрел на ходики. Без пятнадцати два. Надо переждать, пока сменят часовых. Присел у окна, назначив выйти через полчаса. Потом добавил ещё пять минут, для гарантии. Нет, хватит трусить, надо идти. Вышел во двор. На небе ни облачка. Надо бы подождать… «Иди, трус…» — приказал себе. Но луна ярко светит, часовой в переулке может увидеть. Лукавство, и он знал, что лукавит, ведь он проверял обзор с места охраны: за трамплином сарая не видно, заслоняет его трамплин. «Совсем раскис, баба!»

И тут тучка набежала, и снежок из неё реденький и мелкий просыпался. Куда ж идти по свежему снегу, следами себя выдашь. И время упущено. И наверно, не видно ничего из — за снега. Что делать, ночь потеряна. Оправданный возвратился в дом. Но совесть оправдания эти не очень — то принимала, поскабливала и корила: дрогнул.

Утром проснувшись, только подивился своей слабости.

На следующую ночь, опасаясь, как бы и в самом деле не зарядил снег, тогда уж действительно наследишь и ничего не увидишь, ушёл на сарай во время. Возвратясь согрелся, а утром встал в обычное время, прополоскал рот и пожевал прополиса, от «запаха больного зуба». Ирма ничего не заметила.

А после третьей ночи опять проспал.

— Снова зуб болел?

— Да.

— Ты вот что, Микко… Приходи к нам ночевать, места хватит.

— А нет, ничего. Я дома.

— Ну смотри сам. А если что — иди, не стесняйся. Чего тут стесняться, и взрослому одному в доме жутковато, — Ирма по — своему истолковала его зубную болезнь. Ипользуясь случаем перешла на хозяина дома. — Юлерми одному жить тоже не дело, надо о хозяйке подумать. Мужчина без жены, что сарай без крыши. А дом без хозяйки, что баня без пару. Вроде и есть они, да толку с них никакого. Юлерми мужчина работящий, хозяйственный и деньги к нему идут. Такому надо семьёй дома жить, а не болтаться ночами по всей деревне и даже по округе. Понятно, молодой, здоровый, сила наружу рвётся, природу не обманешь. Значит, жениться надо. Девушке за него, вдового, идти вряд ли прилично. Так ему и из других выбрать хватит, вон их, молодых вдов, сколько сейчас. И ещё будут. Война. Женихи убывают, а вдов прибавляется. Женится и ещё успеют детей нарожать и вырастить.

Ещё две ночи мёрз на сарае. Наблюдения что — то подтвердили, что — то пришлось уточнить. В целом, сбор необходимой информации можно считать завершённым.

Ближе к вечеру, после того, как ребята разбежались по домам, Микко благополучно перенёс с сарая пакет. Но увы, не обошлось без оплошности: выскользнул бинокль и провалился внутрь сарая. И не было никакой возможности достать его. Обозвал себя и старой вороной, и мокрой курицей, и вислоухим из отряда безрогих — да толку с того.

Дома развёл огонь в печи, запер дверь на крючок, разогнул шплинт и снял наконечник с лыжной палки. Зарисовал на оставшихся чистых листах блокнота план деревни, промерить расстояния труда не составляло, пять его шагов равны трём метрам. Указал расположение финских постов, описал состав подразделения и режим охраны. Оторвал обложку блокнота, кинул в огонь. Листы скатал в плотную трубочку, засунул в выемку в лыжной палке, поставил наконечник на место, зашплинтовал. Карандаш тоже сжёг. Парусину уложил во внутренний карман пальто. Фонарик и компас спрятал на чердаке конюшни, закопал в потолочную засыпку.

Следующим утром отправился в лес. Часовому объяснил: теперь надо сосновых веток курам на витамины наломать, да, заодно, ёлку к Рождеству присмотреть. Прошёл благополучно, хотя под сердцем всё же поёкивало: вздумает обыскать да если найдёт — верняком, гестапо и расстрел.

Берёзового прутика на пеньке не было. Вместо него лежала осиновая рогулька.

Наши были здесь. И потеплело на душе, шмыгнул носом и варежкой под ним провёл.

Листы блокнота, извлечённые из палки завернул в парусину и схоронил под камнем. На пеньке, где была рогулька оставил обломок сухой еловой ветки: тайник заложен, можно изымать. Отломил с полдюжины сосновых веток и отправился домой. Миновал часового, теперь уже свободно, непринуждённо и даже с некоторым пренебрежением: отныне ты мне не опасен.

По улице повернул к дому и у калитки обильно и шумно выдохнул, будто дошёл до места и тяжелую ношу сбросил — задание выполнено. Нормуль.

Поел и полез на печку. Осиновая рогулька предписывала покинуть населенный пункт на следующий день и переместиться в Хаапасаари. Надо хоть немножко перед дорогой погреться, тепла накопить.

Вечером приехал Юлерми, отпустили его на два дня подлечить коня, порезал тот настом ноги.

Утренние сборы были недолгими — что ему собирать: пальто на плечи, торбу через плечи, шапку на голову, лыжи на ноги и готов.

Внешне Юлерми к известию об уходе Микко отнёсся спокойно.

— Смотри как тебе лучше. Уйдёшь — в обиду не приму, останешься в обузу не будешь. Всё — таки живой человек в доме.

Похоже, Микко действительно был ему не в обузу, но и большой нужды в его присутствии Юлерми не испытывал.

— Заходи ещё, — пригласил он на прощанье и отправился лечить ноги своему работяге — коню.

На подходе к деревне Хаапасаари, у самой околицы возле дороги, под могучей, о трёх стволах сосной, занесённые снегом и потому видевшиеся едва приметными бугорками могильные холмики. Над ними некрашенные кресты из средней толщины берёзовых жердинок, с двух сторон отёсанных и оструганных. Один четырёхконечный, другой восьмиконечный, православный.

Молодой эстонец, девятнадцатилетний парень с рыхлым телом и красивым именем Калью Лайне, затянутый военным сквозняком в карельскую деревушку Хаапасаари, слыл местным дурачком.

В Эстонии он, больше известный среди соседей под прозвищем Калью — Мульгекапсад, с отцом, матерью и старшим братом, статным и работящим Гуннаром, владели хутором. Разводили свиней и дойных коров. Хозяйство вели крепко, удачливо, даже батраков нанимали, семейных рук не хватало.

В сороковом году пришли Советы и установили Советскую власть. Хутор отобрали в общенародное достояние. Не согласного с тем отца отослали в Сибирь за колючей проволокой избавляться от собственнических пережитков и перенимать опыт коллективного труда, а мать и братьев записали колхозниками, по сути батраками, на их же, недавно собственном хуторе.

Когда началась война, Гуннар сказал:

— Пора

И братья ушли в лес. В склоне оврага выкопали землянку, нанесли туда провизии, перенесли железную печку, заготовили сушняка на дрова. Затем в одну из тёмных и слякотных ночей порезали на куски телефонный провод связывавший сельсовет с районом и сожгли две скирды прошлогодней соломы. Набравшись, таким образом, опыта антисоветской борьбы, перешли к широкомасштабным акциям — стали планировать нападения на машины, убийство красноармейцев, советских и партийных активистов, поджог сельсовета. Но для этого нужно оружие. Пока придумывали как добыть оружие, изнасиловали и утопили в болотной трясине двенадцатилетнюю дочку председателя сельсовета, в поисках отбившейся от стада коровы, неосторожно зашедшую глубоко в лес. Так что немцев они встретили не с пустыми руками, было о чём доложить.

Гуннар сразу же записался в эстонский охранный батальон действовавший в составе 611–й фельдкомендатуры. И под Псковом успешно продолжил начатое: жёг дворы, участвовал в расстрелах патриотов уличённых в связях с партизанами или с Красной Армией, не пропускал мимо себя русских и любой иной национальности женщин, особенно предпочитал молоденьких девушек и даже девочек. И однажды под новый год нашли его насмерть замёрзшим, нагишом привязанным к дереву.

Калью около двух месяцев провёл в учебном лагере.

А в действующую часть, в один из эстонских батальонов на левом фланге группы армий «Север», попал в декабре, на небойком направлении, в стороне от основных военных дорог. Определили его вторым номером пулемётного расчёта. Позицию они занимали выгодную, на высоте, восточная пола которой, обращенная к русским, спускалась на зыбкую подболоченную необильными, но многочисленными ключами луговину. За луговиной, там где земля была повыше, располагались русские окопы. Обе стороны активных действий не вели, так постреливали друг в друга для острастки и готовились одни к наступлению, другие к обороне.

Однако, в середине декабря русские предприняли несколько безуспешных попыток взять высоту. Какой — либо тактической, а тем более стратегической необходимостью объяснить это было невозможно: фланги немцев ушли далеко вперед, а здесь русских не трогали только потому, что никакой угрозы они не представляли и было не до них: группа армий «Север» рвалась к Волхову и к Ильмень — озеру. Подумали, не отвлекающий ли это маневр. И на всякий случай, укрепили пулемётные гнезда и пополнили боезапас. И не напрасно.

Девятнадцатого декабря, рано утром, без артиллерийской и какой бы то ни было подготовки, прямо с марша, перебравшись через свои окопы, пренебрегая обходными маневрами и прочими военными хитростями в лобовую атаку пошли люди в черных бушлатах, сопровождаемые непонятным гулом. Штрафники.

Когда они подошли ближе, можно было различить, что гул, это изрыгаемая десятками и сотнями глоток ругань. И вой, похожий на звериный.

Первая волна атаки полегла в болотистой луговине. Но следующие волны, цепь за цепью, поднимались по холму выше и выше. Пулемёт перегревался, кончались патроны. Калью, по приказу Артура Салло, своего первого номера, принёс ещё один пулемёт и несколько коробок с пулемётными лентами. И пока Артур стрелял из нового пулемёта, Калью обкладывал снегом прежний, чтобы быстрее остыл.

Ойкнув, как будто громко икнул, Артур опустился на дно окопа. Убили. А русские шли и шли под вой и крики. Тогда к пулемёту стал Калью.

Стрелял, стрелял, стрелял. Когда же пулемёт перегревался, совал его в снег остыть и стрелял из другого. Он не помнит сколько раз так сменил пулемёты. Ладони от ожогов и непрестанной тряски пулемёта покрылись волдырями и кожа с них стала слезать.

Русские шли в атаку уже по трупам своих товарищей. И вблизи окопа, ложились друг на друга слоями. Один слой, второй… Уже невозможно было хоть что — то разобрать в их крике и вое, видны были на серых перекошенных лицах широко раскрытые черные рты. И третий слой стал складываться. Но всему есть предел. Подошёл к нему и Калью Лайне. Не выдержал такой обильной смерти. И заголосив перенятым у русских воем, бросился прочь из окопа.

Перехватили его в тылу, километрах в двадцати от передовой. Поначалу пригрозили военно-полевым судом, но быстро разобрались, что нужен ему не судья, а психиатр. К тому же и в воспитательных целях суд мало что дал бы — победителей, как известно, не судят. Русские солдаты лишь двое суток смогли продержать высоту. А командиры, пославшие их на смерть, только успели доложить о боевом подарке ко дню рождения Великого Вождя. Двадцать второго декабря высота была окружена и русский гарнизон полностью уничтожен. Обозлённые немцы пленных не брали.

Калью после того возненавидевший и войну и оружие, бродил по земле, подходил к каждому военному и, грустно и ласково заглядывая в глаза, уговаривал его бросить оружие и не стрелять в людей. Когда от него старались отделаться более или менее мирно, объясняя.

— Я не в людей, я во врагов стреляю.

Он отвечал, что у людей только один враг — сатана. А человек человеку врагом быть не может, потому что все сотворены Богом и в каждом есть Божья душа. И стрелять в человека, значит стрелять в творение Божие. А сатану оружием не убьешь. Сатану можно убить только любовью друг к другу.

— Наслушался поповских сказок. Задурили попы тебе голову! — Отмахивались одни, а другие молча крутили пальцем у виска: что с дурачка взять?

Если же прогоняли со злом, то отходил в сторону садился на землю и плакал.

А однажды, у немецкого солдата передернувшего затвор и поднявшего винтовку на пленного советского солдата изнемогшего от ран и усталости, вырвал оружие и разбил приклад о ствол сосны.

Под тем же деревом и в тот же день похоронили в карельской земле неизвестного русского солдата и эстонского крестьянина Калью Лайне по прозвищу Калью — Квашеная Капуста.

А кресты им поставил дед Эйнор, или как звали его русские, Иван Иваныч.

Дед Эйнор, высокий, худощавый, невзирая на свои лета стройный, с седой щетинистой бородой, которую он сам дважды в месяц подстригал перед зеркалом, жил с женой бабой Хелей, невысокой, кругленькой, с улыбчивым лицом и ласковыми глазами, с редкими, почти незаметными сединками в светлых с рыжинкой волосах и по внешности совсем не старушкой. Жили они в большом на два входа пятистенке с высоким крыльцом, с южным фасадом в четыре окна на улицу и с сенями вдоль всей восточной стены, которые дед звал верандой. Дом стоял в начале улицы, на взгорке. Правый, западный, фасад смотрел двумя окнами, по одному из каждой половины, на просторную поляну, плоскую вершину взгорка, где от снега до снега паслись утки и гуси, по утрам собирали в стадо, а вечером разбирали пригнанных пастухом коров, коз да овец. Дед Эйнор хотел пристроить и вторую веранду, с запада, потому и было прорублено по одному окну из каждой половины, с намерением переделать их в двери из дома на веранду. Но дочь их Галина, ради будущей семейной жизни которой и затеяна была двухполовинная планировка дома, неожиданно для родителей, а возможно и для себя, полюбила и вышла замуж за краскома — строителя, сибиряка Федора Крутых и покатила с ним делить его гарнизонную судьбу по необъятным просторам Страны Советов. Успела только заехать на три дня, познакомить родителей с мужем. И срочность в веранде отпала.

Дед Эйнор и баба Хеля получали от дочери поначалу частые и пространные письма из Ленинграда, потом пошли более редкие и короткие из Белоруссии, из — под Бреста. А последнее получили в начале июня 41–го из Сибири, из таёжной деревушки Сталино, в шестидесяти километрах от ближайшей к ней железнодорожной станции Ачинск и в пятнадцати километрах за рекой Чулым. Дочь писала, что ждут ребеночка. Федор и она хотели бы быть в это время вместе, но надо думать и о маленьком. Поэтому лето, пока овощи, ягоды и молоко, проживёт у его родни в Сталино, тем более, климат здесь хороший, лето тёплое и воздух сухой. А осенью, если позволят обстоятельства, переедёт к нему. А если обстоятельства не позволят им быть вместе, всё — таки муж военный, человек от своих желаний мало зависящий, то рожать она хотела бы или в Ленинграде, там медицинское обеспечение лучше, или у них, у своих родителей. Но решится она или нет на такое путешествие, сама не знает. До Чулыма на подводе, через Чулым на пароме, потом, за Чулымом, от Большого Улуя до железной дороги, до Ачинска, ещё сорок с лишним вёрст опять на подводе. А сибирские дороги, это не улицы в Ленинграде, тут на каждом метре не бугор, так колдобина, одно название — тракт. И от Ачинска только до Москвы поездом семь суток. А потом ещё от Москвы надо добраться. Это ж целое дело, так может растрясти, что и в дороге родишь. И, главное, Фёдора надо спросить, разрешит ли. Она ж теперь не одиночка какая, но мужняя жена. Как он решит, так она и поступит.

С началом войны, куда ж уедешь, осталась в Сибири, родила дочь, назвали Светланой. Родственники хотели назвать по — своему, но она сказала, что хочет назвать в честь матери. Её желание уважили, слова против не услышала и согласились на том, что первую девочку назвала она, а следующему ребёночку, особенно если будет мальчик, имя даст Фёдор.

Дед Эйнор, выходец с Карельского перешейка, считал себя не карелом, а ижорцем, или как он говорил, ингерманландцем, практически, всю жизнь прожил в Питере.

Работал и каменщиком, и столяром, и плотником, и кузнечное дело немного знал, но большую часть трудовой жизни проработал в артели народных промыслов. Человек энергичный, с деловой жилкой и хорошим видением выгодного дела, он, уже при советской власти, попробовал было себя в торговле. Отработал с полгода на продовольственной базе и сказал: «лучше быть бедным, но свободным», и перешёл в артель подручным к столяру — краснодеревцу. Вскоре сам стал краснодеревцем, а потом и руководителем артели, в каковой должности доработал до выхода на заслуженный отдых. Хотя оставляли его на работе, даже повышение предлагали, но руководящая работа, тем более на таком хлопотном месте, с возрастом стала обременительной, к конторской никогда душа не лежала и, кроме того, тянуло его к земле. Ранней весной сорокового переехали на родину бабы Хели, в Хаапасаари, оставив комнату в Ленинграде своей единственной дочери Галине.

Получил в пользование пустовавший участок земли и ни дня не тратя на раскачку, принялся обживаться. Времянку выстроил из толстых брёвен с маленькими оконцами и в глубине участка, с расчётом обратить потом её в хлев для скотины. И одновременно начал строить дом и разрабатывать запущенный участок. Пустил всю землю под плуг и засадил картошкой, как он считал, наилучший способ во — первых, разработать целину, во — вторых, не связать огородом руки, нужные на строительстве и, в — третьих, на излишках картошки за зиму поросёнка вырастить. К осени подвёл стены дома под кровлю. За осень настлал полы и потолки, сложил печку в своей половине и первую же зиму зазимовал в новом доме, попутно отделывая и благоустраивая его изнутри.

— А — а, Мишка пришёл. Здравствуй, Михайло Иваныч, — по — русски поздоровался дед Эйнор. — Мать, собирай на стол.

Когда трапеза подходила к концу, баба Хеля не выдержала.

— Ну как там… Весточка была? — Старики оба с ожиданием посмотрели на Микко.

Микко, с разрешения Валерия Борисовича, иногда переправлял редкие письма от стариков Галине, а полученные от неё старикам. Но, как правило, читал сам и пересказывал содержание. Рискованно носить. Узнают про то немецкие или финские контрразведчики и подумают: раз родственникам письма носишь, то и другим можешь пронести. Подозрение может быть.

Старики уселись напротив него. Дед Эйнор выпрямил спину и положил руки ладонями на колени. Баба Хеля взяла с комода фотографию дочери с внучкой на руках, которую Микко принёс им летом. И всё время пересказа, то смотрела на неё, то прижимала к груди.

Микко рассказал, почти наизусть пересказал, что внучка растет, что живут небогато, можно сказать скудно на то война, но и не голодают. Все работают в колхозе. Лошадей почти нет, опять прошла мобилизация, считай всю конюшню увели, оставили только самых бракованных, поэтому основная тягловая сила в колхозе — баба. Нагрузят бабы воз силоса, облепят как муравьи, какая за оглобли возьмётся, какая за постромки уцепится, кто с боков помогает, кто сзади толкает и везут от силосной ямы в коровник. За день так навозятся, что к вечеру ни рук, ни ног не чувствуют. Но в деревне, при доме, хоть тяжело, но согреться и обсохнуть можно. А кто на лесозаготовках, тем во много крат тяжелее.

Опустил Микко, не стал говорить, что опасается тётя Галина, не направили бы и её на лесозаготовки, Светланка уже не грудная.

Племянница Фёдора, Катя Румянцева, была прошлой зимой в феврале на лесозаготовках, порассказывала каково там. Весной тётя Галина писала об этом.

Валят бабы лес, таскают здоровенные лесины к тракту, а снегу в тайге — и высоким — то девкам по сиськи, а коротышкам, таким как Катя и вовсе вровень с плечами. Кряжи толстенные, не обхватить, на слегах выносят. Пока кряж до тракта дотащат и наматерятся, и наплачутся, и Богу со святыми взмолятся, и жизнь проклянут. За день вымотаются, вымокнут, а отдохнуть и обогреться — костёр на улице да шалаш из жердей и елового лапника. Печка жестяная в шалаше круглые сутки топится, дрова — то даровые, топи, не жалко, да разве ж печкой тайгу натопишь… Ни обсохнуть, ни согреться, спят не раздеваясь. Спасибо уже за то, если утром встаёшь и платок к изголовью не примёрз. Тяжело, сыро, холодно и душа болит — скотина на людей брошена, у кого родня, у кого соседи присматривают, но это не свой, не хозяйский глаз.

Если при доме, уставши, не уставши, но своё хозяйство хоть как — то, обязательно обиходишь. Без своего хозяйства вовсе гибель. На трудодни дают мало и все кормятся от своего.

Им, правда, полегче, бабушка в колхоз на работу не ходит старая уже восемьдесят второй год пошёл, топчется с утра до ночи по избе да по двору. Поделает, поделает, что может, в избу приползёт, на лавке полежит, отдышится, очухается и опять пошла. А что она не может, потом кто помоложе, когда домой с работы приходят доделывают, народу у них много, есть кому работать, так что дома не особенно тяжело. Живут дружно. Родственники Федора её любят, а в Светланочке просто души не чают. Особенно дедушка с бабушкой.

На этом месте баба Хеля всплакнула и прижала к фотографию к губам, а потом к груди.

— Как же не любить этого маленького ангелочка!

Светланочка чем больше подрастает, тем больше на Федора походит. А это, говорят, к счастливой жизни, если дочь на отца похожа.

— Дай — то Бог, дай Бог, ей всяческого благополучия и счастья в жизни — баба Хеля поддержала примету краткой молитвой и перекрестилась.

Получили три письма от Федора, из госпиталя. Но он не ранен, а простудился, когда наводили переправу через водную преграду. Через какую не указал, значит нельзя, военная тайна.

— К наступлению готовились, — определил дед Эйнор.

В последнем письме писал, что выписывается из госпиталя и направляется в часть. Пока в резерв, поэтому просил за него не беспокоиться. И ещё просил, прислать ему тёплые вещи, шерстяные носки и варежки. Связали и Галина, и свекровь и тётя Надя помогала, и отправили ему аж по две пары носков и варежек.

— И я свяжу… Чулки ему тёплые свяжу, чтоб вот так было, — баба Хеля провела ребром ладони по середине бедра. — Ты отправишь Галине, а она пусть зятю от меня в подарок пошлёт. Тёпленько ему будет. И внученьке, кровинушке моей, свяжу свитерок и рейтузики.

— Хорошо, — согласился Микко.

Передают им приветы сват со сватьей и вся родня.

— Спасибо, им всем от нас тоже приветы отпиши.

Забыла тётя Галина в прошлом письме написать, в этом сообщает, что младшая золовка Люба пошла с лета работать, ей уже десять лет исполнилось, работает нянечкой в колхозных ясельках. Недавно они такое учудили! Всю деревню перепугали.

После обеда напоили деток маковым отваром, уложили спать, а сами купаться да землянику по бережку есть. Вечером матери возвращаются с сенокоса, а детки сопят во все свои носовые дырки, даже на кормление не разбудить.

— Ай — я — яй, какие озорницы, — покачала головой баба Хеля.

Дома весь «воспитательский состав» родители вицами отстегали, этак деток и опоить недолго. А с другой стороны посмотреть, что с них спрашивать, соплюхи ещё, самой старшей воспитательнице двенадцать только исполнилось. А с двенадцати в няньках редко держат, с двенадцати уже в поле работают.

И ещё на чистой странице приложили руку Светы и обвели её карандашом. А в середине написали: «Родным и любимым дедушке Эйнору и бабушке Хеле от внучки Светланочки».

— Ласточка моя, рученьку бабушке прислала, — умилилась баба Хеля и опять всплакнула. — Мне бы самой прочитать, в руках подержать. Я бы тогда и то, что она хотела написать, да не написала, на том листе прочитала. Но и за то спасибо. А рученьку Светочкину ты мне обязательно принеси.

— Принесу, когда можно будет, — пообещал Микко.

— Принеси, сыночек, обязательно принеси. А не писала Галя, крестили они Светочку?

— Нет, про это ничего не написано.

Баба Хеля вздохнула и с сердцем и болью сказала.

— Будь он проклят, и трижды проклят тот, кто войны затевает. Как же так можно! Племянник в финской армии, а зять в русской. Племянник хороший человек и зять замечательный, и подружились они, когда зять здесь был, в обнимку по деревне ходили. А сейчас им друг в друга стрелять? И мы, старики, на родную внучку посмотреть не можем… Господи, да что ж это такое на белом свете творится?!

Письмо в этот раз не взял, сказал, что на ту сторону пока не собирается, а когда соберётся, то зайдёт, возьмёт. А если не сможет зайти, то что ей, тете Галине, от них отписать.

— Напиши, живы мы и здоровы, чего ей и всем им желаем. Приветы всем передавай, и свату, и сватье, и всей родне, а Светочку, кровиночку, рыбоньку нашу, пусть от бабушки и дедушки поцелуют. Продуктами обеспечены, не голодаем. Слава Богу, у отца здоровье есть и заказы. Было бы и лучше, да с материалом плоховато, сухого дерева нет. Тётя приболела немного, спина у неё болит, поясница застуженная. Коза ещё доится, но в феврале запускать собираемся. Куры несутся, да по зиме какие ж яички. Скучаем и не забываем их. И напиши, чтоб обязательно крестили девочку. Так и напиши. Строго напиши: «Пока вы её не окрестите — вы ей не родители».

Ещё раз, вкратце, повторила всё, что нужно написать.

— Да от себя ещё добавь, что б она не сомневалась, не выдумываем мы, не успокаиваем её, всё у нас хорошо. И не ленись, пиши про всё, что видишь, про нашу жизнь подробно.

Пообещала потом, когда Микко будет уходить, ещё раз напомнить ему содержание письма, чтобы лучше запомнил. И заторопилась.

— Пойтту сестру проветтаю, — от юности и до преклонных лет прожившая сначала в Петербурге, а затем в Ленинграде, она так и не избавилась от акцента. — Тым из труппы утром сол, но не виттела, стоп она во твор выхоттила. А втера опять на поясницу саловалась.

— Погода испортится, — согласился дед Эйнор. — Мне тоже ноги крутит. Особенно колени.

— Ну, я посла.

Дед спросил.

— Надолго?

— Побутту. Ей отной кучно.

— А если засидишься, что нам есть?

— Сто хотитте, то перитте. На кухне картоска. Риппа в туховке. — И видимо измаялась ломать язык неудобными для неё русскими звуками, перешла обратно на финский. — Яичек немного в корзине. На масло обменять отложены, да ладно уж, скушайте по одному. Есть захотите, найдёте что, еда в доме есть.

Они нередко так и разговаривали: дед говорил по — русски, а баба Хеля отвечала ему по — фински. А Микко употреблял оба языка, в зависимости от того, с кем разговаривал.

— Найдём, — согласился дед. — Ты бы к Марии зашла…

— К какой Марии? — Баба Хеля склонила вбок голову, удивленно приподняла одну бровь, прикинулась непонимающей.

— К какой, к какой… Известно к какой… К Мюхинен Марии. Гость же у нас, известие доброе принёс.

— Гость уже накормлен. Ещё захочет — найдём чем покормить. Не понимаю, зачем к Марии идти?

— Бутылочку возьми, ликиору сделаем — по — русски дед Эйнор говорил чисто, но в некоторых, наиболее торжественных словах вместо «ё» выговаривал «ио». Хотя совершенно правильно произносил слова обычные, например: вёдра, ёлка.

— Не понимаю… Зачем мальчишку самогоном поить?

— Не дразнись, мать, не серди меня…

— Ладно, зайду, — осчастливленная письмом баба Хеля была милосердной.

И видно было, не в терпёж ей больше дома быть, хочется новостью, известием от дочки поделиться.

Баба Хеля вернулась поздно. Принесла обещанную бутылочку. И для Микко гостинец, немножко рахкамайто[17]. Дед в кружке запарил горсть сушёной малины, когда ягоды разбухли и влага поостыла, размешал в ягодах столовую ложку мёда и влил, точнее будет сказать, медовую жидкость перелил, а ягоды протолкнул в бутылку с самогоном. Несколько раз встряхнул бутылку и поставил в холодок. К утру такой вот, нехитрого приготовления «ликиор» должен созреть.

Утром, когда Микко проснулся, старики собирались за стол.

— Умывайся и тоже садись, чтоб второй раз на стол не собирать, — позвала баба Хеля.

Стол, если бы не было молока, смело можно назвать скудным. Постные щи, варёная картошка, квашеная капуста да солёные грибы. И молока у них было не вдоволь, продавали его, либо меняли на другие продукты. Это сегодняшний утренний удой баба Хеля решила оставить для себя, точнее ради Микко.

Радовались они его приходу, возможному известию от дочери. Потом заботы особой о нём они не проявляли, но видно было, что с ним им веселее. Они и в Ленинграде «роднились», ходили друг к другу в гости, даже некоторые праздники вместе отмечали.

Дед налил себе рюмашку, граммов на пятьдесят, «ликиору».

— Тебе налить? — Предложил и Микко.

— Ты чему мальчишку — то учишь? — Возмутилась баба Хеля.

— Отца у него теперь нет. Кто ж учить будет? Я не научу, так никто не научит.

— Ты доброму учи! А пакостям всяким и без тебя научат.

— Научу и доброму. Сейчас поедим, да пойдём на Галинину половину.

В Галининой половине дед Эйнор обустроил столярную мастерскую. Пенсия, заработанная более чем сорокалетним трудовым стажем осталась по ту сторону линии фронта. И его и бабы Хели. Нужно было хоть что — то зарабатывать, как — то сводить концы с концами.

Верстак, ножовки с прямым зубом для поперечного пиления и с косым, чтобы пилить вдоль дерева, маленькие, с кухонный нож размером с мелкими зубчиками, и побольше со средним зубом, и с большим зубом, и совсем большая ножовка сделанная из разрубленной пополам двуручной пилы. Лучковые пилы, продольная и поперечная. Рубанки широкие и узкие. И горбатый для строгания арочных рам. Фуганок и полуфуганок для чистового строгания. Отборники, разнообразных профилей калевки, зензубель и шерхебель, которые дед Эйнор называл «зензупка» и «шершепка». И несколько коробок со штихелями.

Микко любил быть в столярке у деда. И дело, и истории, которые дед рассказывал. Про интересных людей с которыми он встречался, и про то, как молодым парнем, считай подростком, работал на стройке, носил на «козе» кирпичи на самый верх. Тяжело, а мастер покрикивает да поторапливает.

— Бегом, бегом, не ленись, работа стоять не должна.

После завтрака дед сказал.

— Пойдём, Мишка.

Микко думал, что пойдут столярничать, но они направились к хлеву. Кур и поросёнка дед Эйнор держал вместе, для тепла. Только курам в загоне было устроено нечто вроде полатей. Поросёнок, полной кличкой Хрюндель Хрякович, или по домашнему ласково Хрюнька, жил на полу А пяти курам и двум петухам, Пете и Петруше, надлежало быть на полатях, где им была сделана кормушка, поилка и два гнездовых ящика. И если Хрюньке, в силу его комплекции и отсутствия крыльев, на полати было не попасть и приходилось волей — неволей пребывать на отведённой территории, то куры не больно — то считались с таким территориальным разделением, постоянно пересекали границу и снимали пробу в корыте Хрюньки. За это, увлёкшись поглощением чужого пропитания и потеряв бдительность, получали от него рылом то под хвост, то под бока. После чего взлетали на свои полати и возмущённо кудахтали. И своим кудахтаньем вводили деда Эйнора в заблуждение.

— Слышь, мать, курица кудахчет. Наверно снеслась.

Дед Эйнор спешил в хлев, но вместо вожделенного свежеснесённого тёпленького светящегося белизной яичка, обнаруживал перепачканную в свином вареве курицу.

— Что, доворовалась… всё тебе своего мало… Эх ты, глаза завидущие… — укорял её дед Эйнор и ни с чем возвращался домой.

Дед Эйнор почесал Хрюньке живот, послушал его ответное хрюканье, дал корочку хлеба. Тот довольный засопел и зачавкал.

Позвал петухов.

— Петя, Петруша, идите сюда.

И дивное дело, петухи, белый стройный и подтянутый, точно лейб — гвардии поручик Петя и Петруша могучий, с широкой спиной, такой широкой, что на неё можно поставить самую большую бабы Хелину кастрюлю, со светло — коричневой, почти жёлтой шеей, пёстрой коричневой спиной, с чёрным, в синеву бьющем хвостом и с суровым, из — под низких бровей, взглядом оранжевых глаз, подошли к краю загона. Петя — резво выбрасывая ноги вперед, Петруша — важно и степенно.

— Спели бы, — попросил дед Эйнор. — Петя, начинай.

Петя взлетел на борт гнездового ящика, вытянул шею, запрокинул голову и прокричал.

— Кук — ка — ре — ку!

— Молодец, — дед Эйнор погладил его по шее. — А ты, Петруша. Спой — ка и ты.

Петруша хозяина уважал и повторно просить себя не принудил. Расправил грудь, широко и плавно взмахнул крыльями, подняв сенную труху и прочий сор с настила.

— Ку — ка — ре — ку — у — у!

— Молодец, — и его похвалил и погладил дед Эйнор. И обратился к белому. — Слышишь, Петя, а Петруша дольше тянет. Попробуй, обгони его.

— Кук — ка — ре — ку — у!

— Молодец, Петя, славно поешь. Петруша, слышишь как у Пети звонко выводится. А у тебя глуховато, как у старого парохода.

— Ку — ка — ре — ку — у — у — у!

— Петя, всё — таки у Петруши дольше…

— Кук — ка — ре — ку — у!

— А Петя звонче поет…

— Ку — ка — а — ре — ку — у — у — у — у!

Так у них и получалось. У Пети песня возглашалась звонче, зато у Петруши тянулась длиннее. Дед же нахваливал и подзадоривал то одного, то другого. А те старались не посрамить себя, горланили сначала на двор, потом на всю улицу, а как распелись, так небось в деревне ни двора ни дома не осталось, где не слышали бы петушиного состязания.

А Микко смеялся, уже не стоя, уже привалился к стене, ноги не держали от смеха, а под конец и на пол сел, до того забавным и смешным виделось ему состязание петухов и самое смешное, что поют они по просьбе деда.

Насладившись петушиным пением дед Эйнор сказал:

— Ну хватит, а то охрипните. И сил на куриц не останется. Молодцы, оба хорошо поёте.

Погладил разом обоих двумя руками, достал из кармана жменьку мелких подсолнечных семечек и протянул им на ладони. Те посмотрели наклоняя головы то одним, то другим глазом, склюнули по семечку с ладони, да по десятку на настил обронили и приговаривая.

— Кук — кву — ку, ко — ко. Кук — кву — ку, ко — ко, — то опускали семечки на настил, то опять брали в клювы, поднимали и снова клали на настил — подзывали куриц. Когда курицы прибежали на зов, дед высыпал им все семечки из ладони. А петухи с равнодушным достоинством отошли в сторону, как два мужика, которые принесли своим женам с заработков по большой пачке денег: эка, дескать, невидаль, много заработал — на то, мол, и мужик.

— Петя, Петруша, идите я и вас угощу, — дед высыпал ещё жменечку семечек, но поменьше первой, в сторонке от куриц.

Петухи опять начали своё призывное кокотание. И лишь уверившись, что супружницы их едой обеспечены и на новый гостинец не посягают, склевали сами.

— Видишь, петух настоящий хозяин. Сначала о семье позаботится, а потом уж о себе подумает. А почему? Потому что курица несётся, от неё потомство. А с плохого питания какие ж яички? Мелкие да жидкие. Значит и потомства сильного да здорового не будет. А возьми льва. Спит целыми днями, а самка, львица, охотится. Завалит добычу, так первым на еду лев бежит, и все ему лучшие куски уступают. Казалось бы не по совести… Ан нет. Лев территорию, на которой самка охотится, охраняет. А будет лев голодный, ослабнет на тощем пайке, какой с него защитник, как он территорию свою сохранит… Не сможет. Придут другие, прогонят, а этим и объедков не достанется, иди да с голоду помирай. Видишь как интересно и премудро в природе всё устроено. И всё к жизни, и всё ко благу. А мы, глупые людишки воюем, воюем… Никак миром договориться не хотим. Господи, помилуй нас грешных!

Снял с натянутой под потолком верёвки крапивный веник и подвесил на деревянный костыль вбитый в стену над куриными полатями. Тотчас налетели куры и принялись шелушить крапиву.

— Кушайте, кушайте крапивку. Там и витамины и много чего полезного, — зачерпнул берестяным ковшиком из бочонка. В нём намешаны и ячмень, и семена разных трав: лебеды, конского щавеля, мышиного горошка и ещё каких — то, названий которых Микко не знал. Проговорил огорчённо. — Нечем, особенно, кормить. Зерна мало, вот и приходится добавлять всякую всячину. А курица не коза, ей не сено, ей зерно требуется. И свету им надо больше, хотя бы часов двенадцать в сутки. Зерна побольше, да день длинный, тогда б и неслись хорошо. Лампой керосиновой светить?.. Керосин не дешевый. Это ж золотые яйца будут. А на траве да без подсветки яйцо, редко, очень редко, просто случай, когда два яйца за день от пяти кур. А в иной день и вовсе без яйца. — Но сказал дед не ропща, а в разъяснение ситуации, в обучение. И утешил себя и мальчика. — Вот лета дождёмся — тогда, не забудь, приходи, отъедимся. Хрюньку заколем и как богатеи каждый день яичницу на сале есть будем. А одного петуха забивать придётся, если не купит ни кто. Хотел к Рождеству забить, да рука не поднялась. Жалко, хорошие петухи, а кормить нечем. И не нужно их столько на пятерых кур.

— А зачем ты второго покупал?

— Не покупал я его, Миша. Петя у нас, ты его помнишь, с самого начала, с курами взят. А Петрушу мне потом, за работу дали. Нечем хозяину было расплатиться, отдал петуха. Не по работе, конечно, плата, но не станешь же человека за горло брать. Что мог дать то и дал, — ни имени прежнего хозяина Петруши, ни работы для него сделанной дед не назвал, не захотел, видимо, пускать нелестную славу о человеке.

Из хлева пошли в столярку и весь день перебирали материал, откладывали бруски и толстые доски, которые можно распустить на бруски. Дед Эйнор получил заказ на четыре двойные рамы с обсадкой.

Дед отчерчивал плоским карандашом длину, вместе они, двуручной пилой отпиливали нужный размер. Потом дед продольной лучковкой распускал доски на бруски, а Микко сортировал, раскладывал бруски по длине и толщине, обрезки, которые могут пойти в дело в сторонку. А которые уже ни на что не годятся, те в корзину и на кухню бабе Хеле, печку растапливать.

Наутро Микко едва проснувшись и ещё не выбираясь из постели попросил.

— Деда Ваня, а давай и сегодня послушаем как петухи поют.

— Так слушай, кто тебе не даёт.

— Они просто так поют, когда им вздумается. А чтобы по просьбе пели и по очереди.

— Попроси, — разрешил дед.

— А они послушаются?

— Хорошенько попроси.

Микко быстро выбрался из постели, накинул пальто, сунул босые ноги в валенки и бегом в курятник

— Двери только плотно прикрой, хлев не выстуживай.

— А завтракать… Шапку — то, шапку надень, — это уже баба Хеля.

Минут через десять Микко вернулся.

— Не слушаются они меня, даже не подходят.

— Это потому что ты петушиного слова не знаешь, — разъяснил дед.

— А какое это слово? Скажи.

— Какое там петушиное слово. Дед их семечками балует, вот и всё петушиное слово. Все подсолнухи скормил, самим пощелкать ничего не оставил, — сердито объяснила баба Хеля.

— Они ж мелкие, — примиряющим тоном объяснил дед.

— И крупные попадаются, я бы выбрала.

— Так выбирай, кто же тебе не даёт?

— Из чего выбирать? Ты уже всё петухам скормил!

— Ладно, не ворчи. Я тебе на лето пол — огорода подсолнухами засажу.

— Ещё чего! Пол — огорода под подсолнухи, чтобы петухов кормить! А сами зимой есть что будем? Или картошку, капусту, лук, свеклу, морковку на выгоне сажать собираешься?

— Эк на вас, женщин, угодить трудно. И так не так, и этак не ладно. На всё место найдём, не ворчи только.

— Деда Ваня, а пойдём ты попросишь петухов попеть.

— Некогда Миша, надо делом заниматься. Завтракай быстрее и приходи столярничать. Брусков для рам мы вчера напилили, сегодня строгать начнём. А петухов послушаем, когда работу закончим.

