Петр Заспа

ТОРПЕДОЙ — ПЛИ!

Посвящаю эту книгу советским и российским подводникам и склоняю голову перед их мужеством! Как хочется верить, что те, чье сердце остановилось на боевом посту, не ушли от нас, а всего лишь продолжают исполнять свой долг где-нибудь в совсем другом времени или измерении.

Глава первая

СОЛЕНАЯ ПРЕЛЮДИЯ С АРОМАТОМ СПИРТА

Построившиеся в две шеренги члены экипажа атомной подводной лодки, подняв воротники, жались друг к дружке, подставив ветру спины. Май на Севере — это не цветущие белым цветом вишни и жужжащие, отогревшиеся после зимы пчелы, а всего лишь слабая прелюдия к короткому и холодному лету. Со снегом на сопках и включенным до июня отоплением. Здесь и в июле может выпасть снег, покрыв согнувшуюся от такого предательства траву.

Позади короткого плаца, навалившись на причал и раздавив развешанные вдоль для амортизации автомобильные покрышки, стояла черной зализанной глыбой их лодка.

Командир Дмитрий Николаевич Журба, насупившись, наблюдал, как, затянув время, старший помощник выравнивает носки ботинок передней шеренги. Наконец колебания строя затухли, старпом отбежал в начало строя и, приложив руку к фуражке, перешел на строевой шаг и ринулся навстречу командиру.

— Товарищ капитан второго ранга, экипаж по вашему приказанию построен! Доложил капитан третьего ранга Долгов!

— Все?

— Так точно!

— Уверен?

— Доложили, что все, — замялся, почувствовав подвох в вопросе командира, старпом.

— А это марсиане?

Командир саркастически ухмыльнулся, кивнув на выглядывающие из-за угла ближайшей пятиэтажки две головы в черных фуражках. Старпом смачно матюгнулся, узнав лица молодых лейтенантов из их экипажа.

— Ах вы, спящие бандерлоги! А ну бегом сюда! — мягко пожурил он молодое поколение. — Я вам сейчас вставлю заряд бодрости!

Но когда лейтенанты поняли, что разоблачены, и несмело вышли из-за угла, у старпома отпала челюсть. Вдоль строя прокатилось заразительное лошадиное ржание. И было от чего.

Под руки лейтенанты тащили периодически брыкающегося в попытке встать на ноги доктора экипажа, старшего лейтенанта Артема Петрова. Фуражку доктора они держали в руках, а чтобы как-то прикрыть поток душевных излияний, громогласно разносившихся на весь гарнизон, ему заткнули рот его же галстуком, свернутым в аккуратный рулончик. Взгляд Артема бешено метался вокруг в тщетной попытке определить, где он находится. По его щекам в пять ручьев текли обильные слезы. Лейтенанты напряглись и, стараясь хотя бы приблизительно придать доктору вертикальное положение, вывели его перед строем. Но тут Артем наконец справился с галстуком и, смутно разглядев перед собой командира, заголосил басом, как наемная плакальщица на поминках:

— Я же ее люби-и-ил! У меня же любо-о-овь!

— Так! — брезгливо скривившись и оглядевшись в поисках нежелательных свидетелей, произнес командир. — Кантуйте это тело на наш круизный лайнер. Да побыстрее. А я с ним в море разберусь!

Дмитрий Николаевич настороженно оглянулся: сейчас должен был приехать командир дивизии. А происшествие с доктором — дело, хотя и неприятное, но внутриэкипажное, считай, семейное, и знать о нем комдиву совсем не обязательно.

Доктора поволокли к трапу, перекинутому на борт лодки, с натянутым с двух сторон брезентом с надписью — «Дмитрий Новгородский». Пересчитав носками полированных докторских туфель каждую ступеньку, они скрылись в рубке. И вовремя. На причал выкатился уазик комдива.

— Становись! — выкрикнул командир. — Равняйсь! Смирно!

Из уазика выбрался командир дивизии, контр-адмирал с милейшей для флотоводца фамилией — Любимый. Следом за ним показался седой старичок в режущем здесь глаз гражданском пальто и шляпе.

«Очередной спец или какой-нибудь доработчик», — подумал Дмитрий Николаевич. В этом как раз ничего необычного не было. На любом корабле или лодке флота их в избытке. Откомандированные от своих заводов, институтов, бюро, как вечные придатки к рожденной в их недрах аппаратуре или механике, доработчики всегда были рядом. К ним привыкают и уже не обращают внимания на слоняющихся по кораблю, как призрачные тени, людей в гражданских рубашках.

Старичок в шляпе замер у машины и со стороны наблюдал за принимающим доклад от командира лодки адмиралом. Ему частенько приходилось работать с военными, и он был в курсе, что когда они играют в собачьи игры на тему «кто кому больше чести отдаст», именуемые воинским ритуалом, то к ним лучше не соваться. Наиграются, вспомнят и о нем.

— Как обстановка, Дима? — спросил у командира контр-адмирал Любимый.

— Позволяет, товарищ комдив.

Александр Сергеевич Любимый был неплохой комдив. В меру боявшийся высшее начальство, потому что, как и все, мечтал о достойных проводах на пенсию и квартире в средней полосе, но и с пониманием относившийся к подчиненным. А потому среди командиров лодок пользовался уважением.

— Это хорошо, что позволяет, — задумчиво произнес он, глядя вдоль строя. — Ты вот что, экипаж распусти, а мы с тобой поговорим здесь.

Адмирал вспомнил о своем спутнике и, обернувшись, крикнул:

— Михаил Иванович! Вы проходите на лодку! Вас там разместят.

Ого! — подумал командир. — Это же надо, по имени-отчеству! Много чести для простого доработчика.

— Дима, ты отправь пару моряков в мою машину, надо ящики забрать. Но скажи, чтоб аккуратнее, а то там аппаратура хрупкая.

Это уже становилось интересным. Комдив обхаживает спеца, еще и явившегося со своим барахлом, будто какого-нибудь москвича, прибывшего из штаба флота для проверки. Командир еще раз покосился на гражданского. Старый очень. Обычно с заводов присылают инженеров помоложе. Хотя видно, что пытается молодиться, — кашемировое пальто, пестрый шарф на шее.

— Тебе, командир, выпала карта темная, — издалека начал адмирал. — Может, и козырная, а может, и пустышка.

Тут уж у Дмитрия Николаевича и вовсе мысли разбежались по щелям да закоулкам. На контрольном выходе, на многочисленных инструктажах и намека не было на что-нибудь необычное или темное. Поход как поход. Даже до полной автономки не дотягивал. Всего-то каких-то два месяца. И задача не такая уж и сложная. Следить за американцами, проводящими ученье в Бискайском заливе. Не впервой уж, да и не в последний раз, наверное.

Вдруг, спохватившись, комдив хитро подмигнул и добавил:

— Я тебе информацию одну солью, но никому не хвастайся. Командующий сюрпризы любит. Ты знай, но изумление изобрази, когда тебе по возвращении вместе с жареным поросенком капразовские погоны вручат.

— Товарищ комдив, рано мне еще.

— Знаю. Сколько тебе не хватает? Месяца три?

— Пять.

— Командующий уже указание кадровикам дал, чтобы приказ готовили. Так что готовь поляну.

Командир наморщил лоб, лихорадочно соображая: что бы все это могло значить и чего это стоит? Но молчал и терпеливо ждал, когда командир дивизии сам изволит объясниться.

— Ну, а теперь о главном, — адмирал наконец-то перешел к делу. — Будем, Дима, пробовать по-новому прорываться через Проливную.

Дмитрий Николаевич в изумлении остановился и уставился на комдива, будто перед ним стоял не контр-адмирал Любимый, а фонарный столб. Чего тут можно нового придумать? Десятилетиями ничего не менялось. Как по старинке прорывались, так и сейчас прорвемся!

Проливная зона всегда была головной болью и камнем преткновения сначала для советских подводников, а затем и российских. Еще в ту пору, когда лодки приобрели атомную энергетическую установку и на их спину взвалили ядерные ракеты, превратив их в полноценные подводные лодки, а не кратковременно ныряющие, мир оценил их опасность. Можно было позволить себе знать приблизительно, сколько у вероятного противника самолетов или танков, и где они в настоящий момент находятся, но подводных лодок это не касалось. Здесь требовалась точность. В генеральном штабе любого уважающего себя государства всегда знали, сколько у соседа лодок, где находится каждая из них, степень ее готовности к выходу в море. А зачастую и фамилии командиров с краткими характеристиками: мол, какой он, на что способен, его слабые и сильные стороны. И метались по странам полчища шпионов, а в небе самолеты-разведчики с одной целью — сфотографировать, узнать, отследить, напоить какого-нибудь матроса в бескозырке подводника и среди пьяного трепа выделить хоть крупицу ценной информации. Тяжело, но получалось. Потом появились спутники-шпионы и стало легче. Но бывало и такое: где-нибудь в разведотделе, склонившись над свежими снимками какой-нибудь базы, вооружившись лупами, дешифровщики считают лежащие у причалов тушки — и вдруг! О, ужас! Одной не хватает! И опять рискуют разведчики. Хорошо, если выясняется, что ночью ее перетащили на ремонтный завод по соседству и спрятана она в крытом доке. А если нет? Тогда начинается паника. Где? Зачем? Что задумала? Люди в погонах хватаются за сердце, пьют валидол. И тогда назрел вопрос: как следить за лодками постоянно? В авиации появились многочисленные виды противолодочных самолетов, а также подводные лодки, предназначенные для слежки за другими лодками, на просторы океана вышли научно-исследовательские суда, половина экипажа которых имела очень смутное представление о науке, но прекрасно могла различить шумы атомохода или бульканье винтов дизельной. В одно время, увлекшись гонкой вооружений, Советы опередили остальных в строительстве таких дорогих и опасных подводных игрушек. И, естественно, привлекли к себе тщательное внимание остальных. А особый интерес вызывал Северный флот. Как самый крупный, мощный и отхвативший больше остальных подводных лодок. И творили они на просторах Атлантики все, что хотели. Когда хотели приходили, когда хотели уходили. Фотографировали через перископы пляжи Флориды, перевозили на Кубу ракеты. И никто их не видел. Вот тогда в одной из многих светлых голов, обеспечивающих идеями блок НАТО, родилась мысль — а не перегородить ли Атлантику? Сказано — сделано. Так возникла Проливная зона или Фареро-Исландский рубеж. От Гренландии до Исландии, дальше через Фарерские острова и до материка проложили по дну кабель, от которого, как частокол, встали стационарные буи. И теперь для подводников наступили грустные времена. Незамеченным уже не выскочишь. Проходит лодка линию Проливной зоны, а буй ее слышит и передает сигнал тревоги на центральный пост. Ну, а тут уж дело техники. Какой буй сработал? Сто тридцать пятый? Все туда! И вцепятся в родимую железной хваткой, сразу сведя все ее старания на нет. Потому что главное оружие лодки — это скрытность. А еще могут в издевку по гидросвязи поздравление командиру лодки отправить с днем рождения или Первомаем. Теперь наморщила лбы другая сторона. Как обеспечить незамеченным проход лодки? И ответ нашли. С русской прямолинейностью и сообразительностью. Дешево и сердито. Просто, как предложение вывести вагон щебенки на орбиту и превратить всю программу американцев по созданию системы ПРО в кучу дорогостоящего хлама. Перед тем, как атомоход готовился проскочить сквозь ворота на юг, в районе кабеля появлялась диверсионная малютка, приплывшая в утробе лодки-матки, и беспардонно резала или рубила кабель. Пока разбирались, что случилось, пока ремонтировали да по новой настраивали, наш атомоход уходил незамеченным. Но вечно так продолжаться не могло. Получилось раз, получилось другой, год, два. Но и на той стороне быстро разобрались, что да к чему. И от чего вдруг так часто неполадки случаются на линии. Теперь пошла обратная реакция. Потухли буи — значит, русские лезут. Не знаем точно, в каком месте? Тоже поправимо. Важен сам факт. Навалятся все дружно и обязательно найдут. Подводная лодка в Атлантике — это, к сожалению, не иголка в стоге сена. Неделя упорной работы — и вот она, как на блюде. Сначала и над этим ломали головы, но затем в пылу перестроечных вихрей напряженность спала, а с ней и актуальность боевых дежурств. Выходы подводных лодок в океан стали редкостью. Ребусы военных перестали интересовать власть имущих. Им коротко и ясно объяснили — проблемы туземцев вождей не колышут. Выгребайте сами как хотите. И редкие выходы выполняли по старинке: рубили, резали, ломали. А другой раз даже и этого не делали. Слышат? Да и черт с ними, пусть слушают!

И вот теперь комдив говорит — по-новому! Какой по-новому, если уже и по-старому забыли, как делать!

Дмитрий Николаевич изобразил на лице такое изумление, что комдив счел за нужное привести его в чувство:

— Дима, жерло прикрой. Сам не сразу поверил. Может, выгребаем потихоньку, да опять о нас вспомнят? В принципе, я вник. Дело вроде не хитрое. А ты будешь первопроходцем.

— Товарищ комдив, а в чем суть-то?

— Тот яйцеголовый, которого я привез, — ты с ним поаккуратней, все-таки профессор. Это его детище. Обещает, что пока ты будешь идти через рубеж, ни один буй не сработает. На тебя будут работать две малютки и сухогруз. На них тоже его аппаратура. В общем, они в разнесенных точках будут генерировать поля, что-то вроде тоннеля. От тебя многого не надо. Главное — точно занять свое место и выдержать время. Затем аккуратно удержать курс, и ты на той стороне. Всю дополнительную информацию еще не раз по сверхдлинной связи получишь.

Дмитрий Николаевич в пол-уха выслушал напутственное слово и пожелания счастливого возвращения, забыв по-военному попрощаться с начальником, и, озадаченный, побрел на лодку. Роль подопытного кролика не слишком радовала. Но и капразов за так досрочно не дают. Изволь — отрабатывай. Затем он занял свое место на ходовом мостике рубки, и все терзания уплыли на второй план. Прибежали три буксира и, вцепившись в лодку, как жуки-падальщики в тушу дохлого бегемота, потащили ее от причала. Поход начался. Теперь время потечет иначе. На лодке в корне меняется уклад жизни, сутки делятся на вахты, день и ночь теряют свой смысл.

На берегу редкие родственники, пришедшие проводить моряков, выглядывали из-за забора, ограждающего причал, и размахивали поднятыми вверх руками.

«Лица Западной Лицы», — вспомнил командир строку из популярной в гарнизоне песни, написанной местным самородком. Буксиры вытащили их на середину залива и, справедливо посчитав свою миссию выполненной, исчезли. Дальше сами. Рядом с командиром суетился штурман, снимая пеленги по светящимся на берегу вешкам. Залив остался позади, и они вышли в море. Справа отвесными берегами показался остров Кильдин, слева — полуостров Рыбачий. Воздух привычно наполнился солью. Ее вкус чувствовался на языке, а скоро она начнет разъедать глаза и откладываться белыми полосами на ботинках. Дмитрий Николаевич вновь вспомнил о предстоящем задании, но его неожиданно перебили.

— Прошу добро, командир!

В шахте, на трапе, ведущем вниз, показалась блестящая голова замполита Сан Саныча. Дмитрий Николаевич напрягся. Если замполит внепланово о себе напомнил, то это одно из двух: или кто-то из матросов начистил друг другу физиономию, или затевается какая-нибудь хрень, вроде посвящения молодых матросов в подводники. Что, впрочем, тоже ничем хорошим не заканчивается. Он замер, чувствуя, как сердце немного участило свои трепыхания.

— Командир, я хотел поговорить о нашем докторе.

Теперь сердце ухнуло вниз. Воображение мгновенно нарисовало одну картину страшнее другой. Самая безобидная — доктор от избытка любовных чувств не справился с желудком и заблевал проход напротив медблока. Самая страшная — место действия то же, но теперь док повесился на резиновом шланге от клизмы.

— Ну? — не выдержав затянувшейся паузы, мрачно спросил командир.

Сан Саныч замялся, соображая, с чего начать.

— Ему очень нужно позвонить. Говорит, вопрос жизни. Добро ему подняться наверх?

Командир облегченно выдохнул.

— А чего это ты за него так переживаешь?

— Ну очень просится!

— И все?

— Командир, ну ты же знаешь: доктор — это святая корова. А мы ведь с тобой не из железа. У меня вон спину все чаще прихватывает. Хочу, когда все успокоится, к нему обратиться. Он, конечно, и так не откажет. Но если будет чувствовать, что должен, то уж, наверное, расстарается. Он у нас хоть и баламут, но паренек с головой.

Командир криво ухмыльнулся:

— Давай своего паренька.

— Док, давай наверх! — обрадовавшись, крикнул в люк Сан Саныч.

Занявший внизу выжидательную позицию, Артем мгновенно вскарабкался на ходовой мостик.

— Спасибо, товарищ командир. Спасибо, — заглядывая в глаза с видом побитой собаки, произнес доктор.

— Одна минута тебе.

— Да, да! Мне хватит.

Быстро он очухался, — подумал командир. — Может, медиков учат, как трезветь по ускоренному методу?

На него пахнуло запахом мятной жвачки.

Артем достал мобильный телефон и радостно выкрикнул:

— Ого! Еще целых две единички!

Сотовая связь вдоль побережья и так не радовала своей устойчивостью, а если сделать хотя бы шаг в море, то пропадала она еще при отличной видимости берега. Как было выверено не раз, если хочешь послать последнее «прощай», то сделать это нужно до траверза мыса Баргоутного на Рыбачьем. А дальше — космическая пустота.

Артем судорожно принялся искать в памяти телефона нужный номер. В глазах запестрило от женских имен. Память упорно не хотела подсказать лицо вчерашней пассии, но он точно помнил, что звали ее Марина. На букву «М» значилось: «Марина один», «Марина два». Так — наверняка третья. Артем уверенно нажал кнопку вызова.

— Привет, котик! А я уже в море.

В ответ динамик взорвался низким гулом завывающего от голода кашалота. Доктор, скривившись, отодвинул телефон от уха. Но постепенно, по мере того, как до него стал доходить смысл криков на противоположной стороне, лицо его стало вытягиваться.

— Стринги? — вдруг недоуменно переспросил он. — А ты уверена, что это не твои стринги?

Командир с замполитом переглянулись и расплылись в ехидных улыбках. Артем стойко продолжал отбиваться:

— Ну, если они не твои, то значит мои! Ну и что, что женские. Я доктор! Мало ли, что мне в голову взбредет!

Командир, штурман и замполит заревели, как добравшиеся до пастбища ослы. Но Артем не обращал на них внимания, потому что ему вдруг сказали такое, что у него почернело лицо. Он злобно прошипел:

— Ах ты, ведьма! Попробуй только! Да я тебя на органы разберу!

Но, очевидно, на том конце не пожелали дальше слушать Артема и отключились.

Он жалобно посмотрел на командира и заблажил:

— Еще одну минутку!

— Давай! — согласился Дмитрий Николаевич, ему самому стало интересно, чем закончится этот разговор.

Теперь Артем звонил дежурной в общежитие.

— Клавдия Ивановна, это вы?! Это Артем Петров!

Но, похоже, и там ему были не рады, и он зажмурился, выслушивая обвинения в свой адрес.

— Не мог я этого сделать! Ах, вы сами видели? Клавдия Ивановна, клянусь, как только вернусь, я все уберу!

Кое-как умудрившись прервать поток обвинений, Артем запел елейным голосом:

— Клавдия Ивановна, вы же знаете, как я всегда к вам относился. У вас, кажется, радикулит? Ах, ревматизм? Считайте, что его уже у вас нет! Клавдия Ивановна! Голубушка! Сделайте только для меня доброе дело! Ко мне в комнату пробралась ведьма и угрожает уничтожить мою музыку. Так вы ее выгоните, и как можно быстрее. Поторопитесь, Клавдия Ивановна, и я продлю вам жизнь еще на сто лет!

Артем удовлетворенно выдохнул — теперь можно было надеяться, что аппаратуру он спас.

— Где ты ее нашел? — полюбопытствовал, не желая отпускать так сразу доктора, командир.

А полюбопытствовал потому, что знал: в гарнизоне давно известна репутация Артема и любая девушка, даже обладающая данными ниже среднего, не рискнет подойти к нему на пушечный выстрел. В противном случае сердобольный отец выдернет ей ноги, какими бы ни были мощными родительские чувства к любимому чаду. В отдаленных гарнизонах все же умудрялись еще держать детей в ежовых рукавицах.

— Не помню, — напрягая мозжечок, ответил Артем. — Я вчера в Мурманске был.

— Погоди! А как же ты ее провез в закрытый гарнизон?

Артем неопределенно пожал плечами. Этот момент он тем более не смог бы вспомнить.

— Как обычно, наверное. В багажнике такси, или презентовал морякам на КПП блок сигарет.

— Да… — протянул командир. — Жизнь бьет ключом и все ниже пояса. Может, тебе жениться?

— Вот и эта ведьма из Мурманска говорит, что я ей обещал утром расписаться. Но не мог я, товарищ командир, ей такого ляпнуть, даже под самым глубоким анабиозом. Теперь угрожает разнести всю мою музыку. А у меня «Пионер»! Я за него три штуки баксов отдал.

Командир задумался:

— Послушай, док. А как же она теперь назад в город выберется?

— На метле! — уверенно ответил доктор и нырнул в люк.

Артема все еще мутило после вчерашнего, и он мечтал скорее добраться до койки. Каюта была в корме, в седьмом отсеке. И чтобы добраться до нее, нужно было пройти через всю лодку, то и дело ныряя в люки переборок. На время утратив рефлексы подводника, Артем гулко прикладывался лбом, проверяя на твердость ребра жесткости из особо прочной стали. Наконец он распахнул дверь каюты, очень похожей на купе в поезде. С той лишь разницей, что в ней не было окна с мелькающими огнями станций. Но это место не пустовало. На стене висел вырезанный из фанеры контур телевизора. С особой тщательностью были прорисованы ручки управления, лампочки и логотип фирмы «Сони». На экране синими мазками метались волны. Очевидно, художник пытался изобразить шторм. Рядом, прижатый магнитом, висел лист с программой телепередач. Отпечатанная на принтере надпись гласила: «Не дергай пульт, с 0 до 24 по всем каналам кино про море». Каюту Артем делил с капитан-лейтенантом Максимом Зайцевым. Максим был командиром боевой части семь. Части, отвечающей за надежную работу радиолокационных и гидроакустических щупалец лодки. Отвечающей за все то, чем лодка видит, слышит и ощущает. Максим находился еще на месте. Скоро он исчезнет среди жужжащих блоков, и увидеть его еще раз будет очень проблематично. Командир БЧ-7 может покинуть свое ведомство лишь для того, чтобы по-быстрому сбегать на камбуз или в гальюн. Спит он урывками, минут по двадцать, навалившись в углу на один из своих теплых блоков, пока на экране не появится белое пятно очередной цели и все не начнется сначала: определение параметров, доклады, слежение.

Артем, обрадовавшись, что застал соседа в каюте, поспешил похвастаться:

— Макс, глянь, я на днях мобилу отхватил. Супер! Шестнадцать гигов памяти.

Он с гордостью протянул Максиму телефон с большим зеленым экраном. Тот сразу проявил живой интерес. Его всегда интересовало все то, что позволяло внутри себя бегать электрическим токам, имело блоки питания или хотя бы болтающиеся из коробки провода.

— Я на него всю свою музыку закачал. Хочешь послушать?

И, не дожидаясь согласия, Артем воткнул ему в уши наушники.

— Сейчас, сейчас! Я тебе мой любимый «Сквилер» поставлю. Слушай! Вот сейчас вступит ударник. Это сам Майк Тирана!

Максим, стоически выдержав целую минуту, снял наушники и с задумчивым видом сказал:

— Я всегда удивлялся, как у тебя от этого рева башню не сносит? Может, вам как докторам в уши перепонки из титана вставляют?

— Дай сюда, умник.

Артем обиженно отобрал наушники.

— Много ты понимаешь в металле! Пытаюсь-пытаюсь тебя приобщить к прекрасному, а ты — как дерево.

Артем боготворил тяжелую музыку. Он ставил ее впереди даже самых симпатичных девушек. Но, на беду, из сотни человек экипажа у него не было ни одного единомышленника. И это его очень огорчало. Надеялся перетащить на свою сторону Максима, но пока безрезультатно.

Рухнув на койку, Артем задумался: что бы еще сказать обидного в ухмыляющуюся напротив физиономию.

Вообще, выпускники Военно-Морского института радиоэлектроники как особая прослойка флотских офицеров вызывали у него по меньшей мере удивление. Птенцы именуемой в народе Поповки, эти люди были не от мира сего. Артем не сомневался: набрось им на пальцы провода, и с них можно будет снимать напряжение. И отбор при поступлении там совсем не такой, как в другие военные институты. А выглядит это примерно так: заходит абитуриент на экзамены, а ему сразу с порога — а ну-ка, выверни карманы! Есть паяльник, или хотя бы банка с канифолью — проходи, ты наш! Нет? Шагай дальше, ты чужой в царстве микросхем и диодов. Но Максим выделялся даже среди этого стада любителей погонять по проводам электроны. Окончив институт с красным дипломом, он получил право выбора распределения места службы. Мог бы остаться в Питере, где-нибудь в ведомственном НИИ. Максим удивил всех. Сначала выбрал Северный флот, а затем подводную лодку.

«Тут одно из двух, — размышлял над этим вопросом Артем. — Или перед нами золотое дарование, на которое все должны молиться. Или законченный идиот, с которым и в каюте находиться опасно».

Поворочавшись на койке, Артем уже хотел дать отдых своему истрепанному за последние дни организму, как вдруг в дверь поскребли, и появился начпрод Миша Хомин. Невысокий, кругленький, с вечно потным носом, Миша всегда светился, как начищенная бляха молодого матроса. Казалось, что своей жизнерадостностью он способен разогнать даже хмурые дождевые тучи. В руках он держал несколько литровых пачек сока.

— Привет, мужики! Угощайтесь! Гы-гы!

Артем гостю обрадовался. Во-первых, сок был очень кстати для поправки здоровья. А во-вторых, поддерживать отношения с начальником продовольственной службы всегда важно, потому что тогда тебе никакая автономка не страшна. Мишу Артем уважал. Начпрод лицо материально-ответственное, а потому вполне материальное. Это не бесплотный дух какого-нибудь трюмного или механика, неизвестно чем способного быть полезным. Начпрод, он и в Африке начпрод. Но и доктор — это не кочерыжка обглоданная! А потому уважение было взаимным.

— Тема, мне бы продезинфицироваться, — оглядывая полки в поисках нужного сосуда, сказал Миша.

Артем с достоинством открыл ящик с красным крестом и достал градуированную бутылку, закупоренную резиновой пробкой. Когда-то на ней была надпись — яд! Но затем страшное слово заретушировали маркером, и появилось другое — «Бальзам для души». На столе появился пластиковый стакан, тоже с делениями. Артем плеснул по цифру «сто», затем критически посмотрел на выпирающий Мишин живот и, провернув в уме сложное вычисление необходимых промилле на единицу веса, добавил еще двадцать миллиграмм.

— Разбавить?

— Не порть.

— Фу-у-у…

Артему в нос ударил запах спирта, и он скривился, будто от надкушенного лимона, почувствовав, как на руках встали дыбом волосы. Если случалось перестараться с приемом алкоголя, то он с неделю не мог на него даже смотреть.

— Аромат! — возразил Миша, взяв в руку стаканчик, и оценивающее посмотрел на свет. — Ну, будем, мужики! Гы-гы!

И залпом влил в себя содержимое. Затем, выпучив глаза и хватая воздух ртом подобно выброшенной на сушу камбале, он вырвал из рук Артема пачку сока и присосался к ней, проливая на рубашку. Отдышавшись и смахнув навернувшиеся слезы, Миша погрузил руки в карман и выудил три банки консервированной красной рыбы.

«Мише что-то надо», — мелькнула догадка у Артема.

— Я видел, ты вчера неплохо погулял?

— Видел? — насторожился Артем.

— Да. Я вчера прогуливался со своей среди наших трех сосен, а ты мне из окна размахивал флагом.

— Морским? — пытаясь хоть что-то припомнить, спросил Артем.

— Не… каким-то черным.

Единственным черным флагом мог быть коврик у двери, его Артем вырезал из куска шинельного сукна. Главное предназначение коврика было — внести хоть каплю уюта в холостяцкую берлогу, где всего-то чего и было — рассохшийся шкаф, кровать без ножек и стройная гора музыкальной аппаратуры с колонками, способными не посрамить хороший концертный зал.

— А подруга твоя чего вытворяла! — восхищенно зацокал языком Миша.

— Она сначала была в простыню замотана, а когда ты начал флагом размахивать, она тоже принялась нам этой простынею из окна семафорить. Я чуть под лавку не упал. Моя меня еле утащила.

— И как она?

— Слушай, супер!

— Да? — удивленно поднял брови Артем.

«Может, зря я поторопился ее выставить, — подумал он. — Возможно, надо было аккуратно перевести в резерв». Но потом возникли сомнения — измученному семейной жизнью Мише и полковая лошадь будет — супер.

— Ну ладно, мужики, респект вам. Пойду я. Еще надо продукты на камбуз выдать, — сказал, но не сдвинулся с места Миша. Артем удивленно посмотрел, как он переминается у порога, и заметил:

— Ты знаешь, я ее с собой не прихватил.

— Тема, ты это… — Миша, наконец, решился: — Как вернемся, я свою с дочкой на юг отправлю к родителям, так ты чтоб меня по всем своим явкам протащил!

— Заметано.

Довольный Миша наконец ушел.

Начпрод — хорошая должность. И старший лейтенант Миша Хомин ее ценил. Поворовывал без фанатизма, с кем надо делился и был на хорошем счету у начальства. Но не хватало ему адреналина. Так, чтобы расслабиться на полную катушку. Так, чтобы утром похвастаться мужикам в курилке — ох, и погудели мы вчера! В какой канаве спал — не помню! Но вокруг него всегда была тишь и благодать, как в болоте. И, как мог, Миша пытался брыкаться.

Максим ушел, и Артем наконец-то добрался до подушки. Уснул он мгновенно. И снились ему вполне медицинские сны. Будто со скальпелем наголо он отбивается от наседающих мазохисток в коже, цепях и с кнутами толщиной в руку. А самая наглая среди них была Марина номер три. Ее он узнал, потому что она держала табличку с тройкой, как у девиц, обозначающих, какой начнется раунд в боксе. Непонятно было только, почему у нее усы, на голове эсэсовская фуражка, а на шее болтается «шмайсер».

Глава вторая

ПЕРЕЙТИ РУБИКОН

Подводные лодки не плавают, лодки ходят. Как и боевые корабли. Спросите военного моряка: куда он плавал, и вы рискуете нарваться на красочное объяснение насчет того, что плавает только то, что плещется в гальюне. Но ходят лодки своей хитрой походкой. Выйдет, скажем, атомоход на дежурство в Среднюю Атлантику. Но никогда не сделает это прямолинейно и понятно. Сначала нужно похитрить. Покинула лодка уютную базу на Кольском полуострове, и так, чтобы все ее видели, на глубине метров тридцать демонстративно следует куда-нибудь на северо-запад. Видят ее спутники, ведут корабли и авиация. Аналитики в натовских штабах просчитывают курс и ломают голову: за каким дьяволом она подалась туда, где кроме айсбергов и нет ничего? Но она вдруг меняет курс на строго западный и уходит на глубину уже метров сто пятьдесят. Следить труднее, но еще возможно. Рыщут корабли гидроакустического наблюдения, рассыпает по океану авиация противолодочные буи. А аналитики вновь ломают голову: что она потеряла у берегов Гренландии? А чтобы лучше поверили в легенду, могут послать в район лодки подыграть какой-нибудь гидрограф или эсминец. И сам собой напрашивается вывод — русские проводят какие-нибудь учения или проверяют взаимодействие работы подводной лодки и надводных кораблей. Да мало ли еще чего. Но дальше игры в поддавки кончаются. Потому что дальше лодка уходит на предельные четыреста метров и самым тихим ходом, взяв курс на юг, идет в район боевого дежурства.