Дед Эйнор дал Микко шершепку — шерхебель и поручил в черновую строгать бруски, наказав миллиметра два — три до размера не добирать и в конце бруска давление на инструмент уменьшать, чтобы край бруска не заваливать, не состругивать в клин. А сам фуганком доводил до чистовой поверхности.

— Ты не части, не части, — попридержал он прыть мальчика. — От того, что шустрее инструментом шерудишь, быстрее работа не сделается. Разве что, быстрее устанешь.

— Почему не сделается?

— Хм. Почему? Вот слушай почему. Было мне в ту пору лет около семнадцати, на стройке уже поработал, кирпичный завод на Выборгской стороне строили. Поставили меня в подручные к столяру, звали его как и меня Иван Иванович, а по фамилии Рак. И как сейчас помню, вроде нас с тобой сейчас, рамы вязать. Он мне и говорит:

— Для начала помогай, что скажу, да присматривайся пока, а потом сам будешь пробовать.

Эка невидаль, думаю. Отпилит он брусок, а мне думается — я бы быстрее отпилил. Фуганит их не торопясь да с перекурами, ядрёный самосад он курил, к слову сказать, ему с родины родственники привозили. А вижу, пока он три бруска отфуганил, я бы четыре успел. И так во всём. Ну и мастер, думаю. А когда связал он первую раму, тут у меня совсем другие мысли объявились: мне б за это время раму ни за что не связать, мне бы вдвое, а то и втрое времени больше понадобилось.

А почему? В чём отличие мастера своего дела от иного человека? За счёт чего он скорости достигает? Не знаешь?

Микко отрицательно помотал головой.

— Тогда вникай и разумей — мастер своего дела ненужной работы и лишних движений не делает. И всю работу обдумает и решит заранее, а не гадает, как получится. Если по вашему, по школьному говорить, то мастер сначала найдёт как решить задачку и потом решает её, а новичок под ответ подгоняет. Вот и ты, на всяком месте так работай. Всё обдумавши, без суеты, степенно, но и время впустую не трать. Как говорится, лучше день обдумывать, чем неделю неправильно делать. Уразумел?

— Уразумел.

Только разогрелись и потекла плавно, качественно и продуктивно работа, пришла баба Хеля.

— Сайка всю стайку развоевала.

Отложили инструмент, пошли смотреть.

Козу Сайку дед Эйнор и баба Хеля купили в предзимье сорок первого, чтобы сейчас внучке, а потом и другим деткам, которые у Галины с Фёдором родятся было полезное домашнее козье молоко. Веровали они: всему есть конец и война не вечна. Свидятся когда — нибудь с доченькой и ненаглядной внученькой, кровиночкой Светочкой.

Всё лето присматривались к козам, которых хозяева намеревались продать. И выбрали Сайку, из соседней деревни. Пригласили соседку Марию Мюхинен помочь в покупке, так как сами коз никогда не держали.

Когда вели козу в Хаапасаари, Мария собирала снежок со следами Сайки и бросала ей на спину, видимо, чтоб не повадна была ей обратная дорога к прежним хозяевам. В хлев ввели по овчине раскинутой у входа мехом вверх. Зачем — Мария толком не объяснила, но утверждала, что так исстари ведётся. А в хлеву она подсказывала бабе Хеле, а баба Хеля шептала козе на ухо.

Здесь твой дом, здесь твой хлев

Здесь твой хозяин, здесь твоя хозяйка

Бывший хозяин умер, бывшая хозяйка умерла,

Дом сгорел и хлев сгорел

И золу с пожара ветер унёс…

Коза доилась хорошо, летом да по хорошей траве по пяти литров молока в день давала. И молоко жирное и вкусное. Но с норовом была, ой с норовом. Не по вкусу пойло, так подденет ведро, что оно по всей стайке летает да гремит. Чтоб с пола упавший клочок сена когда подняла — ниже её достоинства, лучше полдня голодная проблеет, свежего требуя, но с пола есть не станет. А летом и того хуже, повадилась к мужикам за куревом ходить. Пригонит пастух стадо, а она круть — верть и побежала туда, где мужики вечерком по обычаю на брёвнах сидят и толкётся возле них, окурки подбирает и жует. Баба Хеля алая от стыда идёт вызволять Сайку из этого позорища, а мужики смеются: курить научилась, мы её ещё вина[18] пить научим а потом и замуж выдадим. Вон, за Ийвари Лехтинена. С женщинами ему не везет, не уживается, может быть с козой поладит.

— Бесстыдники вы, бесстыдники! — Только и находилось слов у бабы Хели.

Сердилась на подначивающих её мужиков, на блудливую козу. Набрасывала быстренько верёвочную петлю на рога Сайке и вела домой. А та хоть шла, но копытами упиралась, оглядывалась, не бросит ли кто окурок.

— Под хвост бы тебе этот окурок засунули, быстро б сюда ходить разлюбила, — желала ей баба Хеля, смахивая пот со лба.

Увидев вошедших деда и Микко, Сайка сердито топнула передним копытом. Ведро из — под пойла лежало в углу, две перекладинки в яслях были выбиты, сено из яслей размётано по полу.

— Что случилось, Саечка? — Спросил дед участливо, почесал её пальцем между рогов.

— Ме — е — э — э! — Жалобно протянула коза.

— Обиделели тебя?

— Ме — э — э — э — э! — Ещё жалобнее меканье.

— А сама? Наверно сама плохо себя вела?

Коза недовольно фыркнула, мотнула головой и опять топнула копытом.

— Вишь ты… Ну ты у нас виноватой никогда не бываешь.

Дед отремонтировал ясли, собрал сено с пола и отложил в сторонку, положил в ясли свежего. Опять почесал Сайке меж рогов — та наклонила голову, выставила рога, и даже телом вперёд подалась, стояла слушала, как ублажает её дед.

— Ну хватит, — дед Эйнор взял ведро — Тебе тут хоть целый день стой да чеши, ты только рада будешь.

— Мать, что случилось? — Спросил дед возвратясь в дом. — Коза на тебя обиженная.

— Ничего такого я ей не сделала… Разве что… ведром… Принесла пойло, напоила. Собралась уходить, а она опять в ведро лезет, всю голову в ведро засунула, к полу мордой давит, из рук вырывает. Ну я, чтоб отстала, несильно, так, легонечко, только для звона ткнула ей ведром по рогам. Ведро — то пустое и несильно стукнула, только приложила ведро к рогам… Не было ей больно.

— А она обиделась. Иди теперь мирись.

— Ох, Господи! До чего скотина привередливая.

Баба Хеля надела ватник, слегка присолила два ломтика хлеба и отправилась творить мировую с козой.

— А помирятся? — С сомнением глянул Микко на деда Эйнора.

— Куда она денется, — дед отнёсся к этому, как к делу уже свершившемуся. — Она, небось, склоку-то затеяла, чтоб ей хлебца подсоленного принесли. Хитрая скотина.

Ближе к вечеру собрался дед к заказчику, недоставало материала на рамы. Нужно было решить, у хозяина ли что найдётся, он ли купит недостающее или деду самому нужно всё доставать. В дом Микко заходить не стал, отпросился на лыжах покататься.

На центральной улице меж домами новый сруб уже заведённый за оконные проёмы, но не подведённый ещё под стропила. Приостановился Микко, как бы отдыхая оперся на палки грудью. Зло ухмыльнулся: «Стройте, стройте. Деда позовёте рамы делать, а там и мы что — нибудь придумаем».

Прежде здесь стояла казарма.

Постоянного гарнизона в Хаапасаари не было, но проходившие маршем то финские, то немецкие подразделения останавливались на ночлег.

В прошлую зиму если судить по морозу, а если по календарю то в весну, в начале марта, обязали деда Эйнора надстроить в той казарме второй ярус нар для солдат. О том, видимо через своих людей, узнали в советском штабе, и Микко получил задание: срочно перебраться в Хаапасаари, под видом помощи деду проникнуть в казарму и установить возможность закладки взрывного устройства. Казарма стояла почти в центре деревни. Когда размещались в ней солдаты, охрану несли часовой возле казармы и патрули на всех прилегающих улицах, поэтому скрытно подобраться сколько — нибудь значительной группе диверсантов к ней было, практически, невозможно. Забросать гранатами тоже не получалось, на окнах была натянута сетка.

В остальное время присматривал за ней Альфред Аккалайнен, он же сторож, он же истопник, он же и дворник.

Поначалу предполагалось заложить мину с часовым механизмом, но вход в подпол был постоянно заперт на замок, ключ у сторожа и предлога получить у него этот ключ никакого. В самой же казарме места, где бы гарантированно не было слышно тиканья часового механизма тоже не находилось. О чём Микко оставил сообщение в «почтовом ящике».

Остановились на запале с бикфордовым шнуром.

Выпросил у деда Эйнора второй ящик для инструмента, что бы и самому ходить не с пустыми руками. Насыпал на дно стружек, на стружку набросал реечек и брусочков, а сверху уложил выделенные дедом две стамески, долото, молоток, киянку и короткую ножовку — мелкозубку. Дед посмотрел на эту бутафорию, улыбнулся.

— Полный ящик инструмента. Как у настоящего столяра.

— Есть кое — что, — в тон ему ответил мальчик.

Накануне прибытия воинского подразделения по сигналу, по сломанной вершине у осинки за околицей, Микко забрал взрывное устройство, вложенное в тайник может быть партизанами, а может быть разведывательно — диверсионной группой, того он не знал, как, впрочем, и те, кто закладывал тайник, не знали кто произведёт выемку. В ящике с инструментом, зарыв в стружку и заложив сверху брусочками, реечками и инструментом, пронёс в пока ещё никем, кроме сторожа не охраняемую казарму и припрятал в сенях.

Полдела сделано. Нет, пока ещё треть дела, а может быть и четверть. Самое сложное впереди.

Выбрал момент, когда дед ушёл домой за материалом, а сторож в дровянике колол дрова. Обмёл и вынес сажу с дверок для чистки печных каналов: ни крупинки не должно упасть при закладке — если увидят сажу на полу, могут проверить нет ли чего в дымоходе. Отпилил брусок размером примерно со взрывное устройство. Вышел с ним в сени, спрятал недалеко от взрывного устройства.

И раз, два, три, четыре… взял отпилок бруска… девять, десять, одиннадцать, двенадцать… прошёл из сеней… двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь… да, что ж это за дела, дверь не открывается… сорок три, сорок четыре… открывается, только в другую сторону… пятьдесят шесть, пятьдесят семь… какая тугая защелка у дверцы… шестьдесят восемь… взрывчатка заложена… семьдесят пять, семьдесят шесть… дверца закрыта… восемьдесят два, восемьдесят три… взял ящик с инструментом и быстро вышел. Полторы минуты. Долго. Слишком долго. Может быть подозрение. И войти кто — то может за это время. Где потери времени? Двери и дверца — раз. Стамеской отжал скобку задвижки на дверце. Попробовал открыть — закрыть, отжал ещё немного, ещё попробовал. Вот, теперь хорошо, легко и быстро. Двери — первая открывается на себя, вторя от себя… на… от… «на вот» — запомнил. Теперь повторим тренировку. Так, взрывчатка спрятана справа по ходу, беру правой рукой, двери… первая — на, вторая — вот — от… дверца открыта… закладка… закладывать по узкому горизонтальному каналу вправо, правой рукой… неудобно… легла закладка близко и шнур не в ту сторону развернут… Путаются, мешают одна другой руки. Надо левой рукой закладывать… повернуть шнуром в нужную сторону… закладка на месте. Закрыл, взял инструмент. Пятьдесят девять, почти шестьдесят. Так, теперь основные потери времени при закладке в печной канал.

Ещё раз. Правой взял… в левую переложил… двери первая — на… вторая — от… защелка правой рукой вверх… левой рукой взрывчатка в глубину канала шнуром к топке… дверца закрыта, на защелку заперта… под дверцей на полу сажи нет… инструмент взят… Тридцать семь — это уже кое — что. Повторял «маршрут» ещё и ещё, добиваясь скорости и отточенности, почти автоматизма, «чтобы не голова, а руки помнили». Свёл время к двадцати пяти — тридцати счётам. Нормуль.

На следующий день ближе к вечеру прибыл авангард, два солдата и ефрейтор, взять казарму под охрану и подготовить ночлег. Ночью ждали прибытия всего личного состава подразделения.

Одного солдата выставили часовым. Ефрейтор со вторым пошли по деревне пошустрить насчёт доппайка.

Микко несколько раз, как бы катаясь на лыжах, проехал мимо казармы. Часовой, практически всё время был у входа, да иногда, стараясь на долго не упустить из виду вход, осматривал казарму и со двора. Сторож входил и выходил из казармы беспрепятственно. Впрочем, дальше территории двора и надворных построек он никуда не отлучался.

Попозже вечером, когда иссяк дым из трубы, Микко пошёл к казарме. Объяснил Аккалайнену, что оставил в казарме ящик с инструментом, припрятал под нарами, потому что пошёл не домой, а кататься на лыжах. А потом забыл. Сейчас вспомнил, и если солдаты найдут, могут себе забрать. Дед же с него, если инструмент пропадёт, три шкуры спустит. Сторож перевёл солдату, что мальчик помогал столяру строить нары, потом пошёл гулять и забыл в казарме инструмент. Столяр сейчас ругается на мальчика, требует принести инструмент.

— Когда мальчик помогает старшим в работе — это хороший мальчик. Но если мальчик бросает инструмент не убрав на место и уходит гулять, то это уже не совсем хороший мальчик. — Прочитал нотацию немец и смилостивился. — Пусть забирает.

— Иди забирай и впредь не будь растяпой, не бросай инструмент где попало, — перевёл сторож.

Микко взошёл на крыльцо.

— Хальт, — остановил его солдат, ощупал, проверил не спрятано ли что под одеждой и пропустил внутрь.

Вошёл в сени, прикрыл за собой дверь, якобы для сохранения тепла. К делу. Времени в обрез. Всё надо сделать с первого раза. Второй попытки у него не будет. И аккуратно. Поймают его сейчас — это расстрел. Да ещё до расстрела в гестапо на пытки отправят. И деда Эйнора с бабой Хелей… Им тоже не поздоровится, запросто могут в гестапо забрать.

Правой рукой взрывное устройство… Переложил в левую… Да, вес у него совсем не тот, что у отпиленного бруска, прижал к груди, на весу слишком тяжело, сковывает движения. Двери… первая на… вторая от… задвижка у дверцы вверх… устройство в канал… тяжеловато одной рукой, помог и правой. Из ящика с инструментом взял брусок. Протолкнул бруском, чтоб не запачкать рукава, по каналу в сторону топки. Закрыл дверцу. Осмотрелся. Под дверцей чисто, рукава тоже без сажи. Взял ящик с инструментом и быстрее из казармы. Чем быстрее выйдет, тем меньше подозрений.

— Не нашёл? — Спросил Аккалайнен.

Микко приподнял ящик, показал.

— Быстро ты справился.

— А что там копаться — взял и пошёл.

— Ком, — подозвал его солдат и указав на ящик потребовал. — Показывай.

Микко выложил инструмент на дорожку. Солдат порылся в ящике и указав на брусочки и стружку приказал сторожу.

— Обратно. Печку топить.

«Хозяйственный Буратино. Бери, бери, не жалко. Только не подавись».

Сторож взял ящик и вскоре вернулся с пустым.

Микко уложил инструмент в ящик, вышел на дорогу, резко выдохнул «дело сделано» — и бегом домой. Даже немца, за жлобство его и жадность больше не побранил: они к стружке и брускам добавку ещё получат.

Рано утром Аккалайнен поджёг растопку в печи, подождал, убедился, что дрова занялись и пошёл во двор. Взял метлу, быстро размахнул снег от крыльца до дороги. И ушёл в глубину двора, там подмести. Тут и взрыв ухнул. Вместе с печными кирпичами вылетели рамы, откатились верхние венцы брёвен, приподнялся вверх с крышей потолок и обрушился досками и чердачной засыпкой на солдат, побивая тех которых ещё взрывной волной не контузило и кирпичами не побило.

Ответственности Аккалайнен убоялся или предположил новый взрыв, испугался за свою жизнь и хотел всего лишь отбежать подальше от опасного места, и куда глаза глядели, туда и побежал, теперь уже не спросишь, но метнулся со скоростью, на которую только был способен, через прилегающий огород к лесу. Часовой его прыть истолковал по своему и первой же очередью снял с дистанции. Две пули из той очереди попали в спину, третья в затылок и прошив голову выбила левый глаз, разворотила глазницу на пол — лица.

Перетрясли весь Хаапасаари. Солдаты оказались выпускниками снайперской школы, направлявшимися на фронт.

Вызывали на допрос всех более или менее причастных к казарме, в том числе и деда Эйнора. Но так как взрывотехники быстро установили тип взрывного устройства, а дед чуть не за двое суток до того закончил работу в казарме и больше там не был. И с той поры, по крайней мере, трижды печь протапливалась, то подозрения с него были сняты. Микко не вызывали, попросили только деда Эйнора поинтересоваться, не заметил ли мальчик чего подозрительного. Часовой может быть забыл о нём, может быть не придал значения его краткому посещению, тем более, что сам дважды обыскивал мальчика, а возможно и убило того часового взрывом.

Других тоже вскоре оставили в покое, допросив уже как свидетелей.

После чего Альфред Аккалайнен остался не только главным, но и единственным подозреваемым. Причину преступления списали на его жадность. Весь Хаапасаари не знал случая, когда бы Аккалайнен кому — то что — то дал или для кого — то что — то сделал без выгоды для себя. И использовал любой предлог, чтобы сорвать хоть маленький куш. Он и казарму — то сторожил один за двоих, чтобы получать две доли. Провели обыск в его усадьбе и нашли деньги.

В пересудах назывались какие — то, совершенно несусветные суммы в финских и немецких марках. Но и без пересудов денег оказалось заметно больше, чем мог он заработать.

Были это накопления Аккалайнена от прежних, не совсем честных и потому сокрытых доходов, или деньги ему подбросили, как часть операции прикрытия, что бы закрепить подозрение, про то Микко будучи в Хаапасаари не узнал, да и позже узнавать не стал, ни кто б ему на этот вопрос не ответил. Как не узнал и того, изначально в «прикрышке» предполагалось «подставить» сторожа, чтобы отвести от него, от Микко, подозрение, или использовали уже сложившуюся ситуацию. Каждый в разведке должен знать только то, что непосредственно связано с выполнением его личной части задания. Знания сверх того не только не желательны, но и опасны. И для самого разведчика и для других участников операции.

Из тридцати пяти солдат расквартированных в казарме, немногие уцелели после взрыва. Патрульные на улице да часовой у казармы, но и того контузило и осколками стекла посекло. А из тех кто внутри был, ни один целым не вышел. Кого насмерть кирпичами или досками не убило, того покалечило или ранило. Сколько было трупов точно неизвестно, кто говорил пятнадцать, кто двадцать, кто и двадцать пять не стеснялся насчитать. Немцы близко никого не подпускали и увозили пострадавших в крытых машинах.

«Медленно у вас строительство идёт. Стройте, стройте, да побыстрее. Взрывчатки у нас много. За папу с мамой мало получили? Ничего, не переживайте, ещё получите!» — Пообещал Микко, оттолкнулся и покатил в другой край деревни, ко двору стариков Тинусов.

Пора уже за дело браться. Но как подступиться… Никакой конкретной темы разговора отработано не было. Зато задание дано вполне конкретное — войти в контакт с инженером Николаем Тинусом и осторожно, очень осторожно «потрогать» его, выяснить чем дышит, взгляды, настроение, отношение к войне, к Советскому Союзу. Можно ли его привлечь к сотрудничеству и в какой степени.

«Вот так вот. Пойди, всё узнай и положи на стол», — проворчал Микко. Но проворчал не без самодовольства — кому попало такое задание не дадут.

Так… Николай Иосифович Тинус… Карел… Возраст около пятидесяти, точнее Валерий Борисович не сказал. Инженер. Закончил до революции Технический университет имени Петра Великого в Ленинграде… тогда — в Санкт — Петербурге. Работает на каком — то большом заводе, Валерий Борисович не сказал на каком. Сейчас гостит в Хаапасаари у родителей. Приехал один, без семьи.

Что из этого можно высосать? Почти земляки, один родился другой учился в Питере. Тут разговор может завязаться, наверняка ему интересно будет узнать как сейчас в Ленинграде. Но… Но откуда Микко знает, что и как сейчас в Ленинграде? Был там недавно? А как объяснит, что недавно там, а сегодня уже здесь? О том, что линию фронта переходил, без острой нужды лучше не говорить. Подозрение может быть. Что это туда — сюда разгуливает? Не шпион ли? И даже если не подумает так Николай Иосифович, испугаться может: болтается парень туда — сюда, неровён час влипнет, а там допрашивать начнут, расспрашивать с кем да о чём говорил, где гарантия, что не расскажет и об их разговоре.

Нет, эта тема не годится. Во всяком случае, как начало разговора. А в продолжении… Посмотрим по обстоятельствам.

Попросить, чтоб позанимался с ним по математике, по физике? Наверно сработает. Николай Иосифович и его знает, и деда Эйнора уважает, так что вряд ли откажет. А потом? Ведь как только Микко снимет с него необходимую информацию, тотчас получит следующее задание и нужно будет уйти из Хаапасаари. Получится — обманул: попросился в ученики и ушёл. И если придётся возобновлять отношения, а возобновлять придётся, такие мероприятия одной встречей, одним разговором, как правило, не вершатся, то Николай Иосифович будет смотреть на него как на болтуна. Другое, Николай Иосифович не постоянно живёт в Хаапасаари и скоро уедет к себе домой. Так… Что ещё можно?

Думай, голова, думай, не зря же я тебя кормлю.

Попросить почитать какую — нибудь книжку? Какую? Техническую? Нет, техническая не годится, наверняка у него книги только для инженеров, в лучшем случае, для студентов. По истории? Почему по истории? Просто интересуется он историей. У инженера — по истории? Почему же нет? Человек образованный, институт закончил, да не какой — нибудь, а Политех, значит историю знает, должен знать по крайней мере. А если спросит, на какую тему книжку?.. Вообще по истории, всё равно. Интересуюсь историей… Историей чего?.. Чего историей?.. Чего… А если нет книжек по истории? Сам, может быть, знает… Во! — Микко даже подпрыгнул на ходу. — Учительница! — «Мандраж» легкой волной прошёл по телу.

Значит так. Сначала попросит поучить математике и физике. Но не на сейчас, а, скажем, договорится в принципе, на лето. Если Николай Иосифович приедет летом в Хаапасаари. Потому что сейчас у деда Эйнора и бабы Хели с продуктами плохо и Микко скоро уйдёт от них к другим родственникам. Потом попросит книжку по истории. Неважно какую, учебник или художественную. Это уже не имеет ни какого значения и неважно, есть книжка или нет, лишь бы тему затронуть. Оттолкнувшись от книжки, спросит…

— Николай Иосифович, а правда, что до Оби, и за Обью, и вдоль Волги, и вся центральная Россия — раньше финская земля была?

— Ну как была?.. Жили там финно — угорские племена. Не одни жили, соседствовали с другими народами: со славянами и, вроде бы, с балтами. Говорят даже в топониме, в названии, «Москва», финский корень есть, но это одна из гипотез. И неизвестно достоверно: осёдло жили или мигрировали. Но где — то остались, в некоторых местах до сих пор живут. На самом севере России лапландцы, по северу к востоку — зыряне, вогулы, остяки; южнее, ближе к Уралу и Поволжью — мордва, марийцы, удмурты, западнее, между Волховом и Лугой жило племя водь, а ижорцы, карелы, вепсы — в Петербургской, Вологодской и Тверской губерниях живут. Всё это финны, точнее финно — угорские народы, значит и земли, на которых они живут, причём исконно живут, тоже финно — угорские. Просто входят они сейчас в состав России.

«Ага! Вот тут мы тебя за язычок и потянем!»

— Вроде как под оккупацией…

— Нет… Я бы не рискнул так сказать. Если оккупированные и оккупанты уравнены в правах, в одинаковых условиях живут, какая же это оккупация. Соседствуют или ещё точнее, совместно живут на одной территории. И потом, ты уж прости, Микко, оккупация в ином случае зло, а в ином благо.

— Как это?

— И тем не менее. Ты слышал, был такой народ — пруссы?

«Отлично!»

— Фашисты.

— Нет, Микко. Фашизм — это не национальность, это мировоззрение, я бы сказал, мнение некоторых людей о себе, что они самые — самые наилучшие.

«Так, потёк. Фашистов не жалуешь. Это хорошо. Только б не помешали. Только бы ни кто не пришёл».

А то летом за Гатчиной была у него такая незадача.

Попросил Валерий Борисович выяснить подробности недавнего боя в тылу у немцев, на железной дороге между Гатчиной и Сеппелово. И судя по тем подробностям, которые он попросил уточнить: случайной была эта стычка, или группу поджидала засада? Сколько было наших, удалось ли кому из них уйти, захватили ли кого — нибудь фашисты. Особенно просил получить сведения, любые, даже мельчайшие, даже самые косвенные свидетельства, касающиеся двух членов группы, чью внешность подробно описал — было похоже, что наше командование устанавливает судьбу пропавшей разведгруппы. И, не исключено, опасается захвата немцами её командира и радиста для ведения радиоигры.

Обтаптывал Миша путейского бригадира, свидетеля того боя, больше недели. По сути, батраком за ночлег и похлёбку был в его хозяйстве. И грядки полол, и картошку окучивал, и хлев чистил, и воду таскал, и траву в корыте сечкой для кур и свиньи рубил, пока постепенно к нужной теме подвёл. И только тот разговорился, только «подтекать» начал:

— Да, был там бой. Как раз в кривой,[19] возле вон того леска…

Заваливается сосед — приятель и ставит на стол бутылку самогона.

— Нечего тебе, малый, в доме сидеть да пустыми разговорами взрослых людей от серьёзных дел отвлекать. Бери — ка удочки, и дуй на речку, купаться да рыбу ловить.

И всё пропало. Облом. Полный облом. «Знал бы ты, конь педальный, индюк геморройный, один чирей тебе подмышку и два на задницу, у кого дела важней, а у кого пустей!»

Попробовал было на следующий день снова к той теме возвратиться, но отмахнулся бригадир от разговора, и рукой и словом:

— Я уж забыл всё, да и не видел ничего толком. И, вообще, Миша, давай лучше своими делами заниматься. Меньше видишь, меньше слышишь — дольше проживёшь.

Настаивать больше нельзя: подозрение может быть. И ушёл Миша из железнодорожной казармы, жилища путейского бригадира, ни с чем. Плюнул только, в сердцах, себе под ноги, проходя мимо дома соседа — собутыльника. Целых восемь дней вкалывал как негр на плантации, а результата — шиш да пшик.

— Пруссы, они как латыши и литовцы, но по языку ближе к истокам, к санскриту, поэтому легко соседние языки понимали и часто бывали переводчиками. Жили на южном берегу Балтийского моря. А после того как немцы, Тевтонский орден, в тринадцатом веке Пруссию завоевали, пруссы напрочь исчезли. Верхушка аристократическая онемечилась, а остальной люд тевтоны под корень истребили. Всё, нет больше пруссов.

И не только с пруссами германцы так обращались. Славяне на западе раньше жили до Эльбы и за Эльбой, она и называлась по — славянски: Лаба. Но пришли германцы — и где они сейчас, полабские славяне? И в восточной Германии, и в Австрии — это всё бывшие славянские земли — разве что хутора да небольшие славянские деревеньки остались.

Я не историк, но думаю, уверен даже: Карелию спасло то, что почти всю свою историю она с Россией. С девятого века и по начало двенадцатого была в составе Киевской Руси, потом, по пятнадцатый в Новгородской республике. С конца пятнадцатого в составе Русского государства, за исключением семнадцатого века, тогда мы несколько десятилетий были под шведами. И не только Карелию Россия спасла.

Эстонцев, тоже, кстати сказать, финно — угорский народ, и других прибалтов. В прибалтийских государствах много обид на Россию держат, мол, захватчики, оккупанты. А посмотри… В то время, когда Россия Прибалтику оккупировала, ни литовцы, ни латыши, ни эстонцы не были независимыми государствами и не стали бы ими. Русские не пришли, так немцы бы или шведы остались. Помнишь, что стало с теми, кто под немцем оказался? А нас возьми и прибалтов возьми. Земли ни у них, ни у нас не отобрали, где жили, там и остались жить. Язык сохранили, традиции национальные сохранили, веру свою сохранили, — то есть нацию сохранили. А попади под немца, смогли бы сохраниться?

И сам ответил:

— Было бы с ними и с нами то же, что с пруссами, если б не Россия. Так что Карелии лучше быть с Россией, а война между русскими и карелами это нонсенс, историческое недоразумение. Но пока Россия Германию не одолеет, быть нам вместе — не более чем теория, благие пожелания.

«Наш человек. Очень даже хорошо. А теперь с другой стороны потянем».

— Немцы сильные, они могут победить.

— Ну, это вряд ли. У России огромная территория и громадные ресурсы, и людские, и экономические. Немцы только из — за внезапности нападения и неготовности русских к войне так далеко продвинулись. Но Германии Россию не победить никогда.

И неожиданно сменил тему.

— Ты в Петербурге давно был?

— Давно, — ответил Микко. И как бы не соврал. Это на мирной дороге вёрсты короткие. А ему эти три с половиной недели за линией фронта, ой какими долгими кажутся.

— Как город выглядит?

— Много домов разрушено. Бомбёжки, артобстрелы. Много пожаров. От взрывов и пожаров снег чёрный, даже руки помыть снегом нельзя: пылью и сажей пачкаются. Канализация и водопровод не работают, поэтому из помойных вёдер всё во дворы да на улицы выплёскивают, больше не куда. Мёртвых много. И крыс. Крысы большие, жирные, отожрались на трупах. И страшные… Наглые, людей совсем не боятся.

— А люди, горожане?

— Голодно всем. Но держатся, деваться всё равно некуда, — поосторожничал Микко.

— А Зимний дворец? Исаакий? Петропавловка? Целы?

— Целы, только купола и шпили чехлами закрыты или закрашены. И не только у Исаакия и Петропавловки, везде, где позолота.

— Да, это их свойство. Русских я имею ввиду. Свои избы соломой кроют, а церковные купола золотят. Такой народ, — долил мальчику молока, подвинул тарелку с картофкупийра, с картофельными пирожками начинёнными кашей, капустой и черникой. — Бери, бери любые, ешь, не стесняйся. И такой народ, Миша, — назвал мальчика по — русски, — никогда душой не сгниёт и до конца не развратится. И нам, карелам, надо выбор сделать. Если пожелания свои направим на спокойную и сытую жизнь, тогда выгоднее с финнами, они народ хозяйственный, рачительный и практичный. На жирных шведов поглядывают да приговаривают: «Финн с солёной рыбы завтрак начинает, а швед с коровьего масла. Вот бы и нам так». А если хотим духовность свою спасти и нацию сберечь, то лучше русских держаться.

— С финнами, что ли, воевать?

— Нет, не о том речь, Мишенька. С финнами у нас одна кровь, общие традиции, схожая культура и Калевала, душа народа, тоже одна на двоих. Как можно воевать со своим народом? — Поднял левое плечо и скривил левый угол рта, тем подчёркивая абсурдность даже предположения об этом. — Но когда война к концу пойдёт и Германия ослабеет… Тогда уж политикам и дипломатам надо будет проявить расторопность.

— К русским перебегать?

— Экий ты максималист. Всё у тебя или белое или чёрное. Не обижайся, пожалуйста, моим словам… Не перебегать надо, а политические методы использовать. А как конкретно — это уже довольно сложно, я сам тут не всё понимаю. Я инженер, а не политик.

— Не на что мне обижаться. Это я неправильно Вас понял, подумал, что Вы хотите к русским перейти.

— Нет, Миша, не было у меня такой мысли и нет. Я карел. Почему я должен выбирать себе иную судьбу, чем судьба моего народа? И если история распорядится не так, как я хочу, как предполагаю, в любом случае я останусь там, где я есть, со своим народом.

Микко медленно передвигал лыжи к дому деда Эйнора, «подбивал бабки», укладывал в память.

Удачно всё сложилось. Только к теме подвёл, а дальше он сам потёк. Нормуль.

Теперь безопасность. На нужные вопросы, по сути дела, сам вышел. Предварительные и заключительные темы разговора — бытовые. Подозрений вызвать не должно.

«Подтёк дядя Коля Иосифович неплохо. Мы всё в тряпочку собрали, а после в Питере на бумагу отожмем. Нормуль».

Теперь конкретно. Наш человек. Патриот Карелии. К русским лоялен. Считает, что Карелия должна быть с Советским Союзом, но против финнов карелам воевать нельзя. По этническим соображениям. Однако, на уровне политики противостояние с финнами возможно.

Загнул оборот, сам собою восхитился и повторил:

«На уровне политики… противостояние возможно…» Надо запомнить. Когда отчёт будет писать, обязательно вставит. Валерий Борисович любит, чтоб все сообщения были краткими, конкретными и точными.

Отношение к Советскому строю… Спросить в продолжении разговора возможности не предоставилось. Нет, лучше в продолжении первого разговора возможности не предоставилось. А то, мало ли, генерал будет читать. Увидит такое сообщение, посмотрит недовольно на Валерия Борисовича и укорит:

— Что за разведчики у тебя, товарищ подполковник, о таком главном моменте спросить не могут?

А для первого разговора — так совсем не плохо. И генерал вполне доволен останется, Валерия Борисовича запросто может похвалить.

— Хорошие у тебя разведчики, товарищ подполковник, — скажет. — Эвон сколько информации за первый контакт добыл.

Стоп, друг Мишка, в сторону уехал. Вертайся. Не хвались, о деле думай.

Про соломенные крыши и золотые купола говорил… Не совсем понятно, что имел ввиду. Что русские ради государственных интересов от своего отказываются? Ведь до революции церковь за царя была. Или он сам за попов? «Свои избы соломой кроют, а церковные купола золотят. Такой народ». Ладно, пока голову ломать не будет, а фразу запомнит и дословно перескажет Валерию Борисовичу, вместе решат как её толковать.

Хотя, попы сейчас разные бывают. Вон, отец Пахомий, старый уже дедушка, семьдесят лет. А разрешили немцы церковь открыть, так какие он проповеди говорит!

Вошёл Миша первый раз в незадолго до того открытую церковь. Как и было отработано, нашёл возле подсвечника перед алтарём свещницу, одетую, невзирая на летнюю жару, в чёрную стёганную безрукавку и обутую в валеночные опорки. И спросил, задал контрольный вопрос:

— Бабушка, не подскажете у кого можно на денёк — другой остановиться? Работать я умею.

— Бог даст, найдётся кто — нибудь. Не отходи далеко.

Ответ правильный.

Положила в детское ведёрко со свечными огарками тряпичку и кисточку, которыми протирала и смазывала маслом подсвечник. Пошла по храму, поговорила с одним, другим, третьим; и к старикам, и к старухам, и к женщинам обратилась. Так полцеркви обошла, даже седого длиннобородого попа не пропустила. Но с кем она о нём говорила, отследить не смог. Ни сама она, ни кто из тех, с кем разговаривала, в его сторону и в полкраешка глаза не взглянули.

На амвон вышел поп с большим медным крестом в руках.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Возлюбленные о Господе братья и сестры! С разрешения новой власти открыт храм Божий! Так возрадуемся сердцем, обратим наши взоры горе[20] и от всей души возблагодарим Господа за те милости, которые Он дарует нам грешным, за то, что Он желающий всем спасения, сподобил нас грешных дожить до светлых и радостных дней, до начала служб во храме построенном ещё нашими прадедами и освященном во имя Пресвятой Богородицы, во имя честной иконы Ея обретённой во граде Казани.

Вот так? Интересный поп. Открыли с разрешения новых властей, а благодарить призывает не их, а Бога. Любопытно.

— Мы должны почитать за счастье и за великую милость Божию, что теперь имеем возможность под сводами этого святого храма молиться Богу, творить умилительные молитвы и песнопения, назидаться ими, размышлять о своих грехах и приносить Богу покаяние. Можем служить Господу, совершать таинство евхаристии, причащаться Тела и Крови Господней и молиться, как завещал нам Господь наш Иисус Христос, о ближних своих. О болящих и страждущих, и о борющихся с извечным и заклятым врагом рода человеческого. Святая наша Православная церковь облечена сейчас в траурное одеяние на время поста и зовёт нас к покаянию и молитве. И долг наш, братья и сестры, не только молиться за отцов, сыновей, братьев и сестер наших противостоящих врагу человеческому, но и самим всячески бороться с нечистой силой. Иначе какие же мы православные христиане, какие сыны и дщери Божии? Отвергнет нас Господь, если мы предадимся отчаянию и унынию, опустим руки и отдадим себя во власть сатаны и прислужников его. Благословляю вас, чада мои возлюбленные, каждого, по силам и возможностям его, противостоять бесовскому наваждению и обстоянию. И помнить завещанное нам от Господа нашего Иисуса Христа: «Нет более той любви, разве кто положит душу[21] свою за друзей своих». Аминь.

Хитрый поп. Вишь, как вывернул: слушай да понимай, кого он имел ввиду под нечистой силой. А с другой стороны, и не придерёшься. Симпатичный дедушка.

Когда священник закончил говорить, все выстроились в очередь целовать крест. Дождавшись когда все поцелуют крест и его руку, он подошёл ко всё ещё стоявшему у аналоя Мише и спросил:

— Не Настасьи Филипповны сынок будешь?

Миша замешкался с ответом: от всякого он ожидал услышать этот вопрос, но только не от старого попа.

— Нет, у меня другая мама, — наконец просипел он ответ.

— А мне показалось, Настасьи Филипповны. Глаза у вас схожие.

— Всякие бывают сходства.

Этот диалог был паролем для связи с подпольщиками, которым Миша принёс шифры и инструкции.

— Манефа, — подозвал во всеуслышание старушку — свещницу. — Возьми отрока в послушание, пусть потрудится во славу Божию. А после того, как Дары потреблю, приведёшь в трапезную, покормим, чем Бог послал..

Не спрашивая Мишиного согласия, приложил большой медный крест с распятием ко лбу, к груди, к плечам и к губам его и удалился в алтарь.

Всё правильно, настоящий разведчик таким и должен быть.

Взять к примеру Валерия Борисовича и Владимира Семёновича. Одетые «по гражданке» они вовсе не походили на командиров и даже на кадровых военных. Валерий Борисович в кепке и в тёмно — сером прорезиненном плаще с большими пуговицами, был похож на рабочего высокой квалификации, может быть даже на неосвобождённого бригадира с какого — нибудь крупного завода, как, например, Илюхин дядя Юра. А Владимир Семёнович на полусонного продавца из торговой палатки в райцентре возле Бабаксиньиного Козьего Брода, который всегда дремлет за выставленной на пустой прилавок табличкой «ТОВАРА НЕТ», рад, что этого товара нет и ещё больше рад будет, если товар так и не завезут. Но разведчиков в них, тем более разведчиков высокого класса, ни в том, ни в другом, заподозрить никак было невозможно.

Бабушка Манефа достала из — под аналоя узкий шпатель и подав его Мише велела соскребать с пола накапавший свечной воск.

Не очень — то доволен остался Миша таким «послушанием», вовсе не к лицу ему, пионеру, стоять в церкви на коленях, как какой — нибудь одурманенной религиозной пропагандой старухе, и, вдобавок, пол скоблить. Попробовал сидя на корточках, но ноги быстро затекли и голова закружилась. Деваться некуда, снова опустился на колени.

Ладно, перетерпит и это, приучить себя к попрошайничеству было намного тяжелее.

Может быть и Николая Иосифовича можно привлечь к нелегальной работе?.. Нет, не стоит. Неосторожен. Для агитации? Может быстро расшифроваться, по той же причине неосторожности. Гестапо и финская контрразведка быстро определят чьи уши за ним торчат. Проинструктировать, обучить конспирации?.. Как воспримет подобное предложение — вопрос пока открытый. Но способствовать присоединению Карелии к Советскому Союзу мирным путём, похоже, будет искренне и усердно. Надо сделать его главным в Карелии! А как?

«Ну и занесло же тебя, друг Мишка, — остановил себя Микко. — Как Валерий Борисович говорит: за не своё дело не берись, чужого стада не паси». Эти вопросы уже за пределами его компетенции и, наверно, даже, не в компетенции Валерия Борисовича.

Свою часть работы он сделал и может доложить: «Контакт есть. Продолжение отношений возможно и подозрений не вызовет». С этим пока всё. Нормуль.

В штабной землянке закончили разработку предстоящей операции. Подкович подводит итог:

— Действуем двумя группами. Первая, командир Агеев и с ним пять бойцов — на уничтожение ремонтных мастерских в Сеппяола.

Другая, под моим командованием, в Киеромяки. Оружие — МП[22], пистолет, штык — кинжал, на пятерых одна малая сапёрная лопата. Снайперам помимо автоматов «бесшумки». Форма одежды — в маскхалатах, шифруемся под немецких лыжников.

При подходе к Киеромяки считаем себя в безопасности, поэтому не стесняемся, разговор ведём свободный, в голос, на немецком языке. Кто знает, разумеется. Анекдоты про задницу, немцы такие любят, байки про баб и выпивку. Сигнал на смех подавать во время, чтоб смеяться, где надо, начинали все сразу, а не только те кто немецкий знает.

Штурмовой группе заранее разобрать часовых, чтобы во время захвата не было путаницы, сами себе не мешали.

Из караула уничтожаем всех, кроме начальника караула и разводящего. С их помощью снимем оставшиеся два поста, в другом конце деревни и внизу в переулке. Действовать только холодным оружием. В самом крайнем, наикрайнейшем, винтовки — бесшумки и пистолеты с глушителями.

После чего снайпера выдвигаются на сарай, ориентируются по целям, по два на каждого часового и на каждый «секрет». Огонь вести плотно, лучше залпом и целиться наверняка.

Конкретные задачи перед каждым бойцом поставят командиры отделений.

Гвоздилину байки и реплики подобрать реальные, солдатские, а не школярские: чтоб у финнов, мало ли кто из них немецкий знает, была полная уверенность — подуставшие союзники спешат на отдых. И ни каких сомнений.

Всё выполнять тщательно и внимательно, мелочей в нашем деле нет и быть не должно. А то в прошлую вылазку в город Зернов отчебучил.

Мы в немецкой форме, комендантский патруль у нас документы проверяет, а он стоит и у них на виду сигарету пальцами мнёт. Это от какого ж немца он этому научился? Когда он видел, чтобы немец перед тем как закурить, сигарету разминал? Ещё бы беломорину достал, мундштук продул или мундштуком по ногтю постучал. А потом у патруля огоньку попросил прикурить. Хорошо гансы от холода как осинки на ветру колотились, им уже ни до чего было. Но и нам наука, повторял и повторяю — мелочей в нашем деле нет!

Выяснить отношение Николая Иосифовича к Советскому строю Микко так и не успел. В ответ на сигнал о состоявшемся контакте и первом удачном разговоре на интересующую тему, в «почтовом ящике» нашёл новое разведзадание:

В расположении немецких войск в лесу в шести — восьми километрах на восток от деревни Дроздовка замечены гусеничные следы, слышен шум моторов, лязг гусениц, команды и так далее. Необходимо установить род войск, вид вооружения и, по возможности, количество техники, способ охраны, а также, если удастся, номер части и планируемые действия.

— Только и всего, — проворчал Микко.

Утром следующего дня после завтрака, Микко поблагодарил деда Эйнора и бабу Хелю за хлеб-соль, за приют и ласку, ещё раз выслушал по пунктам письмо к тёте Галине, попрощался и стал на лыжи.

Старики расставались с ним с двойственным чувством. Он приносил им известия от дочери, был единственной ниточкой позволявшей поддерживать с ней связь. С ним им было веселее, всё — таки ребёнок в доме, хоть и троюродный, да не чужой. Потому искренне радовались его приходу. И в то же время, некоторое облегчение с уходом Микко испытывали — дополнительный рот за их скудным столом был всё — таки обременителен.

— Ты к нам летом приходи, когда огородина пойдёт, — пригласил дед Эйнор. — И, до лета, ты не подумай что отговариваем, заходи. Но летом обязательно, тогда будет и сытнее и веселее.

Итак, в Хаапасаари разведзадание выполнено. Теперь необходимо реализовать снятую информацию. Но, это уже не его заботы. И продолжать контакты с Николаем Иосифовичем скорее всего, не ему. Заведут под Николая Иосифовича другого нашего человека, теперь уже взрослого, тот пусть обтаптывает и отрясает.

Миша любил профессиональные слова разведки. Любил знать их и произносить. Валерий Борисович был недоволен этим пристрастием, даже сердился — боялся за Мишу: а ну как ненароком сорвётся такое словечко с языка во вражеском тылу, как объяснишь откуда знаешь, чем оправдаешься? Однако Миша постоянно отлавливал их и в разговорах с теми же Валерием Борисовичем и Владимиром Семёновичем, хотя и Валерий Борисович и Владимир Семёнович их употребляли, во всяком случае, с ним в разговорах крайне редко. Основным источником жаргона были спецы, с которыми при необходимости Валерий Борисович его сводил. Это были специалисты по тактике разведки, по конспирации, по психологии общения, и по маскировке, и по минно — взрывному делу, обучавшие, в основном, безопасному передвижению по местам возможного минирования — чтоб ненароком на воздух не взлететь, и по топографии и по иным направлениям и специальностям, чьи консультации и наставления требовались Мише для выполнения очередного задания. Они не знали и не спрашивали как его зовут, даже в лицо смотрели очень редко и то не вглядываясь. Он тоже не знал их имён и должностей, однако не только знания, которые они преподавали ему, но и произносимые ими профессиональные слова и выражения он отлавливал и оставлял в своей памяти.

Знание и употребление этих слов причисляло его к избранным, к касте разведчиков. А во вражеском тылу вспоминая и употребляя их, хотя и не вслух, пусть только мысленно — он не был одинок, осознавал, что эти слова знают и произносят те, кто сейчас на нашей территории, кто помнит и беспокоится о нём, кто желает ему удачи в разведке и кто хочет, очень хочет, чтобы он каждый раз возвращался. Эти слова были ниточкой, всегда и везде связующей его со своими.

Хотя знание, конечно, рискованное.

Одноклассник его, Сашка Пышкин на этом сгорел. На «глубокой разведывательно — поисковой операции». Александр Сергеевич Пышкин, который лишь одной буквой отличался от великого поэта, лучший ученик и самый уважаемый парень в классе. Его каждую осень на пионерском сборе класса единогласно выбирали председателем совета отряда. Потому что не был зубрилой и не возносился от своих успехов, несмотря на то, что иных оценок кроме «отлично» не только в табеле, но и текущих никогда у него не было.

В посёлке возле станции, где Сашка вёл разведку, стационарное наблюдение, жили муж с женой Дудоровы, Максим и Надежда. У Максима один глаз вовсе не видел и другой был крепко подслеповат. Сам Максим о своём недуге так говаривал.

— Зрения моего совсем мало. Стакан вот вижу, а рюмку уже нет.

И поступал соответственно. На рюмку ноль внимания, зато на промысел стакана сил и времени не жалел. Надо отдать ему должное, лентяем он не был и дома работал, и на стороне брался за всякую работу, и лёгкую, и тяжелую, и грязную, и чистую, лишь бы она не требовала острого зрения, да за труды подносили стакан. В одну из таких отлучек спросила Надежда у Сашки.

— Клоуна моего, ясноглазого, не видал?

Сашка в тон ей ответил.

— Видал. Проводит глубокую разведывательно — поисковую операцию.

— Это в самую точку сказано, — согласилась Надежда. — Раз так, то скоро его не жди. И разведает, и поищет, и найдёт во что поглубже и до краёв. Ой прав ты, Санёк, ой как прав. В такую глубину порой уходит, что не знаю, как удержать и как вытащить. Бога молю, только бы не спился.

Меж тем Надежде выражение понравилось и она, если кто про Максима спрашивал, частенько отвечала.

— Нет его. В глубокой разведке он.

И в непродолжительном времени зацепился слухом за те слова любознательный человек. Посмеялся, похвалил и полюбопытствовал: сама, мол, придумала или слышала от кого?

— Да Сашка — печник придумал так про него говорить, — без задней мысли ответила Надежда.

Придумал или научили? Это ещё надо выяснить.

Случайно ли обмолвился Сашка, или понадеялся, что не услышат сказанные слова те уши, которым их слышать не предназначалось, или иная какая причина была, теперь уже не спросишь. Но стоила та обмолвка ему жизни. И хорошо разработанное мероприятие загубил. Из-за одного неосторожного слова.

А отлажено всё было хорошо, можно сказать, идеально.

На склоне горы у железнодорожной станции во время боя сгорела усадьба, осталась от нее только русская печка. Хозяин со старшим сыном воевал в Красной Армии, хозяйка с меньшими детьми эвакуировалась, когда подходили немцы. Сашка под легендой бездомного сироты поселился в этой печке и жил в ней с конца марта и до самого ареста. В боковине печки выбил кирпичи, якобы окошко для света и свежего воздуха, и сквозь эту амбразуру станция перед ним как в кинотеатре на экране из первого ряда. В бинокль же и номера вагонов спокойно читать можно. А что бы блики от линз бинокля его не выдали, окошко завесил фрамугой с уцелевшим стеклом. Если и мелькнёт что, так и объяснять нечего: качнулась фрамуга и от неё солнышко отразилось.

Станция была хоть и не маленькая, шесть путей, но тихая, в сторонке от основных военных направлений. Этим пользовались фашисты, сгоняли сюда на дневной отстой литерные поезда, которые по соображениям секретности передвигались только ночью. Сгоняли под недремлющее Сашкино око. Да иногда на крайнем, пятом пути, где была эстакада, танки, дальнобойные орудия и иную технику на платформы грузили.

Печка, если не считать вынутых Сашкой кирпичей была в относительной исправности, хотя и дымила, но тяга была сносная и тепло она держала. В прохладные дни снимал фрамугу, вставлял кирпичи на место и топил её, но не сильно, только чтоб кирпичи прогрелись и вёл наблюдение, можно сказать, в полном комфорте: Сашка лежит в тёплой печи, а разведка идёт. Хотя по началу весной и потом ближе к осени, иногда и в летнее ненастье, приходилось ему ночью вставать, чтоб протопить своё холодеющее жилище.

Раз печка топится, значит дрова нужны, прекрасная «прикрышка» уходить из деревни в лес в любое время, закладывать в тайник собранные сведения.

По — немецки Сашка говорил прекрасно, у них в квартире жила немка — антифашистка Хайдрун, или сокращённо Хайди, бежавшая в тридцать пятом году от Гитлера. Она гордилась своим именем, тем, что оно очень старинное и очень редкое. И Сашка с ней, Миша сам слышал когда забегал к Сашке, по — немецки как два фрица горготали. Пробовал и Миша поучиться у Хайдрун немецкому, но язык у него не пошёл и кое — как одолев десяток фраз да два или три десятка слов он оставил эти мучения.

Постепенно охрана к Сашке привыкла и на станцию он ходил почти во всякое время. Солдаты из эшелонов подкармливали его, частенько подшучивали. Иногда безобидно, случалось и зло. Один козёл баварский в кашу ему битого стекла подсыпал. Шутка, к счастью, оказалась не смертельной, проглотить Сашка не успел, однако рот порезал. Но самое главное для него — относились к нему без настороженности. В тылу, пусть в неглубоком, но всё же в тылу, и в стороне от основных военных дорог солдатам хотелось расслабиться и бдительность их притуплялась.

Из разговоров узнавал номера или названия воинских частей, пункты отправления, предполагаемые маршруты движения и пункты назначения, уточнял характер грузов, а иногда тактико — технические данные перевозимой новой техники и вооружения.

Это было большой удачей для разведки. Сашку берегли и ни на какие иные мероприятия не отвлекали, даже в тех случаях, когда неделями на отстой не заходил ни один эшелон.

Почти полгода прожил Сашка — печник, как прозвали его тамошние жители, возле станции и всё это время наше командование получало своевременную информацию о передвижении литерных эшелонов через неё, о подробной характеристике их грузов, вплоть до номеров вагонов.

Выследили Сашку и взяли в лесу при закладке в тайник собранной информации. Допрашивать начали сразу же, но молчал Сашка. Избитого забросили в кузов машины и под конвоем повезли в гестапо. Ясное дело, не на чай с печеньями, а на смерть с мученьями.

Остановилась машина на обочине узкого просёлка, пропустить танковую колонну, что на станцию, на погрузку шла. Приподнялся Сашка, попить попросил. Немец отвернулся фляжку отстегнуть, не откажешь, коль приказано живым привезти. А Сашка маханул через борт и ласточкой под гусеницу встречного танка полетел.

Оставленная немцами засада у тайника ничего им не дала — взяли Сашку прямо на тайнике и контрольного сигнала, что тайник заложен и можно вынимать, он не оставил.

Предателя того, что Сашку выдал, партизаны потом выследили и расстреляли. Поплатился, сволочь!

Только Сашку теперь уже не вернёшь.

До Дроздовки и саму деревню Микко прошёл быстро, не останавливаясь, но за деревней, с того места, где началось обилие танковых следов, разыгрался. То строил из комков снега на отвале дороги крепости и штурмовал их, разбивая построенное, то катался с придорожных склонов, и по кем — то накатанной лыжне, и сам прокладывал лыжню по целине, и небольшие трамплины строил. За это время мимо него, по шоссе и просёлкам не менее десяти раз прошёл танк. Один и тот же, по внешним признакам видно. Но шума в лесу — словно танков там было не мерянное количество. Дважды проезжали мотоциклетные патрули и один раз прошёл парный пеший.

Продолжая игру Микко словно копье, далеко метнул лыжную палку в сторону леса. И проделав этот фокус несколько раз, углубился в лес. Шум, характерный для танковой части, нарастал.

Так, внимательнее осматриваться и лучше держаться лыжни по которой ходит охрана, иначе на мину или растяжку нарваться можно. Ага, примерно в полусотне метров впереди столбы, колючая проволока. Теперь надо быть осторожнее.

Прижимаясь ближе к кустам и к толстым стволам деревьев, Микко, по — прежнему, на случай если следят за ним из «секрета», то якобы белку в ветвях увидел, то, вроде бы, за дятлом погнался, продвигался в сторону наиболее интенсивного шума, пока не подобрался почти вплотную к колючей проволоке.

В густом подлеске, раскрашенный камуфляжными разводами фургон — радиоусилитель с огромными репродукторами из которых и доносится рёв танковых двигателей и слова команд. Продолжая подыгрывать себе то «в белку», то «в дятла», двигаясь вдоль «колючки», обнаружил замаскированную зенитную установку. И наконец, пожалуй, самая важная находка: на полозьях макет танка из дерева, жести и резины, в кустах замаскированные лебёдки, которые с помощью тросов таскают по полю подобные, деревянно — резиново — жестяные «танки».

Значит так. Снаружи объект охраняется патрулями, мотоциклетными и пешими. Внутри часовые. «Следит» один танк, который постоянно разъезжает по просёлкам выходящим из леса к шоссе и создает видимость многих и свежих следов. В лесу до двадцати пяти — тридцати макетов танков изготовленных из жести, дерева и резины. Передвижение макетов осуществляется на тросах с помощью замаскированных лебёдок. Шумы имитируются радиоусилителями с большими репродукторами, смонтированными на автофургонах. По периметру — замаскированные зенитные установки. На случай налёта Советской авиации.

Приманка.

С этим разобрался. Теперь, легенда. В лес углубился — живот прихватило. По лесу шёл — дятла видел. Или белку. А могли они быть здесь при таком шуме? Можно сказать, в крайнем случае, что показалось… Нет, «показалось» говорить не стоит, подозрение может быть. Беличьи следы действительно есть, но не свежие… И дятлова «кузница» — вон, под сухостоиной сколько шелухи от еловых шишек. Ага: увидел следы, увидел «кузницу», решил поискать. А «колючка…» Он за неё не лез. Нельзя — так нельзя. Осталось подтвердить расстройство желудка. Снял штаны, присел и долго тужился, пока выдавил из себя два маленьких комочка. С полуголодного житья и то хорошо. Натянул штаны, но мешало что — то, жгло, чесалось и саднило. Приспустил штаны, оторвал из сложенной блокнотиком газеты прямоугольник и приложил, водить ею больно. На бумаге полукружием отпечаталось яркое алое пятно. Кровь. У него такого давно уже не было, с весны. А в Ленинграде почти все маялись подобной хворобой от мякинного хлеба и других составляющих блокадного пайка. Взял в руку немного снежку, растёр между ладонями, растопил и снежной кашицей обмыл зудящее место. Передёрнулся от холода, но было ради чего потерпеть, жжение и зуд поутихли. Застегнулся.

Дело сделано. Пора уходить. Вышел на дорогу, приостановился, сбил острием лыжной палки натоптанную под пяткой наледь, наклонился, выскреб снег из — под подошв, поправил крепления, и уже собрался выпрямиться и оттолкнуться палками, как одернула резкая команда

— Хальт!

Микко вздрогнул, оборотил голову. И уткнулся лбом в ствол автомата. В мозгу зачем — то чётко отпечаталось: «Приклад деревянный, магазин сбоку. МП–28. Калибр 9 миллиметров, патрон парабеллум, в рожке 30 патронов».

Чёрный зрачок ствола гипнотизировал, притягивал, заслонял собой фашиста. Его в первые секунды Микко просто не видел. С усилием оторвал взгляд от глазка смерти и перевёл на его владельца. Немец как немец. Крепкий, светлоглазый, губы тонкие, как две параллельные линии, укутан, ноги в огромных серых бахилах, хотя и не такой уж сильный мороз. Взгляд подозрительный, въедливый.

— Хювяя пяйвя. Хлебушка или чего — нибудь поесть не найдётся? Или кипятку, сухари размочить? — Микко протянул руку к своей торбе, чтобы показать в подтверждение сказанного: не врёт он, вот же они сухари.

— Хальт! — Резче скомандовал фашист. — Хенде хох!

Микко поднял руки. Немец не убирая ствола от его головы, левой рукой ощупал сумку и одежду мальчика.

— Керт! Ком![23]

— Я сирота, родители без вести пропали…

— Штиль! Нихт шпрехен![24] — Больно ткнул стволом под ребра.

Тут не попререкаешься. Микко покорно исполнил волю конвоира.

В блиндаже, куда солдат привёл Микко были ещё четверо: два солдата, обер — ефрейтор и гауптман. При взгляде на гауптмана у Микко захолодело под ложечкой: высокий, подтянутый, глядит кочетом, лицо к верху и к низу немного сужено, будто ромб с обрезанными вершинами, волосы короткие зачёсаны назад, глубокие залысины, русые, с рыжинкой усы — это был тот самый офицер, что отлупил его прутом возле моста. Гауптман внимательно, изучающе осмотрел мальчика. К счастью, не узнал.

Есть люди, которые запоминаются с первого, даже самого короткого знакомства. Они не обязательно красавцы лицом и статны телом, и не уродливы, нередко по внешности обычные середнячки, но есть в них что — то неведомое и необъяснимое, что принуждает запоминать их надолго, а может быть на всю жизнь.

Есть и их антиподы, которые более или менее запоминаются только после нескольких встреч. К последним относился Микко.

Взрослые, когда он заходил к соученикам или к товарищам по играм, пока запомнят несколько раз переспросят, где он живёт и кто его родители, потом путали имя и называли другими именами, чаще всего Ваней. Ребята, особенно старшие, которых он после нескольких дней знакомства начинал считать едва ли не друзьями, и уж совершенно точно, хорошо знакомыми, при следующей встрече спрашивали, как его зовут. Микко болезненно реагировал на подобные ситуации, это обижало его. Но, только став разведчиком увидел, что для него это благо — его не запоминали и, следовательно, он вызывал меньше подозрений. Возможно, это не раз спасало ему жизнь, но как тут проверишь.

Гауптман придирчиво посмотрел в глаза. Микко взглянул в ответ насколько мог спокойно и доверчиво: он пришёл с чистой совестью к добрым людям за помощью и бояться ему нечего.

Поклонился и поздоровался.

— Hyvaa paivaa, herra upseeri. Hyvaa paivaa, hyvat herrat.[25]

— Финн? — Спросил гауптман.

— Да. — Хотел сказать «карел», да что толку. Этой немчуре всё равно не понять разницы между добродушным, общительным карелом и сумрачным, замкнутым финном.

Немец спросил ещё что — то, но Микко понял только два слова «военный объект». Развёл руками, помотал головой.

— Я не понимаю по — немецки. Я сирота. У меня родители пропали без вести…

Гауптман что — то приказал солдатам, один взял винтовку, маузер–98, и вышел, другой подошёл к Микко и жестами показал: раздевайся.

Микко снял торбу, посмотрел куда бы положить её, но подходящей мебели ему не предложили, положил на пол. Сверху пальто. Солдат жестом понудил: и свитер тоже. Снял свитер. И задержался, больше ничего снимать не стал. Солдат тщательно, но, отметил Микко, не профессионально ощупал пальто, обыскал самого мальчика. «Значит, не гестапо и не контрразведка, просто армейская охрана объекта. Уже легче». Содержимое торбы высыпал на ящик из — под снарядов. Куски свежего и подчерствевшего хлеба и жесткие сухари, варёная в мундире картошка, вяленый щурёнок, два варёных яичка, завернутые в не новую, но чистую льняную тряпочку, обломанный столовый нож в берестяной трубочке, соль в пузырьке да спички. Вот и всё богатство.

Гауптман задержал внимание на спичках.

— Диверсант?

— Зима, холодно. — Микко съежился, обхватил плечи ладошками, простенькой пантомимой изобразил, как холодно, потом показал будто греет руки над маленьким костерком.

— Яволь, — согласился офицер.

Образовалась некоторая пауза. Воспользовавшись ею, Микко постарался оценить обстановку. Пока, похоже, ничего опасного. Лишь бы не вспомнил его офицер да не отправили бы в гестапо. Объяснения, почему сворачивал с дороги, есть, пусть проверят и убедятся. Итак, ситуация складывается такая… А Валерий Борисович всегда учил: как только возникают сложности, постарайся выделить суть, схему сложившейся ситуации и смотреть на неё не изнутри — тут начнут одолевать эмоции, а из вне, как бы снаружи, будто не с тобой это происходит, а с неким другим мальчиком. Тогда оценка будет более объективная. Значит, ситуация такая: идёт сирота от одних родственников к другим, его военные остановили и решили проверить. Что ж, обязанности у них такие…

Ноги вянут, с самого утра на ногах. Посидеть бы, немножко отдохнуть. Но фашист не предлагает, а самому лучше не просить, не показывать слабости. Может истолковать совершенно превратно: виноват, попался, со страху ноги не держат.

В блиндаж возвратился солдат, привёл с собой человека в штатском. По внешности Микко определил — карел. Солдат прошёл и оперся прикладом винтовки о ящик, на котором лежало содержимое сумки. Гауптман предложил штатскому табуретку и задал вопрос.

— Господин офицер спрашивает, кто ты такой и что делал в расположении германских войск?

Микко назвал себя, вкратце изложил свою легенду, опустив переход линии фронта, встречу с солдатами — ремонтниками и жительство своё в Киеромяки, и завершил ответ.

— В расположении войск я не был, шёл по дороге и всё.

— Господин офицер спрашивает, по чьему заданию ты разведывал военный объект германских войск?

— Ничего не разведывал. Никакого военного объекта не знаю. Я сирота, родители без вести пропали. Хожу к родственникам на жительство. То у одних поживу, то у других, кормиться как-то надо.

— Зачем ты сворачивал с дороги и пытался проникнуть на территорию военного объекта?

— Ни куда я не хотел проникать. Зачем мне военный объект? А с дороги сворачивал, потому что живот болел… не на дороге же… это делать…

— Я — я, — понимающе кивнул офицер. — Но ты не вернулся на дорогу сразу, ты шёл вдоль ограды военного объекта. Зачем?

— Белку видел и дятла, вернее их следы. Поймать хотелось…

— Яволь, — опять согласно кивнул гауптман и что — то краткое и резкое сказал солдату с винтовкой.

И ярко озарился блиндаж, и в нос жаром ударило, и в голове зазвенело. А потом тьма и круги серые с золотистыми ободами в этой тьме поплыли. Очнулся Микко на полу, в голове сумятица, по лицу, из разбитого прикладом лба кровь течёт. Солдат с винтовкой в руках тут же стоит, смотрит выжидающе на гауптмана, команду ждёт. Гауптман на них не смотрит, зачем — то кинжалом резиновый кордовый с толстыми стенками шланг вдоль на две части разрезает. Разрезал до середины, и каждую половину ещё надвое вдоль распустил. Положил на стол. Опять что — то пролаял переводчику.

— Господин офицер говорит, что ему всё известно о твоей шпионской деятельности. Ты подлежишь суровому наказанию от германских властей. Но господин офицер дает тебе шанс облегчить свою участь — ты должен сам обо всём чистосердечно рассказать.

— Я ни в чём не виноват. Я сирота, у меня родители без вести погибли… — Оговорился Микко и даже не заметил оговорки.

Гауптман опять бросил короткую команду солдату. Тот отставил винтовку к стене, смахнул мешок и его содержимое на пол, схватил Микко за шею, задрал рубашку на голову и повалил животом на ящик. Другой солдат прижал ноги к полу и спину мальчика ожгла резиновая кордовая плетка о четырёх хвостах. И не успел дух перевести от первого удара, как последовали и второй, и третий и последующие. Их Микко считать уже не мог, боль отнимала силы и мутила рассудок. Хотелось только одного — остановить боль.

— Дяденька, не бейте меня… я ни в чём не виноват… я сирота…

Удары приостановились.

— Господин офицер говорит, тебя будут бить пока ты чистосердечно не признаешься.

— Я ни в чём не виноват…

Избиение продолжилось. Через каждые три удара пунктуальный немец приостанавливал экзекуцию и требовал

— Сознавайся!

— Не виноват я, дяденька! Не надо меня бить!

И избиение продолжалось, а прекратилось только тогда, когда Микко стал захлёбываться и не осталось сил даже на крик от боли.

Гауптман дал ему отдышаться и сам дух перевёл.

— Господину офицеру известно всё. И твои связи с партизанами, и отряд на который ты шпионишь и фамилия командира отряда. Но господин офицер хочет облегчить твою участь. Если сам всё честно расскажешь, то господин офицер готов смягчить заслуженное наказание, и даже вовсе избавить тебя от наказания.

«Партизан… ничего они не знают… Только бы вытерпеть! Только бы не сдаться!»

— Не шпион я, дяденька. И партизан никаких не знаю. У меня дядя полковник…

— Упрямишься?

Гауптман поднялся из — за стола, опять взялся за разрезанный четырёхвостый шланг.

— Не бейте меня дяденька… я не шпион… никаких партизан не знаю…

— Не бить? Ладно, бить пока не стану. Но ты мне без битья всё расскажешь.

Кивнул солдату. Тот опять задрал Микко рубашку на голову и завалил на ящик.

— Дяденька, не бейте меня!

— Не буду бить, не буду, — пообещал гауптман. Поднял с пола аптечный пузырек, высыпал содержимое себе в ладонь, добавил немного воды, размешал и принялся втирать соляную кашицу в исполосованную рубцами побоев спину мальчика.

Света белого Микко не взвидел, и небо с форточку ему показалось. Катался по полу, кричал, то прижимался спиной к полу, то падал на живот и изгибался кошкой, но боль и жжение ни как не мог унять. Рассудок уже мутился, и одна только мысль была отчётливой: «Только не сорваться… только выдержать… только не выдать себя». Потому что жив он до той поры, пока они не узнают о нём правды.

— За что, дяденька? Не партизан я… не шпион… У меня дядя полковник… Эйно Метсяпуро… полком в финской армии командует…

— Ты мне не ври про дядю полковника!

— Не вру я дяденька, правду говорю, не вру… Проверьте… Полковник Эйно Метсяпуро.

— Правду говори! — Плётка ожгла спину и свет померк.

Очнулся Микко и понять не может где он. Темно. Слабый рассеянный свет мутным квадратиком лежит на полу перед его лицом. Шевельнулся и боль резанула по телу. Полежал, подождал пока боль немного поутихнет. Осторожно двигая руками, ойкая и стоная при каждом неловком движении, ощупал деревянный настил, на котором он лежал лицом вниз. Под настилом бетонный пол. Дальше рук не хватило. Подогнул руки, положил голову и опять забылся. Через какое — то неведомое ему время опять пришёл в себя. Квадратик на том же месте, но очертания его более размытые и вроде бы не такой светлый, как был. Разглядел, свет проникает через сколоченный из досок вентиляционный короб. Короб внутри разделён от угла на угол на четыре отсека — так и у деда Эйнора и у Бабаксиньи в погребе сделано: при любом направлении ветра по одному из отсеков свежий воздух задувается в погреб, а из другого, стоялый и нагретый как инжектором, вытягивается наружу. Наверное, это тоже погреб и он в погребе.

Болит, горит всё тело, особенно спина и левый бок. Голова мутная, будто ватой набитая.

Вспомнилось, вроде тошнило его. Да, действительно, так и было. Дорожка. Белый снег возле дорожки. Его зыбит, раскачивает, будто на частых волнах, голова словно чужая и тошнота подкатила. Похоже на сотрясение мозга.

Руки не гнутся и точно колючие мурашки под кожей бегают, видимо, отлежал, надавил головой. Лоб саднит. Во рту горит и губы сохнут. И ощущение, будто между губами и деснами что — то противное и толстое набилось. Провёл языком по деснам и выплюнул собранную гадость. Всё равно во рту жжет. И хочется пить. Так пить хочется, что жажда сильнее боли кажется. Сполз с настила, ощупью добрался до ближайшей стены. Стена холодная, влажная. Прижался к ней ртом, языком и губами собрал отпотевшую влагу где мог достать. Жажды не утолил, но жжение во рту притихло. Уже легче. Лег на правый бок, а спиной легонько прислонился к стене. Прохлада немного утишила боль. Полежал так, стал понемножку успокаиваться, но тут резко засосало в желудке. Голод. Чувство голода всё усиливалось, казалось желудок сейчас себя рассосет и все внутренности переварит. Желудок съеживался, поджимался кверху и больно давил на диафрагму. Не было ни сил ни надежды. Заплакал, обратил голову к небу и не обращаясь конкретно, взмолился.

— Спаси меня. Дай мне силы вытерпеть, не сдаться. И помоги мне выбраться отсюда живым!

Помолился и неловкости не почувствовал, хотя считал себя безбожником и в антирелигиозный кабинет ходил, который был устроен в их школе.

В кабинете на левой от входа стене, над всеми стендами, на кумачовом полотнище большими белыми буквами: «ПИОНЕР — ОРУДИЕ РАЗЛОЖЕНИЯ СТАРОГО БЫТА». Пониже на бумаге: «НЕ ЦЕЛУЙ КРЕСТ — ТАМ ЗАРАЗА». Буквы в словах «крест» и «зараза» выделены, обведены красными чернилами. Под ними «Уголок безбожника», где на тетрадных листах приклеенных к большому листу плотной тёмно — зелёной бумаги от руки печатными буквами написанные стихи-плакаты:

«Берегись! Школьника поп обучает крестом — Уважать заставляет угодников!»

«От поминок и панихид

У одних попов довольный вид».

«Под пасху буржуй кончает грабежи,

Вымоет руки и к попу бежит».

«Рабочие, школьники, крестьяне,

бросьте всякие обряды!

Обрядам только попы рады.

Родился человек или помер — Попу доход, а вам ничего — неприятностей кроме!»

И под каждым стихом соответствующий ему рисунок. Под первым, например, злой поп бьёт школьника крестом по голове, да так, что от темени бедного школяра искры летят. А под последним, пузатый поп держит в одной руке здоровенную рыбину, а в другой целый свиной окорок и обжирается.

Несколько смущал Мишу последний стих: если помер человек, понятно, это неприятность, но почему неприятность, если родится? Старшие, более опытные товарищи разъяснили: что родился человек, конечно радость, а неприятность в том, что попу за крестины платить придётся. Дали ему, чтоб лучше в безбожных делах разбирался книжку, «Антирелигиозную Азбуку». Название книжки букву «А» обозначало.

На букву «Б» призыв:

«Бросьте, братцы,

Богов бояться!»

И рисунок. Красная метла выметает Евангелие, кадило, икону, нательный крест.

На букву «Д»:

«Долой дедовскую деревню!»

Красный тракторист на красном колёсном тракторе разрушил белую церковь и гонится за попом и кулаком.

На «К»:

«Колоколам конец — Куй кузнец!»

Обнажённый до пояса мускулистый рабочий разбивает молотом церковный колокол, отлетающие осколки сами собой на лету обращаются в детали машин.

И самое решительное на букву «Н»:

«Небесной награды — Не надо!»

Пионер в будёновке держит в правой руке красный флаг с белой надписью «5 в 4», а левой — отвергает толстощёкого попа жирным пальцем указующего на небо.

Мама, как только увидела у Миши эту азбуку, перепугалась и взмолила.

— Только папе не показывай, только, чтоб папа не видел, а то беда будет.

Опасалась мама, сгоряча порвёт отец книжку, а в школе спросят: где она. Что тогда отцу будет? Времена — то сейчас ой какие тревожные и ненадёжные. В Козьем Броде двух ребят посадили. Мальчишек ещё, одному пятнадцать, другому четырнадцать лет, за две частушки. Пропел один на вечорке:

Мы в колхоз пошли тихонько,

А из колхоза все бегом.

Я в колхоз пошёл обувши,

А из колхоза босиком.

А другой его поддержал:

Шла кобыла из колхоза,

Слёзы капали на нос.

Отрубите хвост и гриву,

Не пойду больше в колхоз.

Вроде ничего особенного в этих частушках нет. Это в городе жизнь хоть понемногу становится легче, а в колхозах, все знают, не сахарная и слаще не делается. А им за это статью 58–10 дали.

Но всего от Вейно утаить она не смогла, узнал отец, что Миша в безбожный кабинет ходит, взялся с ним серьёзно поговорить. Но Миша замкнулся, он знал — отец его переспорит и переубедит, а он такого исхода не желал. И на все аргументы и доводы отца сначала пробубнил не поднимая головы.

— Бога нет. Его выдумали.

А потом и вовсе замолчал.

Взятая в антирелигиозном кабинете азбука пропала. Хотел в школе, на перемене ещё раз перечитать да картинки просмотреть. С вечера, точно это помнит, положил в ранец, а утром в школе не нашёл. Наверно потерял, когда перед школой с горки катался, тогда у него ранец расстегнулся и книжки и тетрадки вывалились. В то время подумал, что не заметил её в снегу, когда выпавшее собирал. А сейчас у него в тайных делах опыта больше и вполне можно допустить, что мама, пока он спал, забрала из ранца ту азбуку и сожгла или выбросила её.

Ну и ладно, выбросила, так выбросила.

Выплакавшись, почувствовал некоторое облегчение. Немного передохнул и пополз вдоль стены, ощупывая всё пространство, которое мог охватить руками. Вот какие — то вертикальные стойки, полки. Похоже стеллаж. Под стеллажом пусто. Попробовал приподняться с живота, но резкая боль в спине бросила обратно на пол. Полежал, подождал пока боль поутихнет, осторожно, по сантиметру подтягивая руки, встал на четвереньки, потом перенёс вес на левую руку, а правой нащупал на нижней полке стеллажа ящики и в одном из них два вяловатых корнеплода с куриное яйцо величиной. Значит не ошибся, погреб. Понюхал, откусил — свёкла. Хотя земля хрустела на зубах и при каждом движении челюстей будто иголки в рану на лбу вонзались, Микко доел их до последней крошки. И изнемог. Кое — как дополз до настила, и заснул, либо впал в забытьё. Когда открыл глаза, светлого квадратика на полу не было, была кромешная тьма. Хотелось пить. Опять подполз к стене и облизал её снизу и вверх привставая сначала на четвереньки, а затем поднимаясь на колени. Вернулся на настил, лег на живот.

В третьем классе тогда учился, пришёл домой со школьного собрания и в первый раз заявил.

— Бога нет!

Мама испуганно прижала руки к груди и попросила.

— Не говори так!

А отец поинтересовался

— Куда же Он делся?

— Его никогда не было. Это всё выдумки, — заверил Миша непросвещённого отца.

— Ух ты! Вот это да! А всё окружающее, Солнце, Земля, растения, животные… люди, наконец, — откуда взялись?

— Природа, растения и животные возникли в процессе эволюции. А человек произошёл от обезьяны.

— Это те, кто учит детей так говорить, произошли от обезьян. От гамадрилов краснозадых, — осерчал отец. — А нормальных людей Бог создал. И душу живую в них вдохнул.

Но до завершения разговора Микко в воспоминаниях не дошёл, силы его оставили. На этот раз уснул. Даже снилось ему что — то, но что, проснувшись, забыл.

Проснулся он от стука засова, от света и от вкатившегося в погреб холодного воздуха. Яркий свет резал глаза, Микко щурился и не мог разглядеть стоявших против света переводчика и солдата.

— Выходи, — позвал переводчик.

Микко закрывая ладошкой слезящиеся глаза вышел из погреба. И сделав несколько шагов осознал и удивился тому, что хоть медленно и с болью, но может идти.

Переводчик запер погреб. Глаза понемногу привыкли, Микко огляделся. Сгоревший хутор, от которого остались только фундамент да погреб. Солдат развернул Микко в сторону блиндажа и подтолкнул ладонью в спину.

— Шнель.

Толкнул несильно, но избитая спина болью отозвалась на толчок, ойкнул и прогнулся, и как мог быстро пошёл к блиндажу, осторожно осматриваясь и оценивая обстановку.

Солдат без оружия. Хотя может быть пистолет в кармане. А зачем ему маскировать? Переводчик… Каких — то отрицательных настроений в нём не видно. Но и быть им с чего, он переводчику ничего плохого не сделал? Хотя, если он у фашистов лицо не случайное, то и настроения их скорее всего разделяет. Нет, не получается чётко квалифицировать ситуацию. Но угроз, агрессивности с их стороны не видно. И то хорошо.

В блиндаже за столом кроме гауптмана ещё немецкий офицер. Форма армейская, на плечи накинут полушубок, звания не видно.

— Господин офицер говорит, что у тебя осталась последняя возможность избавить себя от сурового наказания — чистосердечно признаться в своей шпионской деятельности и рассказать всё подробно и ничего не скрывая.

— Какой я шпион? Я не могу быть шпионом. У меня дядя Эйно Метсяпуро, полком в финской армии командует.

— Господин офицер считает, что это не является гарантией и спрашивает, строго спрашивает: зачем ты обследовал расположение военного объекта?

— Да ничего я не обследовал, у меня живот прихватило. Что ж мне посреди дороги…

— Проверяли? — Спросил офицер в полушубке гауптмана.

Гауптман пожал плечами.

— Я офицер, а не санитар.

— Надо проверить.

Гауптман что — то проговорил сначала обер — ефрейтору, потом переводчику.

— Сейчас пойдём, покажешь зачем ты в лес заходил. Всё покажешь, — пересказал его слова переводчик.

У блиндажа надели лыжи, прошли на место и Микко показал беличьи следы, дятлову кузницу и свои небольшие комочки.

— Это всё? — Удивился обер — ефрейтор.

Но за Микко неожиданно вступился переводчик.

— Он же впроголодь живёт. А у таких людей кишечник всегда ненормально работает.

— Я — я, — согласился обер — ефрейтор. Но не со всем согласился.

— Господин обер — ефрейтор сомневается в твоих словах. Ты говорил, сначала живот заболел, потом были белка и дятел. А видно, сначала белка и дятел и только потом живот. Непоследовательно. Может быть живот вовсе не болел?

Голова ещё задуматься не успела, как язык сам ответил.

— Болел. Но очень хотелось белку поймать. Или дятла.

Карел перевёл слова Микко и опять вступился, от себя добавил.

— Увлёкся, ребёнок ещё.

— Я, киндер. Я — я, ер ист егер[26], — согласился немец.

Возвратились в блиндаж. Офицера в полушубке уже не было.

Гауптман выслушал обер — ефрейтора, обратился к переводчику и кивнул на Микко.

— Переведите ему: если ещё хоть раз появится вблизи, даже вблизи, расположения германских воинских частей, не посмотрю что финн и финского полковника племянник, на одну ногу наступлю, за другую дерну и разорву как лягушонка.

— Господин офицер говорит, что впредь тебе нельзя появляться вблизи германских военных объектов, иначе тебя будут расценивать как шпиона и врага германской армии. И родство с полковником тебе не поможет.

«Значит проверяли… И про дядю — полковника подтвердилось, — отметил Микко. — Слава Богу!»