Дмитрий Николаевич, нахохлившись, сидел в командирском кресле в центральном посту. Только что по каналу сверхдлинной связи поступило указание: прямым ходом, без всяких запутывающих выкрутасов, следовать в точку встречи со вспомогательными силами у Проливной зоны. Это означало одно из двух: американцы вот-вот начнут учения, и он рискует опоздать, или командованию не терпится поскорее посмотреть на результаты эксперимента. Он как командир всегда старался представлять общую картину в динамике, а не вырванную из контекста только свою лодку. Вот сейчас где-то в районе Новой земли накручивает галсы Ту-142 «Орел». Выпустив восьмикилометровую трос-антенну, он передает в сверхдлинном диапазоне ему на борт информацию из главного штаба. Открытие особенности сверхдлинных волн проникать под воду оказалось для подводников царским подарком. Где-то там, у рубежа, затаилась лодка с малютками на борту, а над ней, изображая, наверное, какую-нибудь поломку, застыл сухогруз. Теперь все ждут только его. Вроде бы все понятно, но не давало успокоиться хорошо развитое у всех моряков так называемое жопное чувство. Матросу оно помогало вовремя почуять за углом дома патруль. Офицеру — приближение начальства. А опытный командир еще за месяц мог почувствовать комиссию из Москвы и, найдя кучу причин, свалив все на старшего помощника, рвануть в отпуск. И желательно на такую дистанцию, чтобы при всем желании достать его не было никакой возможности. Дмитрий Николаевич был опытный командир. И ему никак не давало успокоиться это пресловутое чувство. Настроение портилось, а на душе скребли кошки. Но больше всего раздражало то, что он никак не мог понять — откуда у его тревоги растут ноги! В лодке он был уверен. 671-й проект — это старый надежный конь, которому можно всецело доверить собственную жизнь. За тридцать лет существования этих лодок — ни одной аварии или серьезной поломки. Да, у них на горбу не было чемодана с ядерными ракетами, но этот постоянно совершенствующийся проект стал прекрасным охотником на любителей побряцать атомными мускулами. В мире океана лишь одно существо может позволить себе охотиться на кого угодно. Не разбирая, хищник перед ним или беззащитное создание из низшей пищевой цепочки. Это касатка. Разрывая надвое белую акулу, она не раздумывает, сколько рядов зубов у ее жертвы, какой они длины или насколько остры. Во всю длину рубки «Дмитрия Новгородского» красовалась касатка с ослепительно белыми боками, перекусывающая американский атомоход. Нет, Дмитрий Николаевич даже мысли не мог допустить, что с его лодкой что-то может произойти. Он ей верил, и даже больше: он ее любил, без громкого пафоса и не кривя душой. Так откуда же взялось это гаденькое чувство тревоги, пробравшееся под командирскую фуражку? Дмитрий Николаевич оглянулся в поисках жертвы. Ночной горшок дурного настроения требовалось вылить на чью-нибудь голову. Рядом, вжавшись в кресло и вцепившись в рукоятки управления рулями, сидел боцман. Этого нельзя, этот при деле. За спиной маячил Сан Саныч. И на этого особо не сорвешься. Все-таки самый старый член экипажа, не мальчик для битья. И тут ему попался на глаза пробирающийся мимо центрального поста Артем.

— А-а-а! — хищно оскалился Дмитрий Николаевич. — Доктор, ко мне!

Артем выгнулся, как загарпуненный в спину кашалот. Выдавив жалкую улыбку, он боком протиснулся к командиру.

— Мой юный друг! — многообещающе начал Дмитрий Николаевич. — Вы очнитесь, наконец, от береговых мечтаний и включитесь в работу!

Артем напрягся. Если командир перешел на вы, то это самый верный индикатор максимальной опасности. За этим, как правило, следовала расправа.

— Я не наблюдаю вашу работу! — Дмитрий Николаевич демонстративно осмотрел центральный пост, затем заглянул под стол, будто надеялся хоть там увидеть следы деятельности доктора. — Вы когда займетесь делом?!

— Товарищ командир, я занимаюсь… — заблеял Артем.

— Что?! — скривился Дмитрий Николаевич. — А скажите мне, наш любезный врач, что вы знаете о БЧ-3?

— О БЧ-3?

— Да! Да! В штаны вам якорь! О нашей минно-торпедной части!

Артем напустил на лоб судорогу глубочайшего раздумья, соображая, к чему клонит командир и что за этим последует. Наконец, решившись, он выпалил:

— Я знаю, что торпеда зеленая, а мина живет в воде.

— Колоссально! — восхищенно произнес Дмитрий Николаевич. — И как с таким великим багажом знаний вы до сих пор не подсидели меня? Но я, клизма ты наша доморощенная, пополню твой запас! Без этой БЧ наш грозный крейсер сразу превращается в беззубую калошу! Способную лишь катать таких идиотов, как ты, в подводных круизах. Половина торпедистов мучается с зубами! Но в мед-блоке доктора застать невозможно, потому что они изволят опочивать в каюте! На камбузе тараканы на голову сыплются! А в носовом кубрике я видел большую серую мышь. Известную вам как крыса! Так до каких пор, я тебя спрашиваю, ты будешь шататься без дела по лодке?! Где работа? Где результат?

— Я… — невнятно бормотал Артем, еще не совсем представляя, чем закончить.

— Исчезни с глаз! — оборвал его Дмитрий Николаевич. — И займись делом.

Ух ты! А полегчало-то как! Ухмыльнувшись, он осмотрел притихший центральный пост.

«Работу ему давай! — злобно раздувался Артем, пробираясь в медблок. — Будет тебе работа! Надо взять ведро с мышьяком и высыпать у двери капитанской каюты! Пусть переступает, и двадцать раз подумает, прежде чем мне своими крысами в нос тыкать. Это же какая гнилозубая жаба на меня настучала? Если командир сказал, что с зубами мучается половина боевой части, значит, нашелся всего один ненормальный с лишними зубами. Потому что, будь их двое, было бы сказано, что в зубных конвульсиях бьется вся БЧ».

— Молодой человек!

Артем удивленно оглянулся. Перед ним стоял и смущенно улыбался седовласый старичок, о котором все забыли.

— Молодой человек, вы не подскажете, где здесь туалет?

Доктор на мгновение задумался. До него не сразу дошло, что у такого родного слова, как гальюн, есть синонимы. В другой раз, возможно, Артем с пониманием отнесся бы к несчастному дедушке, но сейчас, как говорится, тот попал ему под горячую руку.

— А вы ныряйте в эти дырочки с лючочками, — ехидным голосом начал он наставлять старичка. — Они называются переборочками. И так прямо и прямо. Нырнете восемь раз, там он и будет, родимый. Только почитайте вначале инструкцию, какой винтик за каким крутить. А то вас на струе какашек в проход вынесет!

— Спасибо, спасибо! — заторопился старичок.

А Артем задумался: мы в походе уже три дня! Куда же он, бедняга, все это время ходил?

Приближался рубеж. Дмитрий Николаевич оглянулся вокруг: кого бы послать гонцом? Но все были заняты. Лишь за спиной маячила лысая голова замполита.

— Сан Саныч, — обратился к нему командир. — Сан Саныч, будь добр, разыщи нашего ученого мужа и пригласи на центральный пост. А то по громкой связи вызывать бесполезно, вряд ли он знает, где ЦП.

Выдержав паузу, приличествующую человеку, прослужившему на десять лет больше, чем командир, замполит нехотя двинулся на поиски профессора.

Обладатель должности с самым длинным названием в экипаже — заместитель командира корабля по работе с личным составом, а в миру по старинке именуемый замполитом, Александр Александрович Хрущ давно уже сквозь пальцы смотрел на свои обязанности. Сейчас он упорно штудировал законы и положения, касающиеся военных пенсионеров. Дембель вот-вот, уже рукой достать. И подойти к нему нужно во всеоружии знаний хитрых поправок и дополнений к основному закону. Это была его последняя автономка, а потому Сан Саныч даже не прикоснулся к перевязанной веревкой стопке документации, выданной отделом воспитания флота, которую он был обязан обработать за время похода. Каждый раз, спотыкаясь об нее в каюте, он брезгливо морщился и заталкивал ее поглубже под стол. Несправедливо будет сказать, что Сан Саныч уж совсем забросил свою работу. Нет, по привычке он продолжал проводить с матросами политинформацию и семинары. В каждой боевой части он имел доверенного стукачка, и потому полагал, что обстановкой среди личного состава владеет. А однажды, на обязательных курсах для замполитов по психологии, он даже увлекся многочисленными тестами и анкетами. Под их впечатлением, нахватавшись к тому же всяческих терминов и понятий, он решился определить авторитет и влияние командира в экипаже методом анонимного анкетирования. И хотя две трети моряков он мог узнать по почерку, а остальную треть вычислить методом исключения, тестирование получилось объективное, так как матросы в анонимность поверили и отвечали честно. Результат Сан Саныча удивил. Командира очень даже уважали. А на вопрос «хотели бы вы, чтобы сменился командир лодки?» положительно не ответил никто. Тогда Сан Саныч попробовал узнать мнение о себе. А вот здесь результат его обескуражил. Он тут же сгреб все эти тесты в мусорную корзину и предал анафеме, а психологию объявил лженаукой.

Профессора замполит нашел изучающим фановую систему одного из гальюнов. Сан Саныч презрительно посмотрел на повисшего на вентилях Михаила Ивановича и, не сильно церемонясь в выражениях, напомнил ученому, для чего он вообще здесь нужен, а затем, повернув лицом в сторону центрального поста, легким пинком пригласил заняться полезным делом.

Михаил Иванович широко улыбнулся, узнав среди десятка подводников, занимающих центральный пост, командира.

— Вы хотели меня видеть?

— Господин ученый, — не сумев вспомнить имя и отчество, обратился к старичку Дмитрий Николаевич. — Мы почти у цели. Теперь слово за вами.

— Сколько еще?

— Тридцать миль.

— Отлично! Отлично! — азартно потер руки профессор. — Зовите меня просто Михаилом Ивановичем, господин капитан. Потому что на господина я породой не вышел, так как из рабочих и крестьян.

Дедушка с юмором, — улыбнулся Дмитрий Николаевич. — Дедушка изволит шутить.

— Что вам необходимо для работы, Михаил Иванович?

— Попросите, чтобы принесли мои ящики. Еще мне необходимы разъемы бортового питания и возможность связи с вашей боевой информационной и управляющей системой «Омнибус» и вашим навигационным комплексом, — Михаил Иванович вскользь пробежался взглядом по вытянутой панели приборов. — Я вижу, у вас все еще стоит старая «Медведица»? Это даже лучше. Мой мальчик будет вносить в них корректирующие поправки.

— Ваш мальчик? — командир удивленно поднял брови. Почему-то сразу вспомнились бессмертные «Двенадцать стульев».

Разглядывая ученого и постепенно приходя в себя от такой завидной осведомленности в оборудовании лодки, Дмитрий Николаевич наконец изрек:

— Сделаем, как скажете. И, кстати, я тоже из рабочих, перемноженных на крестьян, а потому зовите меня «товарищ» и еще добавляйте — «командир».

На ЦП появились два пластиковых контейнера с мощными замками на крышках, а вслед за ними и десяток любопытных физиономий, опасливо выглядывающих из-за переборок.

— А вот и мой мальчик! — обрадовался Михаил Иванович.

Сбросив крышки и растянув кабели, он полез вдоль приборной панели, разыскивая необходимые разъемы. Соединенные между собой ящики ожили и засветились зелеными индикаторами.

— Гы, гы! — мгновенно появился рядом выскочивший, как чертик из табакерки, Миша Хомин. — Как у меня на компе! — обрадовался он, увидев что-то, отдаленно напоминающее компьютерную клавиатуру.

— Не трогайте! — крикнул неестественно громко профессор.

— А что, взорвется? Гы, гы! — замер Миша с зависшими над ящиками руками.

— Ну почему сразу взорвется? — облегченно вздохнул Михаил Иванович, увидев, что сумел предотвратить лихую атаку на свое детище. — Но я уверен, что вы, наверное, еще хотели бы пожить, да и я, впрочем, тоже. У меня, молодой человек, внучке десять лет, а мне хотелось бы еще ее замуж выдать, да правнуков дождаться.

— Так я же и говорю, что «взорвется», — осторожно убрал руки Миша и отступил на шаг.

— Да причем здесь взрыв! — возмутился профессор, удивляясь Мишиной несообразительности. — Это наш защитный экран. Мой мальчик будет генерировать сохраняющее поле, которое спасет нас от губительных потоков неуравновешенных ионов, формирующих проводящий колодец.

Командир переглянулся с замполитом.

— Так-то вот, Миша. Это тебе не помидоры с огурцами. Это ионы! Ты, наверное, и слова такого не слышал? Есть у тебя маринованные ионы?

И они жизнерадостно загоготали на весь центральный пост.

Миша растерянно озирался, не совсем понимая — где здесь ученая мудрость, а где флотский юмор?

— До точки входа десять миль, — доложил штурман.

— Хорошо, хорошо, — напевал себе под нос Михаил Иванович. — Мой мальчик уже чувствует экран.

Командир посмотрел на стеклянный квадрат отображения обстановки. Впереди по курсу белой блямбой приближался обеспечивающий сухогруз. Больше в радиусе пятидесяти миль не было ни одной цели.

«Это хорошо», — подумал командир. Удивительно, но факт! Об их эксперименте не известно ни НАТО, ни американцам. Иначе здесь бы уже было не протолкнуться от кораблей и лодок.

— Пять миль! — напомнил штурман.

— Что такое!? — удивленно спросил управляющий рулями боцман.

Рукоятки вдруг сами вздрогнули и аккуратно отработали на погружение.

— Это ничего! — поспешил всех успокоить Михаил Иванович. — Это мой мальчик выравнивает лодку на ведущий луч.

— Весело, — угрюмо сказал командир и, прокашлявшись, посмотрел на глубиномер. Мальчик перевел лодку с трехсот шестидесяти метров на триста восемьдесят и замер. Неприятно было осознавать, что они теперь вроде как и ни при чем, а лодкой управляет какой-то ящик.

Неожиданно еще раз вскрикнул боцман. Отдернув руки, он потрясенно смотрел на заискрившиеся зелеными нитями рукоятки управления. Вслед за этим по переборкам центрального поста пробежала голубая паутина мелких разрядов. На хронометре звонко треснуло стекло, и секундная стрелка замерла.

— Что за хрень!? — пробормотал Дмитрий Николаевич.

— Давление! Идет сильное давление, — спокойно ответил Михаил Иванович. — Ничего, мальчик справится.

— Профессор, нам еще после ваших экспериментов надо боевую службу нести, а ваш выкормыш нас в док на ремонт отправит!

Больше всего командира возмущало, с каким спокойствием этот старый умник наблюдает, как стекла приборов дрожат мелкой вибрацией и вот-вот начнут лопаться, а экраны локаторов затянулись серой пеленой, показывая сплошные помехи.

Резко, как перед грозой, в воздухе вдруг почувствовалось пресыщение электричества.

— Спокойно, командир, спокойно, — обращаясь скорее к самому себе, твердил Михаил Иванович.

Лодка дернулась вправо, на несколько градусов подправив курс.

Дмитрий Николаевич, злобно раздувая щеки, молча наблюдал, как указатель компаса хаотично задергал стрелкой, а несколько лампочек ярко вспыхнули от перенапряжения и погасли. Но когда с потолка отслоилось несколько кусков краски и упало к нему на стол, командир не выдержал:

— Вы еще долго будете издеваться над лодкой?!

— Скоро, командир, скоро, — продолжал твердить профессор. — Мы уже в тоннеле. Давай, малыш, давай. Еще чуть-чуть.

Вдруг все стихло. На центральном посту даже стало светлее. Запах электричества исчез, потрескивание разрядов прекратилось. Послышался всеобщий вздох облегчения.

— Наконец-то, — произнес Дмитрий Николаевич. — Ну, что опять не так? — он увидел растерянное лицо профессора. — У вас все в порядке?

— Да-да, — поторопился заверить Михаил Иванович. — Только я представлял все это несколько иначе. Как-то все получилось скомканно и быстро.

— Да откуда вы можете знать, как оно должно быть, если мы первые? Успокойтесь, профессор. Скоро мы увидим, с пользой вы тратили народные деньги или выбросили в мусор. Если буи сработали, то уже через полчаса сюда начнут подтягиваться эсминцы.

Командир подхватил микрофон на спиральном шнуре, именуемый «бананом», и скомандовал:

— БЧ-4, центральному посту!

— На связи, товарищ командир! — откликнулся командир связистов Вова Кошкин.

— Давай радиодонесение: рубеж прошли, следую по заданию.

Медленно, очень медленно протянулся час, но на экране по-прежнему было чисто.

Дмитрий Николаевич просиял и, повернувшись к все еще растерянному Михаилу Ивановичу, радостно сказал:

— Поздравляю вас, профессор! Колите на пиджачке дырку, или как там вас поощрят? Нас не заметили. И лет на пять, пока они вновь разберутся, вы нам обеспечили фору перед натовцами. Обнажаю перед вами голову, вы заслужили.

— Да, да, — рассеянно ответил Михаил Иванович и с задумчивым видом покинул центральный пост.

Глава третья

ГОЛЛИВУД ОТДЫХАЕТ

Рафик Акопян заступил на пост гидроакустики в отгороженный у переборки угол и закрылся шторкой. Это было удобно. Считалось, что посторонний свет не должен мешать наблюдать за экраном, но была для шторки и другая причина. Спрятавшись за ней во время дежурства, можно было заниматься куда более полезными делами, чем тупо глядеть на экран в течение четырех часов вахты. И Рафик ими занимался. Тем более что экран уже несколько часов был пуст. Рафик плел аксельбанты. А это — самый важный элемент дембельского гардероба. Плел хорошо. Это не были тусклые и тонкие, похожие на веревки, аксельбанты, продаваемые в военторге, а пышные, из золоченой нити. Мечта любого дембеля. Сам Рафик прослужил всего год, и не было дня в этом году, чтобы он не посыпал голову пеплом за ту великую глупость, которую совершил на призывной медкомиссии. Вместо того чтобы, как все продвинутые призывники, дыша через раз и судорожно подергивая конечностями, изображать из себя рахита, Рафик раздувался перед медсестрами, как безмозглый павлин. А в спирометр дунул так, что чуть не потерял сознание, но зато посмотреть прибежали из соседних кабинетов. Старания оценили, и вот он здесь. Конечно, это не предел, и еще можно вляпаться в морскую пехоту, но об этом Рафик боялся даже подумать.

На пост заглянул Славик Пахомов.

— Раф, я тебе работенку принес.

И Слава вывалил на экран клубок ниток и ватман с зарисовками, какой длины и как должен идти шнурок, чтобы Славику понравилось.

— Ты не филонь и не торопись, но чтобы к отбою было сделано!

И, для убедительности и лучшего усвоения поставленной задачи, Слава отвесил Рафику звонкий подзатыльник. Имел право. Славик Пахомов был дембель. Дембель! О, это волшебное слово, ласкающее слух любого матроса. Без разницы — прослужил он только один день, или один день ему всего остался. Рафик мечтательно закрыл глаза и предался сладким грезам. Пройдет год, и уже он будет красоваться перед зеркалом в казарме, примеряя расшитый всеми цветами бархата дембельский китель. Адмирал Нельсон, не пожелавший в Трафальгарском сражении снять увешанный наградами мундир, а потому схлопотавший пулю от глазастого стрелка противника, выглядел бы тусклым медным пятаком рядом с золотым червонцем, каким был дембель. И пусть придется добираться домой не один день. Сменить два поезда, ехать несколько часов на убитом автобусе до районного центра, чтобы затем еще двенадцать километров протопать до родного аула. Но зато потом! Рафик представил, как подойдет он к арыку с журчащей мутной водой под обалдевшими взглядами односельчан, и, нервно дернув на себе тельняшку, небрежно бросит:

— Ну, плесните же мне кто-нибудь на грудь! Не могу жить без моря!

Рафик подобрал покатившиеся градом слюни, и тут его взгляд упал на экран. Перемахнув уже половину серого поля, ползла белая точка цели.

— Ух ты! — выдохнул Рафик.

Заметавшись по посту, он судорожно соображал, что делать. Корабль наверняка уже не меньше получаса светился на экране, а он его не видел. За такое можно хорошо по голове отгрести. «А может, не докладывать? — метались хаосом мысли. — Будто и не было его! Еще минут пятнадцать, и он с экрана исчезнет». Но тут же возникли сомнения: а вдруг цель по другим каналам взяли? Тогда вообще голову оторвут! Наконец, решившись, Рафик несмело выглянул из-за шторы. По другую сторону отсека, уперевшись лбом в рабочий стол, дремал командир БЧ капитан-лейтенант Зайцев.

— Тащ… — жалобно застонал Рафик. — А тут эта! Цель!

— Что?! — подскочил Максим.

Покрутив ручки настройки и отделив цель от помех, он задал вопрос, которого Рафик очень боялся:

— А ты когда ее заметил?

Рафик, решая непосильный ребус, прекратил дышать: скажешь — только что, спросит — а почему? Чем ты, козья морда, занимался? Соврать, что давно ее видел и вроде бы как вел, так ведь спросит — а почему на центральный пост не доложил? И его не позвал?

Скорчив жалобную физиономию, Рафик обхватил руками голову, вжался в переборку и затих.

Но капитан-лейтенант уже забыл о нем, полностью переключившись на появившийся корабль. Рафик облегченно выдохнул.

— Центральный, гидропосту! — произнес Максим в засвистевший «банан».

— Ответил! — откликнулся подменивший командира старший помощник.

— Цель! Уходит пересекающимся курсом. Скорость шесть узлов. Предположительно транспорт.

— Понял. Сопровождайте.

Максим вывел на динамик звук от цели, и пост наполнился тяжелыми шлепками винта о воду. Да, это явно был гражданский корабль. Сухогруз или танкер. Обороты винта невысокие, тон низкий, почти уходящий в инфразвук. Вдруг звучание изменилось, корабль добавил оборотов и теперь молотил по воде надрывно, из последних сил. Но затем обороты упали чуть ли не до полной остановки. Максим удивленно посмотрел на экран. Корабль хаотично изменял курс. Метнувшись вначале вправо, он затем развернулся влево и пошел навстречу лодке. Странное поведение для транспорта! Но дальше и вовсе стало интересно. Край экрана засветился появившимися новыми целями.

«Одна, две, пять!» — считал про себя Максим. Когда их уже было больше десятка, он сбился. А цели все появлялись и появлялись. Доложив на центральный пост, он почувствовал, что там тоже напряглись, соображая — что бы это могло значить? Среди кучи белых точек бортовая машина выделила несколько отметок от боевых кораблей. Они метались поперек основного курса, изменяя скорость от тридцати узлов до полной остановки. Окончательно сбитый с толку, Максим в изумлении смотрел, как весь этот снежный ком перемещается им навстречу.

Индикатор рисовал все новые и новые всплески от появляющихся источников звука, разделяя их по частотам. Вдруг, у самого обреза, поднялся тонкий несмелый горбик. Максиму показалось, что с экрана ему ухмыльнулась морда осьминога. Такую высокую частоту могла породить только торпеда. Все еще не веря собственным глазам, он наблюдал, как холмик раздвоился. Теперь торпеды пели дуэтом. Прокатившийся где-то над головой отголосок взрыва все услышали и без чувствительной аппаратуры. Лодка мелко вздрогнула, откликнувшись на проникшую на глубину взрывную волну.

— Что у вас здесь творится?! — прибежал в отсек командир.

Максим хотел ответить, что вся эта вакханалия на экранах напоминает ему танцующих над головой гопак соседей, но не успел. Четыре мощных удара в корпус встряхнули лодку так, что все, кто стоял на ногах, в миг оказались распростертыми на полу. Через несколько секунд серия из четырех ударов повторилась немного подальше и несколько мягче. На табло отказов вспыхнула лампа выхода из строя антенны радиолокатора.

Дмитрий Николаевич наконец вышел из прострации и бросился к люку в центральный пост. Взвыли винты, и, пренебрегая шумовой скрытностью, лодка двадцатиузловым рывком полетела прочь из-под раздающихся над головой взрывов. Командир схватил валявшуюся на столе разведсводку. Но у западного побережья Англии не были указаны даже занимающиеся промыслом рыбаки. Здесь не должно было быть никого!

— БЧ-4 центральному!

— На связи, товарищ командир! — откликнулся Вова Кошкин.

— Ты донесение с берега получил?

— Донесения не было.

Дмитрий Николаевич задумался. Возможно, что Ту-142 закончил работу и ушел домой. Так бывало. Через несколько часов прилетит другой и связь восстановится. А может, как всегда, у них погода нелетная? Но ждать, пока все само рассосется, было не в его правилах. С этим концертом, чуть не повредившим лодку, следовало разобраться немедленно! Они еще понаблюдали со стороны за мечущимися на экране кораблями и за вспыхивающими пятнами взрывов, а когда экран постепенно опустел, командир дал команду на всплытие под перископную глубину. Шаг очень рискованный. Некстати оказавшийся сейчас над ними на орбите спутник мог легко их разоблачить. Но и ситуация требовала нестандартных действий. Прильнув к тубусу перископа, Дмитрий Николаевич удивленно наблюдал пылающее на горизонте зарево. Кругозор был чист, лишь только поднимался к небу столб черного дыма в том месте, где пламя разгоняло подступающие сумерки.

— Кошкин! — позвал он командира БЧ-4. — Сейчас всплывем для ремонта антенны локатора, а ты отработай на длинных волнах. Доложи наше место и то, что наблюдали взрывы от неопознанных кораблей.

— Товарищ командир, далеко. Могут не услышать.

— Тогда ты у меня сам побежишь, как быстрый олень, с донесением в зубах! Не услышат! А ты им уши прочисти!

Вова бросился в радиорубку, припоминая на ходу профессиональную поговорку, что связь, она как воздух — когда она есть, ее никто не замечает, но когда она исчезает, все задыхаются.

Разогнав по сторонам небольшое цунами, лодка всплыла на поверхность. Поднявшись на мостик, Дмитрий Николаевич смотрел в бинокль на полыхающее на горизонте море. Что это могло быть? Неожиданно пламя сорвалось под налетевшим ветром, и показался черный конус, очень напоминающий нос корабля. Дмитрий Николаевич удивленно подкрутил резкость. Так и есть — торчащий из воды острый нос корабля. Даже видны нити лееров.

Кряхтя, на мостик поднялся замполит. Командир молча передал ему бинокль. Сан Саныч долго смотрел на незатухающее зарево и вдруг, догадавшись, радостно выкрикнул:

— Кино снимают! А как похоже! Голливуд отдыхает!

Но, поразмыслив, он поправился:

— Хотя, может, Голливуд и снимает. Они богатые и запросто могут сжечь корабль ради красивых кадров.

Командир промолчал, но, заметив что-то вблизи лодки, вырвал у замполита бинокль.

— А это киношный инвентарь? Или отбившийся актер?

Волны несли к лодке оранжевый жилет, из которого высовывалась голова с прилипшими ко лбу волосами. Сверху кружились три чайки, приноравливаясь к качающемуся на волнах телу. Не открывая глаз, человек вяло поднял вверх руку, пытаясь испугать навязчивых птиц.

— Он живой! — удивленно произнес Сан Саныч.

Но командир отреагировал быстрее:

— Доктора наверх!

Дмитрий Николаевич посмотрел на провисающие до самой воды темные облака. Ему показалось, что откуда-то сверху доносится низкий гул, очень смахивающий на звук самолета.

Спустившись на палубу, они глядели на приближающегося пловца, который уже не подавал признаков жизни. Близость лодки спугнула чаек, и теперь они терпеливо кружили в стороне, ожидая своего часа. Жилет скрипнул, ударившись о борт лодки, и человека понесло от носа к корме. Старпом с доктором набросили на тело веревку и выволокли его на резиновый настил. Человек лежал, раскинув руки, а вокруг него стояли командир, замполит, старпом, доктор и бросивший ремонт антенны Максим и смотрели на серую куртку пловца с орлом, сжимавшим в когтях свастику. Из расстегнутой куртки торчала майка, и для того, чтобы уже ни у кого не возникало сомнений, на ней орел раскинул крылья на всю грудь.

Глава четвертая

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО КОНДОРА

Тяжелые облака проносились мимо фонаря кабины рваными хлопьями. В разрывах между ними мелькали серо-синие волны. Они то появлялись и пугали своей близостью, то исчезали в провалившихся до воды тучах. Нижний край облачности нависал свинцовым изорванным одеялом, заставляя лететь, едва не задевая крылом кипящие барашки волн. Морской разведчик «Фокке-Вульф-200 „Кондор“», натужно завывая четырьмя двигателями, перемалывал винтами несущийся навстречу туман. Такая погода исключала встречу с английскими истребителями, но и мастерства требовала немалого. Вылетев на разведку и контроль результатов атаки волчьей стаи папы Карла на американский конвой, они находились в воздухе уже восемь часов. Пять из них экипаж балансировал на тонкой грани между черными волнами и искрящимися над головой грозовыми облаками.

— Штурман! Ты снял танкер в момент, когда он перевернулся винтами кверху?

— Снял, командир, снял!

— Смотри! А то еще одного захода моя мокрая спина не выдержит.

В подтверждение командир с правым летчиком захрипели от натуги, вцепившись в штурвалы и вытягивая просевший самолет на безопасную высоту.

— Командир! Что-то слабенько сегодня отработали наши подводники. Я насчитал больше тридцати кораблей, а они достали всего один танкер.

— Ульрих, а ты видел, что из тридцати пять были эсминцы? Радист говорит, будто слышал чей-то SOS. Так что, вполне возможно, досталось и нашим.

— Это сколько же всякого добра дойдет англичанам?

— Не расстраивайся! — невесело усмехнулся командир. — Сейчас адмирал Дениц проведет по связи со своими волками вразумительную беседу. Они взбодрятся, перестроятся, обгонят конвой и опять вцепятся ему в пятки. А нам снова лететь снимать их победы. Дали бы хоть отоспаться!

Штурман тяжело вздохнул, оценив невеселую перспективу. Вдруг среди серых волн мелькнуло черное и длинное инородное тело. Рука натренированно схватила фотоаппарат, совместила перекрестие с целью, и затвор успел щелкнуть, прежде чем все увиденное скрылось во вставших на пути тучах.

— Командир! Ты видел?

— Видел.

— Похоже на подводную лодку.

— Ты что, лодок не видел? Скорее, это перевернувшаяся кверху дном баржа. А возможно, вообще скала или отмель.

— Может, еще раз зайдем?

— Ну уж нет! Если бы ты не снял, я и докладывать об этом не стал бы. Все! На сегодня хватит! Уходим домой.

Самолет взвыл двигателями, выведенными на максимальные обороты, и тяжело полез вверх, карабкаясь сквозь чугунные облака. На шести тысячах метров они увидели клонящееся к закату солнце. А через три часа приземлились на родном аэродроме. Еще час, и снимки легли на стол командующему первой флотилией подводных лодок в Бресте, корветтен-капитану Вернеру Винтеру.