— Сейчас, когда поедешь за досками и его отвези, — отдал гауптман распоряжение солдату. — Чем дальше отсюда, тем лучше.

— Господин офицер распорядился отвезти тебя поближе к дому.

Микко насторожился: нет ли здесь подвоха — скажут к дому, а сами в гестапо отвезут.

— У меня нет своего дома.

— Туда, где нет германских воинских частей, — уточнил переводчик.

Солдат остановил машину у развилки и жестом потребовал.

— Выходи.

Вышел сам, достал из кузова лыжи, кинул их на снежный отвал у обочины и уехал.

Микко морщась от боли надел лыжи и медленно, растопырив руки и волоча за собой лыжные палки, как больная или подраненная птица волочит крылья, часто останавливаясь и озираясь по сторонам, двинулся по дороге встреч едва проглядывавшему сквозь пелену облаков солнцу.

«Мрази! Фашисты проклятые! Но ничего, я тоже не без дела здесь шатаюсь! Мало от меня получили — ещё получите! Забыли, как я вашу хозкомендатуру в дерьме утопил? Если забыли, ещё раз повторю».

Поздно вечером в субботу, залез Миша в канализационный колодец, заткнул двумя сбитыми в комок мешками фанину дома, на первом этаже которого размещалась немецкая хозкомендатура, а на верхних жили немцы.

В результате, хозкомендатура с понедельника по среду не работала, выносили и вымывали из коридоров и кабинетов всё то, что должно было вытекать с верхних этажей через фановую трубу в городскую канализацию, но через унитазы и умывальники перетекло в хозкомендатуру.

Крепко досталось ему от Валерия Борисовича за эту выходку: не за свои дела не берись, чужого стада не паси. И никаких несанкционированных действий. Мало себя погубишь и операцию провалишь, можешь и других под удар подставить.

А всё равно, хоть и ему досталось от Валерия Борисовича, фашисты тоже без подарка не обошлись.

Но забежавшая на несколько секунд, чтобы подбодрить, гордость разведчика, улетела. И Микко вновь остался один, один на один со страхом: под немцем он ещё, под немцем! И всё ещё может быть, и допросы, и пытки, и даже, не приведи Бог! — смерть. И втянул голову в плечи, съежился и, шея окостенела, поворачиваясь всем корпусом огляделся, всматриваясь в каждый валун, в каждый бугорок, в каждый кустик и в каждое тёмное пятно — нет ли там человека. Где человек — там опасность.

Никого. Полегчало. Выдохнул. Даже не заметил, что всё время, пока оглядывался, не дышал.

— Помоги мне, Боженька… Помоги мне опять не попасть под пытки и живым выйти. А я Тебе за это в церкви самую большую свечку куплю! Самую дорогую, на какую только денег хватит. Честное пионерское, куплю, под салютом, — поднял правую руку и отдал пионерское приветствие.

Прошёл с десяток метров и услышал, даже не услышал, «шестым нюхом» почувствовал: не один он. Оглянулся. Позади за поворотом мелькала меж купинами ольшаника машина. Быстрее с дороги! Прочь от людей! Перебрался через снежный отвал и в лес. В лесу спокойнее и безопаснее, можно без дерготни обкидать ситуацию.

Похоже, серьёзного подозрения у фашистов не было. Сцапали возле объекта и решили, на всякий случай, понагибать, вдруг расколется. Если б было…

Разведчик цел до той поры, пока под подозрение не попал, пока его проверяют формально. Если серьёзное подозрение будет, уже не формальную проверку проведут, а под колпак посадят и вплотную возьмутся. Всё проверят и перепроверят, все связи, всех, с кем даже случайный контакт был расспросят, каждый шаг, каждый чих отследят и проанализируют. Сверх того «наружку» установят, и иные способы наблюдения применят, обложат со всех сторон и рано или поздно, но возьмут, либо при проведении разведдействий, либо при закладке или выемке тайника.

Как только начинается тщательная проверка, любому разведчику, необходимо немедленно «лечь на дно», прекратить всякие разведдействия и контакты. Но он никогда достоверно не знает, что известно о нём контрразведывательным службам противника. И как ему узнать, что формальная проверка не переросла в тщательную разработку? Поэтому приходится всё время быть начеку, легендировать буквально каждый шаг. И если схватят, допрашивать будут профессионалы, а не гауптманы — самоучки, которым лишь бы руки почесать.

«Фамилию партизанского командира он знает! Да ни хрена ты не знаешь! Садист проклятый! Козёл! Ишак безмозглый!»

Хорошо что всё стерпел, не раскололся. Валерий Борисович говорил: по приказу Кейтеля, начальника главного немецкого штаба, человека обязательно должны казнить, если за ним есть разведка, по ихнему шпионаж, или содействие врагам Германии, или подрыв безопасности и боеспособности немецкой армии, или связь с иностранной армией…[27] А у меня всего этого столько… да за один только взрыв в Хаапасаари они б меня десять раз расстреляли, и того им показалось бы мало. А ещё сколько всякого было…

Но на больший анализ его не хватило, мозг постоянно обращался к пережитому, заставляя вздрагивать и оглядываться. Нашёл изъян в поведении на допросе: раньше надо было сказать про дядю полковника, раньше. Но через несколько минут перестал корить себя за это: может быть несколько и облегчило бы, но от пыток бы всё равно не спасло. Сказал же про дядю, а фашист… сволочь… всё равно натёр солью.

Притомился Микко. Остановился, осмотрелся. И тут захолодело внутри: где он, куда дальше идти? Ведь шёл опустив голову, не отмечал пройденного пути, не держал направления. И вот, заблудился.

Задрожали и обессилели ноги. Уперся головой в ствол ольхи, остро кольнула боль в разбитой прикладом ране. И не выдержал Микко, расплакался — расплакался как — то по щенячьи, поскуливая от боли и страха, но больше всего — от пережитого. Ноги не держали. Хотел присесть на пенёк, но любая попытка согнуться отзывалась болью в спине и в боках. Опустился на снег, прилёг на небольшом бугорке, была то кочка или низко спиленный пенёк, не было ни сил ни желания рассматривать. Холодно. Очень холодно. И зубы стучали, и тело трясло и сковывало.

Микко знал, что в этом случае надо двигаться как можно активнее, чтобы разогреться. Или устроить какое — нибудь временное убежище: шалаш, берлогу, или нору в снегу вырыть и разложить в ней хотя бы маленький костерок. Фашисты хоть и подонки, но спички не отобрали. Но холод сковывал не только тело. Он постепенно и незаметно сковывал и душу, и волю, отбирал силы и желание противиться, бороться за жизнь. Зрение утрачивало чёткость и клонило в сон.

Начало лета нынешнего, сорок второго года. Тёплый погожий день. В школьном сельскохозяйственном лагере на станции Пери, Васкеловского направления, на сельхозучастке 239–ой школы ребята, кто закончил предобеденную норму прополки, собираются у костра. Кашеварит незнакомая Мише женщина, а помогает ей Илюха Ковалёв, с которым в первом и втором классе сидели за одной партой. Тогда они с Илюхой бегали к булочной, помогали разгружать машину. За это им насыпали по кульку орешков и других крошек от вкусных булочек, которые в лотки при транспортировке натрясались. Крошки и орешки они съедали в укромном уголке двора, стараясь даже самой малости лакомства не обронить. А когда содержимое иссякало и ничего уже невозможно было достать и вытряхнуть, разворачивали кульки и губами, а то и языком снимали прилипшие к бумаге крошки. Вкусно, да мало.

Потом Илюхины родители получили комнату возле Исаакиевской площади и он перешёл в 239–ю школу. И вот случайно встретились.

Весной 1942 года Ленинградским горкомом было принято решение о направлении школьников на сельхозработы. А зам. председателя Ленсовета Е. Т. Федорова на городском совещании учителей так и объявила: внешкольная и даже школьная работа сейчас одна — это работа на огородах. Школьные сельхозлагеря позволят убить двух зайцев: окажут подспорье в питании ленинградцев и позволят ребятам провести лето в стороне от бомбежек и обстрелов, на свежем воздухе. А усиленное питание и размеренный режим с посильным трудом помогут им окрепнуть после тяжелой блокадной зимы.

Так бывший одноклассник Илюха оказался на карельском перешейке, на тропах по которым хаживал от родни к родне Миша.

Они с Илюхой сидят на толстом бревне. От костра, над которым в ведре варятся не то щи, не то овощное рагу, в общем, смесь картошки, лука, морковки, брюквы, крошеных капустных листьев да двух горсток ячневой крупы добавленных для сытости, идёт тепло. И странно, тепло это не жарит с одной стороны, как обычно от костра, но обволакивает тело со всех сторон вселяя в него сладкую истому. Подошедшие ребята рассаживаются возле. Илюха хлопочет, подкладывает дрова «пожарче», и, вместе с тем, следит, чтобы пламя не поднялось высоко, чтоб не выплёскивалось драгоценное кушанье. Но Миша смотрит на них как — то отчужденно, у него нет желания даже заговаривать с ними, не только самому в их хлопоты вступить. Ему так хорошо в этой сладкой истоме.

Вдруг видит, к костру идёт женщина дивной красоты — его мама. И странно, никто из ребят не обращает на неё никакого внимания, они её как бы не видят. Мама наклонилась к Мише, глаза у неё печальные и при этом очень — очень добрые, коснулась пальцами его головы.

Что — то изнутри толкнуло Микко под сердце и он очнулся.

Уже не поле, но лес, зимний промёрзший карельский лес и перед ним мама, его мама в шерстяной кофточке накинутой на плечи поверх летнего сарафана, того самого, в котором провожала его к бабушке Лийсе, стоит над ним. Взгляд у неё теперь тревожный.

— Мама, я замёрз…

— Вставай, иди, — попросила мама.

Он закрыл глаза. Помотал головой, открыл. Мамы не было, а он как бы утратил власть над собой.

Тело трясло мелкой дрожью, но он хотя его мучили холод и боль от холода и побоев, встал и как заведённый пошёл мало соображая куда. Метров через сто он, также необъяснимо для себя, но уверенно забрал несколько влево. И через полкилометра был на шоссе.

«Ну и разведчик, — кольнул себя, — возле дороги заблудился. В крайности, мог бы повернуть назад и по своим следам выйти. Голова — дырка, уже на это ума не хватило». Но кольнул вяло, и от вялости той, даже не захотел оправдываться.

Ноги ослабли и подкосились и он повалился животом на снежный отвал на обочине: скоро начнёт темнеть, дорога ему незнакома и куда по ней идти — неведомо. Небо затянуто, даже по звёздам, когда стемнеет, не сориентируешься.

Но и сидеть нельзя — замёрзнешь. Как Валерий Борисович говорит? В жизни, среди пропавших — сдавшихся гораздо больше, чем побеждённых.

Нет, сдаваться он не хочет. Ни холоду, ни боли, ни усталости. Ни, тем более, этим подонкам фашистским, этой немчуре проклятой. Не дождутся!

Понудил себя, перебрался через отвал осмотрел деревья, с какой стороны больше мха наросло, нашёл муравьиное жилище, сориентировался и по нему. Ориентиры не очень точные, но юг от севера отличить можно, и то хорошо. А идти ему, в любом случае, к югу.

Вернулся на дорогу и, насколько позволяли стянутые холодом и болью мышцы, сначала медленно, а потом постепенно согреваясь и разминаясь быстрее заскользил на лыжах.

Хорошо, что стерпел. Не оставили б его немцы живым. Нет, не оставили бы.

Но им тоже не мало от него досталось. В один из первых рейдов… Всё в нём тогда кипело, и невзирая на строжайший, категоричнейший запрет Валерия Борисовича не только не брать в руки, но и не прикасаться, близко не подходить к оружию, подобрал на месте боя лимонку. Прошёл немного, видит на полянке в стороне от дороги траншея крытая жердями и дерном и в неё два немца по наклонному ходу бочки закатывают. И по — немецки горгочут, и хохочут. Этот хохот вывел Мишу из себя. «Твари! Подонки! Весело вам? Сейчас будет ещё веселее!» Повернул к землянке, руку протянул, чтобы в случае чего оправдать своё присутствие и тихонечко, чтобы немцев нечаянно голосом не привлечь.

— Брот, битте брот…

Подошёл ближе и лимонку под бочки катнул. И за камень прыгнул. Накрыло его взрывной волной и к земле придавило, пламя взвилось, как показалось ему, чуть не до неба, даже за камнем так жаром обдало, что волосы затрещали. Пришлось потом Валерию Борисовичу врать, будто у костра обгорел, сырые дрова не разгорались, бензина плеснул да норму не рассчитал. А от камня едва заставил себя убежать — очень хотелось досмотреть, как корёжатся, мучаются и дохнут в пламени облитые бензином фашисты.

Валерий Борисович как — то, уж очень внимательно, выслушал объяснения Миши про костёр, но допытываться не стал. И хорошо, что не стал, а то не сдержался бы Миша и выложил всё, а Валерий Борисович ему голову открутил бы. Медленно и без наркоза. Он обещал так сделать, если Миша хотя бы прикоснётся к оружию. А слово своё Валерий Борисович держать умеет.

А когда в следующий раз уходил Миша за линию фронта, Валерий Борисович целую лекцию прочитал, почему ему нельзя прикасаться к оружию. И в заключение лекции добавил:

— Разведчик воюет не с отдельными офицерами или солдатами, а с воинскими частями и даже с крупными воинскими соединениями. И ввязываться ему в несанкционированный бой с противником, так же глупо как командиру полка или дивизии биться на кулачках с солдатом врага.

У него же с тем взрывом словно нарыв лопнул, словно излишний пар стравился, после того мог уже спокойно, а если нужно, то покорно и доброжелательно разговаривать с немцами.

А ещё портфель с документами из опеля… Там великое везенье было. Удача и везенье.

Произошло это нынешним летом, в самое пекло, когда жара за тридцать переваливала. И не здесь, не в Карелии, а на юго — западном направлении, в Ропше.

Пошёл Миша к немецкой воинской части. Конкретной цели не было, решил, попросит поесть, под этим предлогом потолкается, сколько возможно, поблизости, может какая ни есть информация накапает. Что его подтолкнуло, интуиция или нечто иное, неведомое. Пошёл в надежде на «а вдруг», на случай. Не на авось, на авось в разведке ничего не делается, а на удачу. Удача в жизни разведчика много значит и дорогого стоит. Не случайно же уходящему на задание разведчику желают не счастья, счастье разведчика призрачно, и не везения, везение скользко и ненадежно, и даже не успеха, успеха разведчик должен сам добиться, а желают возвращения и удачи. Чтоб всё удалось. Тогда и успех будет, и возвратится разведчик к своим.

Выглянул из — за угла, из — за забора. Решил не показываться, переждать — из ворот выезжала немецкая легковушка, опель. Но её чуть не в воротах остановили, зачем — то затребовали сидевшего в ней офицера обратно. Тот побежал оставив дверцы открытыми, чтоб не накапливать пекла в машине. Шофёр тоже париться не захотел, вышел проветриться и заодно помочь коллеге, копавшемуся в моторе фургона — пеленгатора. К ним, может быть из любопытства, а возможно с намерением дать конкретный совет, подошёл часовой.

А на заднем сиденье опеля портфель опечатанный.

Увидел Миша портфель, напрягся, сжался пружиной, как говорит Валерий Борисович — адреналин в крови закипел. И «шестой нюх» включился, в тысячную долю секунды оценил: часовой на вышке через перила перегнулся и в чьи — то слова со двора вслушивается, офицер ушёл через проходную, ворота сплошные и закрыты — со двора машину не видно, часовой и оба шофера копаются в другой машине. И все спиной к легковушке. Можно!

Быстро, но не суетясь, чтоб не шумнуть и не привлечь внимания, от угла, вдоль забора до машины. Присел. Секунда — подтащить портфель к краю сиденья, да четыре — пять секунд опять же не суетясь и неслышно обратно, до угла с портфелем, — ох и долгими же показались ему эти секунды и путь бесконечно длинным, — а за углом, вниз, под косогор, сначала по вырубке, а потом через кусты, где бегом, а где кувырком.

А в голове: «Легенда… голодный… есть хочется… думал, что в портфеле консервы или шоколад… Да какая легенда, какой шоколад… Кто его объяснения слушать будет… Поймают — одна дорога: гестапо и расстрел».

Под косогором в кустах остановился, прислушался. Тихо наверху, значит пропажу пока не обнаружили. Огляделся, никого. Достал нож из берестяных ножен, разрезал ремешки застёгивающие портфель. В портфеле какие — то чертежи, таблицы, схемы. Эх, незадача, не идёт у него немецкий! Переложил к себе в торбу, в портфель натолкал камней и по пути в затопленную воронку бросил. Но к воронке не подходил, бросил издали. Это на случай, если пустят собаку по следу.

И уже в открытую, подальше от штаба, стараясь бежать по каменистым участкам. Ведь картина запахов следа складывается не только из запаха тела самого человека, но и из запаха помятой травы, раздавленных насекомых, пара земли, выдавленного весом тела человека и многого чего другого. А из раскалённых камней солнышко его запах быстро выпарит.

Опять остановился и прислушался. Тихо. Может быть не вышел ещё офицер, а возможно вернувшись не заметил пропажи и спокойно поехал по своему маршруту. Есть немножко времени. Развернулся, пробежал с десяток метров обратно по своим же следам, попетлял, отпрыгнул, в сторону, снова вернулся на свой след, опять отбежал и снова вернулся. Так же петляя и двигаясь сумбурно и алогично выбежал на дорогу, попетлял и по ней, стараясь держаться колеи, чтоб проходящие машины запах приглушили, потоптался несколько секунд на обочине и прыгнул вниз, под откос. Пусть думают, что сел на попутку. В несколько прыжков достиг ручья. Прошёл метров двести вверх по течению выбираясь на несколько секунд и путая там следы то на один, то на другой берег.

Конечно, хорошую собаку — ищейку такими примитивными трюками запутать сложно, но вот проводника с толку сбить можно вполне. Увидит он, что собака то туда, то сюда как бы бестолково мечется и, решит, что след потеряла. Вернется обратно, где след был надёжный. А это потеря времени для преследователей и выигрыш для беглеца. Стопроцентной гарантии уйти конечно нет, но надежда есть.

Развернулся, и уже не выходя из воды быстро пошёл вниз по течению к Ивановскому пруду, из него в Артемьевский и долго ещё уходил от возможного преследования по многочисленным Ропшинским прудам, ручьям и протокам.

Документы срочно переправили в лес, а оттуда в Ленинград.

Мише, по возвращении из рейда, Валерий Борисович вручил орден Красной Звезды. И сказал, что документы оказались очень важными, они касались системы фортификационных укреплений полевой дивизии СС «Полицай» в районе посёлка Русско — Высоцкое. Подробнее не разъяснил, но добавил, что хороший разведчик сам дивизии стоит. И ещё добавил: было, конечно, везенье, но не оно главное — главное, что привело к успеху, это находчивость, решительность и смелость. Более того — храбрость.

Нет, не оставили бы живым. Хорошо что стерпел, не раскололся. А то бы не уцелел… «И я вам, подонки, ублюдки фашистские, морды немецкие, ишаки вонючие тоже кой что сделал. Так что счёт в мою пользу!» Заключил Микко.

И вроде как сил прибавилось и боль притупилась и лыжи легче заскользили. «Я вам, тварям поганым, тоже не подарок! Вы меня ещё попомните! Вы от нас ещё получите! Мы вас всех в вашем проклятом Берлине на сто метров под землю закопаем! Скоты безрогие!»

Начинало смеркаться, когда услышал за спиной топот лошадиных копыт и скрип полозьев. Оглянулся. Нагонял его Эркки Маслов.

— Хювяя пяйвя, — поздоровался мальчик.

— Хювяя пяйвя, — ответил Эркки. — Садись, подвезу.

— А нет, ничего, я сам. Так теплее.

Устал, проехать хоть немного, отдохнуть было бы кстати, но не тянуло его к людям, а пуще всего не хотел он сейчас расспросов. Эркки посмотрел на серое утомлённое лицо мальчика и придержал коня.

— Садись.

Усадил, укутал тулупом.

— Что с головой?

— На лыжах с горы. Об пень ударился.

— Сильно, — Эркки осмотрел рану. — Перевязать надо.

— Нечем.

— И у меня нечем, а промыть найдём чем.

Достал из — под сена глиняную, оплетенную для прочности берестяной лентой баклажку с «масловкой» и резко взболтнул, в баклажке булькнуло.

Одно предположение о возможности новой боли выбросило Микко из саней.

— Не надо промывать!

— Не хочешь, твое дело, — рассмеялся Эркки испугу мальчика и больше не настаивал. Остановил коня, усадил обратно в сани, укутал, открыл и протянул баклажку.

— Выпей, чтоб согреться. Но немного, а то пьяный будешь.

Микко глотнул раз, другой, глотнул бы наверное и третий, и четвертый, и пятый раз, — забыться хотелось, но при Эркки не решался. Всё же не выдержал, глотнул ещё раз, прежде чем возвратил баклажку. Вскоре потеплело, мышцы расслабились и отошла противная мелкая познабливающая дрожь, которая не покидала его с погреба.

Фамилию свою Эркки вёл с конца XVIII века от вологодского крестьянина Ануфрия Маслова. Переселенец Ануфрий был приписан к Петровскому заводу. И не вытерпев тягот непосильных и вечной нужды, а пуще придирок и несправедливости начальства, повёл Ануфрий разговоры о том, что неплохо бы сходить в Петербург, к матушке — императрице Екатерине «за правдой», поведать ей про все беззакония творимые на Петровском заводе и попросить защиты. Про те разговоры прознали в канцелярии завода и Ануфрию, чтобы избежать ямы и острога, не в столицу ходоком, но в глухие карельские леса беглецом пришлось подаваться. Попросил укрытия в одной, по тем временам достаточно большой, в 12 дворов, карельской деревне. Заводские власти попытались его найти и возвратить, но у карел, к кому нет — нет да сбегали от непосильной работы и гнёта начальства русские переселенцы, подход к этому был избирательный. Пьяниц, воров, бездельников и дебоширов они возвращали после первой же провинности. И не в отместку, не для того, чтобы позлорадоваться неизбежному наказанию обидчику.

Карелы, по природе своей, люди честные, миролюбивые, добродушные, доброжелательные к другим и исполненные собственного достоинства, смотрели на воровство и буйства с презрением, как на диковинную, дурную и заразную болезнь. Но людей честных и работящих припрятывали у себя. Они никогда не знавшие ни рабства ни крепостничества, с врожденным чувством справедливости и с уважением к личности, называвшие и друг друга, и судью, и священника, и урядника, и станового и любого иного чиновника «вейкко»[28], с трудом принимали превосходство одного человека над другим. Полагали, что всякий человек равен другому, а уважение можно заслужить лишь честной жизнью, добрыми делами да почтенным возрастом. Русские власти знали о сокрытых беглецах, но чтобы не осложнять отношений с местным населением, мирились с такой ситуацией. Вера одна, Христова, работать не здесь так там всё равно будет на благо России, ну и пусть живёт с карелами, раз таково сложилось.

Так Ануфрий Маслов прижился в Карелии. Через год полюбил и женился по любви на Анне, второй дочери Яри Кекконена, отца шестерых похожих друг на друга и на отца, рыженьких волосами и с мелкими веснушками на лице и руках, девушек и девочек — погодков. И с положенного срока пошли у них дети, едва ли не каждый год то мальчик, то девочка.

Но как и всякий русский, а шире сказать славянин, Ануфрий был привязан к хлебушку во всяком его исполнении — от каш до выпечки. И даже прожив несколько лет, не смог привыкнуть к карельскому хлебу, состоявшему, порой, более чем на половину из различных примесей и добавок. И вскоре после женитьбы отказался от традиционного в Карелии подсечно — огневого земледелия и повёл дело по — своему.

Под пашню карелы выбирали место повыше, с лиственным лесом. В первый год, в начале лета вырубали деревья и кустарники, складывали в кучи для просушки. На следующий год сжигали. На третий гор разрабатывали и только на четвёртый засевали. Сеяли и овес, и рожь, и пшеницу. Но наиболее надежной зерновой культурой был ячмень, он успевал вызреть даже при коротком и прохладном лете. Из зерна нового урожая обязательно пекли пироги, либо варили кашу и вкушали эти яствия на краю нивы, в благодарность за урожай. Это был праздник. Но после празднеств наступают будни. Будни же таковы, что своего хлеба, даже в урожайные годы хватало им месяцев на пять или шесть. Поэтому в муку примешивали различные наполнители: ячменную солому, мох, траву, сосновую заболонь и разное другое, лишь бы съедобно было.

Славянская душа Ануфрия не принимала такого подобия хлеба и он не жалея ни сил, ни времени стал расширять пашню, отвоёвывая её метр за метром у леса и камней. И не бросал после года — двух использования, как это было принято у карел, но как велось на его родине, удобрял навозом, использовал севооборот, периодически оставляя поле под чёрный или занятой пар.

А когда умер Яри, в день похорон, на поминках посадили Ануфрия на стул, и восемь стариков взявшись по двое за каждую ножку стула подняли его к потолку, провозгласив таким ритуалом хозяином и признав равным себе.

Вместе с этим признанием легла на Ануфрия и обязанность выдать замуж остававшихся пока незамужними двух своячениц. И эту обязанность Ануфрий с Божией помощью исполнил.

Сыновья, внуки и правнуки Ануфрия и Анны женились на карельских девушках, дочки, внучки и правнучки выходили замуж за карельских парней. Так множился карельский род Масловых. Ну Масловы так Масловы, всякая фамилия у карела может быть. Многие из них, особенно женщины, по — русски и понимать — то мало понимали, а говорить могли ещё меньше. Но многие же, в той или иной мере, унаследовали приверженность к земледелию. Возможно это объяснялось генами вологодского пращура, а возможно привычкой от рождения есть настоящий хлеб. Поэтому к выращиванию его они относились самоотверженно, сил и времени не жалели. И во многих семьях Ануфриева потомства хлебушек, если не пшеничные караваи и не ржаные ковриги, то ячменные и овсяные хлебцы на столе были круглый год.

Привязанности к спиртному ни у Ануфрия, ни у его потомков не было. То есть, выпить они были не прочь, но всегда знали время, место, меру и компанию. Унаследовал это качество и Эркки. Но однажды паровозный машинист Василий Мельников, сосед его старшей сестры жившей в Элисенвааре, угостил домашним вином из крыжовника. Эркки очень понравился и вкус продукта и доступность производства. Он подробно расспросил и даже записал в тетрадку и то как готовится сусло, как сбраживается, снимается с осадка, осветляется и вызревает вино, и как, с помощью перегонного аппарата можно превращать его в более крепкий напиток. Эркки увлёкся, это стало неким занятием для души. Потреблять спиртное в больших количествах он не стал, его интерес занимал сам процесс: как можно из ягод, из фруктов, из стеблей ревеня и даже из корневищ лопуха и цветков одуванчика творить вино. Нравилось и разнообразить вкус настаивая и вино и самогон на травах и на кореньях, на меду и на прополисе, на цветках кипрея и на корневищах калгана, на смородиновых почках и на дубовых опилках и на многом другом. Окружающие уважительно и даже восхищённо говаривали о нём

— Эркки большой умелец. Эркки даже из оглобли ром сделает.

Эркки рассказал, что едет к младшей сестре на девять дней своего зятя Рейно Пуссинена, которого убили партизаны. Всех убили, всю ремонтную команду. Рейно сняли перед самой сменой, когда солдат уже не на подходы к охраняемому объекту смотрит, а на дверь караулки. А когда на смену Пуссинену вышел другой солдат, совсем молоденький, мальчишка ещё, и того ножом. И пикнуть не успел. Вошли в дом и всех сонных шомполами в ухо закололи: если кинжалом или штыком ударить, то при не очень точном ударе вскрикнуть может и других разбудить. А когда шомполом в ухо, то молча человек умирает… Взломали двери в мастерские, испортили и станки и другое оборудование. И орудийные замки унесли. Сделали всё тихо, обнаружилось только утром, когда женщина, которая им готовит, кормить их завтраком пришла.

Микко вспомнил и Йорму, и Хилму, и Пуссинена, и молоденького солдата Петри Туокко. Кровь прилила к лицу.

— Ты что порозовел? — Удивился Эркки. — Разве ты Рейно знал? — И тут же сам объяснил. — Тепло пришло из баклажки.

Микко не возразил против такого объяснения. Но злорадство и жалость одновременно охватили его. Злорадство к уничтоженному врагу и жалость к неплохим, в общем — то, людям и хоть на половину, но своим по крови. И Николай Иосифович вспомнился: «Как можно воевать со своим народом?»

Но немногие секунды спустя всё легло на свои полочки: немцы враги, а эти были за немцев. Значит, никакие не свои, тоже враги и не сложа руки сидели — оружие ремонтировали и огневые точки строили, чтобы наших убивать. И Микко успокоился, не над чем тут голову ломать.

— И у нас, в Киеромяки… Не слышал, что произошло?

— Нет. Не откуда.

— Той же ночью русские диверсанты, под видом немецкой колонны подошли к шлагбауму сняли сначала часовых а потом и весь караул. Из винтовок с глушителями перебили немецких часовых у скалы и взорвали склады. Больше суток горело и гремело в скалах и никак не погасить — из дверей пламя пышет и снаряды вылетают.

Микко прикрыл глаза и склонил голову, как бы подрёмывал, но ловил каждый звук и каждый оттенок интонации.

— Почти неделю в деревне шло следствие, начальство и немецкое, и финское понаехало. Говорят, лазутчик в деревне есть. Потому что диверсанты знали всё: и расположение постов, и время смены часовых, и секреты, и проходы в минном поле.

Даже ребятишек допрашивали. Говорят, наблюдение велось с сарая, с которого они трамплин устроили. Когда осмотрели внимательно, нашли в сарае бинокль. Видимо обронил через щель. Попробовали с собакой хозяина найти, да собака след не взяла, запах вымерз. Про тебя тоже спрашивали, поначалу странным им показалось, что только ты ушёл и сразу диверсанты нагрянули. Но все ребятишки сказали, что ты с сарая на лыжах не катался, и даже ни разу там не был. А почему ушёл, так Ирма объяснила: страшно, мол, мальчишке одному в большом доме по ночам. И днём не весело. Больше тобой не интересовались.

А Айно Хокконена, который придумал с сарая на лыжах кататься, в гестапо возили. Что там с ним было, как его допрашивали, никому не ведомо. Только привезли обратно не парня, не человека… Сидит часами неподвижно в одну точку уставившись. И от всякого шума или громкого голоса вздрагивает, плачет или прячется. Покормит его мать, — поест. А так только сидит да в одну точку, как в пустоту смотрит. Сам Хокконен — отец, лицом почернел — такого парня, весёлого да работящего, сгубили. А мать… сама не своя от горя: и к врачам, и к колдунам и в монастырь к старцам, — к кому угодно, говорит, поеду, лишь бы сына спасти.

Микко съежился и затих под тулупом. И Айно жалко и бушевало злорадное ликование. «Это вам, гадам, за папу и за маму, и за друга моего, за Илюху Ковалёва, и за Сашку Пышкина! И за всех нас!»

Просил Валерий Борисович присматриваться к ребятам, которые остались в Ленинграде, подбирать из них стойких и смышлёных. Присматривался и время от времени называл то по одному, то по две — три фамилии, в зависимости от того как встречались и чем дышали встреченные. Братьев Попопых назвал, Вовку, с которым учился в одном классе и его старшего брата Славку, председателя совета пионерской дружины в их школе, и Сашку Пышкина, и Илюху Ковалёва.

Но Поповы уже стали юнгами Балтийского флота и щеголяли в бушлатах и в бескозырках.

А с Илюхой едва не столкнулся летом, в августе, возле Сиверской когда, попрошайничая, шёл «маршрутником» — вёл по пути наблюдение за передвижением немецких войск и техники. Илюха шёл встреч солнцу и потому не разглядел Мишу, а Миша, едва различив его, тотчас сиганул в кусты и затаился. Хотелось, очень хотелось поговорить и побыть с ним вместе. Всё — таки свой Илюха и свой в доску. Но, как говорит Валерий Борисович — только бережёного Бог бережет. Попадёт к фашистам и вдруг пыток не выдержит. Обоим хана. Хоть Илюха о нём ничего не знает, но на подозрение своим знакомством навести может.

Это была их последняя встреча.

Как позже узнал Миша, Илюха ходил связным к подпольщикам. Либо возможности установить радиосвязь с той группой не было, либо они очень ценную информацию добывали и потому в штабе остерегались выходами в эфир немцев насторожить. И чтоб не привлечь их внимания и не побудить к розыску, донесения от подпольщиков носил Илюха. Писали особым составом на его теле, а когда приходил к своим, смазывали проявочным раствором, переписывали и смывали. Точно так же когда уходил в немецкий тыл, писали на нём шифром для подпольщиков задания, инструкции и иную необходимую информацию, а те проявляли и считывали. Ни мыться, ни купаться, ни речки вброд переходить ему было нельзя, даже от самого маленького дождя необходимо было укрываться.

В конце лета схватили его. Сначала так допрашивали, а потом на пытки отправили. По полу катали. Водой с песком из пожарного рукава по бетонному полу от стены до стены. Но эти вода с песком спасли тогда Илюху. Немцы, видать, пронюхали, что у мальчишек на теле может быть написано. И мазями потом всякими натирали, и рентгеном просвечивали. Да только поздно, сразу не догадались, а струя сильная, с песком и по бетонному полу катали — всё вытравилось. Нашли только пятна. А что за пятна, откуда ему знать, ночевать — то где попало приходится, вот и запачкался где — нибудь.

Отпустили. Постращали и отпустили.

Не сразу, правда, ещё с неделю у себя подержали. Может быть не хотели выпускать с распухшим и посиневшем от струй воды и песка телом, а возможно надеялись через подсадных что — нибудь выведать.

А в октябре, когда шёл Илюха от подпольщиков, остановил его полицай и на свой двор направил наколотые дрова в поленницу укладывать. За это пообещал накормить досыта и на ночлег оставить. Отказываться нельзя, подозрение может быть: бездомный и голодный, а от еды и ночлега отказывается. А вечером привязался — иди в баню. Какая ж Илюхе баня, когда на теле сообщение от подпольщиков написано. Он отнекиваться. И баню, мол, не люблю и душно мне там, и сердце слабое. Но упёрся полицай — париться, не хочешь, не парься, но помыться обязан, иначе в дом не пущу. Что тут делать. Закинул Илюха котомку за плечи и дальше пошёл.

Была ли полицаям такая ориентировка дана, или тот сам что — то заподозрил, но не дошёл Илюха и до конца деревни, как услышал за спиной треск мотоцикла. Оглянулся — один немец за рулём, другой немец в коляске, да не один, с собакой, а на заднем сиденье полицай, рукой размахивает, поднимает её колодезным журавлём и указательным пальцем к земле торкает, чтоб Илюха остановился требует. Темнело уже и лес близко, но от собаки разве уйдёшь. Прыгнул Илюха в пруд и быстрее спиной о берег тереться, а руками грудь, живот и бока растирать.

И на этот раз так же рентгеном просвечивали и мазями натирали. И в этот раз только пятнышки нашли. Но пятнышки те, где они проявились, линиями, в строчки вытянуты. Случайно так не запачкаешься. Так и умер Илюха под пытками, замучили до смерти. Но подпольщиков тех немцы не тронули, значит не выдал никого.

«Получили за Илюху, фашисты проклятые! Ещё получите! За всё получите! И мало вам не будет!»

А нет, ничего, всё — таки повезло, что гауптман в гестапо не отправил. Там, если б выяснилось, что перед диверсией в Киеромяки был, прикладом по лбу да резиновым шлангом не отделался бы. Там бы по полной программе на конвейер поставили.

Алкоголь всё более расслаблял его. Голова стала, будто ватой набитая и в дрёму поклонило. Но стоял перед глазами Айно. То весёлый, радующийся.

— Ребята! Что я придумал! Идите сюда!

То сидящий неподвижно с окаменелым лицом и смотрящий в одну точку, будто в пустоту. И заснуть не давал.

Остановились на хуторе у знакомых Эркки, у двух женщин.

Молодая хозяйка промыла Микко тёплой водой рану, потолкла какой — то желтоватый камешек, присыпала натолчённым порошком и подложив сухого мха перевязала.

Поужинали. Варёные окушки и плотвички, немного мелкой картошки варёной в мундире. И вовсе было бы без хлеба, если бы Эркки буханку на стол не положил. Микко от тепла и еды разморило и он едва не за столом уснул. Проснулся — солнце уже высоко и время к полудню. Эркки уехал рано утром.

Да, ситуация. Проспал. На «тропу» ко времени прохода не успевает. Ночью линию фронта там переходить нельзя. По этой «тропе» он уже не раз ходил, многие финские солдаты его знают и относятся к нему по — свойски. И накормят, и с собой хоть немного дадут. Но это днём, когда всё откровенно и на виду. А если ночью на них наткнешься, ещё вопрос как расценят, подозрение может быть. Или свои, впотьмах не разобравшись, подстрелят. Оставаться здесь до следующего утра — хозяева эти знакомые Эркки, а ни он их ни они его до сей поры не видели. Сноха со свекровкой. Замотаны, задавлены нищетой и работой. Где их мужчины, может быть воюют, а возможно и погибли. Хорошо бы, конечно, после всех передряг отдохнуть хоть денёк… Попроситься остаться до завтра? А как замотивировать просьбу? «Тропу», мол, проспал. Смех. И не только смех. Сказал от одних родственников к другим идёт, а попросись остаться — подозрение может быть. И не до него им, своих забот хватает. Надо уходить.

Молодая хозяйка осмотрела и перевязала рану и дала на завтрак оставшуюся со вчерашнего ужина картофелину в мундире да пару окушков.

Поев поблагодарил, оделся и вышел во двор. Лыжи стояли у крыльца. Молодуха подперла дверь «карельским замком» и направилась к хлеву. Навстречу вышла свекровь и стала за что — то негромко, но зло выговаривать. Та молча склонив голову покорно слушала, но вдруг, слово ли слишком обидное услышала или терпение за края переполнилось, подбоченилась, сузила глаза и прошипела.

— Какая ни безрукая, а замуж выйти ещё могу…

Свекровь отшатнулась, округлила глаза, привалилась спиной к двери хлева и замерла.

— Сороковины… сороковины только…

Сноха испугавшись своей дерзости прижала руки к груди и закусила согнутые указательные пальцы обеих рук.

И вдруг, одновременно бросились они одна к другой, обнялись, прижались друг к дружке щеками.

— Прости… Прости… язык мой поганый…

— И ты меня прости… Будь проклята эта война и трижды проклят тот, кто её затеял!

И заревели обе в голос.

Микко быстренько надел лыжи и прочь, прочь за калитку, лишний он, ненужный зритель на этой драме. С дороги оглянулся. Женщины с трудом втащили на козлы толстый берёзовый швырок и неумело, виляя пилой и закосив рез принялись его пилить часто вытирая носы рукавицами, должно быть продолжали плакать. Микко убавил ход, хотел было вернуться, помочь — пилить дрова он умел хорошо. Но пожелание то почему — то не подкрепилось волей. Одно, замотивировать возврат сложно. И он им… Помощь его конечно нужна, но похоже, сами они от куска до куска живут и лишний рот за их столом большая обуза, чем пилка дров.

Свекровь вдруг вырвала, отбросила далеко на снег пилу закрыла лицо ладонями и заголосила.

— Да как же я одна жить буду?..

Молодуха обняла её и потихоньку утешала, но та только мотала головой не отнимая рук от лица

— Ты молодая… тебе ещё жить… тебе детей рожать надо. Что ж я стерва последняя… на руках твоих висеть… жизни тебе не давать… А жить — то мне ка — а — ак…

«А нет, ничего, надо идти. Перебьюсь как — нибудь».

Оттолкнулся палками и заскользил быстрее.

За хутором отошёл с дороги и защемил за сук, почти вертикально отходящий от ствола берёзы, нижнюю половину еловой шишки — «я в опасности». Хотя это, скорее всего, проформа. Если всё сложится благополучно, то в Ленинграде он будет раньше, чем контрольный знак успеют снять и передать информацию в штаб. Ну, а если с ним что — нибудь случится, то в штабе, по крайней мере, будут знать, что был он в опасности и докуда дошёл.

Так, обкидаем. Встреча с Эркки и ночлег. Встреча… Поначалу отказался, Эркки сам усадил. Тут всё нормуль. Плохо другое, что Эркки заметил как он покраснел. Но ещё хуже, что покраснел. «Совсем разболтался, — огорчённо, в осуждение себе, вздохнул Микко. — Вазомоторы не держатся и состояние психики нервное. Так и засветиться не долго. Надо держать себя в руках».