Стрелки на стоящих в углу стройной тумбой часах приближались к полуночи. Черная французская ночь скрыла прекрасную панораму из окна на берег Бискайского залива. Лишь завывание ветра и шум волн напоминали о приближающемся шторме. Уютно потрескивал камин, распространяя по украшенному коврами залу тепло. Вернер Винтер задумчиво сидел за дубовым столом и просматривал доставленные снимки. Около десяти из них показывали разные стадии агонии танкера. Здесь все было ясно. Время доклада командира лодки об атаке и время, указанное на снимках, совпадало. И то, что судно, брошенное американцами, непременно затонет, не вызывало сомнения. Экипажу лодки однозначно засчитают уничтожение танкера. Можно отправлять в Париж, в штаб-квартиру адмирала Деница, результаты первой атаки конвоя НХ-88. Натренированным глазом опытного подводника Винтер определил тоннаж: около семи тысяч тонн. Затем взял радиограмму с лодки и улыбнулся: командир U-563 Гетц Хартман оценил танкер в десять тысяч. Что ж, это нормально. Командирам потопленные ими баржи всегда кажутся авианосцами. Далее он вернулся к странному снимку с размытой темной сигарой на фоне серых волн. Судя по времени, снимок был сделан в районе нахождения конвоя. Вернер взял лупу и еще раз миллиметр за миллиметром начал осматривать фотографию. Если вначале возникло сомнение, то теперь в том, что это произведение рук человеческих, а не природы, он уже не сомневался. И чем больше он смотрел, тем больше его охватывало волнение. Винтер вдруг понял, что точки, которые он принял за дефект негатива, — это люди. А округлые зализанные обводы — не что иное, как идеальные формы неизвестной подводной лодки! Придя к этому выводу, Вернер Винтер вскочил и возбужденно принялся мерить шагами кабинет. Услышав шум, заглянул в дверь адъютант унтер-офицер Вилли Шуман. Винтер подсел к камину и в свете огня еще раз посмотрел на снимок. Сомнений нет! Перед ним не очень отчетливое, но вполне понятное изображение неизвестной до сих пор подводной лодки противника. Перевернув фотографию, он написал свои комментарии и потянулся за конвертом.

В кабинет неслышно вошла жена корветтен-капитана.

— Вернер, ты совсем не жалеешь себя и Вилли. Отпусти уже наконец его спать и сам тоже иди отдыхать.

— Сейчас, дорогая, сейчас. А вот Вилли сегодня поспать не получится. Урсула, не волнуйся, я сейчас приду.

— Завтра, наверное, весь день будет шторм, — не торопилась уходить супруга. Открыв плотную штору, она смотрела в темноту. — Габи очень хотела сходить на пляж и искупаться.

По лицу командующего пробежала тень. Он хотел сказать, что такая погода — это мечта подводника. Но, вспомнив о дочери, осекся.

— Как она?

— Все так же. В полдень опять приходил доктор. Говорит, что нашей дочери необходимо жаркое лето, сухой климат. А здесь все наоборот. Доктор, конечно, пытается нас успокоить, но мне кажется, что Габи стало хуже. Раньше, хотя бы изредка, появлялся румянец, а теперь ее лицо не покидает бледность.

— Это реакция на сырость. Не волнуйся, скоро циклон пройдет и наступит настоящее французское лето. С жарой и зноем.

— Скорей бы, — тяжело вздохнула Урсула. — Так ты идешь?

— Еще десять минут, дорогая. Мне необходимо сделать важный звонок.

Дождавшись, когда жена выйдет из кабинета, Вернер Винтер потянулся к телефону:

— Соедините меня со штаб-квартирой адмирала Карла Деница!

Несколько минут ожидания показались невероятно длинными.

«Возможно, адмирал уже отдыхает?» — с чувством вины подумал корветтен-капитан.

— Слушаю, — наконец прозвучал знакомый голос на другом конце провода.

— Господин адмирал, это командующий первой флотилии. Прошу прощения за поздний звонок.

— Не оправдывайтесь, Вернер. Что у вас?

— Господин адмирал, я считаю, что вы должны взглянуть на один снимок. Не хотелось бы вдаваться в детали по телефону, но я немедленно отправляю к вам своего адъютанта. Думаю, к утру он уже будет у вас.

— Хорошо. Я предупрежу, чтобы его сразу провели ко мне.

Трубка загудела, дав отбой. Корветтен-капитан Винтер задумчиво прошелся по кабинету, затем опечатал конверт со снимком и вызвал адъютанта:

— Вилли, возьмите мой «опель» и немедленно поезжайте в Париж. Этот конверт передадите лично в руки адмиралу Деницу. Вас будут ожидать.

Дождавшись, когда во дворе его старинной французской усадьбы вспыхнули фары и машина вырулила на дорогу, Вернер задернул шторы и сел ближе к камину.

«До Парижа пятьсот километров, — размышлял он, глядя на карту. — Вилли доберется часам к восьми».

Пододвинув поближе телефон и вытянув к огню ноги, он задремал, свесив голову на грудь. В шесть часов его разбудил настойчивый звонок. Вилли добрался раньше, чем рассчитывал Вернер. Стряхнув остатки дремы и прокашлявшись, чтобы адмирал не почувствовал его сонный голос, Вернер схватил трубку телефона:

— Слушаю!

— Я ознакомился с вашим материалом, — прозвучал задумчивый голос адмирала. — Это очень интересно.

— Я был уверен, что это будет достойно вашего внимания.

— Вернер, вы считаете — это англичане?

— Маловероятно, господин адмирал. В Англии много наших шпионов, и пропустить производство такого объекта невозможно. Даже несмотря на жесткую секретность, хотя бы крупицы информации, но просочились бы.

— Американцы?

— Думаю — да. Наша агентурная сеть там не так развита. И технический потенциал значительно мощнее английского. Если кому и по плечу такое… — Вернер задумался, подбирая нужное слово, чтобы не называть предмет их с адмиралом разговора. — Изделие, то только американцам.

— Кто еще видел снимок?

— Фотография сделана в единственном экземпляре. Она у вас. Негатив у меня в сейфе. Возможно, видели в фотолаборатории авиаполка.

— Сообщите им, что разведчик снял обломки брошенного корабля.

— Есть, господин адмирал.

— Вернер, всю информацию по этой теме засекретить. Любое вновь поступившее сообщение подавайте мне немедленно. И кстати, что вы собираетесь предпринять?

— Нам известен район нахождения этого объекта. Севернее работает наша группа по перехвату конвоя НХ-88. Две лодки придется снять и перенацелить на задачу по поиску американца. Ночью будем посылать на разведку «кондоры», оснащенные локаторами и прожекторами, с приказом фотографировать все, что им покажется необычным. Уверен, что несмотря на необычные формы, им тоже необходимо всплывать для подзарядки аккумуляторов.

— Хорошо. Какие новости по конвою? Насчет танкера я знаю.

— Ночью им удалось оторваться, но маршрут вполне предсказуем, так что еще сумеем организовать пару атак.

— Связь имеете со всеми лодками?

— Не ответила U-84.

— Что с Хорстом?

— Пока молчит. Его регулярно вызывают на связь, но безответно.

— Хорст Упхофф, насколько я помню, всегда ставил скрытность превыше докладов в штаб. Очевидно, увлекся преследованием. Думаю, Вернер, волнения преждевременны. Скоро он объявится.

— Я тоже на это надеюсь, господин адмирал.

— Что-нибудь еще?

— Да, господин адмирал. Я хотел бы знать степень моих полномочий при охоте на американского призрака.

— Мне понравилось, как вы его окрестили. Вернер, я не ставлю перед вами невыполнимых задач. И не рассчитываю на то, что вам удастся выловить его целым и невредимым. Меня вполне устроят фрагменты корпуса и оборудования. А еще лучше — попытайтесь пленить кого-нибудь из членов экипажа. Наверняка наш призрак опасен, так что не рискуйте и предупредите командиров, чтобы атаковали без предупреждения и с дальней дистанции. Помните, Вернер, все ваши действия должны происходить под завесой полной секретности. Для верности сочините какую-нибудь легенду. Я рассчитываю на вас!

— Так точно, господин адмирал! — выкрикнул Вернер Винтер уже в гудящую трубку.

Глава пятая

УРОКИ ИСТОРИИ

Возле медблока столпился почти весь экипаж. Даже те, кому выпало время дежурства, прибегали на минуту и шептались:

— Как там? Ну, хоть что-нибудь расскажите! Кто он?

Почувствовав величие момента, Артем раздулся, как почуявшая приближение дождя жаба.

— Так! А ну быстро все отбежали от двери! Не мешайте спасать человека!

Заметив появившегося командира, он театрально заломил руки и забубнил:

— Товарищ командир, ну хоть вы им скажите! Ну ведь совсем невозможно работать!

— Ты не сильно тут надувайся, а то надорвешься, работник.

Командир отстранил Артема и вошел в тесное помещение медблока. Вдоль стены нависала единственная двухъярусная койка с аккуратно заправленным комплектом белого белья. На нижнем ярусе поверх одеяла лежал выловленный из воды моряк.

— Что с ним?

— А ничего. Я в том смысле, что он здоров, как танк. Возможно, наглотался воды. Есть, конечно, ощущение, что его как будто веслом огрели. Чего ему только не колол, он все никак не очухается.

— Не веслом, а взрывом.

— Да, похоже. Взгляните сами: глаза реагируют на свет, цвет лица вполне здоровый, дыхание ровное. У меня создается впечатление, что он нас слышит, но не хочет признаваться.

— У меня тоже. Ты не смотрел, при нем какие-нибудь документы были?

— Нет… — Артем озадаченно потер нос, ему даже в голову не приходила мысль порыться по карманам у своего подопечного.

Командир уверенно расстегнул куртку с орлами на пуговицах и запустил руку в нагрудный карман.

— Интересно… — он раскрыл картонную книжицу, состоящую всего из двух страниц.

На первом развороте была небольшая фотография, два на три, со всех углов облепленная размытыми печатями с орлами и свастикой. Второй разворот был исписан типографским шрифтом с графами для заполнения. На обеих страницах четверть листа занимала выдавленная печатью жирная буква U.

Дмитрий Николаевич в раздумье повертел документ со всех сторон и задумчиво произнес:

— Надписи похожи на немецкие. — Выглянув из двери медблока, он выкрикнул в глазевшую на него толпу: — Есть кто-нибудь, знающий немецкий язык?

Знатоков немецкого не нашлось. Командир уже собрался сказать что-нибудь ядовитое по поводу умственной одаренности своего экипажа, как вдруг, растолкав первый ряд, вперед вышел начпрод Миша.

— Товарищ командир, можно я попробую?

— Что попробуешь? — не понял Дмитрий Николаевич, но когда до него дошел смысл Мишиных слов, его лицо удивленно вытянулось. — Это же с каких пор начпроды стали у нас языками интересоваться? Ну хорошо, попробуй.

Миша переступил порог медблока и взял в руки еще влажные корочки. Минуту он беззвучно шевелил губами, силясь издать замысловатые звуки. Наконец командир не выдержал и вырвал документ у него из рук.

— Миша, что ты мне голову морочишь? Откуда ты немецкий знаешь? В школе, что ли, учил?

— Нет. В школе у меня, кажется, английский был.

— Так чего же ты возомнил из себя ооновского переводчика?

— Товарищ командир, немецкий я сам учил.

— Ты учил сам? А зачем?

Миша сконфуженно замялся, но решив, что деваться некуда, сбивчиво произнес:

— Вы только не подумайте ничего такого. Это я собирался, когда уже отслужу. А раньше ни-ни! Только когда уже на пенсии.

— Ничего не понял. Что ты собирался? На пенсии немецкий язык учить? Так может, нам до твоей пенсии подождать?

— Товарищ командир! — Миша тряхнул головой, пытаясь собрать мысли в кучу. — У моей жены в Германии родственники живут. Вот мы и думали, как отслужим, к ним уехать. Мы с ней вместе по самоучителю занимались.

— Хреново занимались, если ты даже документ прочесть не можешь.

— Я разговорный язык учил.

— Дайте, я прочту, — вмешался Артем, протянув руку.

— А ты, доктор, что, тоже за кордон собрался?

— Почему? Нет. Немецкий язык я в школе учил.

— А-а-а, — разочарованно протянул командир. — Ну, в школе мы все чему-нибудь учились.

Но на всякий случай Дмитрий Николаевич отдал доктору развернутые корочки.

Артем вскользь пробежал взглядом по тексту и, взглянув на лежавшего на койке моряка, сказал:

— Это солдатская книжка лейтенанта цур зее Отто Витмана, вахтенного офицера U-84. Родившегося первого марта тысяча девятьсот двадцать первого года в Дрездене.

— Какого года? — переспросил вездесущий Сан Саныч, сумевший с трудом втиснуться в тесный тамбур медблока. — Он неплохо сохранился. Это ему сейчас почти девяносто?

— Странно все это, — озадаченно произнес командир. — Доктор, а ты не ошибся?

— Нет, не ошибся. Немецкий язык я в школе лучше других знал.

— Хорошая у тебя была школа. Меня в моей так и русскому не смогли толком выучить.

— Я в Питере в гуманитарной гимназии учился, с языковым уклоном.

— Давайте лучше расспросим нашего древнего мамонта и все узнаем, — вмешался замполит. — И ежу понятно, что он притворяется и слушает нас. Док, спроси: от какого он цирка отстал?

Артем склонился над койкой и потряс напрягшуюся руку.

— Вы слышите меня? — спросил Артем по-немецки. Немного подумав, он поправился: — Вы понимаете меня? Вы говорите на немецком языке? Как вы себя чувствуете?

Поняв, что разоблачен, Отто Витман открыл глаза и посмотрел доктору в лицо. Не ожидавший этого Артем отшатнулся, но, спохватившись, улыбнулся и спросил:

— Кто вы? Как вы оказались в море?

— Я в плену? — вдруг отчетливо спросил моряк.

Артем выпрямился и, обернувшись к командиру, удивленно сказал:

— Он думает, что он у нас в плену.

— Он что — сумасшедший?

— Что ему сказать?

— Спроси: он с того затонувшего корабля? Что с ними случилось? Где остальной экипаж?

Артем еле успевал переводить задаваемые командиром вопросы. По мере того, как немец их выслушивал, его лицо все сильней вытягивалось от изумления.

— Кто вы? — ответил он вопросом на все вопросы.

— Он спрашивает — кто мы? Сказать? — спросил у командира Артем.

Дмитрий Николаевич задумался. По законам элементарной морали они сейчас должны помочь экипажу, терпящему бедствие. Но это означало бы полностью себя разоблачить. А тут как назло еще связи со штабом нет никакой! А с другой стороны: не может такая катастрофа остаться незамеченной. Рядом была тьма других кораблей. Наверняка уже всех спасли. И что делать с этим выряженным в такую странную форму немцем?

— Да, скажи. Но предупреди, что домой он вернется не скоро. В лучшем случае передадим на наш корабль, если штаб организует встречу. А если нет, то будет кататься с нами до окончания похода.

Артем дружески похлопал немца по плечу:

— Не волнуйтесь. Вы на борту российской подводной лодки. Разумеется, мы вас вернем домой, но не сразу. Придется потерпеть.

— Русские! — выкрикнул вдруг немец и, вскочив, сел на край койки. — Вы русские?!

— Он так удивляется, будто Россия уже тысячу лет как вымерла, — оскорблено прокомментировал поведение спасенного Артем. — Русские, русские! — передразнил он немца. — А ты кого хотел увидеть — армян?

— Кто-нибудь хоть что-то понимает? — развел руками Дмитрий Николаевич. — Я лично ничего!

Но тут вдруг опять заговорил немец, а затем поднял вверх руки и замер.

— Что он там лопочет?

Артем помедлил: с чего начать? И подать это в виде шутки или диагноза?

— Он сказал, что его зовут Отто Витман и он знает, что русские не соблюдают конвенцию о военнопленных, но просит его не расстреливать, так как он может быть нам полезен. Еще он говорит, что он из семьи рабочего и никогда не питал ненависти к коммунистам.

Теперь задумался даже не любитель напрягать голову Сан Саныч:

— Тут одно из двух: или лето на дворе, потому и лыжи не едут, или мы в центре какого-то дурацкого розыгрыша. Командир, может, дать ему по зубам, а то его шутки начинают меня доставать?

— Погоди, может, он больной. Сам же видел, сколько он в холодной воде болтался. Доктор, спроси: что случилось с кораблем и почему его не спасли вместе с остальными?

Решив для себя, что молчание может его погубить, Отто теперь говорил долго, обстоятельно, и, заглядывая в глаза доктору, старался угадать, какое впечатление производит его рассказ. Командир терпеливо ждал, когда Артем начнет переводить ему монолог спасенного. Наконец, заинтригованный растерянным видом доктора, он дернул его за рукав:

— Ну? Не томи!

— Товарищ командир, учтите, что это говорит он, а не я, — Артем вздохнул: — В общем так. Немец утверждает, что они вышли в атаку на американский транспорт, но неожиданно появился эсминец. Их лодка не успела погрузиться, и глубинные бомбы накрыли ее на малой глубине. Он успел надеть жилет, и его выбросило на поверхность вместе с воздушным пузырем. Что стало с остальными членами экипажа, он не знает. Видел, как поднялись винты и лодка камнем ушла под воду. Дальше он ничего не помнит, потому что его оглушило.

Тут уже не выдержал замполит:

— Так он что, считает, что он еще тот немец? Он думает, что перелетел к нам оттуда, из тех времен? Говорю же вам, давайте ему зубы выбьем. Вы что, не видите, что он над нами издевается!

— Да погоди ты! — оборвал его командир. — Док, расспроси, как называлась лодка? Как имя командира? Где их база? Сумасшедшие обычно путаются в мелочах.

Выслушав ответ немца, Артем неопределенно пожал плечами:

— Самое интересное, товарищ командир, что он совершенно не путается. Из базы в Бресте их подводная лодка U-84 вышла неделю назад. Командира зовут Хорст Упхофф. Он даже готов перечислить по именам весь экипаж. Поверьте, я все перевожу правильно. Но ему здорово досталось. Типичный бред воспаленного мозга. Переохлаждение и все такое прочее. Думаю, я за ним присмотрю, отоспится, отдохнет и придет в себя. Надо всего лишь подождать.

— Вот и я говорю! — вмешался Сан Саныч. — Нас здесь целая сотня. А одновременно в одном месте сто идиотов находиться не могут. Значит, идиот он.

— Ты же сам видел горящий корабль!

— Да мало ли что там горело! Я же говорил — кино снимали. А этот заигрался так, что до сих пор из роли выйти не может. Надо связаться со штабом и скинуть гостя на какой-нибудь сухогруз. Пусть нашим в штабе рассказывает, кого он там торпедировал!

— В общем, все ясно. Пока восстановим связь, у тебя, док, время есть. Постарайся привести его в норму. А то еще скажут, что это мы его таким сделали.

Оставшись наедине с немцем, Артем подмигнул ему и процитировал фразу из популярного фильма:

— Не волнуйтесь, мы вас вылечим. Алкоголики — наш профиль.

Затем ему в голову пришла еще одна мысль, и он расцвел, как майская роза.

— Послушай, Отто! Ты же немец. Я знаю, у вас все в Германии на металле помешаны. Давай я тебе поставлю пару тем в лечебных целях.

Артем достал из кармана телефон и, порывшись в меню, вставил в уши Витману наушники. Немец, сглотнув в горле ком и выпучив глаза, жалобно смотрел на доктора. Наконец, не выдержав, он схватился руками за уши и, вскрикнув, сдернул болтающийся шнур.

— Ты так дергаешься, будто я тебя пытаю, — обиженно произнес Артем. — Это же Удо Диркшнайдер! Им вся Германия гордится. Какой-то ты неправильный немец. Досталось тебе, наверное, действительно не слабо. Что-то напутали ваши пиротехники. Но ничего, очухаешься, и мы с тобой вместе еще послушаем. У меня много чего есть интересного.

Дмитрий Николаевич снова уселся в командирском кресле. Блоки приборов на центральном посту монотонно жужжали, навевая спокойствие и уверенность. Рабочая обстановка быстро привела его в чувство и разогнала появившуюся было растерянность. Они уже обогнули Ирландию, и теперь до района дежурства осталось чуть больше суток. Где-то на десятом градусе западной долготы требовалось перехватить американскую авианосную группировку и следить за проходящими учениями, проследовав вместе с ней в Бискайский залив. Все ясно и понятно. Но не давали успокоиться несколько «но». Во-первых, до сих пор не было связи. Он несколько раз приказывал всплывать под перископ, чтобы БЧ-4 смогла отправить донесения домой. Но ответа не поступало ни в каком из диапазонов.

Во-вторых, из головы не выходили горящий корабль и взрывы над лодкой. Трудно было представить, что кто-то мог наделать столько шума ради съемок, пусть даже очень дорогого фильма. Насколько он знал, сейчас это все делается с помощью компьютерных эффектов. И, в-третьих, попавший к ним на борт немец напрочь отказывался признавать себя актером и продолжал настаивать, что он офицер-подводник фашистской Германии.

Задуматься было над чем.

— Что, командир, не весел? — примостился в соседнем кресле Сан Саныч. — Я вот тоже все думаю: какой-то странный у меня дембельский поход получается. Это, наверное, чтобы было что на пенсии вспомнить.

— Да, неправильно как-то все выходит, — согласился Дмитрий Николаевич. — У тебя хотя бы раз за всю службу было, чтобы с берегом не смогли связаться?

— Не припомню.

— Вот и у меня не было. Грешным делом, даже мысль мелькнула: может, война началась, а мы и не в курсе? Передающий центр разбомбили, а мы все связи ждем?

— Ого! Как тебя, командир, прихватило. Знаешь, что давай сделаем? Как антенну поднимем для очередной радиограммы, пусть радисты на длинных волнах попробуют поймать «Маяк» или «Юность». Сам убедишься, что все как обычно, да и мне для политинформации пригодится.

Их разговор прервал вызов с поста гидроакустиков:

— Наблюдаем одиночную цель! Предположительно, боевой корабль. Следует на восток, сближающимся курсом.

— Дальность?

— Сто пятьдесят кабельтов, товарищ командир! — по голосу узнал командира Максим.

— Любопытно, любопытно, — бубнил себе под нос Дмитрий Николаевич. — Да что тут голову ломать? Возьмем и посмотрим! — и, развернувшись к боцману, скомандовал: — Давая на перископную!

— Опасно. Вдруг засветимся? — с сомнением произнес Сан Саныч.

— Ничего. Мы аккуратно. Интуиция мне подсказывает, что посмотреть надо. БЧ-7, постоянно давайте параметры цели!

— Курс 70 градусов. Скорость 25 узлов. Через 30 минут наши курсы пересекутся.

— Очень любопытно, — шептал Дмитрий Николаевич. Глядя, как стремительно уменьшается глубина погружения, он переместился ближе к перископу.

В глаза ударило усиленное стеклами призм солнце. Сделав контрольный круг, командир убедился, что горизонт чист, и развернул тубус в направлении ожидаемого появления корабля. Не прошло и пяти минут, как над волнами появился тонкий штрих от поднимающегося в небо столба дыма.

— Интересно, кто ты у нас такой? — рассуждал сам с собой Дмитрий Николаевич, перестраивая оптику на максимальное увеличение.

Через минуту уже были различимы низкие борта, мощная надстройка и надсадно чадящая труба. Корабль стремительно приближался. Теперь уже можно было рассмотреть в носу и корме круглые башни орудий. Контуры корабля пока никого не напоминали, и командир собирался обратиться к справочнику-определителю, но вначале хотелось увидеть флаг.

Еще через несколько минут показалось трепещущее на ветру полотнище, но опять мешало солнце. Пока Дмитрий Николаевич возился с фильтрами, корабль подошел еще ближе. Теперь флаг был виден во всей красе! Красный, с черным кругом в центре и расходящимися на четыре стороны прямыми линиями.

— Что-то я не припомню, у кого же это такое интересное знамя? — озадаченно прошептал командир.

Затем он перевел взгляд на корму, и его лицо вытянулось, не вмещаясь в тубус. Громко икнув, Дмитрий Николаевич протер глаза и еще раз припал к окулярам, вращая ручки резкости. На кормовом флагштоке развевалось белое полотнище с жирной свастикой в центре. И ошибиться здесь было невозможно.

Еще окончательно не придя в себя, он крикнул неожиданно осипшим голосом:

— Быстро сюда нашего немца! — и, на секунду задумавшись, добавил: — И доктора в придачу!

Отто Витман в изумлении озирался. Просторный центральный пост его потряс. Как профессиональный подводник, он понимал, что такого просто не может быть! Но командир, однако, не дал ему времени на созерцание и, беспардонно схватив за ворот, ткнул лицом в тубус перископа.

— Док, спроси, ему знаком этот корабль?

Обрадованный Отто часто закивал головой.

— Да! — еле успевал переводить его Артем. — Он говорит, что это эсминец с их базы Z-25. Он хорошо знает командира, капитана второго ранга Гейнца Петерса. Еще он говорит, что это очень опасный для подводных лодок корабль, и нам следует быть с ним поосторожней. На этом типе эсминцев устанавливают самые совершенные поисковые станции.

— Доктор, спроси, какая сейчас, он считает, дата?

Выслушав ответ, Артем не нашелся, что сказать командиру. Или отстаивать право душевнобольных молоть всяческий вздор, или передать так, как услышал.

— Товарищ командир, немец утверждает, что в море они вышли 20 мая 1942 года!

— Вот так кино, — прошептал командир.

— Не верю! — категорично заявил Сан Саныч. — Здесь что-то не так! Ну ведь не может этого быть!

Дмитрий Николаевич отстранил от перископа немца и поманил пальцем замполита:

— А ты сам посмотри и объясни нам: может это быть или не может? Или мы все-таки свихнувшаяся сотня идиотов, а он один нормальный?

Сан Саныч припал к перископу и озадаченно проговорил:

— Бред какой-то.

— Может, для верности всплыть? Чтобы этот бред влепил по нам из всех орудий?

— Командир, ну это же смешно! Ты хочешь сказать, что мы в сорок втором году?

— Я ничего не хочу сказать. Но хотелось бы здравых объяснений. Штурман! Давай курсом за ним. Посмотрим, что дальше будет.

Отпустив эсминец на безопасную дистанцию, лодка на полном ходу пустилась следом. Сначала осторожничая, опасаясь издаваемого высокими оборотами винта шума, командир периодически поднимал перископ и наблюдет за поведением эсминца. Однозначно, их не видели и не слышали. Тогда он рискнул немного сократить расстояние, справедливо решив, что корабли — охотники за подводными лодками хорошо слышат только в переднем секторе, и то — когда не ревут собственные двигатели. Не меняя курс, эсминец уже полчаса шел, не сбавляя скорость, когда вдруг акустики обнаружили еще один военный корабль. Появившись на пределе досягаемости, он приближался, оставляя жирный след на экране наблюдения. Где-то впереди их с эсминцем курсы должны были пересечься. Дмитрий Николаевич увлеченно наблюдал за сближающимися точками. Интуиция подсказывала, что скоро они станут свидетелями очень интересных событий. От волнения у него даже вспотели ладони. Он уже не обращал внимания на набившуюся в центральный пост добрую треть экипажа, тех, кому по штатному расписанию находиться здесь было не положено. В воздухе повисло напряжение. От неожиданности все вздрогнули, когда динамик внутрикорабельной связи вдруг ожил и прогремел доклад акустиков:

— Наблюдаем третью цель! Тихоходная, предположительно транспорт!

Напряжение нарастало. Командир посмотрел на экран и обнаружил, что появившаяся новая отметка находится точно на пересечении курсов боевых кораблей.

— Интересно девки пляшут, — задумчиво пробормотал он и метнулся к тубусу перископа.

Впереди, растянув над водой длинный шлейф дыма и разгоняя буруны волн, по-прежнему не сбавляя ход, бежал эсминец с развевающейся на корме свастикой. Скоро уже должны были показаться и другие корабли. Дмитрий Николаевич, напрягая зрение, прошелся взглядом по горизонту и будто споткнулся о появившуюся вдалеке черную точку. Прикинув положение относительно эсминца, он догадался, что это и есть обнаруженный транспорт. На эсминце, вероятно, тоже увидели появившийся на горизонте дым и прибавили скорость. Корма скрылась в повалившем из трубы черном потоке гари, и эсминец начал удаляться. Гнаться за ним Дмитрий Николаевич не стал, хотя реактор мог обеспечить еще значительный процент оборотов. Очевидно, что развязка уже была рядом, и наблюдать за ней следовало со стороны. Вдруг от эсминца оторвался белый шар дыма и, исчезая, растворился в потоке набегающего ветра. Через несколько секунд дым повторился. Он успел повториться еще несколько раз, прежде чем командир догадался, что появляется он из ствола вращающейся в носу башни. Приближаясь к транспорту, эсминец непрерывно вел огонь из носового орудия. Дмитрий Николаевич поочередно переводил глаз перископа то на приближающийся транспорт вдалеке, то на плюющийся белыми хлопками эсминец. Пока на обстреливаемом корабле никаких результатов стрельбы видно не было. По докладам акустиков, он даже прибавил ходу до девяти узлов и менял курс, петляя, смещаясь на север к берегам Ирландии. Взглянув на горизонт правее, командир заметил и третий корабль. Обозначив себя пока лишь столбом дыма, он шел наперерез пытающемуся убежать транспорту. Еще через пять минут стал понятен итог этого преследования. Обреченное судно начало замедлять ход. Над палубой потянулись вверх языки пламени, черный дым встал, как выросший из моря гигантский гриб. Теперь два эсминца, подойдя на убойную дистанцию и взяв транспорт в клещи, безжалостно добивали его из всех орудий, как волки, загнавшие в угол беспомощную овцу. Вдоль бортов появились сброшенные на волны шлюпки.

Командир обернулся, ища глазами спрятавшегося за спинами немца.

— Доктор, пусть он еще раз посмотрит. Хочу услышать комментарии.

Повиснув на тубусе и вращаясь всем телом с рефлексами профессионального подводника, Отто начал рассказывать, обращаясь к доктору:

— Второй эсминец тоже наш. Но кто именно — не вижу, далеко. Очевидно, на корабль, рискнувший идти в одиночку, их навел самолет-разведчик. Транспорт английский, типа «Эмпайр», водоизмещение семь тысяч тонн. Такому одних пушек мало, думаю, сейчас его добьют торпедой.

Замолчав на минуту, Отто внимательно что-то рассматривал, затем добавил:

— Вижу британские «харрикейны». Командир, вам бы лучше уйти на глубину. С воздуха вас легко заметят и обстреляют.

— Как ты интересно рассказываешь, — Дмитрий Николаевич отстранил в сторону немца. — Дай и я погляжу.

Теперь пушки на эсминцах молчали. Красными огоньками вспыхивали еле заметные стволы зениток. В небе действительно металось несколько темных точек. Вдруг над транспортом встал гигантский султан воды, смешанный с дымом и обломками корабля. Эхо далекого взрыва докатилось до лодки и отразилось легким толчком.

— Все! Спектакль окончен. Глубина сто метров! — скомандовал командир.

Он посмотрел на растерянную физиономию Сан Саныча и сказал:

— Вот так-то, замполит. Теперь думай, что народу скажешь.

— А почему я?

— А кто у нас инженер человеческих душ? А вот я страшно как хочу поговорить с одной очень умной головой. Мне кажется, я знаю, кому мы всем этим обязаны.

— Профессор! — догадавшись, злобно прошипел Сан Саныч. — Ох, как у меня чешутся кулаки с ним поговорить по душам!

— Не возражаю. Даже не против принять участие. Но сначала — вот именно что поговорить, — командир устало посмотрел на застывшие лица окружающих и добавил: — Ну что вы на меня смотрите? Разберемся, все всем расскажем. Сейчас займите свои места по боевому расписанию! Замполит, а ты задержись на минутку.

Дождавшись, когда они остались одни, командир спросил:

— Сан Саныч, что ты знаешь о войне?

Замполит задумался, силясь вспомнить хоть что-нибудь из фильмов и книжек. Затем начал неуверенно перечислять:

— Про Сталинград знаю, про блокаду питерскую слышал, про Штирлица видел. А! Вот еще! Я про войну на Севере занятие с матросами проводил.

— Негусто. То-то и оно, что мы войну только по фильмам и знаем. Да считаем, что если она и была, так только под Прохоровкой да под Москвой. А ведь она еще и в Атлантике была, в Средиземном море и Африке. Ты, Сан Саныч, среди экипажа порасспрашивай. Вдруг кто грамотный в истории войны найдется. Нам сейчас ох как уроки истории пригодились бы, любая информация Мы ведь ничего о своих людях толком не знаем. Только и можем, что карточки с выговорами заполнять. А то, что доктор на немецком говорит не хуже, чем на русском — этого никто не знал. Так что давай, Сан Саныч, окунись в историю и нас просветишь.

— Командир, мысль одна появилась! У нас ведь здоровенная подшивка газет «На страже Заполярья» есть. Там часто статьи про войну проскакивали.

— Вот-вот, займись. А мы пока с нашим ученым профессором обсудим, как нам обратно вернуться. Да поскорее, пока мы от кого-нибудь пробоину не схлопотали. Здесь, я смотрю, не слишком церемонятся ни те, ни другие.

Глава шестая

ВСЕСЛЫШАЩЕЕ УХО ГЕСТАПО

Служебный день штурмбаннфюрера СС Курта Гайслера начался с вызова к шефу — начальнику отдела «А» четвертого департамента Главного управления имперской безопасности, оберштурмбаннфюреру СС Фридриху Панцингеру. Патрон был не в духе и постоянно курил, набивая до краев хрустальную пепельницу.

— Курт, я виню не тебя одного! Есть доля и моей вины. Но, в конце концов, подотделом контрразведки ведаешь ты! Только что я имел очень неприятный разговор с бригадефюрером СС Генрихом Мюллером. Начальник гестапо весьма недоволен нашей работой, и он прав! Такие известия должны сообщать ему мы, а не он нам.

Курт Гайслер, стоя навытяжку перед дубовым столом шефа, лихорадочно перебирал в голове события последних дней, еще не совсем понимая, к чему клонит начальник.

— Представь ситуацию, Курт, что на совещании у фюрера моряки вдруг вывалят добытую ими информацию о неизвестном корабле противника, шныряющем под самым нашим носом. Обрати внимание — морская разведка, а не мы! Мне нетрудно вообразить реакцию рейхсфюрера СС Гиммлера. А ведь это наше управление называется — «Исследование и борьба с противником»!

— Оберштурмбаннфюрер, я не совсем понимаю… — решился возразить Гайслер.

— То-то и плохо, что слух о неизвестной американской подводной лодке для тебя новость. Впрочем, и для меня тоже. Я хочу, Курт, чтобы ты, не медля, занялся этим вопросом. По каким-то каналам к бригадефюреру СС Мюллеру просочилась информация, что адмирал Дениц ведет собственную игру, пытаясь разыграть карту с загадочной подлодкой. Если ему это удастся, то для абвера и гестапо это будет очень неприятной пилюлей и поставит их в весьма щекотливое положение в глазах фюрера. Сейчас же отправляйся в Брест и на месте разберись — где правда, а где слухи. Доклад адмиралу Деницу пришел оттуда. Наверняка что-то знает командующий первой флотилией Винтер. Но моряки на сотрудничество с тобой не пойдут. Так что действуй скрытно, но и не затягивай. Через два дня бригадефюрер СС Мюллер ждет от меня первый доклад. В общем, не мне тебя учить, Курт. С транспортом я помогу.

«Опять этот Брест! — размышлял Гайслер, шагая по длинному коридору рейхсканцелярии. — Почему те места, которые ему очень неприятны, притягивают его снова и снова?»

Свое первое серьезное назначение в гестапо он получил после оккупации Франции Германией, возглавив полицейский участок в Бресте. Но вместо того, чтобы с благодарностью, как водится, вспоминать место, откуда пошла в гору его карьера, Гайслеру хотелось бы вычеркнуть этот город из памяти как полный дурных напоминаний.

Штурмбаннфюрер СС Курт Гайслер спустился с длинной лестницы рейхсканцелярии и замер на последней ступеньке, дожидаясь, когда водитель подкатит автомобиль и распахнет перед ним дверь. Вечером этого дня он уже спускался по трапу транспортного Ю-52, приземлившегося на травяном аэродроме в окрестностях Бреста.

Добравшись к знакомому зданию полицейского управления, нового начальника шарфюрера СС Лотара Мольтке он застал еще на месте.

— Сколько у вас есть людей, Лотар? — сразу взял быка за рога Курт. — Меня не интересуют бродящие по улицам для запугивания французов патрули. Мне нужно знать, сколько у вас доверенных агентов среди моряков? Как вы ведете работу по выявлению неблагонадежных в рядах нашего флота? Так сколько, Лотар?

— Есть регулярно передающие нам информацию, но, к сожалению, их не так много, как хотелось бы. Есть изредка доносящие на соседа из-за обиды или жадности. Мы пытаемся внедрять своих людей в экипажи кораблей и лодок, хотя, как правило, их там быстро разоблачают. Но я постоянно работаю в этом направлении, господин штурмбаннфюрер! Нас не очень жалуют среди моряков. Работать все сложнее и сложнее, — пытался оправдываться Мольтке.

— Не краснейте, шарфюрер. Я прекрасно знаю, как непросто управляться с этими хамами в бескозырках. Я здесь не для того, чтобы проверять, как вы работаете. Сколько ваших агентов есть в окружении корветтен-капитана Вернера Винтера?

— Командующий пользуется уважением и сам подбирает себе окружение. А потому извините, но близких к нему агентов у меня нет. Я вам уже говорил, что из-за повсеместной безнаказанности на флоте прихватить моряков на каком-нибудь проступке практически невозможно. И запугать их нечем, сами знаете — жизнь у них короткая.

— Знаю, — недовольно проворчал Гайслер.

Штурмбаннфюрер СС Курт Гайслер знал, о чем говорил.

…Два года назад здесь, в Бресте, произошел с ним очень неприятный инцидент. Тогда, как и сейчас, моряки-подводники были герои! Не было газеты, которая взахлеб не рассказывала бы об их подвигах. На целые передовицы печатались таблицы с потопленным тоннажем и количеством кораблей, отправленных на дно. Фотографии командиров лодок мелькали везде, где только возможно. Цветы — при отправлении в поход, цветы — при встрече! Из окон борделей дни и ночи слышались песни, прославляющие подводников. Девушки толпами ожидали увольнений матросов на берег, мечтая закрутить роман с героем.

Курт, как начальник местного гестапо, снисходительно смотрел на их выходки. Но всему есть предел! И однажды его терпение лопнуло. Все началось после того, как любимчик флотилии Тедди Зурен, командир U-564, при входе в порт после длительного плавания, перегнувшись через поручни рубки, громко выкрикнул: «А что, нацисты все еще у власти?». Получив утвердительный ответ, Тедди внезапно дал полный назад, пятясь от причала, к великому изумлению встречающих. Курт отреагировал мгновенно. Вначале он хотел арестовать зарвавшегося Зурена. Но тут возникли проблемы.

Моряки были готовы с оружием в руках защищать командира. А поддержки у командования базы он тоже найти не смог. Тогда Курт начал писать доклады наверх во все инстанции. Он обрывал провода телефонов, с возмущением рассказывая своему начальству о выходках подводников. Даже добился аудиенции у всесильного шефа гестапо Генриха Мюллера. Вскоре он узнал итог собственных стараний. На одном из совещаний у фюрера группенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер поднял вопрос о моральном разложении в среде подводников и привел в пример поступок командира U-564. Но стоило ему закончить говорить, как тут же взял слово адмирал Карл Дениц. Не дав никому высказать собственное мнение, он решительно заявил:

— За то, что делают мои волки для Германии, я готов простить им все, даже если они устроят себе нужник в моем кабинете! Не судите их строго, господа! Они всего лишь выпускают пар.

Фюрер улыбнулся, и никто больше не посмел говорить на эту тему.

Но теперь наступили не лучшие времена для Курта Гайслера. Сначала матросы измазали дерьмом дверь его дома. Затем выбили стекла в его машине, вынудив Курта выходить только под охраной автоматчиков. А появиться на территории базы для него стало равносильно самоубийству. После того как в его кабинете зазвучали по телефону угрозы, не желавшее обострять отношения с моряками начальство перевело штурмбаннфюрера в Берлин, подыскав должность в рейхсканцелярии. С тех пор подводников он возненавидел.

— Не обязательно иметь агента в штабе, — стряхнув мрачные воспоминания, произнес Курт. — Завербуйте прислугу, садовника или кухарку, наконец! Что вообще известно об этом Винтере?

— Ничего особенного. Бывший командир подлодки, а потому ведет себя, как и другие, ему подобные. Жена, кажется, из каких-то баронесс. Есть дочь, чем-то больна неизлечимым. При ней всегда находится доктор.

— Вот! То, что нам нужно! Доктор! Наверняка — еврей. Возьмите в разработку. Запугайте, купите, но заставьте работать на нас.

Почувствовав охотничий азарт, Гайслер, потирая руки, возбужденно вскочил из-за стола. Времени мало, а потому действовать нужно быстро, но осторожно.

— Возьмите на прослушку телефоны Винтера.

— С внутренними телефонами проблем не будет, но у командующего есть закрытые линии связи с адмиралом Деницем и штабом флота.

— Нет, эти не трогайте. Опасно. Флотские связисты быстро разоблачат внедрение. Не оберешься потом криков.

Курт подошел к окну. Знакомый пейзаж. Вдалеке синеет море. От берега вверх тянутся холмы с зелеными виноградниками и прилепившимися белыми домиками.

— Взгляните, Лотар. В свое время вон там, наверху, я усаживал наблюдателя с биноклем и знал все, что творится внутри базы. Воспользуйтесь моим опытом. Но главное, что меня интересует, — это разговоры, слухи, намеки о необычной подводной лодке американцев. Подводники, они ведь молчат об этом. А в борделе, когда они превращаются в стадо перепившихся баранов, можно услышать много чего интересного. В каждой завалящей пивнухе должно быть ваше ухо. Возле каждого пьяного матроса должен находиться ваш человек, направляющий его хмельной лепет в нужное русло. Но главная цель — это командующий Вернер Винтер. Соберите мне о нем самую полную информацию. У вас есть его фотография?

— Да. Где-то была газетная вырезка.

— Вырезка из газеты?! Да вы с ума сошли! На каждого офицера этой базы у вас должно быть досье! Каждое неосторожное слово у вас должно быть на карандаше! Запомните, Лотар, я в свои молодые годы стал начальником контрразведки четвертого отдела только благодаря тому, что сплю в сутки всего четыре часа, а двадцать — работаю. Настройтесь и вы на бессонные ночи. Сначала мы должны знать все, что известно морякам. А затем мы обязаны их обойти при первой подвернувшейся возможности.

— Господин штурмбаннфюрер, потребуется время и средства.

— Средства будут, времени вам не обещаю. Потому что сам еще не знаю, чем мы располагаем.

— Полгода назад я отпустил потерявшего все документы старого венгра. Сейчас он работает в доме командующего, выполняя мелкие поручения фрау Винтер.

— Лотар! Вы начинаете мыслить! Лучшие агенты всегда получались из прислуги. К ним относятся как к мебели и даже при самых секретных разговорах не обращают внимания. Я думаю, мы с вами, шарфюрер, сработаемся. Если вы мне поможете, то и я в свою очередь обещаю замолвить за вас слово в Берлине.

Курт взглянул в лицо Мольтке, проверяя, как подействовало его обещание. Лотар залился лиловым румянцем, расплывшись в заискивающей улыбке.

«Это хорошо, — подумал Курт. — Наверняка тоже мечтает убраться из этой дыры. Теперь можно рассчитывать, что он будет выпрыгивать из штанов, чтобы только выслужиться передо мной. Хотя видно, что глуповат, но исполнителен. Если умело направлять, то от него действительно может быть какая-то польза».

— Вам ведь хочется вернуться в Германию? — спросил, проверяя себя, Курт.

— Да, господин штурмбаннфюрер! — с неподдельным энтузиазмом выкрикнул Мольтке. — Я ведь сам из Берлина! Если бы вы только знали, как мне надоели эти лягушатники!

— Знаю, Лотар, знаю.

— Помогите мне, господин штурмбаннфюрер! — дрогнувшим голосом произнес Мольтке. — И клянусь, я буду самым верным вашим помощником!

— Берлин прекрасный город. Из-за него стоит вывернуться наизнанку. Здесь вы рискуете быть подстреленным французскими партизанами или просидеть в этой дыре до пенсии, так и не сдвинувшись ни на шаг с места. А там у вас будут рост и перспектива. Сейчас у нас с вами общее дело, но от его результата ваше будущее зависит больше, чем мое.

Глава седьмая

ОХОТА НА ОХОТНИКОВ

Сан Саныч с удивлением смотрел на скопившуюся за несколько лет стопу газет. Он даже и представить не мог, что когда-то от них может быть хоть какой-то толк. Флотская газета «На страже Заполярья», среди всех слоев военных моряков именуемая не иначе как «На страже захолустья», оказалась вдруг бесценным кладом информации. Вооружившись ножницами, Сан Саныч вырезал статьи, где хоть как-то упоминалось о Второй мировой войне. И хотя большая часть газетной писанины взахлеб рассказывала о подвигах советских моряков в таком виде, что получалось, будто немцы, стоя в очереди, только и мечтали — когда же советский торпедный катер или лодка снизойдет до них и выпустит, наконец, по ним торпеду. Единственная польза от этих опусов заключалась в том, что можно было хотя бы узнать дату и сам факт события. Но встречались и серьезные исторические исследования. Чувствуя руку солидного историка, Сан Саныч с головой уходил в чтение повестей о растерзанных полярных конвоях, немецких подводных лодках, безнаказанно патрулировавших берега Баренцева моря, воздушных боях, щедро усыпавших своими жертвами весь Кольский полуостров. Увлекшись, он не замечал, как летело время. Наконец, вдоволь надышавшись газетной пылью и почувствовав, что уже ничего не соображает, Сан Саныч ощутил себя не меньше чем доцентом исторических наук и решил теперь проэкзаменовать экипаж на предмет знаний о войне. Общая картина не порадовала. Матросы с легкостью называли улицы гарнизона, но то, что они названы именами героев войны, для них стало откровением. А один из мичманов даже начал спорить, утверждая, что улица Видяева названа так потому, что с нее виден далекий полуостров Рыбачий, а о каком-то герое-подводнике он и слышать не слыхивал. Но даже в этой куче серости были исключения. Когда он поговорил с невысоким и тощеньким матросом по фамилии Рябинин, с оттопыренными ушами и нашивкой седьмой БЧ на груди, замполит почувствовал, что они объясняются на одном языке, но при этом Сан Санычу еще читать и читать умных книг, чтобы сравниться с ним по знаниям. Прихватив с собой папку с вырезками и исторически подкованного матроса, замполит двинулся на центральный пост к командиру.

— Не помешаем? — осторожно спросил он, увидев командира, беседующего с профессором.

— Что у тебя? — недовольно спросил Дмитрий Николаевич.

— Да вот, хотел похвастаться проделанной работой, — Сан Саныч бросил на стол пухлую папку с газетными вырезками. — Так сказать — накропал! Не знаю только, зачем это нам? А вот еще наш самородок — матрос Рябинин. Давай, расскажи командиру, что ты мне рассказывал.

Замполит вытолкнул скромного матроса, больше похожего на хрупкого подростка, только что перешедшего в старший класс школы.

— У меня дед воевал, — смущенно начал Рябинин.

— Да? — без особого энтузиазма спросил командир. — Где?

— Он был матросом на танкере «Азербайджан» и в конвое PQ-17 шел из Исландии в Россию.

— Вот как? И что?

— В танкер попала торпеда, но экипаж сумел заделать пробоину и дойти до Архангельска, — уже смелее продолжил Рябинин. — Мой дед погиб тогда при взрыве. У нас дома есть альбом с его фотографиями. Папа даже встречался с теми из экипажа, кто еще жив и помнит деда. Он мне много рассказывал об этом конвое. Тогда из тридцати четырех кораблей лишь десять смогли дойти в Россию.

— Ну что ж, Рябинин, правильные у тебя родители, и ты молодец, что деда не забываешь.

Дмитрий Николаевич повернулся к профессору, собираясь продолжить прерванный разговор.

— Ты погоди, командир! — вмешался замполит. — Ты послушай, что он о немецком флоте знает. Не молчи, Рябинин. Повтори, что ты мне о подводных лодках рассказывал. Давай, давай!

— Немецкие лодки были лучшими за всю войну. Никто из других стран не смог превзойти их по качеству.

— Да? — поднял брови Дмитрий Николаевич, удивленный таким непатриотичным заявлением.

— Да, товарищ командир. Лодки седьмой и девятой серии без последствий могли погружаться на глубину до двухсот пятидесяти метров, а иногда проваливались и до трехсот и оставались целы. А наши, да и английские, могли рассчитывать лишь на семьдесят метров.

— Как тебя зовут, Рябинин? — спросил командир.

— Александр.

— Ну что же, Саша. А об их вооружении что можешь рассказать?

— Соответствовало лодкам. В начале войны у торпед было много дефектов, но уже к сорок первому году с этим справились. Орудия калибром 88 и 105 миллиметров, благодаря отличной оптике, могли без промаха стрелять по кораблям на расстоянии до трех километров.

— Да, Саша, интересные вещи ты рассказываешь, и мы с тобой еще обязательно побеседуем. Если хорошо знаешь противника, то в бою это уже половина победы. Ты иди, а я еще тебя вызову.

Сан Саныч проводил Рябинина задумчивым взглядом и обратился к Дмитрию Николаевичу:

— Погоди, командир! С кем это ты воевать собрался?

— Всякое может случиться.

— А я все голову ломаю — зачем тебе все эти статейки о войне? Командир, это не наша война! Одно дело на учениях, за синих или за красных, и совсем другое, когда на голову настоящие бомбы посыпятся.

— Замполит, не изображай из себя овцу в волчьей шкуре. Здесь мы сила!

— Нет, командир. На любой лом найдется другой лом. А ты отвечаешь за сто жизней, и за мою в том числе.

— Успокойся, Сан Саныч. Хочешь не хочешь, но в стороне мы остаться не сможем. Ты еще не все знаешь. Расскажите, профессор.

— Товарищ командир прав. Как это ни невероятно, но я согласен с тем, что переброс во времени произошел в момент нахождения нашей лодки в возбужденном поле, сгенерированном разнесенными излучателями. Возможно, мы и смогли бы запустить обратный процесс, но для этого нужно специальное оборудование, а оно осталось в нашем времени.

— А как же те ящики?! Как же твой мальчик, профессор?! — давление ударило в голову Сан Санычу, и он прошипел: — Или казачок оказался засланным?

— Эти блоки — всего лишь десятая часть от всего комплекса, — ответил Михаил Иванович, виновато пожав плечами.

— Ах ты яйцеголовый старый маразматик! Ну, сейчас я тебе скорлупу помну!

Сжав кулаки, замполит бросился на профессора.

— Не блажи ты, как баба! — успел перехватить его командир. — Что случилось, то случилось. Теперь нужно думать — как выжить. Ты правильно сказал — за спиной у нас сотня жизней!

— Ах! Теперь мы уже выживаем! Еще минуту назад мы были силой, теперь мы уже выживаем. Быстро ты прозрел, командир. Так о какой войне ты говоришь?

— Об этой, Сан Саныч. Об этой. Раз уж так получилось, то было бы неправильно не помочь нашим.

— Кому «нашим»-то?

— Странный вопрос для замполита.

— Да очнитесь вы наконец! Все это было шестьдесят с лишним лет назад. Это все в прошлом. Все уже состоялось! И мы, кстати, победили. Так чего ж совать сюда свой нос, если и так все хорошо закончилось?

— Ты предлагаешь просто смотреть на это со стороны и ждать, когда все само рассосется?

— Командир, я тебя понимаю! Я психологию учил и знаю, что с тобой происходит. От всего этого у тебя идет кругом голова. Агрессия бьет через край. Потому у тебя и чешутся руки — повоевать. А нам сейчас важно спокойно все обдумать, отдышаться, осмотреться. Давай сейчас уйдем туда, где поспокойней, и все взвесим и обмозгуем. Где не будут сыпаться на голову бомбы. Можно к Африке, или еще куда подальше, где нет войны. Может, не все так и безнадежно. Нас ведь будут искать. Разберутся, что к чему, и вытащат назад, в свое время. Не могут же они вот так запросто выбросить сто человек?

— Могут. Сам знаешь, что мы для них стоим. Еще Жуков говорил: чего солдат жалеть, бабы еще нарожают. Так что думаю, по нам уже отпели панихиду с салютом и пламенными речами.

— Ладно, согласен. Кроме своих семей мы никому не нужны. Но лодка! Она-то потянет не меньше, чем на миллиард зеленых. Уж ее-то точно будут искать!

— Не уверен. Знаешь, как все произойдет? Наши верхи кинут клич любимым олигархам тряхнуть кошельками, те в свою очередь продинамят один год своих любовниц с Куршавелем, и вот тебе новая лодка. Хотя, может, и этого не будет: решат, что хватит того, что осталось. А война? Так она сейчас везде. В норе не отсидишься. И насчет агрессии ты не прав. Просто не хочу быть сторонним наблюдателем. Я еще с молодости предпочитал честно отгрести по физиономии, чем делать вид, что не вижу, как какие-нибудь ублюдки тащат в подъезд девчонку.

— Откуда вы только такие беретесь? — тяжело вздохнул замполит.

Он хотел сказать что-то еще, но вдруг ожил динамик внутрикорабельной связи и бодрый голос Максима Зайцева доложил:

— Впереди по курсу наблюдаем групповую цель. Идут на север вытянутой колонной. По шумам — транспорты. Есть еще посторонние шумы, но очень слабые. Не могу классифицировать.

Обрадовавшись возможности прекратить неприятный разговор, Дмитрий Николаевич скомандовал подъем на перископную глубину и прильнул к окулярам.

— Так… Кто у нас тут?

На горизонте едва различимой черной тучкой маячили дымы кораблей.

— Самое время пришпорить коней.

Он подмигнул главному механику и азартно добавил:

— Давай, Валентиныч, разомнем кости.

Подняв рубкой пенистый бурун, лодка метнулась вперед, как сорвавшийся с цепи пес. За кормой потянулся длинный след от соосных винтов, закручивающих воду в тугие узлы. Конвой они догнали быстро. Шесть груженных по самые борта судов под английскими флагами, чадя трубами и ворочая носами в противолодочном зигзаге, шли растянутым строем, семафоря друг другу прожекторами. Между ними метался маленький кораблик с квадратной башней орудия в носу. И, очевидно, волноваться ему было от чего. С его кормы скатились темные точки, и через несколько секунд в небо взлетели два белых столба докатившихся вибрацией далеких взрывов. Командир развернул перископ по кругу, но больше никого видно не было. Теперь охранявший конвой корабль перебежал на другую сторону и сбросил бомбы недалеко от транспортов.

Осматривая горизонт, Дмитрий Николаевич заметил, что далеко впереди из воды появился горбатый серый контур. Наведя резкость, он удивленно присвистнул. Оставляя за собой длинный белый след, параллельно с конвоем шла подводная лодка. На палубе появились фигурки снующих возле орудия людей.

— Самое время послушать специалиста, — Дмитрий Николаевич отстранился от перископа и добавил: — Давайте сюда нашего немца.

Отто смотрел долго. Выдавив тубусом вокруг глаз красные круги, он, не отрываясь, наконец начал говорить:

— Работает стая. Думаю, лодок пять-шесть. Конвой обречен. Корвет ничего не сможет изменить. Сейчас его отвлекает на себя всплывшая лодка. Вероятно, ей даже удастся его уничтожить. Сорокасемимиллиметровая пушка корвета — ничто в сравнении с орудием субмарины. Пока он будет с ней перестреливаться, другие спокойно займутся конвоем. Очень опрометчиво было со стороны англичан отправить корабли с таким слабым прикрытием. Хотя понятно, что это не от хорошей жизни — на всех эсминцев не хватает. И этот корвет, скорее всего, переделка из рыбацкого сейнера. Команда, наверное, тоже бывшие рыбаки. Поверьте мне, командир, у гуся перед рождеством больше шансов выжить, чем у этого конвоя — добраться до берегов Англии. Взгляните, как близко ложатся снаряды рядом с корветом, а он из-за дальности еще даже не может начать стрелять.

Дмитрий Николаевич перевел перископ на лодку. Немецкая субмарина на полном ходу, стараясь выдерживать безопасную дистанцию, вела огонь из орудия с десятисекундным интервалом. Перед рубкой то и дело вспыхивал желтый огонек залпа. Затем командир развернул окуляры в сторону корвета. Надрываясь из последних сил, маленький кораблик гнался за лодкой, пытаясь сократить расстояние. Его пушка в носу молчала. Зато вокруг него то слева, то справа поднимались водяные столбы от падающих снарядов. Без сомнения, немецкие артиллеристы пристрелялись и теперь взяли корвет в вилку, приближая разрывы все ближе к его бортам. Пожалуй, еще пять-шесть снарядов, и попадание неизбежно. А судя по размерам, одного из них для корабля вполне будет достаточно. Но, несмотря на опасность, корвет и не думал сворачивать с пути. Его скорость была чуть выше, чем у лодки, и он с отчаянием обреченного продолжал ее преследовать, шаг за шагом сокращая дистанцию.

— Безумству храбрых поем мы песню, — пробормотал Дмитрий Николаевич.

Замполита бы сюда, — подумал он, наблюдая за бесстрашными англичанами. — Пусть бы посмотрел, что, в отличие от рекламы одеколона, означает фраза: настоящий мужской характер!

Внезапно шедший последним в колонне тяжелогруженый сухогруз исчез за выросшим облаком дыма. Он попал в поле зрения перископа, и Дмитрий Николаевич с первой секунды видел его гибель. Вся палуба судна была заставлена бочками с чем-то горючим, теперь они разлетались как новогодний фейерверк. Несколько мгновений, и корабль от носа до кормы охватило взлетевшее в небо на сотню метров пламя. Следующая картинка вызвала у командира чувство ужаса, пробежавшее по спине электрическим током. По палубе метались живые факелы. Объятые огнем люди прыгали за борт, как разлетающиеся из костра искры. Дмитрию Николаевичу даже показалось, что он лицом чувствует всепожирающий жар, огненным шаром прокатившийся над водой. От страшного зрелища его оторвал взволнованный крик командира седьмой БЧ. Обычно флегматичный, голос Максима прозвучал в динамике испуганно и нервно:

— Центральный! Наблюдаю шумы торпеды! Пеленг не меняется, идет к нам! Товарищ командир, я ее выделил, посмотрите на экран.

Дмитрий Николаевич бросился от перископа к индикатору отображения боевой обстановки. Отмеченная красным ромбом, слева на траверзе двигалась белая точка — по линии, пересекающейся с их курсом. Рядом прыгали цифры определенных бортовой машиной параметров: курсовой угол — двести семьдесят, скорость — сорок два узла, расчетное время встречи — восемьдесят пять секунд.

Не раздумывая, командир выкрикнул команду рулевому на изменение курса на девяносто градусов. Существовала опасность, что торпеда самонаводящаяся, и он уже хотел дать команду на запуск имитатора подводной лодки, но точка на экране никак не отреагировала на их маневр, и Дмитрий Николаевич отложил микрофон в сторону.

— Мое терпение лопнуло! — хлопнул он со злостью по столу ладонью. — Ты наблюдаешь того, кто по нам отработал? — вызвал командир на связь Максима.

— Наблюдаю, товарищ командир!

— А захватить на сопровождение можешь?

— Уже взял.

Все же Дмитрий Николаевич прежде, чем решиться, еще немного подумал, посмотрел на пробежавшую перед ними точку торпеды, на удаляющийся маркер лодки противника, обвел взглядом лица моряков на центральном посту и с твердостью в голосе произнес, чтобы слышали все:

— Нельзя быть немножко беременным! Война так война!

Затем он вызвал на связь пост боевого применения и скомандовал:

— Первый торпедный аппарат перезарядить «Водопадом»!

Сейчас, пока автомат перезарядки заменит обычную торпеду на ракето-торпеду «Водопад», еще оставалось немного времени. Командир вновь перешел к перископу. Старт реактивной торпеды, сколько бы раз он его ни наблюдал, всегда вызывал чувство изумления и восхищения. Внезапно вырывающийся из-под воды снаряд размерами с телеграфный столб, с длинным факелом огня позади и жутким ревом едва ли оставит кого-нибудь равнодушным. Немецкая субмарина уже удалилась на расстояние больше двух миль и, наверное, чувствовала себя в полной безопасности.

— Данные введены, параметры в норме! — прозвучал доклад командира БЧ-3. — Торпеда готова!

— Торпедой — пли! — без тени сомнения скомандовал Дмитрий Николаевич.

Море всколыхнулось. На поверхность вырвались белые шары дыма и, разбегаясь в стороны, превратились в гигантский бутон, напоминающий хризантему. Из центра цветка, будто одуревший от нектара шмель, вырвалась и, оставляя за собой огненный след, понеслась над водой темная сигара. За несколько секунд она преодолела расстояние до немецкой субмарины, огненный хвост отделился и, вращаясь, скрылся в волнах, оставив на поверхности клубы пара. Торпеда, уже без ракетного ускорителя, спускалась на парашюте на голову ничего не подозревавшей подводной лодке. Зеленый остроносый цилиндр нырнул, оставив на воде отделившийся красный шелковый круг, взвыли ожившие винты, и торпеда рванулась в поисках жертвы.

Через минуту взволнованный голос Максима доложил:

— Наблюдали взрыв, цель исчезла.

— Вот и все, — развел руками командир. — Как отобрать чупа-чупс у младенца.

Развернув перископ на конвой, он посмотрел, что произошло за время, пока они возились с немецкой лодкой. Торпедированный транспорт уже лежал на боку, разливая вокруг себя горящее топливо. Идущее впереди судно остановилось, и теперь, спустив шлюпки, экипаж пытался спасти редких счастливчиков, оставшихся в живых в бушующем пламени.

Смело, — подумал Дмитрий Николаевич. — Застопоривший ход корабль — это идеальная цель, по которой промахнуться невозможно.

Он глянул в сторону увлеченного погоней корвета. Отважный кораблик все еще был цел. Он все так же бежал, не сбавляя скорости, но теперь по нему никто не стрелял. Командир развернулся в сторону лодки и еще успел заметить исчезающую под водой рубку. У него мелькнула мысль, что они тому причина. Волчья стая почувствовала рядом льва и теперь шарахнулась в кусты, опасаясь оказаться на пути царя зверей.

Понаблюдав еще с полчаса за конвоем и удостоверившись, что теперь ему ничего не грозит, «Дмитрий Новгородский», приняв балласт, нырнул на глубину, чтобы в спокойной обстановке подвести итоги первого боевого дня.

— А ведь мы чуть не попались, — назидательно поднял вверх палец командир. — А почему? А потому, что толком не знаем своего противника. Ревели винтами, как корова на лугу, а немцы тоже неплохо слушать умеют. И ведь как точно торпеду выпустили! Считай, с двух километров, а не увернись — аккурат между глаз бы получили. Так что мы сейчас соберем все что можно по немецким кораблям и лодкам и сделаем памятки. И чтобы у всех как от зубов отскакивало! Хоть днем, хоть ночью! Сам проверять буду. Попробуем что-нибудь из нашего немца выжать. Но сначала, чтобы он мне не навешал на уши чего не надо, я хочу поговорить с матросом Рябининым.

Саша Рябинин появился перед командиром, потупив взгляд и стараясь все время держаться левым боком. Нижняя губа распухла и почернела от запекшейся крови. Командир с удивлением следил за его неуклюжим верчением, а затем его осенила догадка.

— Кто!? — заревел он, как взбесившийся саблезубый тигр.

Вылетев из своего кресла, Дмитрий Николаевич рывком развернул Рябинина к себе правой стороной. Под правым глазом матроса тянулась длинная ссадина, плавно переходящая в лиловый синяк. Ухо раздулось и светилось всеми оттенками красного цвета.

— Я спрашиваю — кто!?

Командир задрал на матросе тельняшку и, увидев на теле свежие синяки, злобно захрипел:

— Кто?

Но Рябинин, шмыгая носом, упорно молчал.

— Ты сам, командир, виноват, — подал голос появившийся Сан Саныч. — Ты его приблизил, по имени называл. А в кубрике такое не прощают. Он матрос молодой, и, по их понятиям, он — без вины виноватый. Ну, а уж если вина найдется…

Дмитрий Николаевич прочитал на куртке Рябинина номер боевой части и, схватив «банан», свирепо выдохнул:

— Личному составу БЧ-7 срочное построение в центральном посту! Прибывшего последним я сам раздеру на лоскуты!