После такой передряги? Как удержишь? А куда разведчику от передряг спрятаться? Не та у него жизнь. И не такой уж он слабак.

Расхныкался как — то — и то тяжело, и это не по силам, и голодно, и холодно, видимо, слаб он для такого дела. А Валерий Борисович послушал, послушал и говорит.

— Решать идти в разведку или не идти — твоё право. Ты можешь отказаться от любого задания, либо вовсе прекратить нам помогать, безо всяких обид и претензий с нашей стороны. И здесь я не хочу и не могу, не имею права, на тебя давить. А насчёт слабости… Это минутное настроение. Ты мужик небольшой, но крепкий, ты многое в жизни выдержишь. Вот так вот.

Крепкий — то крепкий. Может быть и крепкий, но ещё раз под пытки попадать… Ой — ё — ёй!

Дальше. Проспал у чужих людей. Не очень здоровски, конечно, но ничего страшного.

Свернул с дороги и миновав перелесок подошёл к заброшенному сараю. Оторвал доски, которыми было забито окно, забрался внутрь. Выждал пока глаза привыкнут к полумраку, обошёл, осмотрел, фиксируя «контрольки» — все на месте. Значит, после него никто здесь не был.

Теми же досками, подняв с пола камень, заколотил окно изнутри — так безопаснее. Сарай, это его прибежище, можно сказать, база подскока перед переходом линии фронта по этой «тропе». И ещё убежище. В прошлую зиму здесь, вооружённый одной гранатой РГД–33, Микко прятался от волков. Видимо, шальные какие — то волки забежали, что им делать вблизи линии фронта, где постоянно стреляют, непонятно. Одна граната даже с надетой осколочной рубашкой, против всей стаи не оружие. Но, думал, не так уж много их, штук шесть или семь, и даже если налетят жрать его, то так просто он из жизни не уйдёт, из них тоже не одного с собой прихватит.

До утра кружили они возле сарая, до утра Микко жёг костёр и не выпускал из рук гранату, разве на то время, чтобы дров в огонь подкинуть. После этой осады натаскал в сарай оружия.

Минут двадцать через щели, со всех четырёх стен, не торопясь и внимательно осматривал подходы к сараю и прилегающую территорию. Тихо. Спокойно. Никого.

Развёл костёр. Ещё минут десять — пятнадцать осматривался через щели, по — прежнему ли тихо и безлюдно вокруг сарая. Нормуль.

Откинул в углу трухлявую многолетнюю солому, отгрёб мусор, поднял доски. Под ними защитного цвета собранный в мелкий шип, оклеенный внутри толстой тёмно — синей материей деревянный ящик из — под какого — то военного прибора или оборудования. В ящике длинный и неуклюжий с виду, но не такой уж плохой в бою финский автомат «суоми», короткий советский карабин образца 38–го года, немецкий «шмайссер», сапёрная лопатка в чехле; сверху — его защитница РГД–33 в тёмно — шаровой осколочной рубашке, пистолет ТТ, тяжёлый револьвер системы Нагана, немецкий штык, противогазная сумка, а в уголочке солдатская фляжка. Достал из противогазной сумки банку рыбы, да банку тушёнки, отнёс к костру и поставил поближе к огню, разогреть. Отвернул пробку у фляжки, согрел горлышко ладонью, сделал глоток. Передёрнулся. И от крепости напитка, это был слегка разбавленный водой питьевой спирт, и от температуры — холодный, аж зубы заломило. Отнёс и фляжку к костру, пусть подогреется, пить невозможно.

Вернулся к ящику, взял в руки наган. Вытащил патроны. Чистые, не окислились. Вдруг, глаза его загорелись, зубы сжались и рот оскалился. Гауптман выскочил из памяти.

— Мразь! Сволочь! Садист проклятый! Подонок фашистский!

Микко щёлкал и щёлкал бойком, будто стрелял в гауптмана.

— Вот, тебе! Вот! Получи! В морду! В башку твою дурную! Я тебя, гадина, когда — нибудь встречу на узенькой дорожке! Ты у меня ещё получишь! И не ты один, всем вам, фашистам, могила будет! Живьём, вас гадов, закопаем!

Но тяжек наган для полуголодного мальчишки, быстро оттянул руки и приклонил их к земле, и сил в пальцах не осталось на курок нажимать.

Присел на корточки, наган, не выпуская из рук, положил на землю. И вдруг, неожиданно для себя заплакал, горько и громко. Повалился, уткнулся лицом в копёшку соломы. Но плачь оказался недолгим, выплеснулся как вода из опрокинутого ведра. А запах соломы, хотя и лежалой, напомнил о поле, о солнышке, о весёлом летнем времени.

Почти каждое лето он уезжал за Псков, к бабушке Ксении, или как её звали деревенские, к Аксиньи. У Миши слова баба и Аксинья слились в одно и получилась Бабаксинья. Родом она, как сама рассказывала, Витебской губернии, Городецкого уезда, Езерищенской волости, деревни Килаши, а фамилия в девичестве — Наумович. Белоруска. На большие праздники в церковь ходила со своими односельчанами за сорок вёрст в псковскую землю, в Невель. Там и познакомилась с Матвеем, единственным сыном зажиточных хозяев. Полюбились они друг другу, и родителям его она, красивая да работящая, приглянулась. Прислали сватов, сыграли свадьбу и переселилась молодуха Ксения к своему суженому под Невель в деревню Козий Брод, что стояла по обеим берегам небольшой речушки впадавшей в Ловать. Характера Матвей был твёрдого, хозяйского, за что платил — работу требовал, но совесть имел и милосердие. Оплошавшим работникам всегда давал возможность промахи свои исправить. А если уж приходилось с кем расставаться, никогда с плеча не рубил, и обставлял всё так, что бы человек сам видел — никто кроме него в случившемся не виноват. В делах был расчётлив, а рассчитав да прикинув всё, заказывал в церкви молебен о даровании успехов в деле начинаемом и проводил рискованные операции. И очень редко промахивался, а по крупному и вовсе впросак никогда не попадал. Характера был миролюбивого, людей знал хорошо, можно сказать, насквозь видел, что не только давало ему возможность вести дела, но и конфликтов избегать.

Потому, когда свершилась революция, односельчане его защищали и комбеды до поры не трогали. Когда же пошло повальное раскулачивание, и защита и доброе отношение односельчан уже не могли быть оградой, что смог продал, оставшееся раздал родне и уехал с женой и дочерью Анной в Петроград.

Устроился работать на железную дорогу. Поначалу помощником составителя, потом составителем поездов стал. А ещё несколько лет спустя, проявил себя усердным и добросовестным работником, а организаторских способностей и хозяйственной жилки ему не занимать, назначили его начальником кондукторского резерва. Но либо не вынесла его натура чиновного духа, либо не принял организм болотного климата северной столицы, стал быстро терять здоровье, «нутром чахнуть», как говорила бабушка Аксинья, и в двадцать пятом году, не дожив до сорока и не выявив врачам истинного своего заболевания, умер. Перед смертью, как ушёл на инвалидность, купил небольшой домик в Козьем Броде и завещал там его похоронить.

Баба Ксения после того три года прожила в Ленинграде, пока Анна не вышла замуж. А как выдала дочь, да увидела, что муж дочери попался серьёзный, спокойный и любящий, благословила на совет да любовь и вернулась в Козий Брод, в домик купленный дедом Матвеем.

В Козьем Броде Мише нравилось больше, чем в пионерском лагере в Тайцах под Ленинградом, где он провёл одну смену — жизнь вольнее. И лето у бабушки теплее и длиннее, чем ленинградское. Холода он, вообще — то, не боялся, но больше любил тепло.

Бабушка умерла весной сорокового, когда Миша заканчивал третий класс и собирался к ней на лето. Дом купили родственники и выслали матери деньги почтовым переводом. Из этих денег купили новую обстановку в комнату.

Летом сорокового они всей семьёй поехали в Карелию к бабушке Лийсе. Отец навестить свою мать, которую не видел лет двадцать, а мама и Миша — знакомиться. Родители позвали бабушку к себе, в Ленинград, но та категорически отказалась.

— От могилы Якова я никуда не поеду.

Погостили две недели и поехали домой, на работу надо, а Миша остался у бабушки Лийсы ещё на месяц. И они с бабушкой Лизой, так звал её Миша на русский лад, то жили дома, то навещали родственников, бабушка показывала своего внука.

Отношения у них сложились добрые и понимание друг друга было, но теплоты, в то лето, ещё не возникло.

Бабушка Лиза хоть и была замужем дважды, второй муж её, с которым она прожила года три или четыре, соратник деда Якова, рано умер от болезней, полученных ещё в царских тюрьмах, но любила, видимо, одного только деда. И не только любила, но уважала его и гордилась им.

Дед Яков, Яков Мартинович Метсяпуро, был революционером, воевал за установление в Карелии советской власти и погиб в начале мая 1918 года во время подавления Рабочей революции. Его расстреляли немецкие интервенты, призванные финляндским правительством на помощь. Бабушка Лиза никогда не рассказывала о нём на ходу или за каким — то делом, но обязательно помывши руки и сидя за столом. Говорила, что по характеру дед Яков был человек спокойный, но несправедливости не терпел. Показывала Микко фотографии деда, его документы, дала прочитать две выписки из донесений царских чиновников, которые она, возможно и не без риска для себя, сохранила в буржуазной Финляндии.

Из рапорта петербургского уездного исправника петербургскому губернатору о требовании крестьян к помещикам — владельцам имения «Вартемяки» отдать им помещичью землю.

28 мая 1907 г.

Секретно.

С давних пор крестьяне Вартемякской волости 4–го стана СПБ уезда пользуются лесными угодьями имения «Вартемяки» наследников графа Шувалова, арендуя определённые участки для выгона рогатого скота по 1 руб. за десятину в лето.

Ныне крестьяне деревень: Рохма, Киссолово, Агалатово, Верхние и Нижние Станки Вартемякской волости предъявили разные претензии относительно выгонов, отказались устраивать изгороди и потребовали отдать им под выгон всю лесную площадь имения.

Среди подстрекателей замечен быв. крестьянин деревни Верхние Станки Яков Мартинов Метсяпуро в настоящее время не являющийся жителем ни одной из названных деревень.

Исправник (подпись неразборчива).

Из представления земского начальника 3–го участка Петербургского уезда петербургскому губернатору о революционной агитации среди крестьян.

8 сентября 1907 г.

Совершенно секретно.

До сведения моего дошло, что крестьяне Куйвозовской волости деревни Леушкомяки Григорий Салака, деревни Лесколово Абрам Степанов Тироне и деревни Хиримяки Абрам Андреев Иване подстрекают население на сходках к неповиновению властям и неплатежу повинностей по обязательному окладному страхованию; последствием этого был отказ крестьян некоторых деревень (наприм.: Керроского общества) принять платёжные книжки; кроме того, благодаря их агитации, волостной сход приговором от 25–го января 1907 года Љ3 уменьшил незаконно жалованье всему составу волостных правлений и суда, а равно писарю.

Приставом задержан бывший крестьянин деревни Верхние Станки Яков Метсяпуро виновный в подстрекании крестьян к неповиновению властям и в распространении среди населения уезда прокламаций «Всероссийского крестьянского союза». В доме, где арестованный нанимал комнату, найден револьвер с патронами, на содержание которого Метсяпуро не имел разрешения.

Земский начальник 3 участка СПБ уезда (подпись неразборчива).

— Дедушка из под ареста бежал и целый год жил на нелегальном положении, — не без гордости добавила бабушка Лиза, забирая у Микко выписки. — Тогда Вейно, твой папа, был совсем маленьким, шестой год ему шёл. А потом, по заданию Партии дедушку направили в Петрозаводск. В семнадцатом году летом я к нему переехала, а дети остались в Петрограде. Варя к той поре замуж вышла, а Вейно в паровозном депо слесарем работал. Пробовали его к революционной работе привлечь, но он ничем кроме машин и техники не интересовался, книжки читал только про автомобили, паровозы да аэропланы.

Бабаксинья и бабушка Лиза совсем не были похожими, даже внешне.

Бабаксинья высокая, полная, одним словом — большая. Спокойная и ходила степенно. Особенно после того как поправилась больная нога и она сменила своего «коня» — клюку на высокий, чуть не до плеча, посох. Некоторые из деревенских даже Марфой Посадницей пробовали её наречь, но прозвище не привилось, потому что не было в ней властности и желания судить или навязывать своё мнение. Приходящим к ней посоветоваться о житейских разладах и неурядицах, она говорила, что человек слаб и надо быть снисходительнее к людям, многие — де и рады бы других не обижать, да совладать с собой не могут, срываются. А лучше всего поискать свою вину в происшедшем, потому что при всяком раздоре виноваты обе стороны, а больше виноват тот, кто умнее и добрее, у него больше возможностей ссору предотвратить.

И те, кто стремился отыскать корни конфликта и найти выход из трудного положения к ней шли, а желающие пожаловаться на судьбу или переложить вину на другого проходили мимо.

Бабушка Лиза, в противоположность Бабаксинье, худенькая, невысокая, летом ходившая в рябеньком, завязанном на затылке платке, была в курсе дел и проблем всех соседей, а что касается женской половины, то всей деревни, и охотно раздавала наставления и указания по любой жизненной проблеме. Случалось, не стесняясь шла на двор к провинившемуся односельчанину и на его же территории так его чихвостила, что тот только кряхтел да поворачивался. За то и прозвище по деревне носила: Лийса — прокурор. Знала о прозвище, но не обижалась и не протестовала — оно тоже давало свои плоды, удерживало иных от неблаговидных поступков.

Подопьёт не в меру какой — нибудь мужичок, вспомнит как жена ему утром перечила, взыграют в нём кровь и мужская гордость, вздумает проучить вожжами свою дерзкую и непокорную половину, но посмотрит в сторону двора бабушки Лизы и остановится.

— Лийса — прокурор узнает — на всю деревню, а то и на округу ославит. А ну их, этих баб, с ними связываться себе дороже выйдет…

Закрепит своё решение ещё одним стаканчиком, и побредёт домой спать мирно и пристойно.

Случалось, сердились на неё за бесцеремонность, но долгого зла не держали. Попадало от неё почти всегда за дело, а если и промахивалась, не стеснялась тут же обхватить руками за локоть напрасно обвинённого, прижаться щекой к его плечу и прощения попросить. И не только советами да порицаниями, но и иным чем могла бабушка Лийса соседям помогала: денег в долг дать, рассадой поделиться, за скотиной присмотреть или с малыми ребятишками денёк — другой посидеть, пока хозяева в город съездят или по иной надобности отлучатся, в таких просьбах никогда не отказывала. И потому, её побаивались, но уважали и с ней считались.

«Если мало получили, то ещё получите», — твёрдо пообещал Микко и поднялся с соломы.

Потрогал, отставил фляжку от костра. Немецким штыком, взятым из ящика открыл обе банки, положил в них сухари и опять подвинул к костру — пусть сухарики умягчатся и пропитаются заливкой, так они сытнее и вкуснее будут. Уложил в ящик штык и револьвер, закрыл, засыпал мусором и соломой. Отошёл, придирчиво осмотрел маскировку. Нормуль.

Без оружия почувствовал себя незащищённым. Всё — таки под врагом он ещё, и всякое может быть.

И мысль шальная в мельчайшую долю секунды залетела и целиком под черепом пространство заняла. «А что если бы рассказал о передвижении советской военной техники и о перемещении вооружений, что всё это какая — то широкомасштабная деза, тогда, может быть и не пытал бы гауптман?» И ужаснулся такой мысли. «Нет, не моё это, не моё! Не я это подумал, это кто — то другой за меня подумал. Это предательство!»

Жди от них, помилуют!

Из тех ребят, которые пыток не выдержали и рассказали о себе, ни один не уцелел, немцы всех расстреляли. А кого не расстреляли, того повесили. Нет, не оставили бы живым. Хорошо, не пришла такая дурь в голову. А то вдруг бы не выдержал, что тогда? Ясно что — предательство и смерть. И не собирается он с этими подонками, со сволочью фашистской сотрудничать. Бить их надо, бить, убивать, кромсать, жечь, давить… До последнего гада. Пока последнего фашиста под землю не зароют.

И увиделся ему фашист в землю зарытый, труп его разлагающийся в гное и в плесени… Но вдруг зашевелился он, пытается выбраться, встать из могилы… И ясно стало Мише, если встанет, то сюда, в сарай придёт. И показалось, что кто — то уже есть в сарае. Огляделся, никого не увидел. Но чувствовал, здесь он некто, чёрный и страшный. Страх охватывал сзади, обнимал, от спины, по плечам до грудины. Страх сковывающий и агрессивный. Мелькнуло вдруг… «Открыть ящик, взять пистолет… ствол к виску, нажать на курок и всё… Ни страха, ни холода, ни голода, ни других каких мучений…»

Прошептал неожиданно для себя, губы помимо его воли прошептали.

— Боженька…

Отлегло на секундочку и опять страшно стало, но теперь страшно умирать, и опять жить захотелось, до зуда, до звона в груди. Видеть солнышко, кувыркаться в траве, купаться в речке, бегать босиком под тёплой летней грозой по мокрой, нежной, удивительно мягкой и приятной для ног, сплетающейся меж пальцев, траве. И мама вспомнилась. В лесу, в летнем сарафане… Нет, не пригрезилась ему мама, а была в лесу, точно была, пришла к нему, чтобы он не замёрз, не погиб. Значит не совсем умирают люди, значит живут после смерти. А раз так, то и Бог есть по — настоящему, а не только на иконах. И вырезалась из памяти картинка…

Давно это было, он ещё в школу не ходил. Тёплый день в начале лета, когда зной ещё не утомил и тепло радует. В церкви полумрак, прохлада, пахнет ладаном, воском и берёзовым листом. Троица. Возле икон много берёзовых букетов, украшенных бумажными цветами и цветками сирени. Миша стоит перед аналоем.

— Правильно крестятся так, — бабушка Ксения берёт правую Мишину руку, складывает его пальцы, большой, указательный и средний в щепотку. — Эти три во имя Святой Троицы, во имя Отца и Сына и Святого Духа, а эти два — прижимает к ладони безымянный и мизинец, — во имя двух сущностей Иисуса Христа, божественной и человеческой. Теперь накладывай крестное знамение. Сначала на лоб «во Имя Отца», потом на живот «и Сына», на правое плечо «и Святого», на левое «Духа». Руку опускаешь «Аминь». Теперь приложись к иконе, поцелуй её.

Миша наклоняется и ткнувшись носом в стекло киота, целует его. Но Кто был на иконе изображён, уже не помнит. Помнит только цветовые пятна — приглушённый красный и блёклый тёмно — зелёный.

И сейчас, по внутреннему позыву, которому он не захотел противиться, сложил пальцы, как некогда учила его Бабаксинья и перекрестился.

— Во Имя Отца, и Сына и Святого Духа, — опустил руку. — Аминь.

И отступил страх, и некто чёрный и страшный, чьё присутствие ощущал Миша, удалился, исчез. На душе стало легче.

И вроде бы совсем не к месту вспомнил как осенью сорок первого ночевал в хлеву, в единственном уцелевшем строении в деревне, после того как она несколько раз перешла из рук в руки. Проснулся от боли. В ногу, в икру, по бульдожьи вцепилась тощая голодная крыса и пыталась отгрызть кусок мяса. Еле оторвал её от ноги. Но и оторванная от ноги, она не унималась, царапалась и пыталась хватать его зубами за руки. Не успокоилась, пока не задушил. А место укуса пришлось, раскаливши на костре железку, половинку дверной петли найденную на пепелище, прижечь.

И Микко тихонько улыбнулся, вспомнив как он после прижигания исполнял вокруг сарая «танец бегущего дикаря» — то бежал на двух ногах, то подпрыгивал на одной, здоровой, подвывая при этом и кляня крысу. И не один круг, пока не притихла боль от ожога.

Съел тушёнку. А рыбу только поковырял — есть хотелось, но отученный от обильной еды желудок перекармливать опасно. И неизвестно когда к своим попадёт и когда удастся найти еду. Надо поберечь. Выпил через край заливку, пригнул крышку и положил банку в торбу.

Пора. Загасил костёр, засыпал его снегом. Глотнул из фляжки «на посошок», прикинул куда бы спрятать…

Йорма вдруг предстал перед глазами. На полу. Мёртвый. В крови. Рейно, Петри другие подчинённые Йормы. Тоже мёртвые, тоже в крови.

«Ну почему… почему и хорошие люди врагами бывают?!» Но не было ответа на этот вопль. Не находился.

Глотнул ещё раз и взял фляжку с собой. Засомневался, а вдруг опять волки, хорошо бы пистолет взять. Но вспомнил гауптмана и солдата ударившего его прикладом. Эти опаснее волков. Идти ему не только лесом, и если схватят с пистолетом, то не посмотрят, что финн и финского полковника племянник. Сразу гестапо и расстрел. Восстановил «контрольки», перекинул торбу через плечо. Выбравшись, заколотил окно и направился дальше, к линии фронта.

Поздно вечером, уже высветился на небе тоненький и мутноватый, изогнутый вправо серпик только что народившейся луны, остановился у стога. Выдрал нору, чуть не до середины, надо поглубже укрыться, погода портится, по насту змейками бежит позёмка. Втащил за собой часть сена, закрыл вход. Подбил сено под собой, ободрал над лицом, чтоб травинки не кололись, устроился поудобнее. Достал из торбы фляжку, отвернул пробку, ладонью согрел горлышко и сделал глоток. Втянул воздух носом — как хорошо пахнет сеном.

…Зимние каникулы. Бабушке Ксении возят сено. Звенящее, ароматное. Миша взбирается на балку, на которую опираются стропила сеновала и прыгает оттуда, утопая в сене по шапку. И со смехом выкарабкивается из провала, весело ему. Бабушка ворчит.

— Собьёшь сено, корова есть не станет, молока не будет, — но из сеновала не гонит.

…Сенокос. Запах свежескошенной травы. Этот запах Миша любил больше всех других запахов. Алые капельки срезанной косой земляники. Спелые, ароматные ягодки сами тают во рту. И на языке долго помнится их вкус. И хочется ещё.

…День к вечеру. Только что прошла гроза. На небе невысокая, но яркая радуга. Под ней такая же яркая зелень травы на полянке, или как Бабаксинья говорила — на пожне — перед домом. Хорошо летом. Лето он любил больше всякого другого времени года и даже мечтал пожить в жарких странах, где всегда лето. И надеялся, когда станет капитаном дальнего плавания, то обязательно устроится на такую работу, чтобы всё время ходить в тёплые моря.

Сделал ещё глоток. Достаточно, завтра нужна небольная голова. Убрал фляжку в торбу, повернулся на бок и под шорох и попискивание мышек — полёвок, быстро уснул, будто во тьму провалился.

Бабаксинья подвернула ногу, ходит с клюкой и говорит: «на коне езжу». Не привыкшая к ней, часто забывает, куда поставила. И сейчас ей нужно идти на двор, а без клюки не выйти.

— Мишанька, внучок, не видал куда мой конь ускакал?

Миша поворачивается, чтобы найти бабулиного «коня», и видит Репку, котика бабушки Лизы. Но это его вовсе не удивляет.

Репо[29], так назвала бабушка Лиза котёнка по — фински, и за окрас и за ласковый характер, Микко из созвучия звал его по — русски, Репа или Репка. Его забавляло, что репо по — фински означает зверя, а репа по — русски овощ, но то и другое звучит почти одинаково и отображает одно и то же — рыжий цвет.

Репо он же Репка, полугодовалый котёнок, неутомимый игрун и озорник. Нет, правильнее сказать — не озорник, а шалун. И очень ласковый.

Он много бегает по двору и по дому, забирается и на комод, и на шкаф, и на буфет. А однажды перепрыгнул с буфета на старинные настенные часы, тем вызвал гнев и восхищение у бабушки Лизы. Восхищение ловкостью и возмущение дерзостью. К настенным часам он, вообще, неравнодушен. Вскочит куда повыше, на стол или на комод и сидит, смотрит как большой блестящий маятник медленно туда — сюда колышется, и вслед за ним головой водит. И ещё любит смотреть на рукомойник, когда стекает по неплотно прижатому соску вода и капает в лохань. Капля падает, а Репка за ней следит, и не только глазами, но и головой сверху вниз за каждой каплей ведёт. Тысяча капель упадёт, он тысячу раз опустит и поднимет голову.

Занимал в такие минуты Микко вопрос и спрашивал он у бабушки.

— Mummo,[30] вот бы узнать, о чём он думает?

— Да какая ж тут тайна? И так ясно. Думает, как бы ему ещё побегать да поозорничать.

Репка действительно очень непоседлив и неугомонен на игры и шалости. Но всегда ловок и аккуратен, никогда ничего не разбил и не испортил. Любит устраивать засады и на Мишу, и на бабушку, и на всякого приходящего к ним. Нападёт из — за комода, из — за двери или из другой засады, обхватит лапками ногу или руку.

— Что? Поймал? — Спрашивает его бабушка Лиза. — Ну, раз поймал, то соли и неси в погреб. Зима впереди, зимой всё сгодится.

Но Репка бабушку не солит и в погреб не несёт, а делает вид, будто изо всех сил грызёт зубами и бьёт задними лапами. Однако, надо сказать ему в похвалу, ни разу никого он не поцарапал и не укусил по — настоящему, и не причинил боли. За наигранной яростью было у него много аккуратности и деликатности.

И компанейский он, очень скучает по людям. Если пробегает где — то по своим котёночным делам или бабушка запрёт его в сарай «мышей попугать», он как только увидит снова Микко или бабушку, трётся, муркает и мурлычет, просится на руки и не успокоится, пока его не возьмут или, хотя бы, не погладят. И если возьмут, обнимет передними лапками за шею и трётся мордочкой о лицо, а потом взбирается на плечи, ложится там воротником или через плечо полотенцем свисает и свои мурлыки поёт. А когда совсем уж не до него, не берут на руки, то встанет на задние лапки, обхватит передними ногу под коленом, прижмётся щекой к колену, глаза прищурит и мурлычет. Видимо, даже такая малость общения ему в радость и в удовольствие.

Вот и сейчас Репка прыгает ему на руки, тянется по груди, обнимает за щёки пушистыми прохладными лапками и трётся пушистой прохладной мордочкой о подбородок, о нос, о губы. Мише щекотно и смешно. Он просыпается от щекотки, вертит головой. Разбудившие его шустрые мышки быстренько, в один писк и шорох ссыпаются с лица, с груди и укрываются в сене.

Протёр глаза, выбрался из норы. Затолкал сено обратно, вбивая как можно плотнее, чтобы мыши не особенно лезли и осталось его вне стога как можно меньше — люди это сено не для баловства, для дела косили. Из оставшегося сделал жгут, поджёг, положил немного снежку в банку, чтоб не подгорало и побольше еды было, разогрел рыбу. Поел, растопил в банке снежку, вымыл руки. И на лице кожа запросила мытья. Это хороший признак. В блокадном Ленинграде так и смотрели: если у человека в ноздрях сажа, на щеках разводы копоти, а руки в грязи, будто в перчатках — этот человек уже смерти сдался и дней его жизни осталось, вряд ли больше, чем пальцев на руках. Натопил ещё банку воды, омыл лицо. Хорошенько вытерся и плотно застегнувшись, пурга ещё не набрала силу, но уже разыгрывалась всерьёз, направился к линии фронта.

По пути спрятал фляжку и в условленном месте оставил нижнюю часть еловой шишки — теперь уже последний контрольный сигнал до перехода линии фронта.

Фронт перешёл благополучно по «тропе» недалеко от Белоострова. «Тропа» старая, много раз хоженная и финские солдаты его знали. Спросили как тётушки поживают, постращали: «не ходи туда, а то русский тебя пук — пук, застрелит». Наказали впредь аккуратней с горок кататься, чтоб лба больше не расшибать, да подкормили и с собой дали немножко еды. А на прощанье попросили посмотреть, что и как у русских.

Осенью 1941 года с Мишей казус на этой «тропе» приключился. Прошёл туда и обратно и опять туда. Когда возвращался, стойких морозов ещё не было, но заморозки уже прихватывали. И выйдя из лесу неподалеку от Дибунов, оторопел: поляна, по которой он уже трижды прошёл была покрыта инеем, но не сплошь, а в горошек, в шахматном порядке. Мины. А тропинка, по которой ходил он, и которую протаривали солдаты укрепрайона в течение, по крайней мере, двух месяцев, произвольно петляла меж горошин, к счастью, не задевая ни одной из них.

Угодил в «окно» в расписании, ближайший поезд из Дибунов в Ленинград только через три с лишним часа.

Пережидать время и прятаться от пурги пошёл к знакомым, к ротному старшине укрепрайона Ивану Сергеевичу Быстрову и его жене Павле Васильевне, которые жили недалеко от станции.

Павла Васильевна из — за отсутствия муки разминала в тесто размоченные макароны, собиралась испечь вечером немножко оладышков. Сегодня у них семейный праздник, годовщина совместной жизни. Дочка спала, а сын их, маленький Сергунька, всё норовил забраться руками в миску и помочь маме месить тесто. Павла Васильевна тут же поручила Сергуньку Мишиным заботам.

— Мишенька, займись с ним. Совсем, проказник, не даёт ничего делать.

Рассказала, что Иван Сергеевич сейчас на службе, сегодня он дежурит и придёт только завтра утром. Но вечером, хоть на несколько минут обещал забежать, всё — таки праздник. Дочка приболела, раскашлялась, рассопливилась, вот, напоила её чаем с малиной и в постель уложила. Кто спит, тот выздоравливает. А на прошлой неделе у Ивана Сергеевича неприятность на службе была, в особый отдел вызывали. В воскресенье на обед солдатам на третье кисель был и блины, по два блина на довольствующегося. Когда всем раздали, осталось ещё четыре блинчика. Как их разделишь на шестьдесят с лишним ртов? Ну Иван Сергеевич и предложил — разыграйте эти лишние блинчики по жребию, кому выпадет, те и съедят. Солдаты согласились, разыграли и съели. А на следующий день его в особый отдел вызвали.

— Ты что это, Быстров, — спрашивают, — довольствие личному составу не по норме, а по жребию выдаёшь?

Донёс какой — то паскудник. Ну, Иван Сергеевич объяснил, как дело было, на том разбирательство и закончилось. Замечание только сделали: излишки обязан был обратно сдать. Да разве ж это командир, если у своего солдата кусок отнимет, а интенданту отнесёт? Они и сами это понимают, а всё равно, неприятно.

— Хорошего мало при такой строгости контроля за продуктами, — поддержал её неудовольствие Миша.

— Наверно кто — то из тех, кому не досталось, донёс. И сомневаться нечего. Из зависти.

— Скорее всего так, — а про себя подумал: «До чего вы наивные люди. Война ведь не шутки. И немцы с финнами не дураки, сложа руки не сидят, пытаются выявить слабых солдат и склонить их на свою сторону. Как тут можно нашим свои части без надзора оставить? Естественно, ведётся наблюдение и информация куда надо обо всём поступает». Но говорить ничего не стал: им этого знать не полагается.

Закончив месить, Павла Васильевна влила в тесто сухие дрожжи растворённые в белом фаянсовом бокале с заглавными красными буквами РККА на боку и отбитой ручкой.

— Иван Сергеевич лучше любит дрожжевые, чем на соде, — брови подняла и головой несколько вбок и вниз повела, важный семейный секрет сообщила о любви Ивана Сергеевича к дрожжевым оладьям.

Закрыла, обернула миску тряпкой и поставила на табуретку возле тёплой плиты.

— Дрожжи плохие, только к вечеру тесто подойдёт. Ну ничего, потерпите немножко, а там Иван Сергеевич забежит, чайку попьём с оладышками. А чай с молоком пить будем. Иван Сергеевич вчера принёс немножко, на базаре в Лесном на хлеб выменял. За пол — литра молока шестьсот грамм хлеба отдал. Не мало. Но, что правда то правда, молоко натуральное и налито не по казенному, а по совести, под самую пробку, — вымыла руки, вытерла передником. — Ну давай, теперь голову твою раненую посмотрим.

Вышел на Ланской и направился к Семёновым, родственникам матери. Два с небольшим километра до их дома шёл по пурге и морозу больше часа.

Тётя Дуся с дочкой, пятилетней Люсей, жила в пригороде на Янковской улице возле Круглой бани[31] как раз напротив проходной завода на которой было написано «ФАБРИКА ИГРУШЕК», но за той вывеской делали не детские игрушки, а самолётные двигатели.

Владели они деревянным трёхкомнатным домом и участком в две сотки, всю землю которого в минувшее лето засадили вплотную от забора до фундамента картошкой и турнепсом, оставили только узенькие тропинки. Немалую часть урожая «помогли» собрать крысы и проворные на руку люди, охранять огород было некому, но что — то и им осталось. И оставшееся было заметным приварком к блокадному пайку. В начале войны тётя Дуся работала на заводе имени Сталина, делала железные печки — буржуйки. Потом была в МПВО Выборгского района. И к июлю сорок второго года так отощала на блокадном пайке, что направили её на откорм, месяц работать на Кушелевском хлебозаводе. На комиссии врач, увидевший кожу да кости вместо человека, сказал.

— Я не могу допустить до работы в такой стадии истощения. Она не сможет работать.

— Как это не допустишь?! Я не могу работать?! — Вскричала тётя Дуся и вцепилась во врача, и отчаяние собрало в её руках последние силы, даже с помощью медсестры врач не смог оторвать её от себя и смирился.

— Ладно, оформляйся.

Только после этого решения тётя Дуся разжала пальцы.

Есть хлеб на работе не запрещали, но выносить с собой нельзя было ни грамма. Её по слабосильности посадили с крючком, сталкивать готовые буханки с круга, на большее сил не хватило.

В первый же день, с голодухи, съела чуть не пять буханок хлеба. Как не умерла — одному Богу ведомо. Ей и уколы делали и бегом по двору гоняли, и желудок промывали, но отбили у смерти.

По сложившейся практике, присланных на подкорм через месяц работы с хлебозавода отправляли обратно и брали других, чтобы и их подкормить. Её же оставили на постоянную работу. Росту она невысокого, но костистая и жилистая, и когда отъелась немножко, мышцы окрепли и сила в ней проявилась. Перевели на загрузку, и сейчас она таскает вверх по лестнице в бункер тяжеленные мешки с мукой.

Муж тёти Дуси, дядя Пётр, полностью прошёл финскую кампанию, радистом. После демобилизации недолго пробыл дома, с началом войны, в конце июня снова ушёл на фронт и погиб под Нарвой. Был он связистом, и восстанавливая связь, перебитый миной телефонный провод, получил ранение в живот. Немецкий десант захватил госпиталь и когда фашистов выбили, увидели, что тех раненных, кто не успел уйти или не смог спрятаться, фашисты добили.

Поэтому с Семёновых, как с семьи павшего в боях за Родину, никаких налогов за участок и за дом не брали.

Утром поели варёной картошки с салатом: тёртым сырым турнепсом приправленным несколькими крупинками соли да двумя — тремя каплями подсолнечного масла; попили чаю — заваренной в кипятке душицы — с чёрным хлебом.

Тётя Дуся ушла на хлебозавод. Рабочий день у неё двенадцать часов, да к тому ещё, после работы, уход за ранеными в госпитале и дежурство на крыше в МПВО. И карточки отоварить нужно, очередь отстоять. Спала урывками и мечтала когда — нибудь вдоволь выспаться.

Миша неторопливо отвёл Люсю в детский сад, вернувшись, расчистил дорожки. По пути и работая с проходящими по улице знакомыми поздоровался и поговорил, сказал, что пришёл вчера вечером от знакомых из Дибунов, поживёт у тёти Дуси денёк — другой, а потом пойдёт к каким — нибудь другим родственникам, к кому, пока не решил. Это на случай, если немцы или финны через своих людей начнут проверять, где он живёт, с кем встречается и какие у него планы.

Закончив с дорожками, убрал лыжи в сени, оделся потеплее и отправился в центр города, к штабу.

По пути позвонил. Ни Валерия Борисовича, ни Владимира Семёновича на месте не было. Попросил дежурного передать тому или другому, кто раньше появится, что звонил Костя, племянник Валерия Борисовича. Дежурный переспросил, видимо записывал. Поинтересовался, не надо ли ещё что передать.

— Передайте, ещё звонить буду.

Сейчас хорошо, не сорок первый, телефоны кой — где работают, позвонить можно. Пока дойдёт Валерия Борисовича, если он в городе, уже поставят в известность о его возвращении.

А в первую блокадную зиму работающий телефон найти целая проблема была. Возвратясь из-за линии фронта Миша шёл к штабу, вертелся неподалеку, ждал когда пройдёт кто — нибудь из тех, с кем о себе, то есть о племяннике Косте, Валерию Борисовичу сообщить можно.

И холодно, и голодно, и тяжело на ногах. И вход в поле зрения держать надо, чтобы не прозевать, и держаться подальше.

Одно то, что немцы через своих людей могут понаблюдать, кто в штаб идёт, кто возле штаба толкётся. И часовой смотря какой попадётся. Ладно если просто прогонит, а то весной уложил его ретивый служака в грязную лужу. Раз отогнал, другой раз отогнал, а на третий уложил животом вниз в самую грязь и глубину, чтоб неповадно было возле штаба вертеться. И ещё пригрозил.

— Попробуешь встать, стрелять буду.

Хоть и апрель стоял на дворе и лужа не очень глубокая, но вода в ней холоднющая, температура тогда, особенно по ночам, была низкой и ветер дул злой и холодный.

Много чего интересного о себе и полезного для ума услышал бы тот часовой, если б Мише позволили с ним по душам поговорить. А с другой стороны, если по честному, в чём он виноват? Он обязанности свои выполнял.

На улицах не безлюдно. Но в основном, военные. Много женщин и девушек в военной форме. И в сухопутной и во флотской.

За оградой, у безветренной стены играют дети, схоже одетые меж собой. Детдомовские. Печальные большие глаза. Печаль и сосредоточенность в лицах. Играют молча, по одному. Лишь две группки, в одной два в другой четыре человечка ведут совместную игру, но и те молча. Вчетвером девочки играют в дочки — матери. Но это не довоенная игра с гостями и свадьбами, а блокадная, про хлебушек, чаёк и тёплую печку. Молча подкладывают прутики — дрова в печку, в консервную банку, молча разливают «вскипевший чаёк» в алюминиевые чашечки, молча раскладывают хлебушек, слепленный из снега перед каждым едоком.

Мальчики, один побольше, другой поменьше с одинаково огромными печальными глазами и схожие лицами, видимо братья, одной лопаткой на двоих строят на столе снежную крепость. Младший воткнул лопатку в снег, в стену крепости, старший вытащил и положил рядом. Первый возвратил по — своему, больший опять переиначил. Лицо меньшего исказилось гримасой, он отвернулся от стола и тихо — тихо, почти беззвучно заплакал. Блокадные дети, Миша заметил это ещё в первую зиму, всегда молча играют, а плачут часто и очень тихо. Наверное, даже на игре и голосе экономят свои слабенькие запасы сил.

Таких же маленьких детей видел он в конце сентября сорок первого, когда возвращался из разведки с южного направления.

Минул Обводный канал. На тротуаре жмётся плечами и спинами к стенам домов, чтоб легче стоять, длинная очередь за хлебом. Такая же, нет пожалуй несколько большая, чем сейчас за оградой, стайка детей идёт по противоположному от очереди тротуару. Те и другие смотрят на идущую впереди Миши группу пленных немцев человек в пятнадцать, которую ведут по мостовой вдоль тротуара. Дети с любопытством, они в первый раз видят живого врага. Взрослые с ненавистью и злорадством, некоторые ругают пленных, иные плюют в их сторону. Но в неприязни своей и в ненависти за эту грань не переходят.

Вдруг земля задрожала и воздух всколыхнулся. Грохот, столб огня, дыма и пыли. Ударил дальнобойный немецкий снаряд.

Когда рассеялся дым и осела пыль, на том месте, где недавно шли по двое за руки ребятишки — воронка, а вокруг груда целых и покалеченных, с оторванными ручками и ножками, и с разорванными животами из которых выпадают внутренности, шевелящихся, стонущих, кричащих, зовущих маму окровавленных детских тел.

Фашисты — пленники видят, но отворачиваются, стараются не видеть. Молодой немецкий солдат, видимо не привыкший ещё к крови, остановился, остолбенел от ужаса увиденного, сбил строй. И другой, уже в годах, на ходу простонал.

— О, майн Гот! Киндерн!

И стон его словно разбудил оцепеневшую очередь. Часть её, в основном женщины и девушки, бросились помогать детям. Большинство остальных, молодые ребята, старики, и старухи, поднимая по пути обломки кирпичей, палки, железки и всё, что под руку подвернётся, налетели на пленных.

И ни что, ни какие крики и призывы конвойных не остановили взъярённую толпу. Через несколько минут растерзанные немцы лежали на мостовой и наверное уже не было среди них живых, но негодующие на захватчиков и убийц люди, добивали их, добивали и добивали…

— Со всеми вами так будет, ублюдки фашистские! Со всеми! Ни один из вас не уйдёт живым от Ленинграда!

С трамвая сошёл у Финляндского вокзала, по Литейному мосту прошёл пешком. С моста повернул на щербатую теперь набережную Робеспьера — ещё в прошлую зиму здесь были разобраны на дрова для столовых и детских учреждений стандартные двухэтажные деревянные дома. И пошёл вдоль Невы.

От Невы, по спуску, напротив проспекта Чернышевского тяжело поднимались, исхудалые люди. Воду несли в чайниках, кастрюлях, вёдрах, бидонах. Иные от двух или трёхлитрового бидона изгибались как от непомерной тяжести. Поднявшись на набережную, везли на саночках, на покупных и самодельных. Самодельные — чаще всего лист фанеры приколоченный к двум брускам — полозьям с затёсанными или запиленными носами.

В этом году их поменьше, кое — где водопровод работает, а в прошлом, примерно в это время года, он также шёл по проспекту Чернышевского. Водопровод тогда не работал, не было электричества. Навстречу ехали порожние, а обгоняли его с полными бочками и цистернами пожарные подводы и машины, возили воду на хлебозавод. Но воды требовалось много, они не справлялись, и по их следу тянулась вереница людей, вёзших туда же, на хлебозавод воду на санках в бочках, в бачках и в вёдрах. Ради хлебушка, ради жизни, ради победы над заклятым врагом.

А высокий худой дедушка продев сквозь ручку и перекинув через плечо связанную кольцом верёвку, как бурлак лямку на картине у Репина про дореволюционную жизнь, тащил за собой детскую ванну с водой. Остановился у перекрёстка пропустить военный строй и просипел, на крик не было ни сил ни голоса.

— Бейте их сынки! Ни одного выродка не щадите, как они нас не щадят! Ни одного!

Зашёл в кипятильню при домохозяйстве, к тёте Марине. Исхудавшая, как и все блокадники, но не укутанная, от тепла разомлевшая, даже тёплый платок коричневый, с широкими светлыми полосами возле краёв и белыми ромбами на пересечении полос, с головы на плечи скинула.

Когда — то она работала вместе с мамой на трикотажной фабрике. А муж её, дядя Андрей до самой войны работал вместе с папой шофёром на «скорой помощи». Дружили семьями. Как — то в праздник, когда все они, обе семьи, были на кухне, мама и тётя Марина размешивали морс в кувшине, а мужчины курили и разговаривали у открытой форточки, дядя Андрей сказал папе.

— Я видел, что мужчина дружит с мужчиной, женщина с женщиной, это норма. Но раньше я не знал, мне непонятно было, как может дружить семья с семьёй. Теперь, когда столько лет мы дружим с вами, я понимаю. И скажу тебе Ваня, это здорово, когда люди дружат семьями.

Пожал папе руку, а другой обнял, и папа, в ответ, обнял свободной рукой дядю Андрея.

Повестки им пришли на один день. Утром надлежало явиться в военкомат, а накануне Мишины папа и мама погибли в своём доме от фашистской авиабомбы. Дядя Андрей прожил не на много дольше и пал смертью храбрых под Пулковым.

Тётя Марина, перед войной мастер по благоустройству, теперь работает в аварийно-восстановительной службе слесарем — сантехником, а в промежутках между сменами дежурит в кипятильной. Кипятит воду в кубе и отпускает нуждающимся кипяток по 3 копейки за литр. Центральное отопление в этом районе полностью отключили ещё в первых числах декабря сорок первого, не у всех были печки и дрова, и для некоторых этот трёхкопеечный кипяток в первую блокадную зиму был последней возможностью хоть немного отогреться, не умереть от стужи.

Пережила тётя Марина прошлую, самую тяжёлую блокадную зиму, благодаря своей работе. В начале зимы в Райжилуправлении зарезали всех лошадей и раздавали конину квалифицированным рабочим. Выпала эта раздача, как манна небесная, на самое жуткое, декабрьское время сорок первого. Она разделила свой полукилограмм на двое, на кости и на мякоть. Мякоть поделила ещё на тридцать крохотных порцаек, и кости раздробила, завернув в тряпочку, чтоб даже самый крохотный осколочек безвозвратно не улетел. И варила «суп». Каждый кусочек мякоти, каждый осколочек кости по несколько раз в день вываривала. Пока мясо полностью не растворялось в кипятке на тоненькие нитяные волокна, а от кости уже ни малейшего пятнышка жира, ни даже запаха пищи не производилось. Тогда сжигала кости в печке, на куске асбестовой ткани взятой у сварщиков, толкла и размешав в кипятке выпивала, это у неё были «минеральные витамины». Кроме того, была им на аварийку ещё небольшая прибавка к пайку, из яичного порошка, сухого молока и неочищенной муки, которые были найдены на законсервированном молочном заводе и распределены среди особо нуждающихся и необходимых работников районных служб, в том числе и АВС райжилуправления. Иначе на блокадные 250 грамм хлеба, ладно бы ещё настоящего, а то больше чем на половину состоящего из целлюлозы, жмыхов, отрубей и прочего тяжёлого, но не питательного состава, ей бы вряд ли выжить.

И не только сама пережила, но и приёмыша Олега какое — то время тянула. Пришли они аварийной бригадой по вызову: лопнула канализационная труба под потолком. Поднялись в верхнюю квартиру посмотреть причину, а там шестилетний Олег под одеялом возле мёртвой уже мамы дрожит и жалуется.

— Холодно от мамы.

Поискали карточки, но Олег сказал, что карточки забрал дяденька. А какой дяденька, он его не знает.

— Давно?

— От мамы ещё тёпло было. Сказал, что хлебца принесёт и водички тёпленькой.

Потрогали маму. Не просто окоченевшая, а промёрз труп, суток трое, не меньше, прошло со дня смерти. Поискали дяденьку унёсшего карточки и рукой махнули, пустая затея. Все детские дома в ту пору были переполнены и несколько дней он жил при тёте Марине, пока организовали новый детдом и отыскалось в нём место для Олега.

Миша один раз его видел. Стоял Олег в кипятильне прижавшись к тёплому печному стояку. Лицо худенькое, остренькое, в пятнах зелёнки, сыпь прижигали, носик вздёрнутый, остренький, губки тоненькие синеватые, нижняя под верхнюю глубоко поджата.

Тётя Марина сокрушалась — и в жарко натопленной кипятильне спит не раздеваясь. Даже шапку с него снять или шарф развязать без слёз невозможно. А уговорить или заставить помыться… Легче столб, чем Олега. Силком мыли. Хлеб крошит на микроскопические кусочки, скатывает в шарики, со спичечную головку величиной и укладывает в коробочку.

Вот и в тот раз, когда видел его Миша. Оторвёт Олег руки от печного стояка, отвернётся ото всех, чтобы богатства его не видели, откроет маленькую жестяную коробочку, достанет шарик из коробочки, в рот положит, губы плотно сожмёт. Коробочку закроет, проверит хорошо ли крышка закрылась, сверху резинку потуже натянет и в карман уберёт. И карман проверит, не выпадет ли нечаянно коробочка, и клапаном карманным прикроет, и клапан раза два, а то и три ладошкой пригладит, прижмёт потеснее к карману. Так надёжнее.

После этого сам прижимается к печному стояку, животом и ладонями и щекой, и медленно и сладко рассасывает тот крохотный шарик. Рассосёт, достанет коробочку и повторит, в точности от начала до конца, весь ритуал извлечения и вкушения хлебного шарика.

Печальный, сгорбленный, всё время, пока видел его Миша, жмущийся к печке, голова втянута в плечи, и сверх того, с затылка и ушей прикрыта поднятым воротником, рукава спущены до пальцев и ниже, на сколько одежды хватило.

Его раздражало всё. Шум, громкий разговор, резкие стуки, музыка и даже улыбка взрослых.

На обеденный перерыв зашёл в тепло и за кипяточком жилконторовский плотник, Борька Фомин, мальчишка тремя годами старше Миши. До войны он учился в 101–й школе Выборгского района, окончил семь классов. В начале войны помогал переоборудовать свою школу под госпиталь, потом перебросили его на строительство дзотов на 2–м Муринском и на проспекте Карла Маркса. Там обучился топор да иной плотничий инструмент в руках держать. И невзгоды переносить: на строительстве дзотов работа сама по себе тяжёлая да, мало того, чуть не каждый день то обстрел, то бомбёжка.

Родители его, отец лётчик и мать радистка, были на фронте, а сам он с дедушкой и бабушкой жил недалеко от Летнего сада на набережной в доме с колоннами, в том самом доме из которого Кутузов отправился бить Наполеона. Однокомнатная квартира их на первом этаже с отдельным входом, под второй аркой налево, была интересна тем, что в ней ничего не терялось. От древности пол просел, но не равномерно, а корытом и где что ни урони, обязательно выкатится на середину комнаты всем напоказ. И мебель была при подпорках. Ножки, что у стены стояли на полу, а обращённые к середине комнаты — на рейках, брусочках, колобашках и иных подкладках.

Борька принёс Олегу игрушки, плюшевого медвежонка и машину, подъёмный кран на резиновом ходу.

— На, Олежка, играй. Хорошие игрушки, даже не попачкались. В завале под столом лежали, их ещё и клеёнкой закрыло, совсем чистые.

Олег равнодушно отодвинул машину, медвежонка взял в руки и тут же обратно положил. И непонятно почему захныкал. Тётя Марина попыталась его успокоить.

— Олежек, Олежек, что с тобой? Успокойся, маленький.

Но Олег противился, отталкивал руки тёти Марины и от печки не уходил.

— Олег, частушку хочешь послушать? Сами сочинили, с Серёгой Александровичем, когда окна после вчерашней бомбёжки зафанеривали.

Плотник изобразил руками будто играет на гармонике и пропел.

Ястребки летят на запад,

Быстро крутятся винты.

Товарищ Сталин наступает,

Скоро Гитлеру кранты!

Присутствовавшие улыбнулись, а Олег отвернулся и заплакал уже в голос.

— Олежек, что с тобой, что случилось, маленький? — Опять бросилась к нему тётя Марина.

Олег резко повернулся и с обидой укорил.

— А вы чего смеётесь, когда война, и мама умерла, и папу убило? Вам смешно, да?!

Миша впервые услышал его голос. Олег, практически, не говорил, а когда ему что — то требовалось, начинал хныкать, садился на пол или иначе капризничал.

«Ему же плохо одному, без папы и мамы!» И острая жалость к мальчику прошла сквозь всё тело Миши, и возле грудины от той жалости защемило. У него иногда так бывало, отчего — то становилось пронзительно жалко человека. Из — за этого и драться не любил. Со злости, или как он говорил «с психа», иной раз врежет кому посильней, а потом жалко, и самому больно от этого удара, будто его ударили, и досадно, и почти стыдно.

«Ну, суки поганые, будет ещё вам! Будет… И за Олега, и за всех остальных. Нас победить решили? Да кто вы такие, чтобы нас победить?! Колбасники! Бурдюки пивные! В крови вашей умоетесь, захлебнётесь в вашей крови! Подонки! Сволочи! Ни один из вас живой отсюда не уйдёт!»

Попросил у тёти Марины ключ от кабинета управдома, позвонил. На той стороне не отвечали. Присел на стул, переждать недолго и снова позвонить. Окинул взглядом кабинет. Стол, стулья, шкафы с папками и амбарными книгами, ближе к окну печка — буржуйка. На столе сероватый лист, судя по формату и проступающим линиям, оборот какого — то бланка, исписан химическим карандашом.

Об» яснительная

Докладываю для вашего сведения, что заделка пробоины кровли на д. Љ 9 своевременно не закончена, потому что в бригаде некомплект кадров. Кровельщики В. Савкин и А. Толокнов больные и находятся в стационаре. Кроме того, кровельщицы Л. Мансурова и Р. Гобросева до обеда в мастерской куда мной были направлены для обрезки железа б/у в размер, принесли на рабочее место куклу и играли с куклой на верстаке. За что я им сделал замечание. Из замечания они правильных выводов не сделали и ещё хуже сделали, после обеда принесли ещё одну куклу и деревянную куклину кровать и когда я уходил на адрес, играли с куклами и с кроватью, а работали плохо, мало сделали. Прошу принять меры к кровельщицам Гобросевой и Мансуровой и ходатайствовать перед администрацией стационара выхлопотать больным В. Савкину и А. Толокнову усиленную норму лекарства и продовольственного питания, чтобы скорее поправились потому что работы много и работать надо, а некому.

10/I/43 г.

Бригадир кровельщиков Виктор Серг. Черепанов.

Видел Миша летом в кипятильной этого Виктора Сергеевича Черепанова. Лет ему всего четырнадцать и росту метр с кепкой да и то если на цыпочки встанет, а важный, будто не бригадир кровельщиков, а директор мыловаренного завода. Осмотрел Мишу со всех сторон и говорит.

— Слышишь, пацан, приходи ко мне на испытательный срок. Если выдержишь, возьму в бригаду на постоянку. После испытательного срока по тарифу получать будешь. На кровлю пока не пойдёшь, опасно там и по возрасту тебе нельзя, будешь в мастерской железо гнуть и в размер резать.

— Не могу, — отказался Миша.

— Ты не дрейфь, у меня и девчонки справляются. На стуловых ножницах или на гильотине если по двое работать, то не очень тяжело, — подождал ответа, не дождался. — Впрочем, дело твоё, не навязываюсь. — Виктору Сергеевичу и взятый тон надо выдержать, достоинство сохранить и в бригаде народу не хватает, человека к работе привлечь бы не плохо. Вот и вертись тут! — Рабочую карточку тебе выдадим. — Добавлял он всё более веские аргументы. — Я поговорю с кем надо, новую метрику тебе выхлопочем, будто четырнадцать лет исполнилось. Будешь полноправный рабочий, трудовой стаж пойдёт.

— А нет, ничего. Не надо, я не хочу кровельщиком.

— Дело хозяйское, если и так сытый… — Помолчал. — Подумай, чего без дела шататься, когда можно зарплату и рабочую карточку получать. — Подождал ответа. Не дождался. — Надумаешь, через Марину меня найдёшь.

«Знал бы ты обо мне побольше, как я без дела шатаюсь, сам бы ко мне в ученики просился, умолял бы, чтоб я тебя взял».

Опять позвонил, долго ждал ответа, и уже трубку собрался класть, как на другом конце ответил Владимир Семёнович. Миша хотел доложить бодро и чётко, но горло перехватило и голос осел.

— Володя…

— Да, слушаю.

— Володя… Это Костя говорит… племянник…

— Котя! Ну как ты? Жив — здоров? Где сейчас? Когда пришёл? С Борисычем созванивался?

— Нет. Ни с кем. Только вчера от тётки вернулся.

— От какой тётки?

— Что возле Дибунов.

— Ну и как тётушка поживает? Дорогу у неё не замело?

— Нормально прошёл, ни разу не споткнулся.

Поговорили они иносказаниями.

— Хорошо. Отлично! — Пауза, прерываемая междометиями: «Так — так — так, пум — пум — пум». Значит, Владимир Семёнович решал какую — то сложную задачу. — Котя, в запарке мы сейчас, в полной. Как только увижу Борисыча сразу же ему скажу, что ты здесь. И оставлю для него в кабинете записку, если разминёмся. Позвони часа через два. Нет, лучше через три. Впрочем, начинай через два часа дозваниваться. Может кого из нас раньше застанешь. А я с Борисычем обкидаю ситуацию, решим где и как с тобой встретиться. Ну как ты? Как настроение?

— Нормуль.

— Отлично. Тогда ждём звонка. А сейчас, извини, бежать надо. Я только на минутку, за документами заскочил, ты меня, можно сказать, случайно в кабинете зацепил.

Миша повесил трубку. И радость — вот, свои. И неприятное чувство кольнуло: времени им на меня не хватает. Нет, он всё понимает, судя по передвижению наших войск, и скрытному и как бы скрытному, но так, чтоб о нём узнал враг, и по запарке у Валерия Борисовича и Владимира Семёновича — командование готовит что — то грандиозное, на то их внимание сейчас направлено и время тем занято. Но хотелось ему побольше внимания и для себя. Мог бы Владимир Семёнович хоть на пару минут подольше поговорить.

А нет, наверно не мог, иначе поговорил бы. Он мужик нормальный и разведчик грамотный. И Валерий Борисович его очень даже уважает, особенно за умение находить неординарные, порой парадоксальные решения в самых сложных ситуациях.

— Главное в разведке не спецподготовка, а находчивость, смекалка и сноровка. Тут с Семёныча пример бери, — это слова Валерия Борисовича. И попросил Валерий Борисович. — Володя, расскажи Мише о подвиге бойца Баранова.

— Ничего интересного, — поскромничал Владимир Семёнович.

И вместо него рассказал Валерий Борисович.

Летом сорок первого остались добровольцами Владимир Семёнович, тогда ещё лейтенант особого отдела, и сержант Анисимов, прикрывать отход товарищей ушедших в ночь на восток, на соединение со своими. Оборону надлежало держать в дзоте над дорогой трудно взбиравшейся в крутую гору по длинной и у подножья глубокой лощине, к селу которое так и называлось — Нагорное. Продержаться надо было до рассвета, после чего вывести из строя пулемёт, взорвать дзот и пробиваться вслед за своими.

Посовещавшись с собой и с сержантом, лейтенант в самую темень отправил Анисимова за «языком» в Нагорное, что располагалось за их спинами. А сам остался в дзоте, попугивать ночной сон немцев короткими пулемётными и автоматными очередями и одиночными винтовочными выстрелами. А меж делом, закрепил станину пулемёта намертво, поперёк амбразуры прокинул над стволом скользкую, только что ошкуренную кленовую жердинку, чтобы ствол не задирался и пули посылал не в небо, а бил точно над полотном дороги.

Сержант к той поре исполнил приказание, привёл скрученного верёвкой по рогам «языка», строптивого, упиравшегося всеми четырьмя копытами и недовольно фыркавшего молодого барана.

Привязали барана в дзоте, наломали ему вкусных веток, нарвали сочной травы, налили в каску свежей воды, даже хлеба не пожалели, последнюю полубуханку на троих поделили и баранову часть изломали в кусочки и солью присыпали. Поставили питьё и разложили кушанья веером и на таком расстоянии, чтобы жаждущий и алчущий баран их видел, к ним стремился, но дотянуться не мог. От верёвки, его удерживающей, натянули прочный шпагат к гашетке пулемёта, соединили оставшиеся пулемётные ленты в одну, и ушли на засветлевший к восходу горизонт за своими, предоставив барану прикрывать их отход и палить из пулемёта по врагу. Короткими очередями, если только дёргался к кушанью и питью, а если настырно тянулся, то длинными. А поскольку приманка разложена веером — не только по дороге, но и поперёк всей лощины пулемёт разворачивать.

Когда боезапас подходил к концу, лента потянула за собой проволоку соединённую со взрывателем и, Владимир Семёнович и Анисимов были уже далеко за деревней, когда громыхнул взрыв — баран геройски пал, уничтожил и себя, и дзот, и оружие, но врагу на мясо не сдался.

Сколько вражеских душ отправил баран к праотцам доподлинно не известно, но жители Нагороного свидетельствуют: фашисты в тот день могилы копали, доски на кресты брали и своих хоронили.

В разведуправлении долго ещё подтрунивали над Владимиром Семёновичем.

— Володя, ты обратись к Петровичу,[32] походатайствуй, чтобы геройски павшего бойца Баранова денежной премией наградили. Награду мы обмоем и, заодно, помянем. А то нечестно получается — пал воин геройской смертью, а ему ни награды, ни поминок. Только за то, что баран? Дискриминация…

А в декабре того же сорок первого Владимиру Семёновичу объявили благодарность и к его командирскому, но всё же блокадному пайку, к небольшой тарелке жидкого супа, двум тарелочкам каши и куску хлеба, выдали талоны на усиленное питание на неделю. Не за барана, но тоже за покражу.

На Карельском перешейке готовили новую «тропу». Финны на том участке установили сетевые электрозаграждения и был риск наткнуться помимо сетевых ещё на почвенные и подснежные электрозаграждения. Поэтому сапёры и совместно с ними Владимир Семёнович проводили инженерную доразведку.

На нейтральной полосе он обратил внимание на будку бездействующей трансформаторной подстанции. Подумал, неплохо бы приспособить её для нужд разведки, но не придумывалось как именно. Переговорил с командиром взвода инженерной разведки, тот выслал электротехников, осмотрели. По всем признакам подстанция казалась исправной.

И тогда родилась идея.

— А что если подать напряжение с сетевого заграждения финнов на подстанцию?

Взводный оказался тоже находчивым, смекалистым, сноровистым и не лишённым определённой доли авантюризма.

— Отчего ж не попробовать? Давай.

Кинули времянку и убедились — работают трансформаторы. Доложили по команде, получили «добро».

От «тропы» на этом участке фронта пришлось отказаться, и вообще, всяческую активность свести к минимуму, чтобы не настораживать финнов. Вместо времянки сапёры втихомолку проложили силовой кабель, закопали его в снег. Скрытно построили и замаскировали в своём расположении два просторных блиндажа, замаскировав кабель подали в них с подстанции напряжение и разместили в одном электросварочный, а в другом механический цех, с токарным, фрезерным, сверлильным и другими станками. Подключённые на одну фазу через конденсаторы полной мощности станки не давали, но дело делали. И потихонечку, на финском электричестве, правда, без договора и счётчика, отработали для нужд обороны Ленинграда самое тяжелое и голодное не только на продовольствие, но и на энергоснабжение время, до поздней весны сорок второго года.

А чуть позже выдумки Владимира Семёновича, по аналогии ли, или сами догадались — в инженерных войсках умных голов тоже хватает — подключились наши через финские электрозаграждения к финской же электростанции Раухиала. Подвели от неё напряжение к нашим фронтовым мастерским, где сваривали новые и ремонтировали повреждённые в боях бронеточки. Миша ходил к этой электростанции: дано было ему задание разведать спокойно ли ведут себя финны, не заподозрили ли чего?

Не заподозрили.

И ещё Владимир Семёнович придумал как взорвать немецкий минный склад. В заросшую травой канаву у обочины дороги невдалеке от того склада подбросили немецкую противотанковую мину. Миша «нечаянно» обнаружив мину сказал про неё полицаю. Полицай, как и полагается, доложил в комендатуру. Прибыли на место немецкие сапёры, выкрутили взрыватель, а мину — чего ж добру пропадать — отнесли на склад. В ту же ночь, ближе к утру, склад взлетел на воздух. Хитрость придуманная Владимиром Семёновичем и исполненная взрывотехниками разведуправления состояла в следующем — после того как выкручивали наружный нажимной взрыватель, запускался химический взрыватель замедленного действия встроенный внутрь мины. Сначала ту мину хотели просто подбросить на дорогу, чтоб её нашли немцы, но тут не было полной гарантии, что найдут её нужные немцы и отнесут на склад, могли подобрать солдаты других проходящих мимо частей. И было решено, что мину «найдёт» Миша и покажет находку полицаю. Что было исполнено и мина взорвалась в нужном месте и в нужное время.

А ещё… Ну, если все хитрости и изобретения Владимира Семёновича вспоминать, то целая книга получится.

А что, может быть это идея? Написать после войны книгу про Валерия Борисовича и про Владимира Семёновича, и как сам он в разведку ходил, и про Илюху, и про Сашку и про других ребят, которые не без дела во вражьем тылу находятся.

Множество бездомных бродяжек, и своих сверстников, и постарше, и моложе повстречал Миша за полтора года скитаний по вражеским тылам. Но сколько из них были действительно неприкаянные, а сколько работали в разведке под этим прикрытием, он не ведал. Лишь одного или двоих из всех встреченных с большей или меньшей уверенностью он мог определить как разведчиков. Хотя присматривался постоянно. Поначалу из любопытства, хоть и не сказать пацану, но почувствовать в своем сердце — «мы с тобой одной крови, ты и я». А со временем необходимость присматриваться к людям, анализировать их слова и поступки стала составной частью его натуры — от этого, в немалой степени, зависела его личная безопасность и успех дела, которое он исполнял.

Но нет, нельзя. Работа разведки дело тайное и всем про неё знать не полагается. Про разведку должны знать только разведчики.

Попил у тёти Марины «бульону», слегка подсоленной воды, с сухариком из торбы.

У тёти Марины за последнее время добавилась ещё одна скорбная складка на верхней губе. Недавно погиб её племянник, Стёпа Рубаненко, он был всего двумя годами старше Миши. Отличный спортсмен, уже в шестом классе стал чемпионом школы по прыжкам в длину. Отец его, милиционер, в первую блокадную зиму умер на посту от голода. Получил оружие и ушёл охранять Тучков мост. Когда, в скором времени пришёл проверяющий, он уже был мёртв, умер от дистрофии сердца.

Степан, оставшись один — мать умерла ещё до войны, можно сказать, сменил отца на боевом посту — пошёл помогать участковому.

Дел хватало и Степану и другим мальчишкам, помогавшим милиции. Во время авианалётов в тёмное время суток помогали выявлять вражеских сигнальщиков, наводивших ракетами фашистские самолёты на военные и оборонные объекты. Стояли в оцеплении, когда враг сбрасывал бомбы замедленного действия, и вокруг очагов поражения в результате артобстрелов и бомбёжек, чтоб нечистые на руку люди не расхитили имущество проживавших в этом доме, а прохожие не попали под возможное обрушение стен и перекрытий. Помогали убирать трупы с улиц и охранять водоёмы, откуда ленинградцы брали воду на питьё и пищу — туда вражеские лазутчики могли подсыпать отраву. Выявлять умерших на участке. Случалось, работники домохозяйств проводили по документам мёртвых как живых, а продовольственные карточки присваивали. Помогали разыскивать документы умерших, в первую очередь паспорта, чтобы ими не воспользовался враг. А однажды Стёпа помог участковому доставить, довезти на саночках в отделение милиции задержанного, ослабевшего и отчаявшегося от голода воришку, пойманного в чужой квартире.

Следили за светомаскировкой и вели среди жильцов разъяснительную работу о мерах противопожарной безопасности.

Увы, но от неосторожного обращения с огнём, пожаров в блокадном Ленинграде случалось гораздо больше, чем от вражеских зажигалок. И от халатности, и от неумения, и от беспомощности. Огонь разводили и в буржуйках, и на листах железа или на кирпичах, кто на чём приспосабливался. От таких очагов сухой паркет, выдержанная древесина мебели и одежда вспыхивали легко и быстро. У обессилевших от голода людей, порой не хватало сил не только загасить огонь, но и на голос, позвать на помощь не могли. Погибали в огне сами, с ними выгорали квартиры и этажи, а случалось и полностью дома.

В зиму 41/42 года помогали подбирать на улицах ослабевших, упавших на мостовую или присевших отдохнуть на сугроб и уже не могущих встать. Поднимали, поддерживая вели их в домоуправление, в дворницкие, в квартальный штаб МПВО, в кипятильные, туда, где тепло, где человека отогревали, отпаивали горячим кипяточком, а если были у него с собой карточки, то отоваривали их и подкармливали. Случалось, не было у человека сил идти с улицы даже с помощью ребят, тогда укладывали его на саночки и везли в тепло. Скольких ленинградцев так спасли от верной гибели Степан и его товарищи, одному Богу ведомо.

Умер он, нет, правильнее сказать — погиб, мучительной смертью. Бомба срезала фасад дома на Моховой, в котором он жил на пятом этаже.

Когда осела пыль, внутренности уцелевших квартир открылись будто театральные декорации. С жутким криком катился по полу вспыхнувший от упавшей буржуйки и разгоревшийся факелом человек, докатился до края уцелевшего пола, и упал вниз с последнего этажа. Девчонки из МПВО бросились тушить упавшего, но потушили мертвеца, разбился на смерть.

— Отмучился, сердешный. Будь земля ему пухом.

Женщина в левом крыле пятого этажа с окровавленным лицом не могла встать, ползала по полу привставая и ослеплённая размахивая перед собой руками искала детей.

— Сынок, доченька, где вы? Живы? Отзовитесь…

Те перепуганные цеплялись друг за друга, жались в уцелевший угол и молчали.

— Лежи, гражданка! Не двигайся! Стойте, ребятишки! — Подавали им команды снизу и обнадёживали. — Подождите, снимут вас. Только не шевелитесь!

В правом крыле того же этажа, под Стёпиной квартирой обвалился пол и он повис прижатый за руку к стене торцом толстого бревна, балкой межэтажного перекрытия.

Не сдавался Стёпа. На сколько оставалось слабых блокадных сил барахтался, свободной рукой и ногами цеплялся за бревно и в стену спиной упирался, пытался выкарабкаться на бревно и там дождаться помощи, но сил не хватало и зажатая рука мешала. Сорвался, вскрикнул и повис постанывая, склонив голову вперёд.

— Потерпи, сынок! Потерпи немножечко, лестницу принесут, пожарные подъедут. Снимут тебя! Потерпи!

Отдышался Стёпа, отерпелся от боли и снова принялся цепляться за бревно и царапаться по стене. И опять сорвался, и вскрикнул, на этот раз протяжно, и голова скатилась, повисла на правое плечо. Больше не шевелился. Пока принесли лестницы, связали их и добрались к нему, он уже скончался.

А ослеплённую женщину с детьми сняли пожарные.

Может быть к Вовке Гущину съездить на Советский[33] проспект, или к Дергачёвым на Петроградскую?

Неплохо бы, время быстрее пройдёт. Но это пожелания, не больше. Притомился и на улице холодно да и в трамвае не теплее. И не скоро трамвай дождёшься. Полежит пока здесь, отдохнёт немного, а потом может быть, если не дозвонится, поедет к кому — нибудь из них ночевать.

Сдвинул рядом две скамейки для большей ширины, стал устраиваться. На жёстком лежать не очень — то ласково. На спину не лечь, левый бок тоже болит, на животе неудобно. Полежал немного на правом, что — то не так, неуютно как — то, беспокойно. Ясно что — дверь не видно.

Уже давно за собой заметил — когда садился или ложился, то непроизвольно выбирал такое место, чтоб видны были двери и окна, а спину закрывала глухая стена. Если и не сплошь стена, то хотя бы простенок. Он не думал об этом, такие места избирались сами собой, помимо его воли и мгновенно, как только он входил в помещение, ноги сами вели к такому месту. Если же такого места не оказывалось, страха или иной боязни не возникало, но было чувство неуютности и дискомфорта, лёгкого, но постоянно присутствовавшего беспокойства. Хотелось пересесть на другое, как казалось более удобное место.

Вовка Гущин, его одноклассник, друг Сашки Пышкина, был мальчишка миролюбивый и изобретательный. За четыре года совместной учёбы Миша только один раз видел как Гущин повздорил с одноклассником, да и то дело до серьёзной драки не дошло, потолкали друг дружку ладошками, тем конфликт и завершился.

Как — то почти вся школа, кроме учителей и старшеклассников, заразилась игрой «чужим трудом», суть её заключалась в том, чтобы самому двери не открывать, а прошмыгнуть когда откроет кто — нибудь другой. Иной раз под дверью школы собиралась толпа поболее двадцати человек, все стояли, ждали когда кто — нибудь откроет дверь. А как только появлялся старшеклассник или кто — то из учителей, все начинали усиленно сбивать снег с валенок, с сапог, с ботинок, ждать когда дверь отворится. Но старшеклассники быстро раскусили их хитрости и немного приоткрыв дверь протискивались в щёлку и тут же за собой закрывали. А наиболее настырно лезшим за ними, ещё и щелбана «со звоном» отпускали. Оставалась одна надежда, на учителей, да на тех, кто с другой стороны откроет. Так вот Гущин исхитрялся по целой неделе проходить «чужим трудом», ни разу сам дверь не открыв.

А в сорок первом, в мае, когда на двор тянет куда как больше, чем за парту, под Вовкиным руководством из собранного, но не вывезенного ещё со школьного двора металлолома соорудили целый бронепоезд. На паровозе, как и полагается, была будка, а в вагонах железные скамейки, на них помещались все мальчишки класса. Вовка придумал название и мелом на боку, на паровозной будке написал: «Бронепоезд–4-б», потому что учились они в 4–б классе.

Во втором классе, тогда учились ещё в старом здании с печным отоплением, рано утром перед контрольной по математике, к которой почти весь класс не был готов и которую весь класс боялся, спустился по верёвке с узлами с чердака соседнего дома на кровлю школы и положил осколки стёкол на трубу их класса, но неплотно, оставил узкие щели. Дым валит в класс, выйдут посмотрят — из трубы дым тоже идёт. Что за беда? Вызвали трубочиста, пока он пришёл, пока ключ от чердака нашли, да пока до трубы добрался — половина учебного дня пролетела. Вовку потом на педсовете разбирали, чуть из школы не исключили, но так как учился хорошо и раньше серьёзных замечаний по поведению у него не было, ограничились тройкой по поведению за четверть и четвёркой за год.

Отец Вовки майор, командир батальона, организовал у них в школе стрелковый кружок. Раз в неделю в класс приходил старший сержант из его батальона, изучали «трёхлинейную винтовку образца 1891 года» конструктора Мосина, устройство, разборку и сборку. А когда изучили, пошли всем классом в воинскую часть, где служил Гущин — отец, в тир, стреляли по мишеням. Правда, не из «трёхлинейки», а из мелкашки, из тозовки. Неожиданно для всех и в укор мальчишкам, лучше других отстрелялась соседка по парте и лучшая подруга Гали Плетнёвой, Света Итяксова, выбила тремя выстрелами двадцать шесть очков. Расстроенные, недовольные мальчишки, впрочем, быстро нашли этому достойное и по их мнению правильное объяснение: на улице мороз, тир под навесом, считай тоже на улице, все они в матерчатых, в вигоневых, редко кто в вязаных шерстяных варежках, а кое — кто и вовсе без них, в карманах рукам тепло ищет, зато Светка в меховых рукавичках, да ещё в длинных, за запястье и с отворотами. Ничего удивительного, тёплыми руками можно не только двадцать шесть, но и больше очков выбить.

А однажды Вовкин отец принёс в класс автомат, настоящий ППШ. Разобрал, показал и объяснил устройство и назначение каждой детали. Собрал, пристегнул диск, в котором были стреляные гильзы со вставленными в них пулями, и взяв автомат в левую руку правой стал быстро двигать затвором вперёд — назад. Засверкали в воздухе и застучали по полу выбрасываемые патроны. Класс пришёл в восторг, все повскакивали со своих мест, и смех и радостные крики. Но не потому что смешно, а потому что весело — весело смотреть, как вылетают, блестят на солнце гильзы, дробно стучат по полу, подпрыгивают и раскатываются в углы, под стол и под парты.

В начале войны Вовка и ещё несколько мальчишек из их класса ходили на заточку сапёрных лопаток. До школы с утра, а как начались занятия — после школы. Недоволен был, ворчал: «работа тяжёлая, зато неинтересная». И ещё добавлял: «огородная работа».

Ближе к осени их цех, так громко именовался полуподвал с несколькими длинными столами-верстаками, приписали к механическим мастерским, которыми в то время руководил поправлявшийся после ранения лейтенант Ефим Юрьевич Мехтейс, по гражданской профессии учитель физики.

Невысокого роста, подвижный, с высоким, лысым до темени лбом и торчащими венчиком тёмными, в мелкую волну короткими волосами, он по ходу работы напоминал физику, пробовал завлечь ребят знанием предмета.

— Почему острая лопата копает лучше?

— Потому что площадь меньше и, при том же усилии, давление на единицу площади опоры получается больше, — отвечал какой — нибудь знаток.

— Молодец. А это что значит? Кто скажет?

В ответ молчание.

— Это значит, — разъясняет Ефим Юрьевич, — затачивая лопату, вы экономите силы нашего бойца, которые он направит на скорейшее уничтожение врага. То есть, приближаете победу.

С ним соглашались, но прибавленного знанием физики энтузиазма и усердия хватало не надолго.

— Кто мне скажет, что такое состояние невесомости? — Не унимался, продолжал поиски стимулов лейтенант Мехтейс.

— Это когда тело вместе с опорой падает с ускорением свободного падения и на него не действуют никакие внешние силы, оно как бы ничего не весит.

— В целом правильно, хотя формулировки надо помнить чётче. А можно ли испытать состояние невесомости в нашей обыденной жизни?

— Нет. Вряд ли, — ребята с сомнением качали головами.

— А я испытал. Летом сорок первого, когда со своим взводом выходил из окружения.

— Расскажите, товарищ лейтенант! Ефим Юрьевич, расскажите!

— В перерыв. Если все выполнят не менее шестидесяти процентов нормы.

К обеденному перерыву установленная цифра выполнена и ребята рассаживаются вокруг Ефима Юрьевича.

— Шли мы по вражескому тылу две с половиной недели, только на восемнадцатый день к своим вышли. Шли с боями, через глухие леса, по болотам. Спали урывками, не раздеваясь и не выпуская из рук оружия, по часу, по два, редко когда три часа кряду поспать удавалось. На себе несли раненых, оружие, боезапас. И когда вышли к своим, поставили носилки с ранеными, сняли оружие, скинули сидора и скатки, разулись, в первый раз за эти восемнадцать дней обувь сняли — такое ощущение, что воспарили. Казалось тело ничего не весит, даже под ноги себе смотрели, не летаем ли.

Но такие уловки давали хоть и эффективный, но сиюминутный результат, на следующий день опять преобладало расхоложенное настроение — не настоящее это дело, а огородная работа.

И однажды Ефим Юрьевич привёл ефрейтора, командира отделения штурмовой роты.

— Получили мы приказ взять в ночном бою сильно укреплённую, с крутыми песчаными склонами высоту 17,3, — начал рассказ ефрейтор. — Вооружение — автомат, нож, ручные гранаты. Начали тренировки и выяснилось, что в глубоких и тесных окопах, какие были отрыты у немцев на той высоте, ножами и автоматами вести рукопашный бой очень сложно. Из автомата можно ненароком в своих попасть, нож короткий, далеко им не достанешь, а винтовку со штыком в окопе не развернёшь. Тогда решили в качестве основного оружия рукопашного боя применить остро заточенную малую сапёрную лопату. И не ошиблись. Лопатками окапывались когда скрытно к вражеским окопам продвигались, лопатками рубили фашистов во время штурма, ни одна фашистская голова, даже в каске, не выдержала удара нашей сапёрной лопатки.

Взяли мы высоту.

А меня в том бою малая сапёрная лопата от верной гибели спасла. Налетел здоровенный фашист с кинжалом, а мне в тесноте, от удара не уклониться и приёма не применить. Закрылся тогда, прижал к груди лопатку, фашистский кинжал скользнул по ней и в сторону ушёл. А я его тут же, с отмаха, лопатой по шее. И отмах в тесноте небольшой, но лопата у меня остро заточена была — кровь из него, как из зарезанного борова похлестала.

Закончил ефрейтор свой рассказ и вместе с Ефимом Юрьевичем развесил на стене плакаты с приёмами рукопашного боя, где красноармейцы в тёмно — зелёных касках с большими красными звёздами успешно отражают малыми сапёрными лопатами нападения врагов и, в ответ, поражают их теми же лопатами насмерть.

— Теперь сами видите, сапёрная лопатка это такое же боевое оружие как штык, кинжал или сабля, — подъитожил Ефим Юрьевич. — Боле того, она сочетает в себе качества всех их. И кроме того даёт возможность бойцу окапаться, укрыться от поражающих факторов любого оружия противника. Подчёркиваю — любого. Поэтому к работе прошу подойти со всей ответственностью и принять к сведению, что заточка малых сапёрных лопат это не огородная работа, как выражаются некоторые, несознательные и непонимающие сути своей работы личности, а доводка изготовленного оружия до боевого применения.