В глубине лодки послышался нарастающий топот несущихся со всех ног матросов.

— Замполит, кто у акустиков верховодит?

— Да кто… Пахомов там погоду творит.

Из люка в центральный пост начали вылетать полуодетые матросы и, недоуменно переглядываясь, выстраиваться в полукруг, прижимаясь к стенкам переборок.

Дмитрий Николаевич оглядел их тяжелым взглядом и, набрав полную грудь воздуха, ледяным голосом произнес:

— Какому неандертальцу еще не понятно, что мы на войне? Кому еще рассказать, что сегодня мы чуть не получили в борт торпеду? Пусть выйдет вперед тот бабуин, который еще не понял, что происходит вокруг и где мы сейчас находимся. Нет таких? А я так думаю, что есть! Правильно, Пахомов?

— А я что?! — встрепенулся Славик Пахомов, пряча за спину сбитые кулаки. — Я все понимаю.

— Да нечем тебе понимать! Ты своими мозгами микроба способен только запомнить, какого размера трусы у Леди Гаги, а он, — командир указал на Рябинина, — своей головой, возможно, спасет тебе жизнь. Да ты должен с него пыль сдувать! На камбузе с ложечки кормить! В общем, так! Если еще кто-нибудь выкинет подобный номер, я лично затолкаю его в торпедный аппарат и без сожаления выплюну за борт!

Побледнев, Славик дернул стоящего рядом друга и, кивнув на Рябинина, шепотом спросил:

— Как его зовут?

— Кажется, Саня.

Дождавшись, когда командир выдохнется и разрешит разойтись, Слава протиснулся к Рябинину и шепнул на ухо:

— Ты это, Санек… Близко к сердцу не бери. Я ведь так, для профилактики. Смело иди в кубрик, больше тебя никто не тронет, а если тронет, я сам с него пыль сдую.

Дмитрий Николаевич еще долго сидел с угрюмым видом и молчал.

— Командир! Ну ты можешь… Даже меня пробрало. Я чуть было уже про памперс не вспомнил, — сказал, улыбаясь, Сан Саныч.

Дмитрий Николаевич мрачно взглянул на лысую голову замполита и процедил сквозь зубы:

— Это должен был говорить ты, а не я. Шел бы ты куда подальше, а то не успеешь памперс надеть.

Максим Зайцев услышал глухой стук и невнятные всхлипывания за шторой гидроакустического поста. Звуки резко отличались от привычного жужжания и гудения блоков, и удивленный Максим, неслышно подкравшись, заглянул за перегородку. Рафик Акопян лежал, навалившись грудью на светившийся перед ним экран, и, завывая, размазывал по лицу гремучую смесь из слюней, слез и крови. Когда в его всхлипах появились истеричные нотки, он схватился руками за квадратный стальной блок и начал биться в него уже расквашенным и окровавленным лбом.

— Эй, ты чего? — тронул его за плечо опешивший Максим.

— Тащ!.. — увидев Зайцева, Акопян схватил его за руки. — Замполит сказал, что мы больше никогда не увидим дом! А у меня мама, папа, братья, сестры! Мне ишака на десять лет подарили! Они все меня ждут! Мне надо домо-о-ой!..

«Ну, Сан Саныч, — подумал Максим. — Вот так успокоил народ! Психолог хренов!»

Рафик отпустил его руки и опять бросился бодать стальной блок.

— Да успокойся ты! — Максим отдернул его за плечо. — Ты не слушай! Это у нас замполит так шутит. Вернемся мы домой, вот увидишь! Дождется тебя твой ишак. И папа с мамой дождутся!

— Правда? — Рафик, расплывшись в жалкой улыбке, с надеждой посмотрел на Максима. — Шутит?

— Конечно, шутит. Ты иди в кубрик, я тебя раньше с вахты сменяю. Пахомову скажи: пусть заменит. И дурного в голову не бери, мы обязательно вернемся. Командир, сам знаешь, какой у нас умный. Что-нибудь придумает.

— Конечно, придумает! — радостно согласился Рафик.

— Ну так иди, отдохни…

«Кто бы меня так успокоил, — мрачно подумал Максим. — У меня хоть и нет ишака, но домой жуть как вернуться хочется. А может, и вправду что-нибудь придумаем? Ведь не дураки же?»

Он грустно вздохнул, провожая взглядом спину радостного Акопяна.

Глава восьмая

СИНДРОМ ЗАЩИТНИКА

Корветтен-капитан Вернер Винтер разложил по времени радиограммы от командиров подводных лодок и попытался представить общую картину. Обычно скупые, краткие строки информации сейчас пестрили взволнованными описаниями. Шифрованные донесения не умещались на лист, хотя прежде им достаточно было двух предложений. Доклады с четырех лодок перекликались, описывая одни и те же события с разных точек наблюдения. Несмотря на фантастичность сообщений, в их объективности корветтен-капитан не сомневался. Но как все это преподнести адмиралу Деницу? Вернер Винтер, поморщившись, потянулся за трубкой. Его должность командующего флотилией подразумевает серьезный и взвешенный подход к делу, а не детские фантазии. Потому, когда на другом конце провода прозвучал голос адмирала, Винтер начал очень осторожно:

— Господин адмирал, появилась некоторая информация по американскому призраку.

— Вот как? Очень интересно, продолжайте.

«Сейчас будет еще интересней», — подумал корветтен-капитан, все еще не решив, с чего начать.

— Призрак уничтожил U-203.

— Что с Рольфом?

— Капитан-лейтенант Рольф Мотцельбург погиб вместе с экипажем.

Адмирал вздохнул:

— Я только собирался представить его к дубовым листьям к рыцарскому кресту. Давайте, Вернер, обо всем по порядку.

— Да, господин адмирал. Накануне в квадрате BF-15 был обнаружен небольшой конвой. Это у входа в пролив Святого Георга.

— Не отвлекайтесь, Вернер. Я знаю, где это.

— Конвой оказался практически без охранения, и я отправил туда группу, ожидавшую выхода обратно в Америку конвоя ХН-83. Очевидно, англичане понадеялись на близость собственных берегов и отправили корабли без сопровождения. Погода была хорошая, и лодки быстро вышли на цель. Им никто не мешал, и командиры уже посчитали, что все произойдет, как на полигоне при стрельбе по мишеням. Акустик U-564 первым услышал приближающиеся шумы призрака. Шумы были отчетливые, и вскоре их слышали уже на всех лодках. Штурманы пытались определить скорость призрака по изменению пеленгов, и у всех получился результат выше двадцати узлов.

— Погодите, Вернер. Призрак был в подводном положении?

— Да, господин адмирал.

— И вы хотите сказать, что под водой он развил скорость более двадцати узлов?

— Об этом говорят доклады командиров.

— Как погибла U-203?

— Рольф находился в самом выгодном из всех положении относительно призрака и решился на атаку. Он выпустил торпеду с дальней дистанции, и американцы легко увернулись. Затем атаковали они.

Винтер прокашлялся, не решаясь произнести следующую фразу.

— Господин адмирал, командиры оставшихся четырех лодок утверждают, что лодка Рольфа была уничтожена летающей торпедой.

— Извините, Вернер, не расслышал. Повторите.

— Я не оговорился, господин адмирал, командиры видели, как из-под воды вылетела торпеда и, пролетев по воздуху на высоте около ста пятидесяти метров, упала в район лодки Рольфа. Через минуту все наблюдали и слышали взрыв.

Адмирал Дениц долго молчал, и корветтен-капитан уже было решил, что на линии произошел обрыв. Но трубка вновь ожила:

— Вы понимаете, что это значит?

— Нас здорово обошли, господин адмирал.

— Насколько мне известно, у наших ученых подобных проектов нет даже на бумаге. Если американцы создадут хотя бы небольшую флотилию таких лодок — мы проиграем войну. Этот призрак нам нужен как воздух. В любом виде. Любая достоверная информация для нас не имеет цены. Вернер, какие у вас есть соображения?

— Господин адмирал, командир U-653 Герхард Фейлер наблюдал перископ призрака. Они разошлись друг с другом всего в четверти мили. Это значит, что для прицеливания американцы пользуются теми же принципами, что и мы. А потому уязвимы для авиации. Основной упор я хочу сделать на самолеты. И еще… Я проанализировал обстановку за текущие сутки в этом районе. Там прошло немало кораблей, и наших в том числе. Но призрак никак не проявил себя. Но стоило U-564 торпедировать английский сухогруз, как он тут же вмешался. Его поведение я охарактеризовал бы как некий синдром защитника. Можно попытаться сыграть на этом и устроить ловушку с подставным кораблем. Призрак издает шумы, хотя слышали его лишь тогда, когда он шел на высокой скорости. Как только он уменьшил ход, то будто исчез. Мои командиры предпочли не связываться с ним после того, как наблюдали, что произошло с Рольфом. Пассивным прослушиванием шумов его вряд ли удастся взять. Нужно попытаться использовать для обнаружения активную акустику эсминцев. Но выманить я его хочу на ложную жертву. И еще мне понадобится не меньше авиационной эскадрильи.

— Вы все получите. Даже больше. Я снимаю с вас все задачи на ближайший период и распределю их между флотилиями в Лорьяне и Сен-Назере, чтобы вы могли сконцентрироваться только на этом призраке. И еще раз напоминаю — до нужного часа для всех эта информация секретна. Мы не имеем права ничего докладывать, пока сами не разберемся во всем этом. Вы меня понимаете, Вернер?

— Так точно, господин адмирал.

— А насчет помощи не сомневайтесь. Я все вам предоставлю. По любой, даже кажущейся несущественной информации по призраку я требую немедленный доклад. В любое время суток.

— Я вас понял, господин адмирал.

Трубка скрипнула и загудела прервавшимся соединением. Винтер собрал в стопку донесения командиров и подошел к карте Северной Атлантики.

Синее поле южнее Ирландии было сплошь покрыто красными значками и стрелками. Где-то здесь, на глубине, прячется его головная боль и влекущая тайна. Корветтен-капитан отдернул тяжелую штору светомаскировки и окинул взглядом открывшуюся панораму базы. У берега, прижавшись к пирсам, рядами стояли лодки. Дальше на рейде, опустив якоря, застыли эсминцы, корабли обеспечения, буксиры. Кого назначить подставной уткой? Судно должно быть похожим на американский транспорт. Обязательно американский! Из чувства патриотизма призрак легче клюнет на такую приманку. Не маленьким, но и не большим. С хорошей скоростью хода и маневренным. Сам собой взгляд остановился на переделанном из пассажирского парохода корабле снабжения подводных лодок в море «Визбург». Белые борта не вызовут подозрения, а два орудия, на корме и в носу, легко замаскировать под контейнеры.

Под окном показался доктор Исаак Линдеман. Поздоровавшись с часовым на воротах, он направился к входной двери усадьбы.

— Вилли! — позвал адъютанта Вернер Винтер. — Пригласите доктора Линдемана ко мне в кабинет.

Лечащий Габи доктор Линдеман имел право приходить в дом командующего флотилией в любое время, не требуя на это разрешения. По первой просьбе корветтен-капитан предоставлял ему свой автомобиль с шофером. Часовые уважительно здоровались с ним, несмотря на ярко выраженную еврейскую внешность. Стоило доктору в этом доме задумчиво поднять вверх палец, и все готовы были слушать, что он хочет сказать, и торопились выполнить просьбу.

Недовольной гримасой отреагировав на предложение адъютанта пройти в кабинет командующего, доктор свернул с тропинки, ведущей к комнатам Габи, и пошел следом за Вилли.

— Я хотел бы поговорить с вами о дочери, — начал Вернер Винтер, указывая доктору на кресло.

— Я весь внимание, господин корветтен-капитан, — широко улыбнулся доктор Линдеман.

— К сожалению, служба отбирает все мое время и его практически не остается на общение с дочерью. Но даже этого времени мне хватило, чтобы заметить, что у Габи стал более нездоровый вид, чем ранее.

Почувствовав укор в свой адрес, доктор Линдеман нахмурился и с достоинством ответил:

— Господин корветтен-капитан, я знаю, сколь многим вам обязан. Благодаря вашему покровительству, ко мне и моей семье власти в городе относятся вполне терпимо. Мне даже разрешили продолжать лечебную практику. А моей жене разрешают и дальше держать собственный магазин! Я безмерно благодарен вам за заботу!

— Я сейчас не об этом.

— Да-да, господин командующий, я понимаю. Ваша дочь чувствует себя вполне неплохо. Я бы даже сказал, что в ее здоровье наметился некий сдвиг в сторону стабильности. Мне удалось более точно выявить очаг болезни в ее легких, и теперь это поможет правильному наблюдению.

— Доктор! Я не фрау Винтер, и потому мне вы должны говорить все, не скрывая. Несмотря на рекомендованный вами морской воздух и южное солнце, Габи тает на глазах. Еще два месяца назад у нее были совершенно нормальные щеки, а теперь они впалые и горят нездоровым румянцем.

— Солнце и воздух, к сожалению, способны лишь слегка задержать течение болезни. Я делаю все, что могу. Поверьте, господин корветтен-капитан, прекрасное питание, достойный уход и внимание делают свое дело. Других туберкулез губит значительно быстрее…

Доктор Линдеман осекся, поняв, что сказал лишнее. Такие признания врачи не должны делать даже у постели едва живого больного.

Вернер Винтер замер у окна с застывшим взглядом на синий горизонт моря.

— Я хотел сказать, господин командующий, что мы будем бороться и еще, к счастью, не все так плохо, — принялся оправдываться доктор.

— Сколько? — ледяным голосом спросил корветтен-капитан.

— Я вас понимаю, но и вы меня поймите. Я не могу вынести приговор вашему ребенку. Вы прежде всего отец, и сейчас мы говорим о вашей единственной дочери…

— Вы уже его вынесли. Так сколько, доктор?

— Ну что ж, — ерзая в кресле, решился доктор Линдеман. — Накануне я брал у Габи на анализ микрофлору ее кашля. И теперь с уверенностью могу сказать, что из легкой стадии болезнь вашей дочери переросла в среднюю. Наблюдения под микроскопом дают самый точный ответ, и ошибиться здесь невозможно. Мне очень жаль, господин командующий, но такова правда.

— Доктор, я жду.

— При хороших условиях, не давая болезни развиваться с ураганной скоростью, я думаю, мы сможем выиграть еще один год. Хотя все зависит от многочисленных факторов. Возможно, даже удастся продержаться полтора года, но не исключено, что болезнь начнет прогрессировать, и тогда у вашей дочери останется не более полугода.

— Спасибо, доктор, — произнес Винтер дрогнувшим голосом. — Я вас больше не задерживаю. Вы ведь шли к моей дочери?

— Да-да! — смущенно вскочил доктор Линдеман. — Я вас искренне понимаю. Но туберкулез такой недуг, что не выбирает, кого отобрать у нас — детей или родителей. Иногда мне кажется, что чем сильнее мы любим своих родных, тем более он безжалостен. И вот ведь что удивительно: казалось бы, в той среде, где этой болезни не должно быть места, чахотка бушует сильнее всего. Обеспеченные люди почему-то больше других страдают от этого недуга! Вы знаете, что среди цыган не зарегистрировано ни одного случая туберкулеза?

— Идите, доктор. Мне необходимо побыть одному.

Вернер Винтер рванул ворот, чувствуя, как тяжело стало ему дышать. Свет за окном потемнел, будто от начавшегося солнечного затмения. Как бывалый подводник, захвативший еще первую мировую войну, он видел много в жизни страшного и непоправимого, но не мог представить, что может быть страшнее, чем пережить собственного ребенка.

На террасе неподвижно стояла Габи и смотрела на голубое море — она все понимает и все знает, догадался корветтен-капитан. И от этого ему стало совсем уже нестерпимо больно.

Глава девятая

ЯМА ДЛЯ ЛЬВА

Из жестяной банки приятно пахло канифолью. От разогретого жала паяльника под потолок поднималась тонкая струйка дыма. Максим посмотрел на настенный хронометр — почти девятнадцать по местному.

«Сейчас наверху, наверное, восхитительный закат», — он уныло вздохнул и уткнулся в разложенную на столе радиосхему. Пост акустиков находился на второй палубе, прямо под центральным постом, и, чтобы не бегать каждый раз в каюту аж на третью палубу в кормовой отсек, Максим перетащил свое хозяйство на пост и теперь с упоением наслаждался работой, которая по совместительству являлась его хобби. И чего здесь больше — это еще был вопрос. Где-то он слышал, что если любимое занятие совпадает с работой, то это и есть формула счастья. Разобрав на платы и разложив на столе перегоревший блок, Максим готовился с головой уйти в увлекательное дело. Но неожиданно к нему за ширму заглянул матрос Акопян.

— Тащ… Я там это… Никто не видит, а я взял, — смущенно улыбаясь, начал объясняться Рафик. — Всплески слабые, но я видел, как вы их выделяете, и тоже так сделал.

Максим тоскливо взглянул на приготовленную к ремонту плату и, отложив паяльник, пошел за распираемым от гордости Рафиком.

На экране гидроакустической обстановки в самом деле что-то было. На пределе досягаемости появлялись и исчезали слабые всплески звука. Редкие, с частотой повторения не меньше минуты, они терялись на фоне общих помех. И чтобы их обнаружить, действительно нужно было пристальное внимание и желание увидеть то, что другим простительно и не приметить.

Всему, что связано с его работой, Максим учился быстро. И теперь, глядя на характерные отметки, понял, что нечто подобное он уже видел. Подобные короткие всплески давали взрывы. Не те, которые передают глубинные бомбы или торпеды, а те, которые сравнительно недалеко разбегаются эхом под водой, — разрывы артиллерийских снарядов, лопающихся на поверхности.

— Зачет тебе, Акопян, — вращая ручки настройки, произнес Максим. — Молодец.

Рафик зарделся, как невеста на смотринах, но капитан-лейтенант уже весь ушел в работу.

Получив доклад, флегматично почивающий центральный пост начинал оживать. Единожды решившись, командир теперь, казалось, сам искал приключений на свою пятую точку. И под стать ему, другие тоже начинали чувствовать себя викингами на ладье. Потому доклад Максима упал на благодатную почву. Придавив в развороте перегрузкой экипаж к борту, лодка помчалась по пеленгу взрывов. Наученный первым боевым опытом, Дмитрий Николаевич теперь решил подкрадываться к цели на глубине не меньше ста метров. Источник звука приближался и скоро уже был слышен без чуткого уха гидроакустического комплекса. С методичной регулярностью сквозь корпус доносились слабые удары молотка, постепенно перерастающие в уханье гигантской кувалды. А затем на экране появились и участники акустического концерта. Грузовое судно, издающее слабые шумы, смещалось на юг, а вокруг него на расстоянии не меньше мили по кругу носились на полных оборотах два боевых корабля. Выставив над водой глаз перископа, командир увидел ровную гладь притихшего в штиль моря и совсем рядом — белые борта выбрасывающего в небо мощный столб белого дыма парохода. Звездные флаги, как напоказ, раскачивались на нескольких мачтах.

«Прихватили тебя здорово, — подумал Дмитрий Николаевич, различив вдалеке силуэты двух немецких эсминцев. — Далековато ты забрался от родной Америки, чтобы так нелепо влипнуть».

То слева, то справа взлетали фонтаны от падающих снарядов. Стреляли эсминцы неважно, и командир даже удивился, как это при такой стрельбе они умудрились поджечь американца. Хотя огня и не было видно, но дым стоял мощным столбом, видимым над горизонтом на многие километры. Вызывать для консультации немца он не стал. И так все было понятно. Как и в прошлый раз, разведчик навел эсминцы на потерявший осторожность транспорт, и теперь американец расплачивался за собственную беспечность. Уже не сомневаясь в своих дальнейших действиях, Дмитрий Николаевич теперь раздумывал над тем, чем лучше достать эсминцы. Ракето-торпеды следовало все-таки поберечь, их в комплекте считанные единицы. А воспользоваться обычной электрической торпедой мешало транспортное судно. Без сомнений, головка самонаведения захватит эсминец и найдет его и среди десятка других целей, но наставления по применению торпед требовали, чтобы на пути следования не было других кораблей. Решив, что все же лучше соблюдать осторожность, командир решил обойти транспорт стороной и уже тогда заняться атакой эсминцев. Тем более что американец пока что выглядел очень даже целым. Шлюпки на воду не летели, огня и опасного крена тоже видно не было. Если бы не столб дыма, так и вовсе возникало впечатление, будто судно только что спрыгнуло со стапелей. Вечернее солнце отражалось в белых бортах, как в зеркале, подчеркивая свежесть лаковой краски. Дмитрий Николаевич с удивлением отметил, что на этот раз у него совершенно не возникает волнение от предстоящего поступка.

«Как быстро к этому привыкаешь, — подумал он. — И уже не появляется мысль, что на том конце пути торпеды — живые люди».

Не обращая внимания на сместившийся в сторону американский транспорт, он теперь смотрел на дымящие вдалеке эсминцы. И тут боковое зрение отметило, что на судне произошли перемены. Находящееся не далее чем в пятистах метрах, оно было как на ладони. Приближенные оптикой, были видны открытые иллюминаторы вдоль борта и горящие фонари на мачтах. Привлекло внимание то, что на палубе появился прежде невидимый экипаж. И экипаж немалый. Гораздо больше, чем обычно бывает на кораблях такого класса. Ничего не понимая, командир смотрел, как скатили за борт дымящие бочки, затем, сбросив брезент, на палубе возникли две пушки. Матросы суетились, вытаскивая из трюма снаряды. Внезапно корабль набрав скорость, поднял форштевнем метровые волны. Удивление сменилось потрясением, когда матросы направили орудия на выглядывающий из воды перископ.

— Они что, с ума посходили? — пробормотал Дмитрий Николаевич.

Затем его осенило: американцы заметили след и приняли их за немецкую субмарину!

Неожиданно повели себя и эсминцы. Не обращая теперь внимания на американца, они на полной скорости рванули в направлении подводной лодки. Командир еще раз развернул перископ в сторону транспорта, и у него вдруг появилась догадка. Но не успел он обобщить все факты, чтобы можно было построить какую-то гипотезу, как перед носом лодки, окатив оптику валом воды, неожиданно встали мощные фонтаны взрывов. В поле зрения попала промелькнувшая тень самолета. Дмитрий Николаевич поднял глаз перископа вверх и почувствовал, как на голове у него зашевелились волосы. Полого пикируя, заходил в атаку второй самолет, а выше темнело еще с десяток силуэтов, ожидая своей очереди.

— Вниз! Давай погружение! — он бросился к рулевому и сам двинул рукоятки управления рулями до упора вперед.

Пол под ногами провалился. Еще не догадавшись, что происходит, ошеломленный экипаж завис, хватаясь за столы и подлокотники кресел. Вслед за этим над головой громыхнули, слившись в один, несколько взрывов. Лодка содрогнулась и, заваливаясь на борт, камнем пошла на глубину. Прогремело еще несколько взрывов, потом еще и еще. Постепенно они сместились в сторону и теперь лишь отдавались слабыми ударами по корпусу. Вывести лодку в горизонт удалось только тогда, когда указатель глубиномера проскочил двухсотметровую отметку.

— Доигрались! — влетел на центральный пост бледный и покрывшийся красными пятнами замполит. — Доигрались, мать вашу!

Не обращая на него внимания, командир дотянулся до микрофона и, тяжело выдохнув, проговорил:

— В отсеках доложить о повреждениях.

К его удивлению, серьезных повреждений нигде не было. Больше всего он боялся, что трюмные доложат о поступлении воды, но и они молчали.

Дмитрий Николаевич вызвал на центральный пост главного механика.

— Валентиныч, сам удостоверься, что везде порядок.

— Прочный корпус цел. В этом я, командир, уверен. А вот внешний, думаю, пострадал. Пойду осмотрю реактор. Только бы он не начал фонить или охлаждение не протекло.

— А я предупреждал! — злобно прошипел Сан Саныч. — Но кто-то в детстве в зарницу не наигрался. О! — он поднял вверх палец. — А это сейчас добавка будет.

Проникая внутрь лодки, послышались протяжные звуки акустических посылок эсминцев. Прощупывая глубину импульсами, они искали отраженный сигнал от лодки. Ходили эсминцы совсем рядом, и, если сейчас получится заход поудачнее, то их старания вознаградятся отметкой на радаре поиска.

А уж тогда на глубинные бомбы они не поскупятся. Дмитрий Николаевич прекрасно это понимал. Чесались руки подвсплыть и отправить одному и второму по самонаводящейся торпеде, но беспокоило то, что трубы торпедных аппаратов могут быть повреждены, и тогда это было бы самоубийство. А потому «Дмитрий Новгородский» бесшумным ходом ушел в сторону, подальше от мечущихся на поверхности эсминцев.

Переведя дух, начали внимательнее осматривать последствия бомбежки. Корпус достойно выдержал испытание, а вот электроника — нет. Также опять вышла из строя антенна локатора, частично оглохли приемники гидроакустики, горел отказ радиопеленгатора «Завеса».

— С крещением, — попытался пошутить командир.

Но никто даже не улыбнулся. А Сан Саныч, пробурчав под нос что-то вроде «перекрестил бы я тебя», исчез на трапе на вторую палубу.

Вскоре прибыл механик.

— Командир, в четвертом реакторном отсеке норма, в пятом турбинном тоже. Всплыть бы, конечно, не помешало, снаружи осмотреться.

— Валентиныч, куда всплыть? Немцы над головой.

— Да я понимаю. Может, имитатор выпустим? Пусть погоняются.

— Зачем? И так оторвались.

— Долго они нас искать, я думаю, не будут. Скоро наступит ночь, тогда и всплывем.

— Да, — согласился Дмитрий Николаевич, потому что не слушать механика — это всегда себе дороже. И нет таких командиров лодок, для которых желание своего механика не было бы законом. — Ночи здесь темные. Выждем еще часов пять и поднимемся.

Постепенно бьющие в голову, будто зубная боль, сигналы эсминцев сместились на север и вскоре совсем затихли. А шумы транспорта они потеряли сразу, как только ушли на глубину. И теперь наполовину оглохшая аппаратура акустиков могла слышать лишь взрывы глубинных бомб, сбрасываемых вдали эсминцами скорее для самоуспокоения.

Наконец вверху все стихло. Дождавшись, когда хронометр покажет полночь, Дмитрий Николаевич распорядился на всплытие.

По внутрикорабельной трансляции прогремела команда:

— Внимание! Авральные работы! Всем свободным от вахты прибыть на внешнюю палубу!

Выбравшись на мостик рубки, Дмитрий Николаевич заметил рядом профессора.

— Михаил Иванович, эта команда вас не касалась.

— Нет, нет! Товарищ командир, я сознаю, что мы оказались в этом положении по моей вине. Прошу вас, не смотрите на меня, как на бесполезного дармоеда! Я хорошо знаю проект вашей лодки. А в разработке некоторого оборудования я даже принимал участие!

— Хорошо, — согласился командир. — Посмотрите сами, где можете быть полезны. Только жилет наденьте. На верхней палубе без него нельзя.

Тучи скрывали луну и звезды, и потому всюду был непроглядный мрак. Старший помощник построил на палубе свободный экипаж и, разбивая на группы, направлял осматривать лодку. Прикрыв рукой фонарик, командир сам произвел осмотр повреждений. Толстое резиновое покрытие корпуса, предназначенное для уменьшения шума лодки, местами было сорвано, местами болталось надорванными лоскутами. Торчавшая из воды в корме капля обтекателя гидроакустического комплекса была во вмятинах и с трещиной вдоль корпуса.

Потому и оглохли, — тяжело вздохнул командир.

Через минуту работа уже кипела на всей палубе. На мостике рубки возился Максим Зайцев, собрав вокруг себя акустиков. Механик Валентиныч, вскрыв люки, свесился головой вниз, рассматривая изнутри поверхность легкого корпуса. Даже доктор, и тот, путаясь у всех под ногами, пытался хотя бы чем-то помочь.

Артем очень хотел кому-нибудь помочь, но нигде не находил возможности применить свои силы. К механикам и соваться нечего — эти никого к себе не подпустят, считая всех остальных вредителями техники, и уж тем более доктора…. Там, где командовал старпом, от него отмахнулись. Пройдясь в корму и деловито попинав ногой люк кормового аварийного буя, Артем уже хотел предложить себя связистам, возившимся с ферритовыми антеннами, как вдруг ему показалось, что он слышит посторонний звук. Это не мог быть шум от работы на палубе, потому что доносился он откуда-то сверху. Оттопырив ухо, он всматривался в небо, все отчетливее различая низкий нарастающий гул. Внезапно темноту разрезал ярко вспыхнувший луч. Низко над водой, ощупывая поверхность моря светом мощных прожекторов, летел самолет. И, будто только ожидая команды, в небе вспыхнули и потянулись вниз еще несколько лучей.

— Воздух! — истошно заорал Артем.

Хотя все и без него заметили самолеты и со всех ног побежали к люку рубки. Гул нарастал, переходя в разрывающий уши рев. Оглушенный Артем смотрел, как слепящий луч прожектора уперся в лодку, а затем прогремел взрыв, подбросивший его в воздух и завертевший, как ветер осенний лист. Пришел он в себя мгновенно, уйдя с головой в обжигающую холодом воду. Где-то рядом в темноте он услышал шипение воздуха, выдуваемого из балластных цистерн лодки, и поплыл на звук. Над головой пролетел второй самолет с ярко горящим прожектором. Не найдя лодку, он не стал бросать бомбы и пронесся дальше, ощупывая лучами волны. У Артема к горлу подкатился ком. В свете прожектора он успел заметить то, что не увидел экипаж самолета. На том месте, где только что была лодка, лишь бурлили оставленные ею водовороты.

— Эй! — испуганно закричал Артем. — А я?!

Холодная вода начинала сковывать руки, и он, барахтаясь, зашлепал по воде ладонями, будто в лодке его могли услышать.

— Вернитесь! Меня забыли! — разнесся вокруг его жалобный стон.

Вдруг кто-то рядом откликнулся, и Артем изо всех сил поплыл на звук. Рядом показалась голова Миши Хомина.

— Док, это ты?

— Я. Кого еще могло так угораздить, как не меня.

— Помоги.

Только сейчас Артем заметил, что Миша, обняв профессора, пытается удержать его на плаву.

— Что с ним?

— Не знаю. Вроде дышит. Может, оглушило.

Вдвоем они подхватили Михаила Ивановича, под руки и Артем похлопал профессора по щекам. Неподалеку кто-то жалобно закричал:

— Эй! Где вы? Я вас слышал!

— Плыви сюда, — отозвался Миша. — Ты кто?

— Матрос Акопян.

— Давай сюда, матрос Акопян. Помоги поддержать профессора.

— Тащ… Я плохо плаваю, — отплевываясь, выговорил Рафик, затягивая потуже шнурки спасательного жилета.

— Ничего, ты держись, — подбодрил его Миша. — Сейчас наши всплывут и подберут нас.

— Думаешь, за нами вернутся? — с сомнением спросил Артем.

— Конечно! Заметят, что нас не хватает, и вернутся.

Артему показалось, что он слышит из-под воды гул и, радостно засмеявшись, уже хотел объявить всем, что они спасены, как вдруг рядом загудел корабельный ревун, и над водой вспыхнули прожектора. Прямо на них шел, будто светящийся город, корабль с высокими белыми бортами. Их заметили. Судно застопорило ход, и раздался усиленный мегафоном резкий каркающий выкрик.

— Ты понял? — дернул Артема Миша.

— Понял, — уныло ответил Артем.

— А что они говорят?

— Сейчас спасать будут.

— Спасать — это хорошо, — согласился Миша, но, задумавшись, спросил: — А «они» — это кто, Артем?

— Немцы, Миша, немцы.

Глава десятая

КЛЯТВА ГИППОКРАТА

В отличие от отряда красноармейцев, распевавших «Яблочко» и наверное поэтому не заметивших потерю бойца, отсутствие четырех членов экипажа на лодке заметили сразу. Кто-то видел перелетевшие через рубку ноги начпрода, кто-то заметил, как навалившаяся волна смыла с палубы профессора. Дмитрий Николаевич, придя в себя после авианалета, тут же бросился к окулярам и скомандовал всплытие на перископную глубину.

— Командир, там самолеты, — неуверенно напомнил старпом.

— Готовь ЗРК, — отмахнулся Дмитрий Николаевич. — Одного-двух свалим, остальные разлетятся.

Зенитно-ракетный комплекс «Стрела» имел боекомплект всего из шести ракет. Уничтожить все самолеты он действительно не мог. Но произвести впечатление, породив еще одну загадку и легенду, это — вполне.

Подняв над водой перископ, командир первым делом осмотрел черное небо. Ни лучей прожекторов, ни слабых сполохов пламени из выхлопных патрубков двигателей самолетов нигде видно не было. Облегченно вздохнув, Дмитрий Николаевич уже хотел дать команду на всплытие и поиск «отставших от поезда» как вдруг, развернувшись вместе с тубусом, он увидел позади лодки освещенный собственными прожекторами корабль. Возле белого борта покачивались две спасательные шлюпки. Свесившийся через борт кран поднимал одну из них, а из второй по веревочному трапу на судно взбирались в оранжевых жилетах доктор, профессор, начпрод и матрос Акопян. И ошибиться здесь было невозможно. Мысли заметались, предлагая одну версию страшнее другой.

«Напасть! Отбить! — взволнованно рассуждал вслух командир. — В оружейном сейфе сотня „Калашниковых“! Догоним и нападем, пока темно!»

Но тотчас Дмитрий Николаевич понял слабость этой затеи. На корабле экипаж не меньше, чем у него. И там не дети с игрушечным оружием, а воюющие не один год немцы. Будут потери, и еще вопрос, за кем останется победа? А так вроде бы пленным пока ничего не грозит. Судя по тому, что он видел, обращались с ними подчеркнуто заботливо. Так что горячку пороть не надо, а вот спокойно все обдумать — это не помешает. Продолжая наблюдать за немецким судном, командир увидел, как погасли прожектора, и тусклый кормовой огонь отправился на восток, энергично набирая скорость. Ничего так и не сумев придумать, Дмитрий Николаевич приказал идти следом.

— Командир, может их таранить? — предложил старший помощник. — Догоним и аккуратно боднем. Они остановятся и на шлюпки высадятся, а мы тут наших и выручим!

— Ты еще предложи торпедой их остановить! Тогда точно всех спасем, если будет кого.

— А может, у нашего немца спросить? — не унимался старпом.

Дмитрий Николаевич встрепенулся, но вспомнив, что доктора нет, а без него немец все равно что глухонемой, разочарованно осведомился:

— Говорить с ним ты будешь?

Старший помощник, поняв глупость своего предложения, смущенно спросил:

— Так что делать будем?

— Пока — думать!

И демонстрируя, как он это собирается делать, командир уперся локтями в стол и обхватил голову руками.

Ничего так и не сумев придумать, они следовали за кораблем до рассвета. А как только на горизонте появилось солнце, у преследуемого ими судна появился эскорт. Два эсминца с флагами Кригсмарине пристроились с обоих бортов и ходили зигзагами, осуществляя противолодочное охранение. В интересах безопасности пришлось отстать, а уж о нападении теперь нечего было и думать.

— Куда идут? — спросил командир штурмана, прочерчивающего на карте упирающиеся во французское побережье линии.

— Брест.

Корветтен-капитан Вернер Винтер о такой удаче не мог и мечтать. Он рассчитывал на длительные и изнурительные поиски. На тяжелый труд всей флотилии с неизвестным результатом. Но забросить спиннинг и с первого раза подцепить бесценный трофей! Его везению мог бы позавидовать даже самый фартовый рыбак. Пусть не удалось захватить сам призрак, но иметь в руках четырех членов экипажа — что может быть лучше? Зачем собирать по крохам информацию о неизвестной лодке, если есть те, кто прекрасно о ней все расскажет.

Он уже отправил поздравление капитану «Визбурга» и теперь с нетерпением ожидал возвращения судна на базу. В целях секретности экипажу запрещались любые контакты с пленниками, но для полной уверенности сохранности тайны корветтен-капитан уже решил, что сразу по возвращении отправит «Визбург» пополнять запасы лодок в район Азорских островов, по времени — не меньше, чем на месяц. Его удивил доклад капитана о том, что один из членов экипажа призрака пытается сам вступить в контакт, общаясь на безупречном немецком языке. Это обнадеживало. И потому Вернер Винтер появился на причале еще за час до расчетного времени прибытия корабля.

Наконец судно пришвартовалось у пирса, и корветтен-капитан смог увидеть тех, кого так ждал.

Странная форма, — подумал он, оглядывая стоящих перед ним на палубе «Визбурга» моряков. — Один вообще в гражданской рубашке, да и староват для военного. Остальные в безликих синих робах, без знаков различия, с номерами на груди. Не подводники, а какие-то шахтеры из каменоломни.

— Кто из вас владеет немецким языком? — спросил Винтер.

— Я, — ответил Артем.

— Этого ко мне в кабинет, — корветтен-капитан указал охране на доктора. — Остальных на «Энхен».

Древний, еще колесный речной пароходик «Энхен» уже давно свое отслужил и с лихвой отработал. Но его все еще продолжали использовать. Пришвартованный навечно в самый дальний угол, он теперь был и кладовкой для запасных частей, и складом для мешков с картофелем, и хранилищем для связанных в рулоны морских карт и сваленных в кучу многотомных учебников по лоции, навигации и прочим морским наукам. Но еще на нем имелось несколько кают с заваренными иллюминаторами и решетками вместо дверей. Иногда там в наказание держали проштрафившихся матросов, но порой использовали и для содержания пленных. Вот сюда-то и доставили Михаила Ивановича, начпрода Мишу и Рафика Акопяна, разместив их на разных палубах и вдали друг от друга.

Артема провели вдоль причалов, затем два автоматчика толкнули ворота в опутанном лозой заборе и он вошел в просторный двор, вымощенный рыжим гранитом. Обозначенная круглыми булыжниками тропинка вела к ступеням на обширную террасу. У высоких дубовых дверей стоял часовой в морской форме и беседовал с девушкой в длинном облегающем платье и вьющимися желтыми волосами. Неестественная бледность и стройность придавали ей надменный вид снежной королевы. Впрочем, встретившись с ней взглядом, Артем увидел в ее глазах интерес и искорку девичьего любопытства, с которым молодые барышни осматривают замеченного ими нового кавалера. Взором опытного дамского угодника Артем мгновенно оценил красоту и изысканные черты лица девушки и тут же изобразил одну из своих, как он считал, самых обаятельнейших улыбок. Но кроме взгляда ловеласа, у него еще были цепкие глаза доктора, и они безошибочно определили — а яблочко-то с червоточинкой! Нездоровая бледность, под глазами болезненная чернота, лихорадочный блеск в глазах! Красавице определенно не помешало бы обследоваться в хорошей клинике.

Не удержавшись и не желая просто вот так вот молча пройти мимо, Артем еще шире растянул губы в улыбке и, остановившись, отвесил комплимент:

— Фройлен, я шокирован вашей красотой! Даже пытки не заставят меня позабыть ваше лицо!

Девушка с удивлением взглянула на сияющую физиономию Артема. Услышать ответ он не успел, потому что хороший пинок в спину протолкнул его в распахнувшуюся дверь. Узкий коридор, стол у двери кабинета, черные кожаные кресла для ожидающих приема посетителей, адъютант, указывающий куда идти, и вот Артем уже в просторном зале с горящим камином в углу и задернутыми тяжелыми шторами.

За вытянутым полированным столом с моделью подводной лодки и светильником в форме зонта сидел офицер в черной форме моряка. Увидев Артема, он махнул рукой автоматчикам, и те поспешили выйти, плотно затворив за собой дверь.

— Присаживайтесь, юноша.

Корветтен-капитан указал на стул рядом со своим креслом.

— Мне сообщили, что вы неплохо говорите на немецком, или, может, нам все же лучше общаться на вашем английском?

— На моем? — удивился Артем. — Нет, английского я почти не знаю. Давайте лучше на вашем.

— Вот как? — теперь настал черед Вернера удивляться. — Как скажете. Я очень рассчитываю на нашу с вами откровенную беседу. Если вы обратили внимание, мы здесь одни. Я почему-то чувствую к вам доверие.

«Да уж, одни! — поглядев на силуэты автоматчиков и адъютанта за стеклом в дверях, подумал Артем. Затем он посмотрел на набрякшие мешки под глазами собеседника. — Что же они все здесь такие нездоровенькие? Ну, у этого скорее от бессонницы».

— Давайте знакомиться. Я командующий первой флотилией Вернер Винтер. Будете? — корветтен-капитан протянул коробку с тонкими сигарами. — Аргентинский табак.

— Нет, не травлюсь, — брезгливо сморщил лицо Артем.

— Я тоже, — улыбнулся Винтер. — Вот видите, у нас уже есть что-то общее. Так с кем я имею честь, молодой человек?

— Артем Петров. Можно просто Артем.

— Артем? А почему не Джон или Смит?

— Не знаю. Почему-то папа с мамой не додумались.

Корветтен-капитан в задумчивости прошелся вдоль кабинета. Странное впечатление производил на него их разговор. Американец вроде бы и не запирался, но и на откровенность его ответы похожи не были. Зачем-то придумал себе странное имя.

— Я хорошо знаю географию вашей родины. Вы из какого города?

— Санкт-Петербурга, вернее, вы его знаете как Ленинград.

Вернер Винтер, опешив, замер среди зала.

— Так вы советский!?

— Скорее, русский.

— Но что вы делали на американской лодке?

Артем потер пальцами переносицу. Ему их разговор начинал напоминать общение глухого с немым. Он даже хотел что-нибудь съязвить на эту тему, но вспомнил, что не та ситуация. Он пленник, а их милая беседа — не что иное, как допрос. Призвав на помощь все свое терпение, Артем, будто ребенку, начал объяснять медленно и доходчиво:

— Наверное, у американцев есть лодки подобного класса, но мне больше по душе наш «Дмитрий Новгородский». Господин командующий, за всю мою недолгую жизнь ноги моей не было на лодке американцев. Пусть на наших и нет автоматов с горячим кофе, но, я, знаете ли, — патриот! Если родиться — то в Санкт-Петербурге, если служить — то на русской подлодке!

Корветтен-капитан почувствовал, как в голове у него возник легкий переполох. Он успел свыкнуться с мыслью, что имеет дело с американцами. Это было так логично. Ну пусть, в крайнем случае, — англичане! Но Советы! С их отсталой технологией, фанерной авиацией и кораблями, оставшимися с прошлого века. Однако тут же пришла на ум неприятная аналогия. Вспомнилось, как год назад фюрер уверял всех, что у Советского Союза нет танков. Иваны до сих пор воюют на тачанках! И каким же неприятным был холодный душ для немецких танкистов, когда на поля выползли стальные чудовища «КВ». Бронебойные болванки отлетали от них, как горох от стенки, а двадцатикилограммовые снаряды разрывали танки вермахта, как картонные коробки. Может, настало время неприятных сюрпризов вслед за танкистами и для моряков?

Винтер пристально посмотрел на Артема. Врет? Не похоже… Командующий прохаживался между камином и окном. Еще несколько минут назад ему не терпелось позвонить адмиралу Деницу с гордым докладом о результатах. Но теперь он пребывал в смятении. О чем докладывать, если самому еще ничего не ясно? И корветтен-капитан решил повременить.

— Ваша должность в экипаже?

— Корабельный врач.

— Вы доктор? — недоверчиво переспросил Винтер. Он всегда представлял врачей не иначе как похожими на Исаака Линдемана.

— Да, я выпускник военно-медицинской академии.

— Вилли! — корветтен-капитан нажал кнопку вызова адъютанта. — Доктор Линдеман должен быть еще здесь. Возьмите у него что-нибудь из медицинских инструментов. А еще лучше пригласите в кабинет его самого.

— Послушайте, — улыбнулся Артем. — Вы что, действительно решили проверить, смогу ли я отличить тонометр от стетоскопа? Чтобы подтвердить, что я доктор, совсем не нужен какой-то Линдеман.

— А вот мне всегда приятно послушать разговор коллег, — в свою очередь усмехнулся Винтер.

То, что в нем отказывались признавать доктора, задело Артема за живое. В доказательство он хотел продемонстрировать на плече татуировку змеи с чашей, но передумал и, вскинув оскорбленно голову, изрек:

— Послушайте меня, господин командующий! Служба на флоте учит очень многому, особенно доктора. Я не какой-нибудь узкий специалист. С одинаковым успехом я могу выдрать зуб и вырезать аппендицит. Я сам ставлю диагнозы и сам же их лечу. То, что вы мне не верите, мне безразлично. Не знаю, что заставляет меня вам что-то доказывать. Но я все-таки сделаю это! Во дворе я видел девушку. Она больна. И у меня есть три-четыре версии, чем она больна. Но процентов на семьдесят я склоняюсь к тому, что у нее запущенный туберкулез. Поверьте, мой глаз лучше любой реакции Манту. Если бы вы позволили мне ощупать ее лимфоузлы, хотя бы на шее, я бы сказал точнее. Впрочем, я и так уверен, что они увеличены. С температурой у нее тоже, вероятно, не все в порядке.

Артем играл нагло, тыкая пальцем в небо, но увидев ошеломленное лицо Винтера, понял, что попал в точку. Теперь нужно закрепить успех.

— Это к вопросу о диагнозе. А теперь лечение. Конечно, не помешал бы рентген-снимочек, но самое главное — правильно подобрать два-три препарата, лучших по эффективности в ее случае.

Корветтен-капитан, сверля Артема глазами, недоверчиво спросил:

— Вы хотите сказать, что ее можно вылечить?

— Конечно! О чем я вам и говорю! Две-три недели, и она будет совершенно здорова. Важно правильно определить, какое лекарство ей лучше подходит. У меня в медблоке есть стрептомицин и изониазид, хотя можно порыться и найти чего-нибудь еще из этой серии.

Дверь кабинета открылась, и вошел доктор Линдеман. Он удивленно посмотрел на командующего. Ему казалось, что они уже обо всем поговорили.

— Господин доктор, — Винтер гостеприимно указал на кресло напротив. — Это ваш коллега.

Доктор Линдеман с любопытством поглядел на не совсем медицинскую форму Артема.

— Но это еще не все, господин доктор. Ваш коллега утверждает, что Габи можно вылечить за три недели!

— В таком случае, господин командующий, передо мной не коллега, а шарлатан. Мы уже обо всем с вами поговорили, и мне больше нечего добавить.

Артем от возмущения едва не задохнулся. Всем своим видом игнорируя доктора Линдемана, он теперь обращался только к корветтен-капитану:

— Послушайте, мне плевать, что там вам наговорил этот пещерный коновал, но я вам ответственно заявляю, что туберкулез не такая уж и страшная болезнь. Вылечить ее не составит труда и доктору средней руки. А уж мне так это…

— Я не желаю! — вскочил доктор Линдеман. — Я не желаю выслушивать оскорбления и бред этого зарвавшегося юнца! Если это все, я хотел бы откланяться, господин командующий.

— Доктор, а вы не могли бы задать ему несколько вопросов, чтобы убедиться, что перед нами человек с медицинским образованием?

— Хе! — ехидно ухмыльнулся Артем. — Пусть сначала сам ответит: он хотя бы слышал такое слово, как фтизиопульмонология? А такой препарат, кстати очень эффективный при туберкулезе, как рифампицин? Что-то я не слышу ответов, а вижу только отвисшую челюсть вашего доктора. И вы хотите, чтобы этот артефакт меня экзаменовал?

Артем решил, что сполна рассчитался за шарлатана, и уже миролюбиво добавил:

— Я, к сожалению, плохо знаю историю медицины. Но если ваш доктор Линдеман в таком ступоре, то наверное, эти лекарства еще не изобрели.

— Так кто же перед нами? — спросил Винтер.

— Повторяю, он наглый шарлатан! — вскочил Исаак Линдеман. — Хотя не удивлюсь, если этот юнец действительно где-то и прослушал несколько уроков по медицине.

— Эти несколько уроков тянулись семь лет, — оскалился Артем. — Я уже устал доказывать очевидное. Доктор я, доктор! Если уж вам так неймется, то давайте я прооперирую вашего адъютанта у вас на столе! А еще лучше — этого Линдемана!

— Господин командующий, все же позвольте мне откланяться, — торопливо двинулся к дверям Исаак Линдеман. — Я более не в силах выносить этот абсурд. И еще я вспомнил, что меня ждут и мне необходимо торопиться!

Вернер Винтер задумчиво посмотрел на грохнувшую дверь. Где здесь правда? Но как хочется верить…

— Юноша, вы понимаете, что у вас есть шанс попасть в лагерь для военнопленных и сохранить жизнь, но если я пойму, что вы водите меня за нос, я лично прикажу вас расстрелять.

— Я уже понял, с кем имею дело, — угрюмо свесил голову Артем.

Дверь отворилась, и в кабинет заглянул адъютант.

— Господин корветтен-капитан, это срочно!

На стол лег лист машинописного текста. Винтер кивком отпустил Вилли и углубился в текст. По мере чтения его лицо удивленно вытягивалось. Артем приподнялся на стуле, чувствуя, что происходит что-то такое, что непосредственно касается его.

— Однако! — прошептал, читая, командующий. — Поразительно! Надо же!

Он перечитал текст еще раз и, взглянув на Артема, наконец прокомментировал:

— Объявились ваши друзья, господин доктор.

Теперь удивился Артем. Он даже покосился на дверь — вдруг сейчас сюда войдет командир или старпом?

— Признаться, я в изумлении. У вас, русских, странные методы ведения войны.

Винтер помахал листком перед носом Артема.

— Весь текст этого послания состоит из угроз. Меня не так удивляет то, что на связь с нами вышли на частоте работы буксиров в базе, ее вычислить несложно. Удивительно другое: неужели ваши друзья полагают, что угрозами и шантажом можно выиграть войну?

— Моя лодка вышла с вами на связь?

Теперь Артем с Винтером будто состязались, кто из них изобразит более удивленное лицо.

— Да.

— А где они сейчас?

— Не знаю. Их не засекли, — развел руками корветтен-капитан. — Ваш радист отработал несколько раз этот текст азбукой Морзе на рабочей частоте порта.

— И что пишут? — заискивающе улыбаясь, спросил Артем.

— Если не вернем четверых членов экипажа, грозятся перетопить все корабли и лодки в базе. А сам порт стереть с лица земли!

— О! Эти могут! — убежденно закивал Артем.

Он ждал, что командующий засомневается, но Винтер неожиданно улыбнулся и сказал:

— Вы представляете себе такую ситуацию, господин доктор, что сегодня фюреру придет от англичан депеша: прекратите войну, или мы ночью будем бомбить Берлин? Не правда ли, хорошая тема для анекдота? Ваши друзья любят смешить своего противника?

Артем промолчал. Действительно, получилось как-то не очень. Он понимал, что на лодке хотели, чтобы было страшно, но получилось комично.

— Скажите, доктор, а правда, что на вооружении вашей лодки есть летающие торпеды?

«Ух ты! — изумленно подумал Артем. — У нас даже такие есть?!»

Но вслух твердым голосом заявил:

— Есть, есть! У нас еще не то есть. И летающие, и прыгающие, и бегающие!

— Бегающие? — переспросил Винтер.

— Ну… — смутился Артем от собственного вранья. — Что-то в этом роде. Но если врежет, то мало не покажется!

Корветтен-капитан поднял трубку телефона и отдал указание:

— Усилить наблюдение за подходами к базе. Вывести эсминцы с задачей противолодочного охранения. На удалении до пятидесяти миль вести непрерывную воздушную разведку.

Положив трубку, он снова улыбнулся Артему:

— А я так думаю, что не такие вы и страшные. Один раз нам едва не удалось утопить вашу субмарину. Повезет ли ей дважды? И потом, это вы сидите передо мной на допросе, а не я перед вами.

«С этим не поспоришь», — грустно подумал Артем. Но его порадовало то, что о нем и его товарищах не забыли! Пусть пока бестолково, но экипаж пытается за них бороться. Еще не все потеряно! Он лихорадочно пытался придумать, как дальше вести себя с немцем. Начинать что-то рассказывать о прибытии из будущего — это только все запутать и испортить. Немец, похоже, ему верит, а заикнись сейчас о путешествии во времени, и точно к стенке станешь. Он посмотрел на Винтера. Тот полностью ушел в собственные мысли и, казалось, был далеко за пределами этого кабинета. Лишь минут через пять он взглянул затуманенным взглядом на Артема и спросил:

— Вы офицер?

— Да, старший лейтенант.

Корветтен-капитан вновь ушел в себя. Внутри него шла тяжелая борьба, отражаясь на лице подергиванием скул и бровей. Наконец, на что-то решившись, он вызвал адъютанта:

— Вилли! Позовите Габи.

Ожидая, пока появится дочь, Винтер вновь принялся сверлить взглядом Артема, будто пытался заглянуть к нему в душу.

— О вашей лодке мы еще с вами обязательно поговорим, господин доктор. Но сейчас меня интересует другое. Ответьте: вы способны врать, дав слово офицера?

— Не знаю, — растерялся Артем. — Не пробовал. У нас как-то не принято бросаться этим словом.

— Я читал вашего Толстого. Для меня было удивительно, что для русского офицера честь была превыше жизни. Вы не из этого теста?

— Да кто же его знает, из какого я теста?! Вы что от меня хотите? Не ходите вокруг да около, говорите прямо.

— Тогда я обращусь к вам как к доктору: вы способны лгать больному человеку, потерявшему надежду жить?

Артем наконец начал догадываться, о чем идет речь, но тут в кабинет вошла девушка с террасы. Мельком взглянув на него, она вопросительно посмотрела на корветтен-капитана.

— Габи, дорогая, я хочу, чтобы этот русский осмотрел тебя. В пределах допустимого, разумеется.

Девушка изумленно округлила глаза.

— Не удивляйся, Габи. Этот молодой человек — доктор. Поразительно, но он с первого взгляда распознал твой диагноз. Теперь я хочу услышать, может ли он что-то добавить?

Артем, мгновенно перевоплощаясь в роль доктора, оглянулся в поисках раковины с водой, но не найдя, пожал плечами и, вытерев ладони о штаны, подошел к девушке.

— Вы позволите?

Он протянул руки к ее шее. Но и без пальпации были видны вздувшиеся бугры за ушами.

— Температура стабильно повышенная?

— Да, — ответил за дочь отец.

— Кашель перешел в постоянную фазу или периодический?

— Скорее, периодический.

— Какую стадию вам поставил доктор Линдеман?

— Среднюю.

— Я с ним согласен.

— Ну и…?

— Я уже вам сказал, лечение возможно. Но все находится у меня в медблоке на лодке.

— Я предоставлю вам любые лекарства, какие только скажете.

— У вас этого нет, — отрезал Артем.

— Иди, Габи, — Винтер мягко, но настойчиво попросил дочь выйти из кабинета. — Нам надо еще поговорить с этим доктором.

Затем он вернулся за стол и, поглядывая на телефон, вновь ушел в себя. Перед корветтен-капитаном стоял нелегкий выбор. Совесть честного служаки разрывалась между чувствами любящего отца единственной дочери и требованием выполнить служебный долг. Наконец он решился.

— Я хочу предложить вам сделку, — отметая все сомнения, решительно заявил Вернер Винтер.

— Вот как?

— Да, молодой человек, именно так. Жизнь за жизнь.

— А нельзя ли пояснее? — Артема передернуло от столь радикального заявления.

— Я отпущу вас! Да-да, вы не ослышались. Мы сообщим на вашу лодку координаты места, где вы будете ее ожидать. Вас доставят туда на катере. Обещаю, что с моей стороны это будет честная сделка. Никаких ловушек, засад или обмана. Ваши товарищи останутся в заложниках. Если вы не вернетесь вовремя с лекарством, их расстреляют.

— Я так не согласен!

— Почему?

— Вы отпустите всех нас, а я вернусь один и с лекарствами.

— Вы, юноша, наглец.

— Я не наглец, я просто в себе уверен, — почувствовав, что у него на руках появились козыри, твердо ответил Артем.

Но и корветтен-капитан был не из слабаков.

— Будет так, как сказал я. Ваши друзья останутся заложниками. Вас отправят сегодня вечером, а ночью вы вернетесь с лекарством.

— Тогда сделка не состоится.

— Не в вашем положении торговаться, доктор. Я сейчас прикажу вывести ваших товарищей и по одному расстреливать, пока вы не согласитесь. Затем расстреляют вас.

— И погубите свою дочь? — растерянно спросил Артем, надеясь, что немец все же блефует.

— Уверен, что вы окажетесь благоразумней. Так с кого начнем? — Винтер демонстративно потянулся к трубке телефона. — Предлагаю со старшего. Кстати, почему он в гражданской одежде?

— Согласен! — крикнул Артем, осознав, что проиграл. В этой игре — кто кого пересмотрит, он моргнул первый. Но чтобы урвать с паршивой овцы хотя бы клочок шерсти и не показать, что быстро сломался, он попытался еще поторговаться: — Но как только я вернусь, вы их отпустите, а я останусь лекарем вашей дочери и заложником. А еще я попрошу командира вернуть со мной вашего офицера Отто Витмана.

— Витман у вас на борту? — удивленно спросил Винтер.

— Да! Он сожрал весь мой запас витаминов. Так что уверен, командир отдаст его без сожаления.

— О нем мы поговорим позже.

— Так что, по рукам? — повеселев, осведомился Артем.

Вернер Винтер задумчиво посмотрел на доктора:

— Вы, юноша, меня поражаете. Может, для начала вас нужно было пропустить через гестапо? Чтобы стряхнули с вас это хамство. Такое ощущение, что вы будто вчера родились и не замечаете, что кругом бушует война, и цена человеческой жизни ничтожна. Предложив вам сделку, я уже пошел на должностное преступление. С вас будет достаточно и моего слова. Если вы вылечите Габи, обещаю, что отпущу вас всех четверых. Честность за честность. Но если вы привезете лекарство, и оно не поможет, это тоже будет считаться обманом, и для вас конец будет фатальным.

— Согласен. Но дайте мне слово офицера, что все будет по-честному! — не собираясь так быстро сдаваться и заметив, что для командующего это слово не пустой звук, заявил Артем. — Присягните на самом вам дорогом, что не обманете меня!

Вернер Винтер окаменел лицом и дрогнувшим голосом сказал:

— Я даю вам слово офицера, любящего свою дочь отца и старого подводника, что выполню свое обещание.

На Артема подобное заявление произвело впечатление. Он понял, что такое слово можно нести в банк, и это будет лучшая гарантия их безопасности.

— Теперь, юноша, ваша очередь.

— Что? — не понял Артем.

— Дайте мне слово, что вы не затеяли все это лишь для того, чтобы сбежать, и что спасете мою дочь. Поклянитесь вашей офицерской честью.

— Мне как-то непривычно. Но если вас это успокоит, то и я даю вам слово офицера, что не обману вас, — проникновенно произнес Артем. Расчувствовавшись от торжественности момента, он даже встал. — Хотя здесь больше уместно другое обещание. Я даю вам клятву Гиппократа, что сделаю все, чтобы спасти вашу дочь. И поверьте мне, эта клятва значит для меня гораздо больше.

— Хорошо. Я вам верю. Вилли сейчас подготовит катер, а вечером отвезет вас в условленное место. Ему я вполне доверяю. Он дождется вас и привезет обратно. И помните — вы дали слово!

— Да уж забудешь тут. Мне от него и на пенсии икаться будет!

Штурмбаннфюрер СС Курт Гайслер нервно ходил от стола начальника полиции к двери и обратно. Прошло уже восемь дней, как он здесь, и никаких результатов. Такого еще с ним не было никогда. Его начальник оберштурмбаннфюрер Фридрих Панцингер уже не разговаривал с ним по телефону, а кричал, словно на пустоголового мальчишку. Курт в свою очередь срывался на начальника полиции.

— Мольтке! Мы топчемся на месте! Где ваши агенты? Где поток обещанной вами информации?

В этот момент зазвенел на столе телефон. Гайслер напрягся.

— Что там?

— Звонят из ремонтных доков, — ответил шарфюрер Лотар Мольтке. — Кто-то из французских рабочих при ремонте умышленно вывел из строя компас одной из подводных лодок. Просят отыскать саботажника.

— Тьфу ты! — чертыхнулся Гайслер. — Сколько раз вам говорить?! Не отвлекайтесь на всякую ерунду! Расстреляйте всю бригаду и дело с концом. Только неизвестная американская подлодка и ничего больше! Вам звонят все кому не лень! Выжившие из ума фрау видят диверсию в сдохшей от обжорства псине, немецкие фермеры жалуются на ленивых французских рабочих! Черт знает что! И ни одного нужного звонка! Если так пойдет и дальше, то не видать вам Берлина, Лотар, как своих ушей.

В дверь постучали, и появился часовой с бляхой полиции на груди и «шмайсером» наперевес.

— Господин штурмбаннфюрер, разрешите обратиться к шарфюреру?!

— Да, — с надеждой посмотрел на него Гайслер.

Почему-то в груди тоненьким голоском зазвенела проснувшаяся интуиция.

— Господин шарфюрер, к вам хочет пройти один из ваших информаторов. Утверждает, что по очень важному делу.

— Ну наконец-то, — вздохнул Курт Гайслер. — Входите! Входите!

Он сам ринулся к дверям, увидев заглянувшую в щель кудрявую голову доктора Исаака Линдемана.

Глава одиннадцатая

ЖИЗНЬ ВЗАЙМЫ

Ровно в семь часов за ним пришел адъютант Вилли. В семь десять они уже были на причале. Одновременно с открывшейся дверью автомобиля на стальной крюк полетел канат от причалившего небольшого катера. Щелкнув каблуками и отдав приветствие адъютанту, водитель доложил о том, что двигатель прогрет, бак полон, и исчез, будто его и не было. У перекинутого на катер трапа их ожидал корветтен-капитан Вернер Винтер. Не произнеся ни слова, он наблюдал за приготовлениями Вилли. И когда на катер перепрыгнул Артем и, раскручивая винт, заурчал двигатель, он продолжал стоять в полном молчании, с задумчивым видом глядя на побежавшие из-под кормы волны.

— Я не обману вас! — вдруг само собой вырвалось у Артема.

Командующий кивнул и вновь застыл, будто монумент. Артему он таким и запомнился: тонкая длинная фигура в будто влитой черной форме и такой же черной, с золотой кокардой фуражке. Вилли добавил оборотов и направил катер между огнями маяков, обозначающими вход в бухту. Артем стоял на прыгающей под ногами палубе и смотрел на удаляющийся черный силуэт. Вдруг на причале, рядом с автомобилем корветтен-капитана появился еще один такой же темный «опель». За ним показался крытый грузовик, и оттуда посыпались солдаты в серых мундирах с автоматами.

— Дай!

Артем бесцеремонно сорвал с шеи адъютанта бинокль.

Штурмбаннфюрер СС Гайслер выскочил из машины и почти бегом ринулся к застывшему на причале корветтен-капитану Винтеру. За ним едва поспевал начальник полиции Лотар Мольтке.

— Вернер Винтер! Вы арестованы за пособничество врагу! — выкрикнул, не удержавшись от злорадной ухмылки, Курт Гайслер. — Сдайте ваше оружие!

Штурмбаннфюрер протянул руку, поглядывая то на командующего, то на удаляющийся катер.

Медленно, очень медленно корветтен-капитан расстегнул кобуру. Не спеша передернул затвор и, окинув штурмбаннфюрера безразличным взглядом, приставил пистолет к виску. Пытаясь помешать, к нему бросился Мольтке, но его остановила рука Гайслера. Затем будто треснула сухая ветка, и фигура командующего сложилась пополам и рухнула на мокрый бетон причала.

— Почему, штурмбаннфюрер?! — удивленно выкрикнул Мольтке.