Работа сразу пошла бойчее и качественнее. Особенно усердствовали мальчишки. И наточив лопатку какой — нибудь паренёк отбегал от верстака к плакатам, размахивал ею, стараясь подражать нарисованным бойцам.

— Вот тебе! Вот тебе, гадина фашистская! Получил?! Ещё получишь! На всех вас, гадов, лопаты наточим!

В общем, народ не унывал, боевой народ был.

Когда раздавался сигнал воздушной тревоги, бежали не в убежища, а на крыши. Вовке не всегда удавалось туда пробиться, старшие ребята частенько сгоняли вниз, тушить зажигалки на земле, которые они сами сбрасывали с крыш.

Но так было не навсегда. Старшие ребята от лопаток уходили на заводы к станкам или в ремесленные училища, там и с зажигалками воевали. А здесь уже Вовка и его сверстники по тревоге бежали на чердак, а оттуда выбирались на крышу, на свой боевой пост. Взрослые гоняли их гоняли, да и рукой махнули — чуть отвернёшься, а они опять здесь, через другое слуховое окно вылезли. И Миша несколько раз поднимался с Вовкой на крышу во время воздушной тревоги.

Во время бомбёжки на крыше совсем иные ощущения, чем внизу, где стоишь и ждёшь когда лопатой, щипцами или багром столкнут тебе зажигалку, чтобы ты с ней расправился, засыпал её песком или утопил в бочке с водой.

Рокот приближающегося бомбардировщика, и вот к нему примешивается свист падающей бомбы, он всё резче, громче, пронзительней, и душа подпадая под власть ему, начинает трепетать и вибрировать. И желание — быстрее бы этот проклятый звук прекратился, и хочется спрятаться. Но на кровле куда от него спрячешься?

Ударит бомба, заколышется земля, задрожат стены у дома, задребезжат стёкла в рамах, и дом зашатается. Наверху, на кровле эти колебания, особенно ночью, в отсвете колышущихся по небу лучей прожекторов, ощущаются такими огромными, что кажется, дом уже раскачивается как метроном и вот — вот рухнет. Поначалу все новички приседали и хватались за выступы кровли, некоторые даже ложились и прижимались животами к железу, боялись упасть. Но вскоре привыкли, и обращали на эти раскачивания внимания не больше, чем старый моряк на качку при свежем ветре.

Однако, узнал о Мишиных дежурствах Валерий Борисович и категорически запретил — за не своё дело не берись, чужого стада не паси.

Говорил Миша Валерию Борисовичу и о Вовке. Как обычно Валерий Борисович расспросил обо всех подробностях про него, записал полностью фамилию, имя, отчество, адрес, кто родители и где находятся. Но, как Миша видел, Вовка по — прежнему оставался в Ленинграде.

Может быть не подошёл по каким — то данным, возможно из — за сестры — не захотели последним ребёнком в семье рисковать.

Старшую Вовкину сестру, девятиклассницу Валентину, или правильнее будет сказать, десятиклассницу, потому что в сорок первом она уже перешла в десятый класс, в начале войны пригласили в райком комсомола на беседу. Вскоре она сказала, что уезжает на оборонные работы.

А в ноябре пришла к ним домой Нина, Валентинина одноклассница и ближайшая её подруга, оборванная и измученная пережитым и усталостью. Рассказала, что им, ей, Валентине и другим девчонкам, которых пригласили в райком для беседы, объявили: для выполнения ответственного задания командования на временно оккупированной врагом территории нужны морально стойкие девушки с привлекательной внешностью.

После недолгого обучения, в основном немецкому языку, их вывели за линию фронта, чтобы они заводили знакомства с фашистскими офицерами и получали от них нужную нашему командованию информацию.

Не прошло и месяца, как начались провалы. Девчонок арестовывали одну за другой, пытали и расстреливали. А четверых, в их числе Валентину, согнав на площадь жителей посёлка, повесили для назидания и устрашения.

Из всей группы Нина одна уцелела, просто чудом. Укрыли и помогли переправиться через линию фронта местные жители и подпольщики.

Больше ничего не сказала. На просьбу рассказать поподробнее, только головой покачала.

— Такое там было… такое… вспоминать не хочется. Страшно. В другой раз… может быть… если смогу…

Недели две спустя зашла ещё раз, попрощаться — уезжает в эвакуацию в Ярославскую область.

Перед Новым годом Вовкиного отца перевели из Ленинграда в другую часть, потому что он совсем отощал, уже еле ходил и опухать начал от голода. Из того, что в полковой столовой давали, ел самую малость, нёс еду домой жене и сыну. И ругал его командир полка, и уговаривал, но запретить не мог. Впрочем, такое происходило не только с Вовкиным отцом, но и со многими военными, чьи семьи жили в блокадном Ленинграде.

Остался Вовка вдвоём с матерью. Может быть и в этом причина, почему в разведку не взяли. А скорее всего оставили его в городе помогать контрразведчикам. Потому что стал Вовка больше времени проводить на улицах с ребятами. Впрочем, он всегда был компанейским парнем, но сейчас, у Миши глаз опытный и он быстро отметил — играет Вовка со своими дружками в основном вблизи мостов, оборонных объектов, воинских частей и в таком месте, что их не очень — то заметно, зато им не только дороги и тропинки видны, но и скрытые пути подхода к объекту. Вряд ли это случайно.

А однажды, не застав дома, в чужом дворе нашёл их, Вовку с компанией. Тоже играли. Но стоило появиться у дома прихрамывавшему человеку с палочкой, в военной форме без знаков различия и с вещмешком за плечами, как один из Вовкиных друзей прошептал.

— Носатый.

Вовка ему даже не головой, а одними глазами кивнул и тот тихо и неприметно исчез. Появился также тихо и незаметно, как исчез и опять же молча переглянулся с Вовкой и кивнул. А когда «носатый» вышел из дома, Вовка сказал.

— Миш, мы сейчас в другое место пойдём играть. Тебе туда нельзя. Ты не обижайся…

Обидеться Миша не обиделся, вдруг и на самом деле это вражеский агент, заподозрит ребят, его здесь запомнит, а там, за линией фронта, опознает. Зачем это нужно? Поэтому, лучше чтоб не запомнил, а ещё лучше — не видел. Но всё — таки, если по честному, царапнула его отставка по самолюбию.

А у Дергачёвых всегда есть вода. Много воды и водогрей дровяной, можно даже в ванну, почти до половины воды набрать и помыться. Папа их, дядя Ваня погиб под Красным Селом. Старшая дочка Вера, ей уже девятнадцать, боец МПВО и у неё жених есть, краснофлотец с крейсера «Киров», наводчик второй башни главного калибра Валентин Сергеевич Васильев.

В квартире у них, в ванной под потолком установлен огромный бак, Валентин где — то раздобыл и со своими товарищами — краснофлотцами затащил в квартиру и укрепил в ванной под потолком. Теперь как только дают воду, они первым делом заполняют бак и поэтому всегда с водой. И на питьё и на мытьё хватает.

А раньше воду очень экономно расходовали, ясное дело, не из крана течёт, на себе носить надо. Раз в неделю устраивали банный день, мылись в корыте. Потом в этой же воде бельё стирали, а остатками пол мыли.

И ещё немаловажный момент, на крейсере частенько собирают рыболовную команду, которая ловит рыбу для экипажа, Валентина постоянно включают в её состав. А он всегда находит возможность закинуть невесте авоську свежей рыбы.

Этажом выше, как раз над ними живёт медсестра Юлия, живёт, как она говорит, теперь за двоих, за себя и за дедушку.

Дед её, по профессии сварщик, человек крепкий и мастер на все руки отдавал внучке с начала блокады часть, а с октября половину своего пайка. В ноябре и декабре, в самое голодное время, хотел было отдавать весь паёк, но прикинул, что так быстро умрёт, а чем дольше проживёт, тем дольше сможет подкармливать внучку.

Внучка протестовала, но дед где хитростью, где уговорами.

— Я старый, мне много не надо. И работа у меня сидячая, — подкладывал ей кусочки.

В начале зимы Нина поступила на курсы медсестёр в 1–й Ленинградский фельдшерский техникум на Карла Либкнехта[34] дом 18, ходить было не очень далеко, живут они на том же проспекте Либкнехта между Кировским и Карповкой возле больницы. А это не малое дело, силы свои невеликие, блокадники где только могли, старались экономить. С той поры получала уже не иждивенческую, а рабочую карточку, однако дед продолжал её подкармливать. И слабеть. Силы его таяли, и уже на сидячую работу их недоставало. Чтобы не падать он сварил себе стул с наклонённой вперёд спинкой и с барьерчиками по бокам сиденья, к спинке прикрепил лямки. Когда садился накидывал их себе на плечи, стягивал проволочной скобой на груди и повисал на них над свариваемой деталью.

В аудиториях техникума было холодно, стёкла вылетели от обстрелов и бомбёжек. Через день, через два кто — нибудь из девчонок не приходил на занятия, значит, сил у них уже не было. Не появилась на занятиях и Наташа Баскова, с которой Юля подружилась. Пошла на Васильевский проведать Наташу и других сокурсниц. Зашла в общежитие, холод, запустение, на полу лёд, в коридоре мёртвые, в комнатах мёртвые, на лестнице мёртвые. У кого лица открытые, на тех плоти нет и кожи мало, лишь черепа голые — крысы объели. В одной комнате из — под кучи одеял и другого тряпья светятся голодным блокадным блеском два огромных глаза в глубоких чёрных глазницах, Наташа Баскова. И голод в её глазах, и обречённость, и мольба о помощи. Но ничем Юля помочь ей не могла, у самой ничего не было. Посидела немножко рядом, отдохнула, простилась с Наташей и пошла обратно.

За несколько дней до Нового года, от голода умер преподаватель, во время лекции. Повесил плакат на штатив, сел обратно на стул, взял указку, поднял её к плакату и упал. Бросились к нему девчонки, но помочь уже ничем не могли.

Дед умер в марте сорок второго. Накануне зашёл к Дергачёвым и попросил тётю Марию.

— Маруся, завтра я на работу не пойду, я помирать буду.

— Да что ты, Алексей Зиновьич, Христос с тобой! Поживёшь ещё.

— Нет, всё уже. Жизненные силы мои закончились. А к вам всем просьба огромная — присмотрите за моей Юлькой, пока родители её с фронта возвратятся.

Тётя Маня налила ему кипятку из самовара. Взял в трясущиеся руки кружку, пил медленно, небольшими глотками, трудно сглатывая. После каждого глотка ставил кружку на стол, отдыхал. И тётя Маня поверила — скоро умрёт, но усомнилась, что завтра. Однако, следующим вечером Юля, едва вернувшись из техникума, прибежала к ним с круглыми перепуганными глазами и сказала два слова.

— Дедушка умер.

Алексея Зиновьевича завернули сначала в простыню, потом в байковое одеяло, обвязали верёвкой, но везти на кладбище сил у Юли не было. Дождались ночи, отвезли к Карповке и потихоньку спустили в полынью пробитую фашистским снарядом.

Курсы она закончила в мае, просилась на фронт, но не взяли, не было ещё семнадцати лет. Оставили в городе, направили на работу в детский госпиталь.

Рассказывала Юля как приходили к ним в госпиталь делегаты с фронта. Уже в коридоре они с болью оглядывались на раненых ребятишек с перевязанными головами или руками, или идущих на костылях. Но когда вошли в палату, то похоже, что такое видеть они не были готовы. В большой палате три ряда коек, а на них дети с измученными болью и страданиями лицами, кто без рук, кто без ног, кто в гипсе и у многих сквозь белые бинты на культях проступает алая кровь.

Ребятишки обрадовались их приходу. Просили рассказать о боях, как они на фронте бьют фашистов и внимательно слушали. О себе рассказывали мало и практически каждый, с кем говорили, просил без пощады бить фашистскую гадину, очистить родную страну от оккупантов.

Но для военных с передовой, которые каждый день видели смерть, ранения и увечья, зрелище было непосильным. Первым, как только вышли из палаты, не выдержал пожилой солдат. Он не стеснялся слёз, сжимал кулаки и шёпотом повторял:

— Мсти — ить! Мсти — и — ить!

Следом затряслись плечи у политрука. Дольше всех держался, не хотел проявлять своих чувств, самый молодой из них, старший лейтенант. Стоял, опустив голову, бледный и молчаливый стиснув зубы до хруста, но слёзы его не спрашивались, текли по щекам непрерывным потоком и частыми каплями падали на пол.

Справившись с собой фронтовики пошли по другим палатам, поговорить с ребятишками, подбодрить их. Сопровождающий из райисполкома напомнил.

— Спектакль через полтора часа, а нам ещё надо успеть пообедать и добраться до театра.

Фронтовики посмотрели друг на друга, покачали головами и за всех ответил политрук.

— На спектакль мы не пойдём. Отсюда возвращаемся на фронт. Немедленно.

Этой весной шёл Миша к Дергачёвым, погода была прохладная, но ярко светило солнышко. Немцы обстреливали город, снаряды ложились южнее, за Невой, поэтому люди спокойно шли по проспекту и прилегающим улицам. Вдруг снаряд ударил невдалеке, земля вздрогнула, в одном из полуразрушенных домов упало межэтажное перекрытие. Клубы рыжеватой пыли поднялись над домом и хлынули из оконных проёмов. Засвербило в носу, запахло известью, штукатуркой, толчёным кирпичом.

Когда тяжёлая пыль немного поосела, солнечные лучи ярко высветив лёгкие взвеси упёрлись сквозь оконные проёмы в землю. Будто огненные ноги гигантской машины или золотые вёсла громадного корабля.

Но если в мирное время подобная красота вызвала бы у Миши восторг и восхищение, то сейчас вскипели злость и ненависть к врагу.

— Суки фашистские! Понастроим мы вам гробов! Нет, обойдётесь, ещё тратиться на вас. И так всех похороним.

Вместе с пылью вынесло из дома тетрадный листок и воздушным потоком доставило Мише чуть не в руки, поймал на лету. На листке два высоких красноармейца со звездами на касках бьются с немецкими танками, размером не выше пояса тем красноармейцам. Первый красноармеец уже метнул гранату, и взрыв её, больше похожий на куст ольшаника, разрывает гусеницу одному танку. Второй выстелил из пушки, снаряд ещё в воздухе, но летит точно под башню другого танка. Недолго жить осталось и этому фашисту. А чтобы не было сомнений в том, куда именно попадёт снаряд, траектория его от ствола пушки до уязвимого места танка обозначена пунктиром.

Над танками, в правом верхнем углу неровными печатными буквами, в две строчки, выведено детской рукой: ШЛИ СОЛДАТЫ ПО ВОЙНЕ А ЗА НИМИ ТАНКИ.

— В Мойку из Фонтанки, — добавил от себя Миша.

Добавил и листок отбросил, ничего интересного, много таких рисунков в блокадном городе. Но первая строчка зацепилась за ум и вертелась там, требуя продолжения. «Шли солдаты по войне… шли солдаты по войне…»

Шли солдаты по войне,

А за ними дети…

Дети… дети…

Выдали за это им,

По большой котлете.

Котлету, особенно большую было бы ой как хорошо, да стих из — за неё вышел дурацкий. И потом, он не солдат, а тоже «по войне» ходит.

Шли ребята по войне…

Шли мальчишки по войне…

— Следом фрицы на слоне, — рассердился на себя Миша. — Мальчики с мамами по паркам и садикам за ручки взявшись прогуливаются, а на войне солдаты, командиры и разведчики.

Шёл разведчик по войне…

Да почему же по войне? Вот привязалось детское слово. Разведчик по вражеским тылам ходит.

Шёл разведчик по тылам…

А за ним гестапо.

Не поймаете его…

Он ведь вам не лапоть.

Во! Здоровски! Получилось стихотворение. Впрочем, нет, не то. Верно, что шёл по тылам. А по чьим? По своим, что ли, за грибами и за ягодами?

Шёл разведчик в вражий тыл,

А за ним гестапо…

Чепуха какая — то, чепуховская чепуха и чепуховина. Какие же это олухи операцию готовили, если разведчик во вражий тыл только выводится, а гестапо уже следом? Бабушки — пенсионерки из банно — прачечного комбината? Типа того.

Нет, не то, стихотворение какое — то не боевое получается. Помаялся ещё, до конца пути, но лучшего ничего не выдумалось. Пообещал себе в будущем обязательно сочинить настоящее, хорошее стихотворение про разведчиков.

Может быть сейчас досочинить, все равно лежит без дела?

Но тупо и равнодушно перекатывались слова в голове и не оживало стихотворение. А вместо него, лезло в голову слышанное ещё до войны от дворового балагура дяди Жени, который знал множество всяких баек и прибауток: «Исходя из теории градации, мы не можем игнорировать тенденцию парадоксальных явлений, но…» А что дальше за «но» — забыл. Чепуха какая — нибудь. Но всё равно интересно. Может быть самому придумать? Нет, надо бы вспомнить, интересно у него там закручено…

Пришла управляющая домохозяйством и плотно засела в своём кабинете за составление отчётов и заполнение ведомостей. Тётка она неплохая, но очень любопытная. При ней спокойно не позвонишь. Надо идти к другому телефону.

Попрощался с тётей Мариной и пошёл в аварийную службу.

Диспетчер на телефоне, она же мастер смены, самый молодой мастер в аварийке шестнадцатилетняя Зоя. В диспетчерской кутерьма. Сантехники и электрики отчитываются за выполненные заявки, получают новые. И все шумят, скандалят, требуют материал. Нет среди них мужчин — все мужчины на фронте, город защищают, а спасают и восстанавливают его женщины и подростки.

— Поищите сами, что ж, я за вас буду по развалинам ползать, краны да провода искать, — огрызается уставшая от их назойливости Зоя.

— Я электрик, а не снабженец, — заартачился очкастый паренёк, и голову на бок склонил, и подбородок вверх поднял.

— А я тебе снабженец?! — Упёрлась ладонями в край стола и подалась к нему всем телом Зоя. И твёрдо, отчеканивая каждое слово — Найди материал, восстанови проводку и подай напряжение в квартиры по всему стояку. Всё. Всем — всё. У печки согрелись, чаю попили, заявки получили — быстро по заявкам.

Те без обид и пререканий, быстренько, чтобы не выстуживать диспетчерскую, самим же потом в ней греться, выскочили на улицу. Зоя встала, плотнее прижала за ними дверь, подоткнула под низ двери свёрнутую валиком мешковину. Подбросила дров в буржуйку.

— Горластые, — посочувствовал ей Миша.

— Они ребята и девчонки хорошие, безотказные. Но тяжело им, всё время на морозе, материалов постоянно не хватает. Пусть покричат, надо же им пар как — то выпустить, — и предложила. — Давай, пока спокойно, чаю попьём.

— Попьём. Но можно сначала я позвоню?

— Звони.

По телефону никто не ответил. Зоя налила ему и себе в кружки кипятку, в каждую накапала из пузырька по несколько ароматных, пахнущих смородиной капелек.

— В прошлую смену сантехники водопровод в аптеке восстанавливали, быстро справились. Заведующая аптекой премировала их за хорошую работу, дала каждому по флакончику настойки смородиновых почек, а один, говорит, мастеру за оперативность передайте, — похвалилась удачей Зоя. И мечту высказала. — Вот прогоним фашистов, тогда настоящего чаю попьём с ситным и хлебушка досыта наедимся.

Миша достал из своей торбы серый сухарь, обмакнул кончик в кружку и аккуратненько сгрыз тёплую, увлажнённую часть его.

В Дзержинский район Зоя перебралась летом, а до лета жила на Петроградской стороне. В прошлую зиму работала штукатуром — маляром, но не столько она штукатурила и красила, сколько вместе с комсомольским бытовым отрядом ходила по квартирам, искала кому нужна помощь.

Зайдут в иную квартиру, а там холод, грязь, вши и обречённо смирившийся перед смертью человек, под одеялами и всяким тряпьём лежит, последнего своего часа дожидается. Во всём обличье его обречённость, страх смерти, и взгляд голодный и блестящий из глубоких глазниц, и мольба во взгляде: Не дайте умереть! Спасите!

Поговорят с ним, наколют дров, протопят печку, помоют полы, самого человека вымоют и бельё его от вшей кипятком прожарят. За это время одна из них или вдвоём сходят карточки отоварят и горячий обед из столовой принесут. Глядишь, пришёл человек в себя, ожил и зашевелился, и воля к жизни у него появилась. Ведь в первую очередь умирали те, кто слабел духом.

Некоторых, кто похуже себя чувствовал, в баню под руки водили и даже на санках возили, а была острая нужда и возможность, в стационар устраивали — и поднимали человека.

И не только взрослых находили в квартирах, но одиноких маленьких детей. Папы известно где — на фронте, а мамы у которых на улице от обстрела или бомбёжки погибли, у кого на работу ушли и не вернулись, а у иных вот они, рядом мёртвые лежат. Их тоже отогревали, отмывали, стригли, подкармливали и в детские дома устраивали.

И подростков беспризорных собирали, определяли кого в ремесленное училище, а кого и непосредственно на предприятия, где места были, куда принимали, туда и совали.

Работы было много. Сами истощенные и обессилевшие от голода, Зоя и её товарищи по 12 часов в сутки ходили по промёрзшим, обледенелым загаженным лестницам. Шли и на первый этаж, и на последний, и на мансарду, искали кому нужна помощь. И таких, кого они подняли, отогрели и спасли было не мало, многие тысячи.

Допил чай, снова позвонил. О! Повезло! Ответили сразу. Опять Владимир Семёнович.

— Здравствуйте. Вам Костя привет просил передать.

— Котя, ты?

— Да, я.

— Знаешь на Кирочной дом с высокой аркой? Недалеко от проспекта Чернышевского, высокая такая арка, на несколько этажей….

— Да, знаю.

— Сможешь там быть через полчаса?

— Смогу.

— Подъедем с Борисычем. Всё. До встречи.

Машина запоздала минут на пятнадцать. Миша вышел из арки, задняя дверца открылась и он тотчас оказался на сиденье в объятиях Валерия Борисовича. Едва успел протянуть сидевшему за рулём Владимиру Семёновичу руку, чтобы и с ним поздороваться.

— Ну, здравствуй, Мишенька! Как дела? Как здоровье? Цел? Не сильно голодный? Сейчас накормим, потерпи немного.

Валерий Борисович был рад, обнимал и тискал Мишу. Миша потерпел и немного, и сколько мог, а потом стал уклоняться от объятий.

— Что такое, Мишенька? — Удивился Валерий Борисович.

— Спина болит.

— Застудил? Ударился?

— Ударили.

— Кто? Как произошло?

— Фашисты.

И Миша подробно рассказал о происшедшем возле танкодрома — приманки.

Валерий Борисович услышав, что Мишу после побоев тошнило, тронул Владимира Семёновича за плечо.

— Володя, в ближайшие дни организуй врача, а будет необходимость — комиссию. Пусть хорошенько обследуют. Обязательно.

— Какие проблемы? Организуем.

— Продолжай.

Миша по непонятному для себя внутреннему требованию, опустил ситуацию в лесу, когда явилась ему мама. Рассказал о ночлеге у знакомых Эркки, о ночёвке в стогу, опять же опустив понятно какие подробности, об оружии — за это попадёт, и о прикладывании к фляжке — к делу не относится. Подробно рассказал о переходе линии фронта по тропе и вкратце о том с кем встречался на этой стороне и у кого остановился.

Подъехали к большим железным воротам. На каждой створке по звезде, видимо по красной, но сейчас впотьмах, при очень скудном свете запуржённой луны они были тёмными, почти чёрными. У ворот два красноармейца в тулупах. Рядом с воротами помещение КПП. Значит, воинская часть. Здесь Миша ещё не был.

Не доехав метров пятнадцать да ворот, Владимир Семёнович остановил машину и прошёл на КПП, откуда вскоре вышел с командиром. Тот подозвал солдат, сделал им какое — то, неслышное из машины наставление и жестом дал указание открыть ворота.

— Порядок, — Владимир Семёнович сел за руль.

— Пригнись, — Валерий Борисович склонил Мишу головой к сиденью и прикрыл собой сверху от ненужных взглядов.

И только въехала машина в створ ворот, один из солдат вжикнул фонариком — жучком.

— Убрать фонарь! Под трибунал захотел?! В штрафную роту?! — Рявкнул Владимир Семёнович да так, что и у Миши холодок по коже пробежал.

Солдат с перепугу выронил фонарик и сначала вытянулся по стойке «смирно», а потом честь отдал. Когда машина прошла, подобрал фонарик и удивлённо сказал напарнику.

— Ездят с бабами в баньке попариться, да ещё злые как собаки. А чего злиться? Дело житейское и командирская банька у нас что надо, не зря ж и генералы ездят. Чего злиться? — Затворил ворота, запер на задвижку и искренне попенял. — На бабу ему жалко посмотреть.

— Володя, ты их чётко проинструктировал насчёт фонариков и прочего? — Спросил Валерий Борисович.

— Да. Я дежурного по КПП, а он бойцов. Чётко инструктировал, я слышал.

— Тогда свяжись с Яблоковым, с Виктором Борисовичем, пусть с этим воином разберутся. Дурак он или провокатор. И в любом случае, поговорят с ним так, чтобы впредь ему неповадно было приказы нарушать.

Машина остановилась. Владимир Семёнович вышел из машины. Хлопнула, судя по звуку, большая входная дверь. Тишина минуту, две. Опять хлопнула дверь. Скрипучие по морозу шаги. Владимир Семёнович открыл дверцу машины.

— Порядок.

Только после этого доклада Валерий Борисович освободил Мишу, позволил ему выпрямиться.

Короткими коридорами подошли к тамбуру, а через него вошли в небольшую на четырёх человек, уютную баньку обшитую деревом. Расположились в комнате отдыха с двумя столами и кожаным диваном со сложенными в изголовье матрасом, подушками, простынями и одеялом. За ней предбанник с раздевалкой и дальше мыльное отделение с четырьмя лавками и парилка.

Владимир Семёнович размотал бинт, осмотрел рану. Посмотрел и Валерий Борисович.

— Зашить бы, быстрее затянется.

— Время прошло, теперь сама заживёт.

— Ты так думаешь?

— Заживёт, — заверил Владимир Семёнович. — Бинт поменяем сейчас, или после бани?

— Можно сейчас, можно после бани. Можно и сейчас и после бани. Ты как? — Поинтересовался Валерий Борисович мнением Миши.

— После бани, — ему совсем не хотелось дважды терпеть перевязку.

— Володя, организуй стол. А мы пока закончим разговор.

Миша заканчивал рассказ о рейде, Валерий Борисович, слушал, уточнял, делал в записной книжке пометки, иногда возвращался к уже рассказанному в машине, сравнивал, просил Мишу сделать собственные выводы или предположения по тому или иному факту.

Владимир Семёнович организовывал стол и тоже вслушивался. А когда речь пошла о встрече с Николаем Иосифовичем Тинусом, даже сервировку приостановил и всё приговаривал.

— Талант… Талант… Так найти тему разговора и развить… Талант! Правда, Валер — Борисыч? — Пригласил он в соучастники восхищения подполковника.

— Без сомнений, — согласился с ним Валерий Борисович.

— Да чего там. Подумаешь, — скромничал Миша, однако приятно ему было слышать такие слова.

Владимир Семёнович достал из шкафчика, сокрытого обшивкой, посуду, разложил по тарелкам небольшой кусочек колбасы, несколько пластиков копчёного и грамм триста солёного сала, серый хлеб, пачку печенья, особо любимое Мишей какао со сгущёнкой, плитку шоколада без обёртки, горсть конфет. И на финал торжественно поднял, продемонстрировал бутылку трофейного бананового ликёра.

— А водки не смог достать? — Скривился Миша.

— Однако гурман. И дегустатор.

— И не говори, — поддержал его Валерий Борисович. — Но делать нечего, Володя, схлопотал неполное служебное соответствие занимаемой должности, дуй в ближайший гастроном за поллитровкой. Начальство недовольно.

— Да ну вас, посмеяться б только, — махнул на них рукой Миша. И сам рассмеялся. Он любил принятые в их отношениях маленькие розыгрыши и подкалывания.

— Так бежать в гастроном или нет? — Испросил его окончательного решения Владимир Семёнович.

— Исходя из теории градации, мы не можем игнорировать тенденцию парадоксальных явлений, но учитывая структуру логических связей ортодоксальной популяции, усилия свои должны направлять на сохранение традиций.

— Чего? Чего? Какой теории? Каких градаций? Какой популяции? — Расхохотался Валерий Борисович и осторожно обнял довольного своей шуткой Мишу за плечи. — Володя, ты что-нибудь понял?

— Понял. Если усилия должны направлять на сохранение традиций, значит нужна водка.

— Получается так. Беги в гастроном.

— Но! — Поднял вверх палец. — Но я человек предусмотрительный, — достал из пакета бутылку прозрачной и поставил на почётное место, в центре стола. — Так годится?

— Сойдёт, — в тон ему ответил Миша.

Владимир Семёнович достал из того же шкафчика стаканы. Быстро и большими кусками нарезал хлеб, колбасу, сало. Открыл банку со «вторым фронтом»[35]. В графине развёл варенье, сделал морс.

— Прошу к столу. С чего начнём? — Вопросительно взглянул на Мишу.

Миша молча показал на водку. Владимир Семёнович налил в стаканы. Себе и Валерию Борисовичу по половине, Мише четвертинку.

Валерий Борисович поднял стакан, за ним подняли Владимир Семёнович и Миша.

— За твоё возвращение, Миша. И за то, чтобы ты всегда возвращался.

Выпили. Закусили. Командиры совсем понемногу, только выпитое зажевали, наперебой подкладывали всё со стола на тарелку мальчику.

— Ешь, Миша, ешь. Кушай, не стесняйся. А что не съешь, то с собой заберёшь. Это всё твоё.

Валерий Борисович взглянул на часы, постучал ногтями, плоской их стороной, по столу.

— Время, время… Ты прости меня, Мишенька, но запарка у нас… Понимаешь? Мне надо идти.

— Понимаю, — огорчился Миша.

Валерий Борисович видел его огорчение и понимал. Столько времени мальчишка был под врагом, в постоянном риске, в опасности, в холоде, в бесприютности и одиночестве. Теперь пришёл, можно сказать, возвратился в родной дом, а родственникам не до него.

— Ну, давайте ещё сладенькой понемножку, — предложил Валерий Борисович. — Совсем по чуть-чуть, — это уже указание Владимиру Семёновичу сколько наливать. — За победу. И за удачу, Миша. Чтобы тебе, и всем нам всегда и во всех делах сопутствовала удача.

Выпили ликёру. Командиры смакуя, Миша лихо, залпом в один глоток.

— Не озоруй, — попридержал его Валерий Борисович. — А то такого насочиняешь. — И Владимиру Семёновичу. — Обратно машину с Мартьяновым пришлю. Закончите, заберёшь сообщение, Мишу на нашу квартиру отдыхать, а сам… Знаешь где меня искать.

— Понятно.

После ухода Валерия Борисовича, минут пять ещё посидели за столом, закусили. Закусывал, в основном Миша, а Владимир Семёнович только подкладывал ему закуску. Аппетит, особенно после выпитого, требовал ещё, но много есть опасно. Остановился.

— В баньку? — Предложил Владимир Семёнович.

— Попробуем…

И действительно, только попробовали. Лишь поддал пару Владимир Семёнович, зажгло, защипало рубцы и рану. Аккуратно помахал над мальчиком веником, прогрел, осторожно вымыл и вытер его. Даже не вытирал, обернул простынёй и промокнул влагу. Рану перевязывать не стали, решили, пусть подсыхает. И уселись за бумаги.

Чаще всего, когда время позволяло, отчёты Миша писал советуясь и обговаривая едва ли не каждую фразу. В начале войны с Валерием Борисовичем, а потом с Володей. Ему, соскучившемуся по своим и по общению с людьми перед которыми можно быть самим собой и не надо притворяться, играть роль, это обсуждение было большой отдушиной, облегчением для души. Но сегодня, после того как обговорили основные моменты, которые нужно внести в сообщение, Владимир Семёнович, извинившись, занял другой стол и раскрыл папку с какими — то своими бумагами.

Миша насколько мог аккуратно написал вводное предложение: «В соответствии с отработанной линией поведения источник находился на временно оккупированной врагом территории в период с…»

— Как выводился — подробно писать?

— Нет. Вовсе не надо. Это наши с тобой и с Борисычем наработки, других они не касаются. И об реализованной информации, по ремонтникам, по Киеромякам, — приделал Владимир Семёнович к карельской деревне русское окончание, — только основные моменты. По танкодрому — приманке, только установочные признаки. По обозу — настроение наших граждан, остальное реализовано, взорвали этот промежуточный склад. А вот разговор с обер-лейтенантом из 1–Ц и с Николаем Тинусом как можно подробнее.

— Угу, — согласился Миша.

В дверь осторожно постучали. Владимир Семёнович подождал, пока Миша перейдёт с бумагами в предбанник, вышел в тамбур и приоткрыл дверь на узкую щель. В просвете никого не было, заглянул за полотнище двери плотно прижимая его к себе. Там, за дверью укрылся Мартьянов, чтоб ненароком не увидеть кто есть и что происходит в комнате.

— Найди на что сесть и посиди вон там, — показал Владимир Семёнович подальше от двери. — Я скоро.

Закрыл и запер на ключ дверь. Приоткрыл дверь в предбанник, возвратил мальчика за стол.

«…в Киеромяки прибыл… Остановился у…» И Айно вспомнился… Отложил ручку, упёрся надбровными дугами в поднятые кулаки.

— Какие — то проблемы? Помощь нужна?

Миша молча помотал головой, а потом добавил.

— Нет, — и стал писать дальше.

Владимир Семёнович, похоже, закончил со своими бумагами, убрал их в папку.

— Ты пиши пока. А я на часок, максимум на полтора отлучусь. Захочешь перерыв сделать, еда на столе, подушка и одеяло на диване, полежи, отдохни. Не беспокойся, у двери наш часовой, и без меня или Валерия Борисовича сюда ни одна живая душа не войдёт.

«Опять одному? Там один, тут один. Времени у них на меня нет». Миша отмолчался. Но губы кривились и глаза набухали. Но держал себя.

«…В качестве инициатора устройства трамплина с сарая выступил Айно Хокконен 1929 года рождения…»

Миша приподнял взгляд на Владимира Семёновича, который уже надел шинель. И вдруг сорвался с места, подскочил к Владимиру Семёновичу, ухватил его за отвороты шинели и закричал:

— Это мы! Мы его угробили! Айно хороший парень, а мы его подставили! Его в гестапо дураком сделали, а мы… мы… это мы виноваты!

— Миша, Мишенька, — попытался успокоить его Владимир Семёнович. — Это война, Миша. Лес рубят — щепки летят. Мы обязаны выводить своих людей из — под удара, спасать от провала. У одного нашего сотрудника осколком зенитного снаряда сестру, сандружинницу, убило. Когда раненных вытащенных из — под разбитого дома перевязывала. Что ж, ты думаешь, такая ситуация лучше? Пятнадцать лет девчонке. Или теперь самолеты фашистские не сбивать? И когда освобождают населённые пункты… Без артподготовки село, а тем более город не возьмёшь, только солдат понапрасну положишь. А в городе не только фашисты, там и наши, советские люди. И там наши гибнут, от наших же снарядов. Горько. И больно. Но ничего не поделаешь, таковы условия войны. Война, она война и есть…

Но не слушал его Миша, таскал за отвороты шинели, точнее будет сказать, болтался на тех отворотах, и кричал:

— Мы! Мы! Мы виноваты!

— Не ори! — Вдруг резко и властно одёрнул его Владимир Семёнович. — Обалдел, что ли?! Услышать могут!

Миша медленно, тихо поскуливая, как щенок, которому отдавили лапку, опустился к ногам Владимира Семёновича. Сел на пол, подтянул колени к груди, обхватил их руками, уткнулся глазами в колени. Он никого больше не хотел видеть.

Проснулся, осмотрелся. Крохотная больничная палата на две койки. Вторая, судя по сбитому одеялу и сморщенной простыне, тоже занятая, но владелец её отсутствует, наверно на процедурах. За окном ещё темно, пурга бьёт по окну снежными зарядами, белые промёрзшие стёкла в раме трясёт. В углу, ближе к двери, изразцовая печка — голландка топится. Отвернулся к стене, цвет стены холодный, бело — голубой. Нет, не хочется, насмотрелся он на снег и натерпелся холода. Повернулся на другой бок и стал смотреть на полоску пламени, видимую в щель над дверцей голландки, так теплее.

Вспомнилось недавнее, как он плакал, кричал, таскал Владимира Семёновича за шинель. Умом осознавал неловкость происшедшего, но стыда, раскаянья не было. Было равнодушие. Что было, то и было, наплевать. Сколько он здесь? День? Три дня? Больше. Неделю? Может быть неделю, может быть и больше недели. Неважно. Безразлично.

От вида пламени в сон поклонило, подоткнул одеяло, подтянул колени к груди, свернулся калачиком. Так теплее и уютнее.

Очнулся от сна. Уже светло за окном. День. Или уже другой наступил? Без разницы. Даже на койку соседа смотреть не стал, чтоб определить возвращался тот или нет.

Чу! Тихий разговор за дверью! Один голос женский:

— Истощение нервное и физическое… психическое состояние тоже не совсем удовлетворительное…

Другой мужской. Слов не разобрать, но голос… Миша напрягся, вслушался. Валерий Борисович!

Приотворилась дверь, женщина в белом халате и в белом колпаке, врачиха, которая на обходе расспрашивает его о самочувствии, пульс считает, сердце слушает да телефонные приветы от дяди Валеры передаёт. Взглянула на него, а лицо у неё сегодня не просто радостное, сияющее.

«Чего ей?» — удивился Миша.

— Проснулся? Молодцом. Ну, как мы себя чувствуем?

— Хорошо, — а сам глазами через неё: где Валерий Борисович?

— Проходите. Но не долго, слаб он ещё — отошла от двери.

— Долго быть у меня времени нет, — в палату вошёл Валерий Борисович и Мише радостно подмигнул.

«Чего они разулыбались?»

Миша поднялся и прыгнул ему навстречу, обхватил руками за шею, а ноги сами обняли за талию, крепко — крепко прижался и слёзы потекли.

— Это нечаянно. Я сейчас… — Миша хотел вытереть глаза, стыдно было ему слёз, но боялся отпустить Валерия Борисовича.

— Всё хорошо, всё хорошо, — Валерий Борисович гладил его по голове и очень осторожно по спине, хотя спина уже не болела. — Всё у тебя хорошо. Я с лечащим врачом разговаривал и у профессора на беседе был. С сегодняшнего дня снотворное тебе отменили, так что скоро будешь совсем здоров. Мишенька, Миша… ты знаешь какой сегодня день? Нет? Вчера блокаду прорвали!

— Где?

— Южнее Ладожского озера. Вчера утром в 5–м рабочем посёлке войска нашего Ленинградского с Волховским фронтом соединились. Всё, нет больше фляшенхальса!

— А я почему в Карелию ходил? — У Миши взыграли и обида и ревность.

— Ты не напрасно ходил и большое дело делал.

— Какое большое… — Миша слез с рук Валерия Борисовича и уселся на кровати, ногами и руками под одеяло.

Валерий Борисович на секундочку задумался, видно, принимал решение.

— Ладно. Так и быть расскажу… Но строго между нами, чтоб дальше тебя информация не пошла.

Миша молча кивнул. Валерий Борисович пристроился рядышком, на краю кровати. И понизив голос до шопота, сказал:

— Приятель твой у нас.

— Какой приятель?

— Обер — лейтенант из абвера.

— Ух ты! Как взяли? — Миша вытащил руки из — под одеяла и сел по — турецки.

— Вовсе не брали. Сам пришёл и сдался.

— Ну да?! — Миша передвинулся к Валерию Борисовичу и сел рядом свесив ноги.

— А вот да. Но не на своём участке, а в расположение 67–й армии, на Невском пятачке, где он не служил и узнать его не могли. Под видом перебежчика, штабного чертёжника.

— А как вычислили?

— Слишком грамотным оказался для чертёжника. Даже для штабного. Полностью сдал состав, группировку, огневые точки и командные пункты 170–й дивизии, в штабе которой якобы служил. Проверили — совпадает с нашими разведданными.

— Не хило. Но чего ради?