— Успокойтесь, Лотар, — ответил ему снисходительно Гайслер. — Он всего лишь выпустил пар. Ну посудите сами: командующий флотилией — не та персона, которую можно вот так вот запросто арестовать и состряпать обвинение. Опять вступится всемогущий адмирал Дениц, и мы же еще окажемся виноватыми. По большому счету, у нас и не было на Винтера ничего, кроме доклада продажного еврея. А этого мало. Но Вернер Винтер сам себе вынес приговор и сам привел его в исполнение, тем самым подтвердив свою виновность. А сейчас поехали к нему в дом, пока моряки еще ничего не поняли. И вызовите еще солдат, одной машины будет мало.

Артем, ничего не понимая, смотрел на разбегающихся по причалу солдат.

— Адъютант, посмотри, что там происходит! Кто это?

Удерживая одной рукой руль, Вилли взял бинокль.

— Это гестапо.

— А где командующий? Только что я его видел, а теперь его нет!

— Не знаю. Корветтен-капитан никогда не боялся гестапо.

— Что там случилось? Что-то пошло не так?

— Чтобы там ни происходило, это не освобождает меня от приказа, а вас от данного обещания.

— Ты знаешь о нашем договоре? — удивился Артем.

— Если командующий считал, что я что-то должен знать, он нажимал кнопку прослушивания, незаметно для своих посетителей. Так он поступал, когда хотел посоветоваться со мной. Так он поступил и при разговоре с вами. Я его понимаю и одобряю. Насколько это возможно, мы с господином Винтером друзья. И я знаю, что если он увидел шанс спасти Габи, его не остановит даже опасность расстрела.

— Куда мы плывем? — Артем бросил взгляд на оставшиеся позади маяки и посмотрел на открывшееся впереди море.

— В точку с заданными координатами. Наш радист передавал ее несколько часов подряд, пока не получил подтверждение с вашей лодки. Вы можете прилечь в рубке, нам еще плыть не меньше часа. Дальше будет ветренно.

— Нет, я лучше здесь.

— Если появятся английские истребители, прыгайте в воду и прячьтесь под катер.

— Нас могут обстрелять? — Артем с опаской взглянул на вечернее небо.

— Редко, но случается.

— Адъютант, тебя, кажется, звать Вилли? А ты уверен, что мы не заблудимся?

— Когда корветтен-капитан командовал U-103, я был у него штурманом! — не без гордости заявил Вилли. — У нас есть компас, и еще я взял секстант.

— Ну, если секстант, — Артем многозначительно произнес незнакомое для него слово, — тогда я спокоен.

— В рубке вы найдете термос с горячим кофе и непродуваемые плащи.

— Как у вас все продумано, аж противно. Нет чтобы померзнуть, поголодать! Преодолеть самим себе придуманные трудности.

— Зачем? — посмотрел в недоумении на Артема адъютант.

— Тебе, немецкая душа, этого не понять. А русские любят так себя закалять. Не всегда, правда, получается. Иногда такого нагородим, потом сами разобраться не можем.

— Это вы о чем?

— Да так. К вопросу о моем здесь появлении, — Артем вдруг, хитро улыбнувшись, спросил: — У корветтен-капитана красивая дочь. Ты не пробовал за ней приударить?

— Я не намерен обсуждать это с вами, и впредь прошу не поднимать эту тему. Фройлен Габи очень серьезная девушка. К тому же, в нее влюблены все моряки нашей флотилии. Но еще строже, чем корветтен-капитан, фрау Винтер. Когда Габи заболела, она запретила кому-либо общаться с ней.

— Да вылечу я вам ее, вылечу! Дайте только мне добраться до лодки.

— Если вы попытаетесь бежать, я застрелю вас, — вдруг заявил Вилли безразличным тоном.

— Что это сегодня меня все пугают? Как же ты это сделаешь, если я уйду на лодку?

— По условию, переданному вам на борт, со мной должен будет находиться кто-нибудь из ваших офицеров, пока вы будете отсутствовать. Если вы не вернетесь, я застрелю его.

— Тогда сразу же пристрелят тебя.

— Мне это безразлично. Я получил приказ и исполню его.

— У вас тоже не все так просто, — вздохнул Артем. — Понавыдумывали: приказание, долг, обязанность! Без стакана не разберешься. Ладно, долго еще плыть?

— Осталось две мили. Через двадцать минут будем на месте.

Артем добросовестно выдержал двадцать минут и разочарованно заявил:

— Я никого не вижу. Напутал ты все, штурман.

Не обращая внимания на брюзжание Артема, Вилли остановил двигатель и достал из ранца три гранаты с длинными ручками. Свинтив предохранительные колпачки, он поочередно, дергая за болтающиеся на шнурках кольца, швырнул их в воду.

— Это тоже условие договора. Не мне вам объяснять, что лодки гораздо дальше слышат, чем видят. Так ваш командир должен убедиться, что мы на месте и вокруг больше никого нет.

Артем посмотрел на поднявшиеся из воды пузыри от взрывов и забрался на нос катера. Солнце уже скрылось, и в наступающих сумерках на небе показалась полная луна. Артем крутился на месте, осматривая в бинокль каждую из сторон света. Вдруг совсем рядом он увидел торчавший, будто поплавок, сверкающий полированной сталью перископ.

— Эй! Мы здесь! — радостно закричал Артем. — Вилли, вон они! Как приятно, когда все срастается!

Артем вытянул руку в ту сторону, где море вздыбилось и показалась черная рубка. Адъютант зачарованно смотрел на появившуюся субмарину. Таких размеров лодки он не мог себе даже представить. Придя в себя, Вилли завел двигатель и медленно повел катер к покатому борту. На палубе появились командир, старпом, замполит и главный механик. Поймав брошенный конец, Валентиныч мастерски навернул его на кнехт. Артем хотел перепрыгнуть на лодку, но в его локоть вцепилась рука адъютанта.

— Скажите, пусть кто-нибудь из них перейдет ко мне на катер, — и Вилли вытащил из кобуры тяжелый длинноствольный морской «парабеллум».

Этот вопрос, очевидно, был уже обговорен — без лишних слов с палубы спрыгнул старпом и показал адъютанту пустые руки. Теперь Артем почувствовал, что свободен. Перебравшись на лодку, он хотел броситься в рубку, но вперед выступил Сан Саныч:

— Док! Как же истосковалась по тебе моя спина!

— Не сейчас! — прошмыгнул мимо Артем. — Товарищ командир, мне нужно срочно в мою каюту!

— Доктор, может, объяснишь, что происходит? Где остальные?

— Сейчас, сейчас, товарищ командир! Я только мигом к себе и назад, и все расскажу!

Артем взлетел на мостик и скатился по трапу внутрь. Максима в каюте не было. Осмотревшись вокруг, он вытряхнул из сумки сменную одежду и распахнул ящик с красным крестом. Лекарств здесь было немного. Сбросив все в карман, он решил, что там разберется. На глаза попался учебник по легочным болезням. Вместе с лекарствами он тоже полетел в сумку. Затем Артем увидел оставшийся лежать на зарядке телефон. Обрадовавшись, как старому другу, он бережно положил его вместе с зарядкой в полиэтиленовый пакет, упрятал во внутренний карман и побежал в медблок. С набитой под завязку сумкой через пятнадцать минут он появился на мостике.

— Ну наконец-то, доктор! — обрадовался командир. — Разъясни уже нам — куда вы вляпались?

— И куда это ты собрался? — добавил замполит, осмотрев Артема с головы до ног.

— В общем, тут такое дело! Я слово дал! Надо вернуться!

— Док, ты что — идиот? — на лице Сан Саныча читалось недоумение. — Кому дал? Немцам?

— Да какая разница кому? Дал и все!

— Погоди, погоди. Ты что, боишься этого фрица на катере? Так я сейчас сгоняю за автоматом и сниму его с мостика по счету «раз»!

— Нельзя никого трогать! Тогда погибнут наши!

— Сан Саныч, помолчи, — одернул замполита командир. — И ты, доктор, не мечись. Расскажи все по порядку.

— Товарищ командир, я обязательно должен вернуться. Я вылечу дочку одного важного немца, а он пообещал, что тогда нас всех отпустят.

— И ты ему поверил? — не выдержал замполит.

— Поверил.

— А где наши? Ты их видел? — спросил Дмитрий Николаевич.

— Да. Мы сначала вместе были, потом их отвели на корабль с колесами по бортам, как в фильме про Миссисипи. У немцев там что-то вроде гауптвахты. Товарищ командир, я верю ему! Вы только ничего не делайте, и тогда мы все вместе вернемся. Я его дочке курс проколю, и все. Вы же видите, командующий слово держит! Вокруг никого нет. Это не ловушка и не обман. Я ему тоже слово дал, и сдержу его!

— Наивная простота, — вздохнул Сан Саныч. — Командир, и что? Ты его отпустишь?

— Замполит, исчезни, — с неприязнью ответил Дмитрий Николаевич. — Я вижу, тебе этого не понять.

— Спасибо, товарищ командир, спасибо! — заторопился на катер Артем. — Вот увидите, все будет хорошо! Пока мы там, никто не будет за вами охотиться. Но и вы никого не топите, а то еще разозлятся и на нас отыграются.

— Ты не волнуйся, Артем, — отозвался Дмитрий Николаевич. — Мы вас не бросим.

В спешке доктор не заметил, что впервые командир назвал его по имени. Эти слова ему припомнятся на обратном пути, и грудь разопрет от накатившего чувства гордости. А сейчас он неожиданно вспомнил и спросил:

— Товарищ командир, может, мне с собой забрать этого Витмана?

— Нет! — заартачился вдруг Дмитрий Николаевич. — Если они вас держат в заложниках, то пусть и у меня будет заложник. И ты передай немцам, что если с вами что-нибудь случится, я с ним церемониться не буду.

— Передам! — улыбнулся Артем. Но про себя подумал, что не такая уж это и существенная угроза. Мы вот до сих пор не поймем, что такое настоящая война, а они живут этим и потери не считают. Еще может иметь вес жизнь любимой дочери, но не матроса или офицера.

Отлетели швартовочные концы, и, как ни старался Вилли изображать из себя невозмутимого моряка, Артем заметил, что вздохнул он с облегчением, когда катер отошел на безопасное расстояние.

«Дмитрий Новгородский» продолжал стоять неподвижным черным утесом с четырьмя фигурами на палубе. Артем помахал им рукой, а затем принялся изучать содержимое своей сумки. Когда он в очередной раз посмотрел назад, то увидел, что море опять пустынно. На душе стало тоскливо, и противным червячком шевельнулось сомнение. Зачем он это затеял? Можно же было плюнуть на все и остаться. Адъютанта взяли бы в плен. Одним немцем на лодке стало бы больше. Или, как предлагал замполит, пристрелить, если б начал упираться. А Мишу, профессора и Акопяна освободить как-нибудь иначе. Напали бы ночью и захватили это корыто с колесами. А так получалось, что немецкий командующий развел его на слабо! Затем он вспомнил, как они обменивались клятвами. И ведь тогда Артем был убежден, что лоб расшибет, но свое слово сдержит. Так что же произошло сейчас? Что изменилось? Тяжело вздохнув, Артем решил, что все-таки такие слова пустыми не бывают. Что-то в этом есть правильное. Такие слова должны быть, как из чугуна, — сделал шаг в сторону от данной клятвы, а тебе на голову со всего маху эта чугунная чушка. Тогда бы и подлости было меньше, и словами налево и направо не бросались бы.

Артем вспомнил о телефоне в кармане, и все его колебания улетели прочь. Возвращались назад они уже в полной темноте, и вспыхнувший экран телефона привлек внимание адъютанта:

— Что это?

— О! — воспрял вдруг духом Артем. — Это то, без чего твое поколение можно считать обворованным. Это самая прекрасная музыка.

Артем вскочил и протянул Вилли наушники.

— Я сейчас покажу, как их вставлять. Вот… А теперь слушай.

Вилли слушал долго, и у Артема вспыхнула надежда, что он все же нашел родственную душу, но адъютант снял наушники и с задумчивым видом, почти как Максим, спросил:

— Это музыка?

— Еще какая!

— А почему русские поют на английском языке?

Артем засмеялся.

— Это не русские, это ваши немцы. Я могу тебе найти и на немецком. Где-то у меня был «Рамштайн».

— Не нужно. Я люблю романсы.

— Напрасно, — разочарованно произнес Артем. — Металл — музыка настоящих мужчин!

Ему вспомнились недавние колебания и стало немного стыдно.

По времени уже должна была появиться база, и Вилли целиком ушел в навигационные расчеты.

— Ничего не пойму, — озадаченно пробормотал он. — Куда подевались маяки?

— Что-то не так?

— Где-то рядом вход в порт, но я не вижу огней. В целях светомаскировки маяки работают импульсами и направленными над водой лучами, но я смотрю уже несколько минут, и нигде ни огонька.

— Ты знаешь, кто такой Сусанин? — начиная волноваться, спросил Артем.

— Нет.

— А я думал, вы родственники.

Артем вдруг увидел силуэт вышки маяка. Толкнув адъютанта, он показал пальцем:

— А это что? Это и есть твой маяк?

— Но почему он не работает? И почему вся база в темноте?

— Это ты меня спрашиваешь? Может, вас бомбили, — проявил вдруг сообразительность Артем.

— Тогда были бы пожары.

Разглядев в темноте и вторую вышку, Вилли повел катер между маяками, заплывая на внутреннюю акваторию порта.

— Может, мы заплыли в чужой порт? — ехидно спросил Артем. — Или вообще это англичане?

— Сейчас узнаем, — не поняв иронию, серьезно ответил Вилли.

Включив на приборной доске радиостанцию, он подкрутил частоту и произнес в микрофон:

— Дежурного по рейду вызывает катер командующего. На связи унтер-офицер Шуман.

— Вилли, это ты? — мгновенно ожил в ответ динамик.

— Да, — напрягая слух и пытаясь определить по искаженному голосу, с кем говорит, подтвердил адъютант. — Мартин, ты, что ли?

— Да. Ты откуда взялся? Рейд закрыт!

— Послушай, что у нас происходит? Почему не работают маяки?

— Вилли! Тут такое творится! — радуясь, что может сообщить несведущему другу последние новости, затараторил на другом конце Мартин. — Кругом гестапо. Сообщили, что на базу пробрались диверсанты, и теперь повсюду полицейские патрули. На кораблях запретили сходить на берег. На лодках всем приказали находиться в казармах. Гарнизон обесточен, а включать запасные дизель-генераторы нельзя. Я с тобой говорю от резервных аккумуляторов.

— Мартин, где сейчас командующий? Мне нужно срочно к нему на доклад.

— Не знаю, Вилли. Кто-то говорит, что его арестовало гестапо, кто-то — что будто его застрелили английские диверсанты!

— Я понял тебя, Мартин. Ты можешь подсказать, к какому мне подойти причалу, где нет гестаповцев?

— Иди к двенадцатому. Полиция, в основном, вся у штаба. Говорят, там был обыск.

— Спасибо, Мартин. При случае отблагодарю.

— С тебя шнапс! — засмеялся Мартин и отключился.

Вилли убавил обороты урчащего двигателя, и теперь катер бесшумно скользил между застывшими кораблями, ориентируясь на еле заметные в темноте предметы и элементы рельефа. Когда катер уткнулся носом в деревянный причал, адъютант выключил зажигание и набросил петлю на торчащую из воды сваю.

— Бери сумку, пошли — шепотом позвал он Артема.

— Куда?

— Не болтай. Нам нужно незаметно пробраться в дом командующего.

— Зачем? Ты же сам слышал, что там гестапо.

— Потому и говорю тебе, доктор, чтобы ты не болтал.

Стараясь бесшумно шагать по прибрежным камням, Вилли пошел вверх по заросшему пустырю, в обход доков и административных зданий флотилии. За ним, с сумкой на плече, засеменил Артем, стремясь не потерять чернеющую впереди спину. Они зашли в виноградники, адъютант разогнулся в полный рост и уверенно двинулся к дому командующего.

— Не отставай, — шепотом поторапливал он Артема.

Вдруг впереди послышались голоса, и Вилли замер, слившись с виноградным кустом. Приложив палец к губам, он придавил плечо доктора, заставив присесть, и еле слышно прошептал:

— Гестапо.

Привыкнув к темноте, Артем теперь хорошо различал уже знакомый ему дом, окруженный обросшим лозой забором, неподалеку от которого стоял небольшой сарай с плоской крышей. Адъютант тенью поплыл к нему и потянул за собой доктора.

— Это котельная, — шепотом объяснил он на ходу. — Из нее хорошо виден двор. Понаблюдаем пока.

Прижавшись к деревянной стене, Артем почувствовал запах угольной пыли. Рядом скрипнула дверь, и Вилли дернул его внутрь.

— Смотри в это окно, — подвел он Артема к вентиляционной дыре в стене. — Скажешь, если кто-то появится на тропе. А я посмотрю за домом.

Вилли полез по горе угля к форточке под потолком у противоположной стены.

Внезапно Артем скорее даже не услышал, а почувствовал, что они здесь не одни. Он повел вокруг глазами и увидел сжавшуюся в углу неясную фигуру.

— Ви-и-илли… — тихо позвал он адъютанта.

— Тише, — не отрываясь от форточки, ответил Шуман. — Что у тебя?

— Там, в углу, — боясь пошевелиться, поднял руку Артем.

Но Вилли уже и сам увидел прячущийся рядом силуэт.

— Кто здесь?

Его рука потянулась к кобуре.

— Плавно подними руки вверх и подойди ко мне.

В ответ громко всхлипнули. Но адъютанту этого было достаточно, чтобы узнать — кто перед ним.

— Габи, это ты? Не бойся, это я, Вилли.

В ответ девушка громко разрыдалась и бросилась ему на грудь.

— Тише, тише, нас могут услышать, — успокаивал ее адъютант.

Наконец Габи затихла и теперь лишь всхлипывала, вытирая слезы.

— Почему ты здесь? Что случилось? Где корветтен-капитан? — допытывался Вилли.

— Меня здесь спрятал наш венгр Ласло. Его тоже арестовали. Полиция арестовывает всех.

— Где командующий?

— Папу я не видела. Ласло слышал, будто его обвиняют в измене. Но это же неправда, Вилли?

— Конечно, это бред, Габи. Не верь ни единому слову.

Наблюдавший со стороны Артем решил напомнить о себе:

— Давайте убираться отсюда, пока нас не прихватили. Барышня тебе все потом расскажет.

— Это русский доктор, — пояснил Вилли.

— Я его узнала.

— Вот и хорошо, что я такой запоминающийся. А теперь сматываемся.

— Я боюсь, — Габи вновь разразилась водопадом слез.

— А вот сопли нам, сударыня, совсем не к лицу, — попытался пошутить Артем. — Взгляни сама.

Он вытащил из кармана телефон и навел на Габи камеру. Вспышка осветила котельную, перепугав и Габи, и Вилли.

— Посмотри.

Артем показал пораженной девушке ее заплаканное лицо.

— Это я? — удивленно спросила она. — Я такая страшная?

— Вот как хорошо. Нормальная женская реакция сразу приводит в чувство даже безнадежную истеричку. А теперь уходим.

Но вспыхнувшая камера сыграла с ними злую шутку. Отблеск света в окне увидели со двора. Два солдата в гестаповской форме, в касках, с автоматами на груди, двинулись к сараю, освещая стены фонарем.

— Бежим!

Артем схватил Габи за руку и потянул в распахнутую дверь.

— Вилли, не отставай! — крикнул он, не заметив адъютанта рядом.

— Я их задержу.

— Не стой дурнем! Еще успеем.

Но Вилли остался у стены, глядя на приближающийся луч света. Когда солдаты оказались совсем рядом и осторожно выглянули из-за угла, он отделился от стены и, шагнув навстречу, громко выкрикнул:

— Смирно! Кто такие?! Быстро доложите господину унтер-офицеру, что вы здесь делаете?

Однако номер с наездом не прошел. Опешившие поначалу гестаповцы быстро разобрались, что перед ними ничего не значащий для них моряк, и отодвинули Вилли в сторону. Один заглянул в сарай, другой увидел убегающих Артема с Габи и сорвал с шеи автомат.

— Стоять! — крикнул он, передергивая затвор.

Не раздумывая, Вилли схватил одной рукой ствол, другой с размаху приложился солдату в челюсть. Гестаповец рухнул на спину, выпустив автомат из рук. Но второй отреагировал мгновенно. Удар ногой в живот и длинная очередь отбросили адъютанта к стене.

Артем мчался гигантскими прыжками, не обращая внимания на хлеставшие по лицу виноградные листья. Сзади еле успевала бежать, ухватившись за его руку, Габи. На спине Артема немилосердно прыгала сумка. Наконец, не выдержав, он остановился и, тяжело дыша, осел под куст.

— Патруль погонится за нами, — сказала, задыхаясь, Габи.

— Ничего! Ты еще не знаешь, кто самый лучший бегун от патруля. Меня в Питере за всю учебу ни разу не смогли поймать, — грустно улыбнулся Артем.

Где сейчас этот Питер? Да и патруль там был не такой сумасшедший, не палил вдогонку из автомата. А оружие у начальника патруля скорее было для бутафории или самоуспокоения.

— Сумка тяжелая.

Он с трудом поднялся на ноги.

— Что у тебя там?

— Твоя жизнь.

— Объясни? — с трудом переводя дух, спросила Габи.

— А ты как думала? Живешь-то ты взаймы. Я твоему отцу слово дал, вот и выполняю. А выполнит ли он свое, еще вопрос. Так что эту сумку нужно беречь, а то и я останусь в должниках.

— Ты мне ничего не должен, так что можешь ее бросить.

— Ух ты, какие мы гордые. Покажи лучше, куда идти. Ты же здесь должна все знать.

Габи с минуту обиженно помолчала, затем махнула рукой:

— Идем туда. Там, за стрельбищем, овраги.

Шарфюрер Мольтке услужливо уступил свое кресло штурмбаннфюреру.

— Не суетитесь, Лотар, — снисходительно похлопал его по плечу Гайслер. — Мы с вами сегодня хорошо поработали, теперь можно и отдохнуть.

— Господин штурмбаннфюрер, а что мне дальше делать? Моряки на взводе. Того и гляди придут в себя да сюда явятся.

— Да… Наделали мы шума в осином гнезде. Вы только, Мольтке, не дрожите. Утром я обо всем доложу оберштурмбаннфюреру Панцингеру, а он доложит бригадефюреру Мюллеру. А уж там маховик завертится.

«Тебе хорошо, — недобро взглянул на Гайслера шарфюрер. — Ты улетишь и только вспоминайте! А в Бресте всегда главными были моряки. Поставят нового командующего, а уж он-то все сделает, чтобы отравить жизнь начальнику полиции после того, что мы наделали этой ночью».

Но штурмбаннфюрер не замечал его косых взглядов и, расплывшись в кресле, блаженно жмурился в свете настольной лампы.

— Да уж, вернусь я не с пустыми руками, — довольно пророкотал он и подмигнул шарфюреру. — Жаль, что у Винтера не нашли в документах компромата. Но пленные американцы с таинственной лодки — это уже что-то.

— А что делать с остальными арестованными?

— Да что? Расскажите им байку про диверсантов, прочитайте лекцию о необходимости бдительности и выгоните. Пусть идут тонуть на своих лодках.

— А с женой Винтера как быть?

— Вот здесь сложнее. Эта спесивая баба… Вы говорите, она из баронесс?

— Да, из какого-то знатного рода в Австрии.

— Наверняка есть знакомства в высоких кругах, связи, влияние. Могут возникнуть неприятности. Отпускать ее нельзя. Здесь, Лотар, нужно действовать кардинально.

Курт Гайслер оценивающе взглянул на шарфюрера и произнес наставительно:

— Вам, Мольтке, не хватает решительности. Будем считать, что я преподам урок. Начальство любит решительных подчиненных. Идемте к вашей баронессе, я вам покажу, как решаются подобные проблемы.

Глава двенадцатая

БРОСОК ЛЬВА

Собрав офицеров в центральном посту, Дмитрий Николаевич устроил военный совет. Места всем не хватило, и молодежь выглядывала из переборок, втиснувшись между блоков.

— Зря отпустили доктора! Зря! — метался между креслами Сан Саныч.

— Ты же сам слышал, что тогда расстреляли бы остальных.

— Да чушь все это! Их и так никто не отпустит. Нельзя немцам верить. Как пить дать, нас уже обдурили!

— По себе судишь?

— Что ты, командир, все из меня засранца делаешь? Да если б меня сразу послушались, доктор сейчас лечил бы мою спину, а не какую-то немку!

Дмитрий Николаевич промолчал и, взглянув на притихших офицеров, попытался определить — кто еще так же думает, как замполит? Сан Саныч по-своему расценил молчание командира и, апеллируя к экипажу, категорично заявил:

— Можете вычеркивать из штатной книги этих четверых. Это уж мне поверьте! Один раз я оказался прав, прав и сейчас. Можете сколько угодно ждать их возвращения, да только это все будут вздохи ждущей у окна жениха безобразной девицы.

— А кто тебе сказал, что мы будем ждать? — недобро спросил командир. Его начинала злить манера замполита говорить со всеми как с даунами.

— Ну как же, командир? Ты же сам отпустил катер! Или решил их догнать? Давай, они еще недалеко.

— Замполит, помолчи. Слава богу, не те времена, когда комиссары командовали командирами. А остальные слушайте, что я скажу, и передайте по отсекам. Мне и в голову не приходило бросить наших товарищей. Ситуация сложная, чуть ошибемся, и они погибнут. Но и ждать, когда доктор все сам разрулит, тоже нельзя. Так вот, слушайте мое командирское решение! Мы знаем, что они находятся на немецкой морской базе. Еще нам известно от доктора, что держат их на каком-то старом корабле с колесами по бортам. Я не думаю, что у немцев таких кораблей много, и мы среди них запутаемся. Так вот, полезем в самую волчью нору. Ночи здесь темные, шансы на скрытность у нас есть, а вот точного плана у меня нет. На месте видно будет. Тут уж как говорится — главное, в драку ввязаться, а там разберемся! Признаюсь, это решение мне подсказал наш матрос Рябинин. Для сомневающихся я расскажу историю, которую услышал от него. У немцев был такой подводник Гюнтер Прин. Его U-47 пробралась ночью на английскую базу Скапа-Флоу и утопила на рейде линкор. Они сразу же стали в Германии героями номер один. Прин получил прозвище «Бык Скапа-Флоу», а экипаж — почет и награды. Я вам такого не обещаю и на звание «Быка Бреста» не претендую. У нас нечто другое! Каждый из вас должен помнить главное наше правило — мы своих не бросаем! На том и стоим. Предупреждаю сразу — риск велик! На мелководье мы сразу потеряем все свое преимущество. Возможно, придется делать то, что не любят делать никакие моряки: браться за оружие и изображать что-то вроде десанта. Да, может статься, что придется пострелять или даже ввязаться в рукопашную! Мы должны быть готовы ко всему. Но я вам обещаю быть предельно осторожным и людьми попусту рисковать не буду. Мне не надо на свою совесть навешивать чьи-то жизни. А теперь, замполит, ты продолжаешь молчать, твое мнение мне известно. Остальные, кто хочет высказаться за или против, — я слушаю!

На центральном посту воцарилась тишина. Командир, выждав почти три минуты, удовлетворенно кивнул:

— Я воспринимаю ваше молчание как одобрение моего решения. А раз так, то все по местам и вперед!

В полночь штурман доложил, что, по его расчетам, лодка находится рядом с немецкой базой. Дмитрий Николаевич поднял перископ. Ночь и вправду была темнее не придумаешь. Он включил на тубусе функцию ночного видения, еще раз сделал круг. Зеленой полосой вдалеке растянулось побережье. Нигде ни огонька. Осматривая берег метр за метром, Дмитрий Николаевич уже начал сомневаться в расчетах штурмана, когда вдруг увидел явный разрыв в целостности линии суши. Обозначенный двумя каменными вышками, бесспорно там был вход во врезавшуюся вглубь берега бухту.

— Немца ко мне! — не отрываясь от перископа, дал команду командир.

Чем дольше он смотрел, тем сильнее проникался уверенностью, что там, за узким входом, находится растянувшийся в длину фьорд. Показалось, что даже различил неясный контур корабля.

— Смотри! — Дмитрий Николаевич подозвал появившегося Витмана к перископу. — Смотри, это Брест? Брест?

Командир растягивал слова в надежде, что уж название-то города немец должен понять и на чужом языке. Отто припал к окулярам и, удивленно зацокав языком от открывшейся в ночном зрении панорамы, утвердительно кивнул.

— Что? Брест?

— Я, я!

— Ну, раз я-я, то все правильно — мы на месте. А почему так темно? — тотчас поняв всю несостоятельность такого вопроса, командир безнадежно махнул рукой.

— Ай! Иди уже! Столько времени у нас воздух портишь, мог бы уже русский выучить.

Но Витман вдруг, догадавшись, что задумал командир, протестующе замахал руками.

— Найн! Найн!

— Что он хочет сказать? — непонимающе посмотрел на него старпом.

— Не нравится, что к нему домой пришли. Ничего, мы по-тихому, хозяева и не заметят.

Но Отто не унимался. Вытянув ладонь, он ткнул ею сначала в другую ладонь, затем подбежал к переборке и несколько раз врезался растопыренными пальцами в стальную стену.

— Не пойму я тебя, — отмахнулся командир. — Иди, учи русский. А то так и будешь, как баран, в стены лбом биться.

Ориентируясь по темным вышкам маяков, Дмитрий Николаевич тихим ходом повел лодку к воротам в порт. Теперь уже отлично были видны корабли на рейде. На противоположном берегу перископ выхватил низкие постройки зданий. Вдруг, когда оставалось совсем чуть-чуть, чтобы оказаться во внутренней акватории, по всем отсекам прокатился душераздирающий скрежет.

— Что это? — испуганно прошептал старший помощник, машинально дернув рычаг управления турбиной на стоп.

— Это то, о чем хотел нас предупредить немец, — догадался командир.

— Мины?

— Противолодочное боновое заграждение. Давай тихий назад!

Опять снаружи жутко заскрежетало, а потом все стихло.

— Отцепились?

— Похоже, повезло. На такие железные сети, бывает, и мины цепляют.

— Командир, откуда ты все знаешь?

— Я теперь многое знаю. Я всю замполитовскую папку с вырезками перечитал. Да еще и все книги о войне в нашей библиотеке просмотрел. Ты бы тоже, старпом, для пользы дела взялся за немецкий язык, а то так и будем, как слепые котята, тыкаться.

— Не… Я к языкам тугой на ухо.

— Все мы тугоухие, пока жареный петух не клюнет. Я даже закрою глаза, если ты возьмешь бутылку спирта и закроешься с немцем в каюте. Уверен, пока допьете, точно друг друга начнете понимать.

— Ну, если со спиртом… — задумчиво произнес старпом.

— Ладно, успокойся. А то ты уже сейчас побежишь учить язык, — одернул его командир. — Давай думать, что дальше делать.

— Командир, а как их лодки в базу заходят?

— Как, как! В надводном положении! Чего им прятаться, если они дома.

— Так и мы давай также.

— А ведь точно! — воскликнул командир, удивляясь, как он сам до этого не додумался. — Кто нас в такой темноте заметит? Перепрыгнем и опять под воду!

«Дмитрий Новгородский» захрипел продуваемыми цистернами, как отфыркивающийся морж, и всплыл перед погашенными маяками. Бесшумной тенью проскользнул в гавань и опять исчез, оставив над водой глаз перископа.

— Получилось! — обрадовался старший помощник и оглянулся вокруг, чтобы удостовериться, все ли поняли, чья это была идея.

— Да, получилось, — согласился командир. — Штурман, глубина?

— Десять метров под килем, товарищ командир!

— Маловато… Почему у них так темно? — рассуждал вслух Дмитрий Николаевич. — Я понимаю — война. Но должны же они как-то ориентироваться, чтобы не сталкиваться? Не верю, что ночью никто в порту не работает. Мне с ночным видением и то неуютно, а для них сейчас мрак — как в угольной яме. И вообще, как-то все просто у нас получилось. По логике, перед военной базой должны патрулировать эсминцы, а никого не видно. Будем надеяться, что это не в честь нашего прибытия. А то залезем в мышеловку, а нам здесь и развернуться негде.