— Сказал, что хорошо знает все огневые позиции от Шлиссельбурга до устья Мги. Когда попросили обозначить на карте, предложил сделать кальку каждого участка обороны, у карты, дескать, слишком мелкий масштаб. Двое суток рисовал. И оказалось, по его калькам, что в районе Второго Городка и Восьмой ГЭС огневые точки расположены редко, а в районе Марьино очень густо.

А главный удар по прорыву блокады наше командование намечало провести как раз в направлении Марьино — Синявино. Что ж получается — ошиблись, не туда основной удар направили? Стали сверять огневые точки на кальке с данными нашей разведки. Большинство совпали. Что за чепуха? Порознь совпадает, а в целом картина противоположная нашим данным. Тогда один сотрудник разведуправления обратил внимание на то, что масштаб на кальках разный. И где мельче масштаб, там огневые точки, естественно, кажутся гуще, а где крупнее, там реже.

Свели все кальки к одному масштабу и огневые точки встали на свои места, совпали с данными нашей разведки.

— Не хилую дезу они хотели через обера загнать.

— Уже тепло. Но ещё не горячо. Кроме этого ещё один момент присутствует…

— А что ещё?

— Подумай. Проанализируй информацию, которой располагаешь. Подсказка нужна?

— Пока нет… Думай, голова, думай, не зря же я тебя кормлю… А то, что я этому оберу заслал? О передвижении войск и военной техники?.. — Миша вопросительно взглянул на Валерия Борисовича.

— Теплее.

— Вот это да! Значит, они поверили тому, что я сказал оберу… что удар наши готовят в направлении Второго Городка и Восьмой ГЭС… подготовились, укрепились и через обера хотели убедить наших наступать…

— …именно в этом направлении, — в один голос с Валерием Борисовичем завершили вывод.

— А теперь прикинь, если б ты ушёл не в Карелию, и не приведи Бог, немцы просекли тебя перемещающегося по их тылам именно на этих участках, поверили бы они твоей информации или нет? И что б тогда с тобой было?

— Понятно. Но не я один, наверно, им такую дезу гнал.

— Разумеется и по другим каналам подобная информация к фашистам шла. Но твоя была одной из самых реальных. На неё немцы быстро отреагировали.

— Так им и надо!

— Вот именно.

Валерий Борисович взял его под мышки, поставил на кровать, достал из портфеля медаль «За отвагу».

— За проявленные мужество, за героизм и отвагу при выполнении задания командования в тылу противника.

Прикрепил её к лацкану пижамы.

— Служу Советскому Союзу!

— Поздравляю.

— Ура! — Шёпотом прокричал Миша.

— А это от меня лично.

Валерий Борисович достал из своего портфеля книжку «Мифы Древней Греции», вышедшую в блокадном Ленинграде

— Спасибо, — обрадовался Миша, читать он любил.

— Медаль обмоем? — Предложил Валерий Борисович.

— А как же, — согласился Миша

— Сейчас скажу, чтоб чаю принесли. Другого тебе пока нельзя.

Валерий Борисович поднялся. Миша хотел было удержать его возле себя, но передумал. Пока чай принесут, пока чаю попьют — всё это время Валерий Борисович будет здесь. Успокоился, закосил глазом на медаль: самолёты, надпись, танк — но сверху их видно плохо.

— А можно снять, посмотреть?

— Смотри сколько угодно. Твоя. Лично — персональная. И продиктуй мне номер, удостоверение выписать. И ещё просьба к тебе, спать ты сейчас будешь меньше, я понимаю, скучно, но из палаты старайся выходить как можно реже. А медаль… Если захочешь, можешь пока оставить у себя, но с условием, никому не показывать.

— Конечно.

Минут через десять Валерий Борисович засобирался, и у Миши сразу упало настроение. Даже захотел вернуть медаль обратно Но сдержался. Ребёнок он, что ли…

А когда Валерий Борисович ушёл, отстегнул медаль, убрал в тумбочку, укрылся до глаз одеялом и стал смотреть на огонь. «Опять один. — Вздохнул. И вдруг встрепенулся. — Да что это я за Володю и Борисыча, как малое дитя за мамкину юбку, цепляюсь? Некогда им, так некогда. Своя голова должна быть. И самостоятельность».

ЭПИЛОГ

— А потом что?

— Что потом… Опять ходил, — блеснул мой собеседник двумя рядами железных зубов. — Отлежался, отоспался, подкормили, витаминами покололи. Окреп немного и с конца января сорок третьего снова пошёл. И в разведку ходил, и связным к партизанам и к подпольщикам. А куда денешься — на войне без разведки нельзя. Командиру на войне без разведки, всё равно, что тебе или мне слепому и глухому остаться. Само собой, осторожничал, без особой нужды на рожон не лез — боязно второй раз под пытки попасть. А так что… Ходил…

Везенье, конечно тоже было. И то, что меня за финна считали, помогало. Они ведь к финнам не так, как к русским относились. И на дядю я при случае ссылался, который у финнов полком командовал. Не дядя он мне на самом деле, так, дальний родственник… Но я говорил дядя, тоже помогало.

Мы, я и мой собеседник, на вид ему крепко за пятьдесят, а может и шестьдесят уже прозвонило, сидим в моём балке на базе геологической партии. Он числится у нас проходчиком горных выработок, но из — за слабости здоровья вечную мерзлоту и коренники из профиля на сопке не вынимает, а занимается хозяйственной работой. Стеклит окна в балках, навешивает двери, сколачивает топчаны. Но основная его работа — печи. Ремонтирует старые, кладёт новые. База наша расположена хоть и на южном берегу, но довольно — таки северной реки Нижней Тунгуски, (любителям кино и литературы более известной как Угрюм — река), недалеко от того места, где впадает в неё речка Кирамки[36]. Это километрах в семидесяти вверх по течению от Эвенкийской столицы Туры. Днём в середине лета жара здесь может подниматься до 25 и даже до 30 градусов, зато ночью, особенно под утро, редко бывает выше плюс пяти. Потому печки в наших балках, даже в разгар лета, вовсе не прихоть, а возможность жить. Сейчас мы проводим испытания отремонтированной и оштукатуренной в моём балке печки. И пока огонь её испытывает, течёт наш разговор. Ну, разговор разговором и останется. А труженика полагается угощать за добрую работу.

— По соточке? Да под оленину? — Достаю припасённую к субботним послебанным посиделкам бутылку корейской водки «Сам Бэк» и кастрюлю с варёной олениной.

— А нет, ничего. Ничего не надо. Вина я теперь не употребляю. Язва. И ем немного. Пирожок или два за день съем и сыт. Или супу тарелку. Чаю вот много пью, за день пачку спиваю.

— Можно и чаю, — я налил воды и поставил чайник. — С зубами что у тебя? Блокада съела?

— Цинга, — не то опроверг, не то подтвердил моё предположение собеседник. Помолчал немного, видимо обратился в памяти к далёкому прошлому. — Много нас мальчишек в тыл ходило. И в разведку, и связными… Да немногие уцелели.

«Мальчишек?.. — Зацепился я за слово. — На вид ему около шестидесяти. Сейчас семьдесят восьмой. В сорок пятом… минус тридцать три… получается под тридцать, во всяком случае за двадцать пять…»

— Ты сказал: мальчишек? Сколько ж тебе в ту пору было?

— А с тридцатого. Вот и считай.

— Так ты и полтинника ещё не изжил? Однако… — смутило меня стариковское лицо печника. — Круто тебя потрепало…

— Всяко пришлось. Да… А нет, ничего. Отпустили. Вытерпел всё, смолчал. Жить — то хочется, вот и молчал. Подарок, правда, остался на всю жизнь, — приподнял белёсые редкие волосы надо лбом, показал шрам. — От приклада, когда под пытками был. Тогда на молодом затянулось как на собаке. А сейчас инвалидность.

Помолчал немного.

— А нет, ничего. До зимы сорок третьего ходил, не догадывались кто такой… А в декабре сорок третьего в перестрелку попал на линии фронта. Мне б пересидеть за камнем, да до своих близко — добегу, думаю. Ну и всадил мне немец пулю под ключицу. Пока вылечился, блокаду сняли. Хотели в военное училище отправить — так молодой ещё и грамоты мало. А в суворовское идти мне зазорным показалось. И не хотел я быть военным, тогда я мечтал стать капитаном дальнего плавания. Оставили при штабе. Как бы связным или порученцем. Пока… — Собеседник мой замялся. — Пока в лагерь не попал…

— Как же тебя угораздило? Пакет какой потерял?

— Пакет… За пакет, я б сейчас здесь не сидел и с тобой не разговаривай, если б пакет потерял. Тут другое. Время послевоенное, всё по карточкам и дорого, а я к выпивке пристрастился. С войны эта болезнь осталась.

Одно, мороз не мороз, пурга не пурга — с донесением или в разведку идти надо. И ночевал где придется: то в сараюхе брошенной, то в стогу, а случалось и в сугробе. Чахотку недолго получить. Вот и грелся спиртом. Поначалу только грелся, потом и интерес в нём увидел. Долго ли мальчишке втянуться.

А другое, уже в мирной жизни… От разведки спасался. Чтобы по ночам в разведку не ходить. Постоянно разведка снилась: допросы, преследования. И чаще всего, чуть не каждую ночь, один и тот же сон повторялся: ухожу от преследования по какому — то подземелью. Не то тоннель, не то скальная выработка. Стены и своды серо — сизые, осклизлые, под ногами грязная холодная вода по щиколотку. За спиной, за первым же изгибом тоннеля, здоровенные фашисты в касках и с автоматами. За мной гонятся. Я убегаю, а они догоняют. Я прячусь, а они находят. И страх. Страх такой, что грудь вот здесь — провёл ладонью по грудине и округ неё, — от страха ледяная. Только к утру отрывался я от погони, выбирался из того проклятого тоннеля и просыпался. Почему — то всегда в одном и том же месте выходил: через погреб, в которм после пыток отлёживался. Долго этот сон меня терзал. И просыпался после него такой измученный, будто всю ночь меня палками колотили и соки из меня сосали. Извёл он меня, так донял, что по ночам спать боялся. Но заметил скоро: если с вечера побольше выпиь, то короче он будет. И не такой страшный. Или вовсе не приснится. И пил. Куда денешься…

Сколько бед потом из — за этого вытерпел — жутко вспомнить. И в лагерь через то попал. На солдатские три рубля, по — тогдашнему — тридцать, много не выпьешь. Завлекли в одну бражку — продовольственные карточки стряпали. Деньги завелись, вино, бабы, а мне — то, мальчишке, интересно. Да недолго та бражка длилась, накрыли. Может и обошлось бы, да капитан один, который первым попался, раскололся. Ему б потвёрже держаться, нашёл, мол карточки, и всё. А он, чуть только надавили, выложил всё как на духу. Штабные, они народ неглупый и грамотный, но квёлые. Меня по малолетству пощадили, десять лет получил. А остальных расстреляли, ни на боевые заслуги, ни на большие звезды на погонах не посмотрели. И капитана того тоже расстреляли.

В пятьдесят втором освободился. Досрочно.

А в сорок седьмом сам чуть под расстрел не попал. Восстание было в лагере. Восстания тогда часто происходили. Работа тяжёлая, нормы выработки большие, кормили плохо, голодно, всё время голод мучает, только о еде и думаешь, ни о чём больше мысли нет. Некоторые не выдерживали, на смерть шли, чтобы хоть раз до сыта наесться. Крысами их называли, или по другому — крысятниками. Когда уже всё, решится человек на такое дело, надевает на себя две или три шапки, бушлатов, сколько сможет натянуть, и подкарауливает, как пайки в бараки понесут. Выждет в укромном месте, вырвет хлеб у разносчика, падает лицом вниз и запихивает в рот себе хлеб, сколько успеет. Таких зэки забивали насмерть, но пока бьют его, он несколько паек успеет съесть.

А народ сидел отчаянный, и фронтовиков немало сидело, они смерть на войне каждый день вот так, — поднёс ладонь к глазам, — видели. Их уже ничем запугать было невозможно.

— Фронтовиков? — Удивился я. — Фронтовиков — то за что сажали?

— По разным статьям. Как и все другие, по уголовке, шли, кто украл, кто за растрату. И за хулиганство сидели, и по воинским статьям, кто за невыполнение приказа, кто за превышение власти, кто на старшего по званию руку поднял, кто за другие какие проступки. Но были и такие, которые после войны в мирной жизни устроиться не могли. Многие из них как в семнадцать-восемнадцать на фронт ушли без специальности, так без специальности и вернулись, даже если знали и умели что, так забыли. А иные командирами взводов, батарей и даже батальонов войну заканчивали. На фронте он командир батальона, он и в сытости, и в почёте и сотни людей у него под рукой, что понадобится, баню для здоровья или связистку для удовольствия, только намекни, в момент организуют. А возвратился на гражданку — и кто он без специальности, с тремя или пятью классами образования? Куда ему идти? Учеником к токарю или подручным к кузнецу? У токаря надо уметь в чертежах разбираться, А без того болты да гайки точи, лучшую работу не доверят. Это командиру — то батальона или роты. Даже и не командир, а рядовой или сержант, пусть он и не привык к такому обхождению, но что он умеет? Убивать. А работать уже отвык и разучился. И работы не найти. То есть, работа есть, да не везде карточки сразу дают. А без карточек, в коммерческих магазинах на зарплату не напокупаешься. И у всех за войну психика перекорёжилась.

Так и шло, кто не мог сразу устроиться, через какое — то время спивались, а кто поотчаяннее, в ватаги сбивались. Не много таких было, но были.

Как восстание началось — я на стройку и в подвал, под бетонную плиту забился. У нас в лагере как раз новый барак начали строить. Повстанцы бегали по зоне, всех сгоняли, чтоб все вышли, чтобы все со всеми были. А кто прятался, тех пиками, палками с заточенными гвоздями на конце, кололи, пока не выходили. Ну я небольшого роста, забился в уголок за камень. Другие, которым невмоготу уже стало терпеть, выходили — не выйдешь до смерти заколют. Некоторых закалывали. А я за камнем спрятался, а потом ещё трупом зэка, закололи пиками которого, отгородился. Так и отсиделся.

Восстание опера на плёнку снимали — кто на плёнке, тот и участник восстания, не разбирались, сам вышел или выгнали. Но у нас плёнку смотреть не стали. Как подавили восстание, всех кто уцелел, кого не застрелили сразу во время подавления, сковывали наручниками по четверо, строили в колонну и выводили за зону. Там бульдозером траншея была вырыта, на краю расстреливали из пулемёта и в ней хоронили. Одну колонну расстреляют, наручники снимут, землёй присыпят и за другими идут. Далеко не водили, сразу за колючкой в лесу расстреливали. Выстрелы хорошо были слышны. Подвели нашу колонну к воротам, сделали перекличку. Всё, думаю, отжил своё. А начальник лагеря, он сам фронтовик, всю войну прошёл, на меня показал:

— Этого, — говорит, — обратно. Рано ему, пусть ещё поживёт.

Не осталось в живых и двух десятков из всего лагеря. Да и нас сразу же по другим лагерям раскидали, никого там не оставили, чтоб вновь прибывшим не рассказывали и традиция не передавалась.

Подмывало меня спросить и не удержался. И виделся мне вопрос бестактным, но писательское любопытство пересилило.

— А какие ощущения были, когда на расстрел вели?

— Какие там могут быть ощущения… Жить хотелось. Вот и все ощущения. Мне тогда и семнадцати не исполнилось. Одиннадцать дней до семнадцати лет оставалось.

К освобождению год рождения с тридцатого на тридцать третий переправил. Писарю — то… Что говоришь, то он и пишет. Так постепенно, где по полгода, где по два, где по четыре месяца убавлял. Думал избавлюсь от пятна: влип по мальчишеству, по глупости — зачем судимость всю жизнь за собой таскать. А теперь выйду, год рождения другой — и я не я, просто совпали фамилия, имя и отчество. Не редкость.

В тот же год осенью в армию забрали. Под Ленинградом служил. Станцию Пери знаешь?

— Я там вырос. А в Нижних Осельках, в военном городке, в школе учился.

— Значит знаешь. Вот там, в Нижних Осельках и служил, зенитчиком.

Как — то приезжает к нам в часть полковник из политуправления округа. Я его и раньше знал, он в войну в разведке работал. Походил по части и к нам на батарею зашёл. Расспросил как служится, о себе стал рассказывать, как воевал, о кем встречался в войну. И обо мне упомянул, как я в разведку ходил и донесения на теле носил через немцев.

Сижу, слушаю, помалкиваю. За других солдат прячусь, на глаза боюсь попасться: а ну узнает!

А он раз на меня глянул, другой, и спрашивает.

— Как Ваша фамилия, товарищ боец?

— Метсяпуро, — отвечаю.

— А имя — отчество?

— Михаил Вейнович.

— Вот, — говорит, — посмотрите: я о нём рассказываю, а он скромничает, будто красна девица.

Я отнекиваться.

— Ошибаетесь, товарищ полковник, не мог я в то время в разведку ходить, лет было маловато. А фамилия и всё остальное случайно совпали.

И комбат встал на мою сторону. Злой был на меня, даже при полковнике из округа молчать не захотел.

— Какой из него, — и на меня показывает, — разведчик? Тот — герой, а этот — первый пьяница на батарее, если не во всем полку.

А полковник своё.

— Не мог я ошибиться.

Заставил гимнастёрку снять — шрам должен быть под ключицей от немецкой пули. Куда же от шрама денешься. Переправили год рождения обратно на тридцатый.

Закурил.

— А дальше?

— Что дальше… Дослужил. Комбат ко мне после того случая переменился. Сам фронт прошёл, понимал что к чему. Да и я сдерживаться стал. Когда припрёт, уж совсем невмоготу станет, зайду к нему, он стакан нальёт, выпью и тут же в каптёрке у него просплюсь. А так чтобы в казарме пить, или с другими солдатами — я больше не допускал. А к концу службы, полковник тот, из округа, награды мои, Красную звезду и две медали «За отвагу» и «3а оборону Ленинграда», которых меня по суду лишали, обратно мне выхлопотал.

После армии на работу устроился, женился. Взял фамилию жены, отчество немного подправил, раз уж год рождения переправить не удалось, не хотелось судимость за собой таскать. Стал Михаил Иванович Герасимов. Жизнь на лад пошла. Да гада одного встретил…

Глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри.

— Он на немцев в войну работал. Я как увидел его, узнал, сразу в милицию: уберите такого — то, говорю, он предатель, он в войну на немцев работал. А они: знаем. Человек отсидел десять лет за предательство, искупил свою вину. А как предатель может вину искупить? Десять лет отсидел? Ну и что? Илюха Ковалёв, которого немцы до смерти запытали, Сашка Пышкин, петрозаводский связной и другие ребята, которые через таких как этот сгинули и после того как он десять лет отсидел — домой не пришли и никогда не придут. Чем же искупил? Вор может вернуть, деньгами отдать или, в крайности, отработать, что украл, грабитель — что награбил. Они могут искупить вину. А предатель — нет. И нельзя ему ходить по той земле, которую он предал.

Спать не мог. Только глаза закрою — и харя его лезет, ухмыляется. Не мог я больше терпеть. Взял ружьё, зарядил картечью, пошёл и застрелил. Прямо в морду выстрелил, чтоб морда его поганая ни на земле, ни в земле, которую он предал не была.

Замолчал. Поднес к губам папиросу. Потянул, почмокал, порвалась. Оторвал узенькую полосочку бумаги от мундштука, послюнил, заклеил.

— И что тебе за это?

— А вышак, — спокойно ответил он. — Потом помиловали. Прошение написал и помилование пришло. На пятнадцать лет заменили. А на Двадцатипятилетие победы ещё помилование вышло — учитывая боевые заслуги и по состоянию здоровья совсем отпустили. Тринадцать лет и два месяца только и отсидел.

— Только — то? — Подивился я тому, что даже тут он увидел поблажку судьбы. — Да… Покуражилась над тобой жизнь… И теперь вот так по тайге да по тундре мыкаешься и на такие доходы, — я кивнул в сторону печки, — живёшь?

— А нет, ничего. Я военную инвалидность получаю. Пенсия у меня хорошая. А это так… Для одного дела нужно.

Чайник вскипел. Я открыл кастрюлю — донимают лемминги, существа внешне симпатичные, но слишком вездесущие, поэтому всё приходится прятать в стеклянную или металлическую посуду — достал халву, сахар, чай. Поставил кружки. Заварного чайника у меня не было, я положил себе заварки и подал пачку печнику. Он вопросительно взглянул на меня.

— Клади как любишь, чай у меня есть, — наклонил кастрюлю, показал ему лежащие на дне пачки китайского чая, единственного доступного в тайге и столь дефицитного в ту пору в столицах.

Он заполнил свою кружку заваркой на добрую треть, залил кипятком и поставил на край настила печи, чтоб чай, а по моим понятиям уже чифир, получше заварился.

— Всё занимает меня, знаешь… Как же это погибшая мать ко мне в лес пришла? — И хотя на базе, если и остался народ в это время, в разгар рабочего дня, то далеко в гараже или в пекарне, а в балке кроме нас вовсе никого не было, он приглушил голос. — Ты только не смейся… Но думается мне, что это по настоящему было.

— Вполне возможно, — согласился я. — В литературе таких случаев описано не мало.

— То есть, не то я хотел спросить. Не почудилось мне… Была она в лесу, я это точно знаю. Я видел её, вот как тебя сейчас вижу. Мне другого не понять — как она смогла прийти умершая. Вот бы спросить кого…

— Наверно священника в церкви надо спросить.

— Это так, да… Вот если бы с попом, так же как с тобой сидели, тогда б спросил. А в церковь идти… Неловко по пустякам человека беспокоить, от серьёзных дел отрывать.

— Это его работа.

— Да и нельзя мне в церковь…

— Почему нельзя? Мусульманин что ли? И мусульмане ходят. На прежней моей работе, в Питере, мастером был азербайджанец Мамед. Мусульманин, а в собор часто ходил. Молиться, так что бы со всеми, я не видел, но свечи за больных о здравии и о мёртвых за упокой всегда ставил. И наверно, всё — таки молился. Как — то встретил его, а он говорит: «Пойду в церковь, свечку поставлю, завтра зачёт в институте сдавать, помощи попрошу». А как без молитвы помощи попросишь?

— Не мусульманин я. У меня хуже — я Бога обманул.

— Ну да? Разве это возможно?

— А я обманул.

— Как же?

— Вот так. Пообещал, если живым из разведки вернусь, то пойду в церковь и самую большую свечку, на какую только денег хватит Богу поставлю. И не пошёл. То некогда, то настроение не подходящее, то выпил, а выпивши не пойдёшь, то ещё что — нибудь помешает. Так откладывал, откладывал, и время ушло, ни разу в церковь не зашёл.

— Сходи, когда на магистраль вернешься, есть же там церкви.

— Есть, и не одна. Но я время упустил. Обещал, как из разведки вернусь.

— Наверно, время не очень важно. Ты поговори со священником, так, мол, и так. Что — то он посоветует, как тебе из этой ситуации выйти.

— К попу… Что он может сказать? Он такой же человек, как все. Поп за Бога не решает. — Помолчал немного и заключил. — А нет, ничего, я сам как — нибудь. Потом сам с Ним поговорю.

— С кем?

— С Богом. Говорят, на сороковой день после смерти, человека, точнее душу человеческую на суд ведут, за всё, что человек в жизни плохого и хорошего сделал, ей на этом суде ответ держать. Тогда уже определяется где дальше душе быть: в раю, в аду или ещё где. А перед тем, в третий и в девятый день к Богу приводят, вроде как для личного знакомства и для беседы. Вот тогда, в третий или в девятый день, смотря как по обстоятельствам сложится, и поговорю, объясню всё как есть. Поймёт, думаю, что не специально я Его тогда в лесу обманул, а так получилось. Где по мальчишеству, где по иной какой причине. А нет, ничего, должен понять, думаю.

Взял с печки кружку, сделал два частых мелких глотка.

— Сахар клади, халву бери. Оленина есть варёная.

— А нет, ничего не надо. Я сладкий чай не пью. И есть не хочу, днём я редко ем. А на вечер у меня свой суп сварен.

Поморщился. Поднял подол рубашки. Под ней, по середине живота, по голому телу, засаленный до черноты узкий брючный ремень с вытянутой полуовальной пряжкой. Поднял ремень повыше, под рёбра, подтянул ещё на одну дырку.

— Это от боли в желудке, — объяснил назначение ремня. Помолчал немного, возвратился в прошлое. — Бог меня тогда спас, а вымолила мать. Я так думаю. А нет, не думаю даже, я уверен, я знаю, что так было. — Глотнул своего чифиру. — Значит, зачем — то мне надо было так прожить. И за своё. А может и за каких — то своих родичей, что раньше жили, тоже досталось. Я в нашем роду последний мужик остался. У деда Матвея с бабой Аксиньей, кроме моей матери никого не было. У деда Якова с бабой Лизой детей, кроме отца, было ещё две дочки, да одна из них маленькой умерла, а у другой девочки рождались. Наверно поэтому на меня так много свалилось, надо ж кому — то за род отчитываться. Да и за себя тоже: в разведке да и вообще на войне, хочешь не хочешь, а зла людям много приходится делать.

Сделал ещё маленький глоточек.

— Я потом, уже в мирное время, после армии, в Киеромяки ездил. Вроде как Юлерми навестить, но на самом деле Айно посмотреть, покоя он мне не давал. А нет, ничего, вылечили, выправился. Работает, женатый, двое детей на ту пору было, мальчик и девочка. Девочка старшая. Крепенькие ребятишки, здоровые и лицом симпатичные. Пытки, правда, гестаповские сказались, припадки у него бывают. В обморок падает. За то ему военную инвалидность оформили. Статья в районной газете о нём была: помог партизанам фашистские склады взорвать. Если по честному, то и не соврали. Втёмную, но действительно помог…

— А сам он, что об этом думает?

— Он же не знал про меня, что я в разведку ходил. И никто… Даже сейчас там не знают.

— Но про то, что он не разведчик и ни партизанам, ни армии не помогал, он — то наверно знает.

— Ему в гестапо память повредили, многое забыл, многое путает, что до лечения было. Что после лечения — помнит хорошо. А что до того — путает. А нет, ничего, всё правильно. Помог. Да, война дело такое… жутковатое… На войне больше невинные страдают, чем виноватые.

Отхлебнул ещё своего чаю — чифиру.

— Занимало, меня, знаешь — почему войны бывают. Ведь войны были во все времена и, наверно, у всех народов. Даже на Небе война была, это когда Архангел Михаил сатану победил и с Неба выгнал. В чём тут загвоздка? С одной стороны горе не мереное — кровь, убийство, насилие, разврат, разорение. А с другой — всё, что Бог допускает на Земле, это для блага человека. Где же тут благо, думаю. Расспрашивал, как я видел, не глупых, не пустых, понимающих жизнь людей. При Сталине по лагерям много толкового народа сидело, было с кем поговорить, кого расспросить. И что получается… что я понял… и по их разъяснениям, и по тому, что сам видел… И в других видел, и в себе… Я же мальчишкой, до войны, ух каким атеистом был! Только что не воинствующий безбожник, были и такие организации в школах.

Первое, это наказание, кара Божия за грех народа, когда все грешат, весь народ. Или одни грешат, а другие не протестуют, сочувствуют или завидуют тем, кто грешит.

Второе, возрождается национальный дух, сплачивается народ, все мелкие и даже не мелкие, но и серьёзные распри и раздоры отходят на задний план, а главным становится выживание нации.

А третье, и я думаю это самое главное — во время войны душа человеческая к Богу лицом разворачивается. Люди больше Бога ищут, и к вере чаще идут. В войну так и было — люди в церкви пошли, а потом и закрытые церкви открывались.

Когда смерть постоянно ходит рядом и нет от неё спасения ни молодым ни пожилым, ни сильным ни слабым, ни умным ни простым, никому. И не знаешь когда старуха с косой за тобой придёт и тебя приберёт — завтра, через месяц или через минуту, даже самые отъявленные атеисты начинают задумываться: а что их ждёт по ту сторону смерти… И стараются подготовиться к тому, что там будет. И чем больше люди от Бога отворачиваются, тем страшнее войны. Но, я видел: не только те, кто на передовой ежеминутно смерти в глаза смотрит, но и живущие в тылу о Боге задумываются. Наверное потому, что за своих боятся и вера в промысел Божий, это единственная надежда, которая остаётся человеку, когда смерть рядом, пусть не с ним, но с его родными, близкими и друзьями, и когда её, смерти, так много, что… что она… как бы точнее выразить… ну, вроде как самая главная в жизни становится. Да, наверно так. Смерть, во время войны, становится самым главным в жизни, её надо уважать и встречать уважительно. Для всей страны или для каждого человека в отдельности.

Вот и я из таких. Если б не война, я б, наверно, так и думал, что Бога нет.

И ещё одно, я считаю… Во время войны — все войну клянут, а после… после я часто слышал: в войну всё было просто и ясно — тут свой, там враг, этот надёжный человек, тот трус, один в трудном бою командование на себя возьмёт, людей спасёт и к победе приведёт, а другой лишь с виду крепок, а внутри с червоточинкой, в трудную минуту и спасовать, запаниковать может.

А в мирное время всё спутано и перемешано: друзья предают, честные люди с подлецами братаются, а жизнью, нередко, прохвосты правят.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Год с небольшим спустя, незадолго до Нового 1980 года приехал в Ленинград из енисейских краёв начальник нашей геологической партии Иван Иванович Атласов. Не то камеральничать, не то фонды и технику выбивать на следующий полевой сезон, а может ещё по какой надобности, сейчас уже достоверно не помню. Как водится в среде сибиряков налепили мы домашних пельменей, по сотне на едока, сварили их в мясном бульоне с целой большой луковицей и с другими приправами, налили по полному стакану чего под пельмени полагается, а там, после первой миски, когда зуд желудка на пельмени слегка приглушился, разговор начался. Воспоминания потекли.

Работа в поле в геологических экспедициях вспоминается с тем же неиссякаемым интересом, как и служба в армии.

Вспоминались события и драматичные, и курьёзные. И люди, которые в отдалённых северных экспедициях одно из наиболее ярких явлений — народ в подавляющем большинстве своём не без накипи и коросты, зато каждый из них личность. Одного вспомнили, и другого, и третьего.

— А помнишь Герасимова, печника нашего? — Спросил Иван Иванович

— Чё ж не помнить, помню конечно.

— Умер недавно.

Вот так. Моё удивление оказалось пророчеством — полтинника он не изжил.

— Тихо умер, у себя дома. Ночью, во сне. Предчувствовал, видно, смерть. В последнее время у всех знакомых прощения просил. В церковь стал ходить, а потом, когда совсем ослабел, батюшка к нему приходил, давал ему с ложечки вино и хлеб, причастие по — моему называется… — Вопросительно взглянул на меня.

В ту пору я церковных названий не знал и мимо храмов ходил с равнодушным умом и спящим сердцем.

— Наверно, не знаю точно.

— Вроде бы причастие. И что интересно, не так уж мало денег у него после смерти нашли. Оказывается жил он на побочные заработки, а из своей пенсии на себя ни копейки не тратил, откладывал. Хотел у какого — нибудь скульптора заказать памятник тем ребятишкам, которые в войну не вернулись из разведки.

Да, вот ещё. Тетрадка у него была, для тебя надписанная.

Мне неведомо как распорядились наследники, если таковые вообще нашлись, теми сбережениями. А в тетрадке, которую передал мне Атласов, были воспоминания Герасимова, дополняющие его рассказ, вложены некоторые документы и молитва. Молитва написана на отдельном, не из той тетрадки листке и не его почерком. Потому назвать её составителя не берусь.

МОЛИТВА

Господи, призри на рабов Твоих, на отроков и отроковиц, защищавших Державу Российскую.

Помилуй и спаси ныне здравствующих, пошли им отраду, утешение в скорбях и милость Твою Святую и Безконечную. Даруй им здравие духовное и телесное, путь праведный, и многая и благая лета.

И помяни, Господи, во Царствии Твоем их усопших: павших на поле брани; убиенных и умученных в темницах; погибших от глада, хлада, ран, нужды и болезней; ино живот свой положивших и в мире скончавшихся. Низведи на них, совершивших по глаголу Твоему высшую любовь, положивших души свои за други своя, милосердие Твое, прости им всякое их прегрешение вольное и невольное, даруй им Царствие Небесное и упокой идеже присещает свет лица Твоего, идеже несть ни болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная. Аминь.

Завершился земной путь нашего героя, подошло к финалу и наше повествование.

Простите, милосердный мой Читатель, моё скудоумие, недостаток таланта, фактические или исторические ошибки и иные огрехи, о которые Вы споткнётесь читая эту повесть. Я родился уже после войны и повествование составлялось по воспоминаниям людей прошедших этими тернистыми путями. Память же их и мои знания несовершенны. И не всё из того, что они вспоминали и я узнавал из их рассказов и из иных источников, можно предать огласке: какие — то формы и методы разведки используются до сих пор и мне приходилось вносить соответствующие коррективы в повествование. Одно только могу привести в своё оправдание — не денег и не славы моей ради был затеян этот труд, но в сохранение памяти о тех ребятишках, которые по слякоти и суховею, по зною и морозу, полуголодные и полуодетые шли военными тропами по вражьим тылам. Растрачивали здоровье, рисковали и жертвовали жизнями ради спасения нашей Отчизны, ради того, что бы и мне и Вам, дорогой мой Читатель, не родиться и не жить в фашистском рабстве.

Сколько их было? Не мало. Но даже приблизительное число не известно. Их деяния далеко не всегда документировались, военное лихолетье требовало конкретной информации, реальных и быстрых действий, а не бумажек. Имена большинства из них не сохранились и памятника им до сих пор нет.

Так пусть памятником им будет эта повесть и молитва, которая по милости Господней пришла ко мне.

И Вас, милостивый Читатель мой, да помилует и спасёт Господь, о чём усердно молю Его, и желаю Вам здравия духовного и телесного, пути праведного и многих и благих лет жизни.

И обо мне, многогрешном Александре, если выдастся у Вас свободная минутка, будет желание и посетит соответствующее расположение души, помолитесь, милостивый мой Читатель. Ибо годы свои я прожил в грехах и в беззаконии, и не оправдаться мне делами моими. Одно упование на милость Божию да на молитвы добрых людей.

1978 год, лето, Нижняя Тунгуска.

Август 1999 — сентябрь 2000 г, Санкт — Петербург.

Примечания

1

Здравствуйте, уважаемые господа. Я не шпион. (Смесь финских и немецких слов).

2

Здравствуйте, господин офицер.

3

Бутылочное горло. Так немцы называли неширокий, 12–14 километровый, но сильно укреплённый и насыщенный военной техникой и солдатами Шлиссельбургско — Синявинский выступ своих войск южнее Ладожского озера.

4

Михайловский сад.

5

Садовая улица.

6

Дезинформацию.

7

Вероятнее всего, это была группа Николая Кузьмина состоящая из 6–7 подростков. 15.11.41 г. группа задержана фашистами при попытке перейти линию фронта. Расстреляны 05.12.41 г. на льду реки Мги возле деревни Виняголово. По некоторым сведениям самому младшему из них, двенадцатилетнему пареньку, удалось бежать. Дальнейшая судьба его неизвестна.

8

Сейчас г. Зеленогорск.

9

Отсюда: venalainen — русский, русская; venaja — русский язык.

10

Чеченская песня о генерале Слепцове:

Знали все горы,

Богатый и бедный,

Знали бесстрашную удаль Слепцова,

И гостеприимную сень его крова.

Знал его почтенный народ кабардинцы,

И дальние жители гор — тавлинцы,

Знали и мы, чеченцы, соседи его,

И любили врага своего.

Слава его высока и светла

Как вершины Казбека,

И грудь боевою отвагой полна,

Полна как грудь могучего льва.

11

Дом командирского состава.

12

Торгсин, реализация товаров за валюту, драгметаллы (золото, платина, серебро) и драгоценности существовал с 1930 по 1936 год. После отмены карточек дальнейшее существование его было признано нецелесообразным.

13

Цыплёнок. Буквально: курицын сын.

14

Kieromaki — Кривая гора.

15

Метсяпуро, финск: Metsapuro — лесной ручей.

16

Молодец. Дословно — хороший мальчик.

17

Карельский творог из снятого молока. Молоко отстаивают, снимают сметану. С простокваши сцеживают сыворотку, густой остаток сливают в глиняные горшки и томят в печи пять — шесть часов. Хранится не портясь очень долго, правильно приготовленный до полугода.

18

Водка, в более широком смысле — вообще спиртное.

19

Железнодорожники говорят не поворот, а кривая.

20

Вверх, к небу.

21

Жизнь.

22

MP (Maschienenpistole) — 38/40. Пистолет — пулемёт обр. 38 (40) года. Распространённое, но ошибочное название «Шмайсер». В действительности, разработан конструктором Фольмером на фирме Эрма. Предназначался для десантников и экипажей боевых машин, однако в дальнейшем поступил на вооружение в пехотные подразделения Вермахта и СС. Но в пехоте был распростанен не так широко, как можно вывести из фильмов — основным оружием немецкой пехоты была, всё же, винтовка.

МП–40 это модификация МП–38, в которой некоторые фрезерованные детали заменены штампованными и произведены другие мелкие изменения. К достоинствам следует отнести удобство обращения, к недостаткам — отсутствие цевья или кожуха ствола, что приводило к ожогам рук о ствол при интенсивной стрельбе.

Легендой, также, является мнение о превосходстве MP наш нашим ППШ:

MP–40: Калибр: 9x19mm Luger/Para.Вес: 4,7 кг с патронами, 4,03 кг пустой. Длина (приклад сложен/раскрыт): 630 / 833 мм. Темп стрельбы: 400–500 выстрелов в минуту. Емкость магазина: 32 патрона. Эффективная дальность: порядка 100 м.

ППШ: Калибр: 7,62x25 mm TT. Вес:: 5,45 кг с барабаном на 71 патрон; 4,3 кг с рожком на 35 патронов; 3,63 кг без магазина. Длина: 843 mm. Темп стрельбы: 900 выстрелов в минуту. Емкость магазина: 71 патрон в барабанном магазине или 35 патронов в рожковом (коробчатом) магазине. Эффективная дальность: 200 метров.

23

Кругом! Вперёд!

24

Тихо! Не разговаривать!

25

Добрый день, господин офицер. Добрый день, уважаемые господа.

26

Да, он ребёнок. Да-да, он охотник.

27

Из приказа Кейтеля от 16.09.41 года:

Порядок и спокойствие могут быть восстановлены лишь таким путем, который всегда оказывался успешным в истории расширения господства великих народов.

Подлинным средством устрашения при этом может служить только смертная казнь. В частности, следует карать смертью все действия шпионов и диверсантов, акты саботажа, а также лиц стремящихся установить связь с какой — либо иностранной армией. В случаях недозволенного хранения оружия также следует, как правило, выносить смертный приговор.

Из приказа Кейтеля от 07.12.41 года и последующих дополнений к нему:

Раздел I. На оккупированных территориях в случае преступлений, совершенных гражданскими лицами ненемецкого происхождения и направленных против империи или оккупационных властей, и подрывающих их безопасность или боеспособность, смертная казнь принципиально целесообразна.

Для применения раздела I директив основанием может служить обычно следующее:

1. покушение на жизнь или здоровье,

2. шпионаж,

3. саботаж,

4. коммунистические происки,

5. действия, могущие вызвать беспорядки,

6. содействие врагу, совершенное посредством:

а) контрабандной переправки людей,

b) попытки вступить во вражеские вооруженные силы,

с) поддержки вражеских военнослужащих (парашютистов и т. д.),

7. незаконное владение оружием.

28

Брат, братец (разговорное выражение).

29

Repo — лиса.

30

Mummo — бабуся, бабушка.

31

Ныне там пл. Мужества.

32

Пётр Петрович Евстигнеев, генерал, начальник разведуправления Ленинградского фронта.

33

Суворовский проспект.

34

Большой проспект Петроградской стороны.

35

Американская тушёнка. Такое название получила в грустную иронию: Американцы неоднократно обещали Советскому Союзу открыть второй фронт против фашистской Германии на западе. Однако, военные действия постоянно откладывали и начали их лишь тогда, когда победа Советских войск над Германией стала очевидной. А яичный порошок, который получали из США по ленд-лизу, называли «яйца Рузвельта».

36

Трезубец (эвенк). Названа так потому, что исток свой берёт из трёх слившихся ручьёв.

Content

А. Тиранин
Шёл разведчик по войне

Начало лета 41–го

Последние дни предблокадного Ленинграда

Примечания