— Командир, ты эту калошу с колесами не видишь?

— Нет. Вижу два эсминца на рейде. Транспорт… Остальные все у причалов, — комментировал Дмитрий Николаевич, не отрываясь от перископа. — Дальше доки. Вижу в них лодки. А с колесами никого не вижу.

— Может, мы неправильно поняли доктора? Он что-то про фильм о Миссисипи говорил.

— Все мы правильно поняли. Неужели никогда не видел старинные пароходы с гребными колесами по бортам?

— Да видел, видел! Но ты же его не видишь?

— Здесь главные причалы, а надо осмотреться по окраинам. Такое корыто вряд ли поставят у всех на виду.

Бесшумно проскользнув рядом с уснувшими на якорях эсминцами, лодка вышла на середину гавани. Дмитрий Николаевич вертелся, повиснув на перископе, как юла, но ничего похожего на разыскиваемый корабль не было.

— Не вижу! — расстроенно хлопнул он по тубусу кулаком.

— Командир, уже два часа. Скоро будет светать. Прихватят нас, как лисицу в сарае.

— Успеем.

Дмитрий Николаевич вновь уперся лицом в резиновую маску окуляров. Теперь он начал шаг за шагом осматривать темное побережье. Вот основные бетонные причалы. К ним проложены хорошая дорога и рельсы, рядом ангары и склады. Здесь все понятно. Дальше, вглубь залива, причалы попроще: деревянные, без ограждения и перекидных трапов. А что за ними? Командир вращал ручки настройки, выжимая из оптики максимум возможностей. А дальше — наполовину вытащенные из воды, гниющие остовы кораблей, отслуживших свое и превратившихся в ржавый металлолом. Все как везде и в любые времена. Дмитрий Николаевич задумался — где бы он поставил такое малоприглядное судно? Так, буксиры, плавкран, разъездные катера. Все не то! Он рассеянно перевел глаз перископа на повыползавшие на берег брошенные корабли и вдруг, не удержавшись от возгласа, заметил выглядывающий из воды полукруг гребного колеса. Прижавшись бортом к наполовину затопленному корпусу баржи, стоял и сам пароход с высокой и полосатой трубой. Чтобы взойти на него с берега, потребовалось бы пробраться по лежащему на берегу баркасу, затем перебраться на баржу, и уже потом по длинному деревянному мосту перебраться на борт судна.

— Ну наконец-то, — облегченно вздохнул Дмитрий Николаевич.

— Командир, дай взглянуть.

Старпом приник к перископу и азартно произнес:

— Возьму с десяток крепких парней с автоматами, высадимся на берег, чтобы охрана не сбежала, и всех перебьем!

— Ого! — удивился командир. — А замполит говорит, что это я рвусь воевать. Главный агрессор у нас — это ты! Нет, Толик, у меня другая идея. Посмотри, на палубе ты охрану видишь?

— Нет.

— И я не вижу. Может, ее и нет. Где-нибудь спят на берегу. А где, мы не знаем. Вы высадитесь и нарветесь на пули. Еще людей погубим.

Дмитрий Николаевич оглянулся в поисках главного механика.

— Валентиныч, у нас же есть хороший стальной трос?

— Конечно есть, командир.

— Теперь понял, старпом?

— Не дурак. Дерзко, командир, дерзко! Куда ты его оттащить хочешь?

— К противоположному берегу бухты. Там нет никого. В такой темноте таскай пароход хоть по всей гавани, никто не заметит.

— А оторвать сможем? Вдруг он там привязан. Кабеля, концы, шланги с берега.

— Да нам этот пароход, как трактору садовая тележка!

— Командир, ты представляешь, какой будет треск?

— Это лучше, чем стрельба.

— Ну, не знаю. Я бы лучше взял десяток парней.

— Валентиныч! — отмахнулся командир от старпома. — Аккуратно всплываем и кормой пятимся к пароходу.

— Понял, командир.

— А я пока понаблюдаю. Так сказать, на шухере постою.

Окинув внимательным взглядом берег, Дмитрий Николаевич направил глаз перископа на пароход. Низкий корпус в ржавых потеках едва возвышался над водой. В нелепо торчащем сбоку колесе не хватало нескольких гребных лопат. Оборванные тросы такелажа свисали запутанными мотками.

«Жалкий вид, — с сомнением подумал командир. — Хоть бы не утонул. Потянем, а он напополам разорвется».

«Дмитрий Новгородский» поднялся из воды бесшумно, как призрак легендарного Моби Дика, и застыл в трех десятках метров от парохода.

Дмитрий Николаевич глянул на хронометр — два тридцать. Затем еще раз осмотрел берег и развернулся в сторону бухты. Сердце взволнованно подпрыгнуло к горлу. Всего в сотне метров от лодки шел небольшой катер. Погружаться было поздно. Оставалось надеяться на темноту и на то, что силуэт рубки сольется с грудой ржавых кораблей. Ночное зрение перископа выделило две фигуры, прячущиеся за высоким козырьком. Катер вышел на середину бухты и, развернувшись на маяки, поплыл к выходу.

«Куда это они на ночь глядя», — подумал командир. Но раздумывать над этим вопросом времени не было, и он переключился на пароход.

— Ближе не подойти, мелко, — спустился с верхней палубы старпом.

— Придется вытаскивать спасательный плот.

— А-а-й! — безнадежно махнул рукой старший помощник. — Это сколько мы еще так провозимся? Обойдемся!

И он опять полез на мостик.

Командир опустил оптику вдоль палубы — посмотреть, что он задумал. Старпом взял у механика тонкий канат и спустился в воду. Несколько гребков, и его голова уже была рядом с бортом парохода. Оглядываясь и пригибаясь, старший помощник взобрался на низкий борт и несколько раз дернул канат. На другом конце Валентиныч привязал стальной трос толщиной в два пальца и дернул в ответ.

«А ведь действительно — не дурак», — подумал командир, глядя, как старпом подтянул и накинул стальную петлю на кнехт парохода. Через несколько минут они с механиком уже спускались внутрь лодки.

— Готово, командир! — доложил довольный старший помощник.

— Ну… Тогда с богом! Валентиныч, тихий ход, а как чуть отойдем, погружаемся под перископную.

— Понял, командир, — кивнул главный механик и вцепился в рычаг управления турбиной. Дмитрий Николаевич не отрываясь смотрел только за пароходом. Трос натянулся, и судно вздрогнуло, чуть не зачерпнув бортом воду. Свалился перекинутый с баржи трап. Лопнули, как нитки, протянутые с берега электрические провода, и кораблик, послушный накинутому на шею поводку, поплыл следом за лодкой. Отойдя на безопасное расстояние от берега, «Дмитрий Новгородский» скрылся под водой. И тут командир увидел мечущуюся на корме фигуру. Охрана на пароходе все-таки была. И теперь часовой в ужасе бегал вдоль борта, поглядывая на бурлящую вокруг воду. Под набегающим потоком завертелись бездействовавшие годами гребные колеса.

— Представляю состояние немца, — засмеялся Дмитрий Николаевич. — Жаль, что не слышно его воплей.

Выйдя на простор, механик добавил оборотов, и пароход, уткнувшись носом в воду, несся как торпеда. Наконец нервы часового не выдержали, и он, панически размахивая руками, бросился за борт. Развернув перископ по курсу, командир прикидывал, куда бы оттащить судно, чтобы освободить, наконец, пленников. Слева на рейде стояли эсминцы, а справа тянулся пустынный берег. Вот сюда и решил отойти, чтобы никто не мешал, Дмитрий Николаевич. Пароход начал замедлять скорость, и командир уже хотел дать команду на всплытие, как вдруг заметил на берегу несколько неподвижных фигур, смотрящих в их сторону. То ли уже начало светать и ночь уже не была так черна, то ли они услыхали крики часового, но один из них поднял руку и указал точно в направлении плывущего судна. От общей толпы отделились двое и, подойдя к лежащему на берегу катерку, принялись снимать защитный чехол.

«А вот это уже лишнее, — подумал Дмитрий Николаевич. — Свидетели нам не нужны».

Увлекаемый лодкой, пароход развернулся и поплыл подальше от берега. Командир снова развернул перископ и удивленно присвистнул. На побережье, где только что стоял корабль, прыгало с десяток лучей фонарей. Яркие огни расплывались зелеными пятнами и закрывали оцепивших корабельную свалку немцев.

— Ну, сейчас начнется.

Дмитрий Николаевич на секунду задумался и взял курс на выход из бухты. По-тихому не получилось — значит, самое время делать ноги!

— Ходу, Валентиныч!

И опять трос натянулся, потащив молотившее по воде колесами судно. Теперь уж было не до скрытности. Перед маяками лодка всплыла и, перемахнув через боновые сети, вышла в открытое море. Опасаясь преследования, шли, пока вышки маяков не стали неразличимы даже для ночного видения. Командир оглянулся на оставляемый пароходом след из водоворотов и испуганно крикнул:

— Стоп машина! Час от часу не легче! Теперь они тонут!

Низкие борта почти скрылись под водой, и через палубу перекатывались волны. Единственная труба, как поплавок, показывала угрожающий левый крен. Лодка замерла, и на палубу выбрался старпом во главе организованной на скорую руку спасательной команды. Пароход по инерции продолжал дрейфовать, поравнявшись с рубкой. Прыгнув с разгону в воду, старший помощник взобрался на скользкую палубу и рванул на себя первую попавшуюся дверь. Коридор уходил вдоль распахнутых настежь кают и исчезал в темноте. Под ногами чавкнули мокрые ковры. Старпом замер, прислушиваясь к завыванию сквозняков в выбитых иллюминаторах.

— Миша! — выкрикнул он в темноту. — Хомин! Михаил Иванович!

— Где они, товарищ капитан третьего ранга?

В дверь заглянули приплывшие вслед за ним матросы.

— Не знаю. Фонарь кто-нибудь взял?

Вспыхнувшие сразу несколько лучей осветили деревянные стены, плафоны за проволочным ограждением и сорванные спасательные круги под ногами. Коридор, повторяя обводы судна, огибал каюты пассажиров и заканчивался уходящим вниз трапом. Старпом пробежал вдоль раскрытых дверей и заглянул в трюм. Луч осветил перекатывающуюся внизу воду.

— Хомин! Есть тут кто?

Из темноты раздался жалобный и в тоже время радостный вопль:

— Эй! Я здесь! Вытащите меня отсюда!

Старпом спрыгнул в воду и, выставив вперед фонарь, пошел на крики. Разгребая плавающие рядом ящики, карты, газеты, он по пояс в воде добрался до тесных кормовых кают. Дверь одной из них заменяла сваренная из стальных прутьев решетка с тяжелым навесным замком. Сквозь решетку торчали голые руки визжащего от счастья Рафика Акопяна.

— А я уже думал — мне конец! Отовсюду вода льется, все трещит, я кричу-кричу, а вокруг никого!

— Где Хомин и профессор?

— Не знаю. Их держали в верхних каютах. Я слышал, что профессор кричал что-то про гестапо.

Старпом подергал замок. Такой и ломом не свернешь. Низкорослому Рафику вода была уже по грудь, и он висел на двери, вцепившись посиневшими от холода пальцами в прутья.

— Тащ… вытащите меня, а то я уже ног не чувствую.

— Сейчас, поищем что-нибудь потяжелее, — старпом посветил по сторонам и под потолок. — Выламывайте эту трубу! — скомандовал он столпившимся рядом матросам.

Сбить замок не получилось, но зато не выдержал один из прутьев на двери, и Рафик пулей вылетел в появившуюся щель.

— Где, ты говоришь, наши были?

— На верхней палубе. Я слышал, как старший лейтенант с профессором перекрикивались. А потом за ними пришли и куда-то увели.

— Все наверх!

Старпом видел, что вода на глазах прибывает, и в трюме находиться становится опасно. Сколько еще точно простоит пароход, он загадывать бы не стал. Но то, что на плаву ему не продержаться больше часа, было ясно и без обследования специалиста. Для верности старший помощник обошел верхние каюты, но ни профессора, ни Миши Хомина нигде не было. Судно увеличило крен влево и, не желая больше рисковать, он, сбросив с кнехта трос, приказал всем возвращаться на лодку.

— Куда могли их забрать? — недоумевал Дмитрий Николаевич. — Провернуть такую операцию и опоздать! Ну что за невезенье!?

— Хорошо хоть Акопяна спасли, — возразил старпом.

— Да, уже не зря, — согласился командир.

— А как же доктор? Не подставили мы его нашей выходкой?

— Не знаю, Толик. Надо искать остальных. Может, он с ними. А что там Акопян говорил про гестапо?

— Накануне вечером он услышал над головой топот, затем профессор крикнул Хомину, что это не моряки, а гестапо, и чтобы он ничего им не говорил.

— Да… Ситуация. Представляешь, что будет, если немцы заставят профессора работать на них? От Миши толку для них будет мало, а Михаил Иванович — это клад знаний, которые им и не снились. И как бы он ни старался, но ему не выстоять.

— Да уж, командир, влипли мы. Если гестапо поймет, кто перед ними, то как бы он ни держался, из профессора вытянут все.

— Витмана ко мне! — Дмитрий Николаевич решительно нажал клавишу захрипевшего «банана».

Еле дождавшись, когда появится Отто, он схватил его за плечо и, медленно разжевывая слова, спросил:

— Где находится гестапо? Понимаешь? Ге-ста-по! Черт! Я ему сейчас морду набью! Смотри!

Командир перевернул лист карты и на белом ватмане нарисовал бухту с квадратами зданий на берегу.

— Это твоя база. Где гестапо? Гестапо? Так, старпом! Что хочешь делай, но кто-то из вас должен заговорить на нужном мне языке. Или ты на немецком, или он на русском.

— Обучу, товарищ командир! Заговорит, как Пушкин! Стихами! У меня система не хуже, чем у Илоны Давыдовой.

— Не перестарайся… Смотри, Отто! — Дмитрий Николаевич опять вцепился в растерянно моргающего глазами Витмана. — Нам нужно ге-ста-по!

Командир изобразил руки в наручниках, затем череп с костями. А когда нарисовал окно с решеткой, неожиданно немец его понял.

— Полицай?

— Почему полицай? — не сообразил Дмитрий Николаевич.

— Командир, он имеет в виду полицию, а не предателей, — подсказал старпом.

— Пусть будет полицай! Где твой полицай?

Командир подсунул поближе к немцу нарисованную им схему. Отто взял карандаш и прочертил длинную линию вдоль импровизированного побережья, затем на краю листа нарисовал круг и твердо произнес:

— Полицай!

— Так далеко?

— Он хочет сказать, что гестапо не на территории базы, — сообразил старший помощник.

— Какой ты у меня смышленый, — усмехнулся Дмитрий Николаевич. — Давай, пока ночь не кончилась, посмотрим, куда он показывает.

Оставив тонуть пароход прошлого века, лодка вновь пошла к берегу, осматривая теперь полосу прибоя правее немецкой базы. Уже начинало светать, и стали видны растянувшиеся вдоль побережья виноградники. Каменистые обрывы вокруг маяков сменились песчаными пляжами, и почти у самой воды забелели крыши одноэтажных домов.

— Показывай, где, — командир отдал перископ Витману.

Отто долго рассматривал берег, затем, совместив тонкое перекрестие визира с целью, отошел в сторону. Дмитрий Николаевич взглянул на стоящее обособленно серое квадратное здание, огороженное бетонным забором.

— Командир, можно и мне посмотреть, — попросил старпом. — Так… От берега метров сто. Слева сплошные кусты и деревья, справа дорога, дальше опять какой-то сад. Возьму десяток крепких парней и огородами…

— Да достал ты уже со своими парнями, — вспылил Дмитрий Николаевич. — Чего ты в морпехи не пошел?

— А как иначе, командир? Этот барак тросом не зацепишь и в воду не стянешь.

— Дай еще раз взгляну! Да, другого решения нет. Стены не помеха. Нападем, пока спят. Должны же они спать, даже если это гестапо? Сейчас, только соберу команду и сам поведу.

— Ну уж нет, командир! — решительно воспротивился старпом. — Я, конечно, всегда мечтал стать командиром лодки, но не таким способом. Может, вы и правы, Дмитрий Николаевич, и в душе я несостоявшийся морпех, а может, это моя блажь, но сейчас я абсолютно уверен, что идти должен я. Так будет лучше!

— Он прав, командир, — неожиданно подал голос молчавший прежде Валентиныч.

Слово механика поставило точку в этом споре.

— Уговорили, — нехотя согласился Дмитрий Николаевич. — Набирай группу, а я подведу лодку поближе. Валентиныч, готовь спасательный плот.

Глубина позволила «Дмитрию Новгородскому» подойти почти к самому берегу. Пока еще не встало солнце и в море с песчаного пляжа сползала предрассветная дымка, решили высадить десант ближе к виноградникам. А корректировать их действия должен был командир по рации, наблюдая в перископ с погрузившейся лодки.

Как только резиновое дно зашуршало о песок, моряки выпрыгнули на берег и затащили плот в кусты.

— Приехали, — доложил по рации старпом.

— Наблюдаю, — подтвердил командир. — Бери левее и идите вверх. Оттуда тебе будет виден внутренний двор. И не торопись, сначала осмотрись.

— Понял, командир, — шепотом ответил старший помощник.

Даже хрип динамика не смог скрыть волнение старпома, и Дмитрий Николаевич это понял.

— Самому надо было идти, — запоздало начал он посыпать голову пеплом.

— Нет, командир, — возразил Валентиныч. — У Долгова на лбу написано, что он для таких дел создан. Если выкрутится, обещаю, найду и подарю ему черный берет.

Снова припав к перископу, командир увидел, что отряд, поднявшись на холм, растворился в зарослях виноградной лозы.

Распластавшись под кустом, старпом следил в бинокль за двором гестапо.

— Ворота одни, — шептал он притаившейся рядом группе и в висевший под подбородком микрофон. — У ворот будка. Там, наверное, часовой, но не вижу. Забор метра два. Во дворе грузовик с фургоном. Здание небольшое, комнат шесть, максимум восемь. Окна с решетками, но возле входной двери одно открытое.

Оглянувшись к притихшим морякам, он спросил:

— Кто у нас лучше всех стреляет?

— Я, — подполз к нему Пахомов.

Старпом с сомнением посмотрел на нагло улыбающуюся физиономию Славика и ответил:

— Ладно, часового сам сниму. Пошли.

Они подобрались к стенам гестапо на сотню метров, но дальше кусты заканчивались и тянулся пустырь, заросший низкой травой. Теперь в бинокль была видна натянутая над забором колючая проволока. Намеченный план нападения отпал. Перемахнуть лихим кавалерийским наскоком через забор не получится. Оставались ворота. Но чтобы к ним пробраться, нужно было зайти с другой стороны. Кусая губы, старпом лихорадочно соображал, что делать дальше. С моря в перископ все казалось проще.

Из здания вышел солдат и, громко хлопнув ладонью по капоту грузовика, разбудил спящего в кабине водителя. Дремлющий двор вдруг разом ожил. Распахнулись настежь двери, и выбежало не меньше взвода солдат. За ними вышли два офицера в фуражках с высокими тульями.

— Товарищ капитан третьего ранга, что там происходит? — шепнул на ухо Слава Пахомов.

— Тише ты. Сам не пойму. Не могли же они нас заметить.

Вдруг на крыльце возникла круглая фигура начпрода Хомина. Без фуражки, с руками за спиной, понурившись, Миша стоял, глядя под ноги. Еще один гестаповский солдат вывел профессора. Михаил Иванович остановился рядом с начпродом и, очевидно, что-то ему говорил, но его грубо толкнули и подвели к фургону. Распахнулись узкие двери, и клетчатая рубашка профессора исчезла внутри. Один из офицеров подошел к Мише и, будто коня на рынке, осмотрел со всех сторон. У старпома сжалось сердце. Никогда не унывающий, жизнерадостный Миша съежился, будто побитая собака. Закончив осмотр, офицер махнул перчаткой, и Мишу затолкали в фургон следом за профессором.

— Их увозят, — застонал старший помощник.

— Так это же хорошо, — вдруг возразил Славик.

— Что ты несешь! Как мы теперь их спасем?

— Взгляните: от здания идет единственная дорога через наш холм. Дальше она пойдет через виноградник. Там мы и устроим засаду.

Все обернулись, куда показывал Пахомов.

— Ай молодец, Пахомов, — по достоинству оценил предложение Славика старпом. — Тогда и солдат будет меньше, и подобраться незаметно можно к самому грузовику. Все назад. Ползком на холм, ближе к дороге.

Он оглянулся на двор гестапо. А ведь это действительно подарок судьбы. От ворот начиналась хорошо накатанная грунтовая дорога и тянулась в гору, чтобы затем скрыться в виноградном поле и выйти где-то в районе морской базы. Смущало только, что перед самым въездом в виноградник была небольшая развилка. Узкая дорожка, почти тропа, сворачивала от основного пути и убегала в сторону, по открытому полю. Но старпом решил, что по такой дороге тяжелый грузовик не поедет, отбросил сомнения и повел отряд на вершину холма, ближе к намеченному пути движения немцев. Разделив группу, он отправил Пахомова с тремя матросами на другую сторону дороги.

— Стреляйте по водителю и офицеру в кабине, — напутствовал старпом Славика. — А мы снимем охрану, как только они выпрыгнут из фургона. Смотрите, наших не зацепите.

Сверху как на ладони открылся двор гестапо. Вот ворота разошлись в стороны, и грузовик выехал на дорогу. Тяжело раскачиваясь, он медленно полез в гору. Почувствовав, как в груди поднялось волнение, старпом отложил бинокль и стянул со спины автомат. Вжавшись в землю, рядом лежали пятеро старослужащих матросов, которых он сам отобрал из разных боевых частей. Стараясь не шуметь, они положили перед собой «Калашниковы» и, взведя затворы, теперь смотрели только на него, ожидая команды.

— Справимся, — шепнул старший помощник одними губами. — Их всего четверо в фургоне и двое в кабине.

Грузовик взобрался на холм и вдруг остановился у развилки.

— Что такое? — удивленно приподнял голову старпом и потянулся к биноклю. — Давай вперед!

Но, будто издеваясь над ним, автомобиль простоял не меньше минуты, затем выпустил из выхлопной трубы облако дыма, повернул вправо и тронулся по едва заметной извилистой тропе. Старпом застонал и, едва не рыдая, уткнулся в ставший бесполезным автомат.

Глава тринадцатая

ВКУС БЕСКОНЕЧНОСТИ

В длину в камере не было и двух метров. Узенькая каморка с бетонным полом и зарешеченным окном под потолком. В кино в таких кутузках всегда в углу лежит пучок соломы, но здесь не водилось даже пыли. Миша поначалу пытался сидеть на корточках, затем, махнув рукой, обессиленно растянулся на холодном полу.

— Михаил Иванович, как вы думаете, что с нами будет?

— Не знаю, Миша. Все, что угодно.

— Могут и расстрелять?

— Могут и расстрелять.

— Обидно. Мы ведь здесь совсем ни при чем. Неизвестно зачем и как здесь оказались, а нас будто каторжан — в темницу и сапогом в лицо.

Миша пощупал разбитую бровь и тяжело вздохнул:

— Я даже не представляю, как это, когда расстреливают.

— Пусть уж стреляют, только бы не пытали. Я, Миша, жутко боюсь пыток. От одной мысли из меня уходит вон сознание.

— Могут и пытать?

— Могут, Миша, они все могут. А все я виноват со своими бредовыми идеями. Ведь были у коллег по институту сомнения, но я посчитал себя самым умным.

— Не вините себя. Это нам, наверное, на роду написано. Я тоже мечтал, как мы с женой в Германию жить уедем. Думал, какой бы из меня хороший бюргер получился. Наш доктор говорит: мечтать надо нагло, тогда мечты обязательно сбудутся. Вот я и старался, а теперь сбылась мечта идиота. Так что тут даже больше моя вина. Там, наверху, наверное, не понимают недомолвок и неконкретных желаний. Если загадываешь, то нужно обязательно указывать время, место и точный адрес своей мечты. А то ведь и пошутить могут, как со мной.

Михаил Иванович посмотрел на слегка посветлевший квадрат окошка под потолком и сказал:

— Скоро утро. Когда мы еще были там, на корабле, я почему-то верил, что все обойдется. С нами обходились вполне сносно. Думал, продержат несколько дней и отправят в лагерь военнопленных, но когда увидел серую гестаповскую форму — понял, что мы пропали.

— Вы так хорошо разбираетесь в их форме?

— Я ведь, Миша, помню войну. Мне было двенадцать лет, когда мы жили в оккупированном Харькове. Мы с мальчишками знали каждый немецкий значок, и что он означает. Знали, к кому из солдат можно подойти, и он обязательно чем-нибудь угостит, а кому лучше на глаза не показываться. Я до сих пор помню лицо фельдфебеля Ганса, он нас угощал мармеладом и все хотел научить играть на губной гармошке.

— А по мне — так они все на одно лицо. А вернее — немецкие рожи!

— Немцы умная и талантливая нация, просто мы сейчас попали в руки самой худшей ее прослойки. Садисты и изверги есть везде. Они тянутся друг к другу и к власти, а потому опасны вдвойне. Так и получаются организации вроде гестапо, СС или НКВД. Да и наша милиция недалеко от них ушла, с ее методами дознания, основанными преимущественно на избиениях и пытках.

Неожиданно распахнулась дверь камеры и проем заслонила рослая фигура в каске. Немец презрительно посмотрел на сидящих на полу пленников и пролаял несколько слов.

— Сам ты свинья, — злобно прошипел в ответ Миша.

Немец еще немного постоял и вышел из комнаты. Дверь захлопнулась.

— Миша, вы понимаете их речь? — удивился Михаил Иванович.

— Немного. Он сказал: встать, свиньи! Я учил язык, чтобы стать полноправным гражданином их страны, а не свиньей.

Дверь камеры вновь распахнулась, и на пол выплеснулось ведро воды. Немец торжествующе заржал и захлопнул дверь.

— Да, прослойка действительно самая дерьмовая, — пробормотал, вскакивая на ноги, Миша.

Профессор тяжело поднялся и горестно произнес:

— Это самое безобидное, что они могут с нами сделать.

— А вы говорите — умная нация! Я их уже ненавижу. Помню, показывали хронику, так там наши женщины бросали камнями в пленных немцев. Тогда мне казалось, что это совершенно лишнее. Теперь я их понимаю.

— Да? А я помню, как после войны возле нашего дома водили на работы изможденных и измученных немцев, и моя мама выходила на дорогу и выносила им хлеб и вареную картошку. Все не так однозначно и просто, Миша.

Михаил Иванович, сгорбившись, привалился к стене и прошептал:

— Только бы не пытали.

— Да с чего вы взяли, что нас будут пытать? Может, нас сейчас выведут и расстреляют во дворе. А может, и выводить не будут. Пристрелят здесь же, как это сделали с женщиной за стенкой.

— Да уж лучше бы так. Вы, Миша, на меня не злитесь. У меня это с детства. Мы с моим другом Егором вот так же сидели однажды в камере, только пол там был обросший грибком от сырости, и бегали крысы. Мне тогда было двенадцать, а Егору четырнадцать. У нас во дворе стоял немецкий легковой автомобиль какого-то офицера. И Егор предложил потихоньку сливать бензин и менять на рынке на табак. В Харькове при немцах рынок процветал. А тогда среди нас, дворовых мальчишек, было так: если ты не пробуешь где-нибудь на чердаке покурить самокрутку, то это как сейчас признаться, что страдаешь энурезом. А если еще при этом ты только кашляешь, а не выворачиваешься со слезами наизнанку, то тебе обеспечены уважение и авторитет. Поймал нас тогда полицай из наших же. С моим отцом раньше на заводе работал. А чтобы выслужиться перед немцами и придать весомости своему поступку, придумал, что мы бензин для партизан сливали. Хотя на всю округу партизан отродясь не было. Но для немцев это слово было, как для быка красная тряпка. И нас передали в гестапо, как пособников партизан. А полицай все приговаривал: начнут пытать, все расскажете, даже то, чего и не было. В подвале мы просидели трое суток, и я все это время не сомкнул глаз даже на минуту. Все ждал пыток. Детская фантазия рисовала мне такие ужасы, от которых до сих пор стынет кровь. И вот мои кошмары меня догнали.

— Вас в самом деле пытали?

— Нет. За три дня немцы про нас ни разу не вспомнили, а потом пришли наши. Мы даже стали героями. Сначала нас допрашивал капитан-энкавэдэшник, мы с Егором говорили, что сливали бензин для Красной армии, а потом нас наградили.

— Медалью?

— Нет. Нам дали по огромной банке солдатской тушенки. И поверь, Миша, тогда это была самая лучшая награда.

Михаил Иванович умолк, молчал и Миша, целиком уйдя в собственные мысли. От промокших ног начал подниматься по телу холод, но он этого не замечал. Наконец, решившись, спросил:

— Михаил Иванович, вы ведь профессор, умнейший человек. Вы ведь должны знать, как это — когда расстреляют. Ну, вы меня понимаете? Что я почувствую, когда меня не станет?

— Не знаю, Миша. И никто не знает. А тот, кто знает, рассказать нам не может.

— Жаль.

— Среди моих друзей есть ученый, который занимается проблемами человеческого мозга. Как-то он мне сказал, что, по его мнению, когда угасающий мозг прекращает свое существование, человеку кажется, будто он падает в бесконечность.

— Бесконечность… Слово-то какое. Это значит, что у нее нет конца? Ни длины, ни ширины? Странно как-то. Но что-то же у нее должно быть? Может, звук или запах? А может, вкус?

— Вы, Миша, поэт. Какой у бесконечности может быть вкус? Бесконечность — категория математическая, и такие критерии, как ощущения, чувства и вкус ей чужды.

— Жалко… Так было бы легче.

Миша присел на корточки, обхватил голову руками и задумался о том, как несправедливо устроена жизнь. Всего две недели назад у него было многое: жена с дочкой, своя квартира, пусть даже в закрытом гарнизоне, сытая служба и уважение окружающих. Были и тянущие за горизонт мечты. Не было только мозгов и интуиции. Вернее, они были, но заплыли жирком. Теперь мозги проснулись, но исчезло все остальное.

Прервала его раздумья заскрипевшая заслонка глазка. Кто-то из коридора не мигая уставился на согнувшегося в углу профессора.

«Жаль, нет карандаша! — подумал Миша. — А может, пальцем?»

Дверь открылась. На пороге стоял офицер в отутюженной серой форме, с железным крестом на левом нагрудном кармане. Не обращая внимания на Мишу, он долго разглядывал Михаила Ивановича, затем качнул головой, и в камеру ввалился выливший им ведро воды солдат. Взяв за руку профессора, он толкнул его к выходу. Замешкавшегося начпрода немец схватил за ворот и тоже вышвырнул в коридор.

— Сволочь, — прошипел Миша. — Будь у меня сейчас «Макаров»! Да что «Макаров», была бы хоть вилка за пазухой, я тебе загнал бы ее в ухмыляющуюся рожу!

Подталкиваемый в спину, он побрел к распахнутой на улицу двери. На стене в коридоре висело квадратное зеркало. Миша посмотрел на свое осунувшееся лицо и тяжело вздохнул:

— Мишка, Мишка, где твоя улыбка? Михаил Иванович, нас ведут расстреливать?

— Не знаю, Миша. Как мне тебя жаль, я-то уже жизнь прожил, а ты молодой совсем.

— Значит, все-таки думаете, что расстреляют. Поверьте, мне не страшно. Обидно очень. Хочется какую-нибудь им гадость сделать. Может, вцепиться в горло этому наглаженному павлину?

— Не дурите, Миша. Тогда вас забьют сапогами, а так хоть сразу.

Миша вышел на крыльцо и замер.

«Утро какое тихое, — подумал он. — Выстрелы далеко будут слышны. Жаль, наши не услышат. На миру, как говорится, и расстрел не страшен. Где они сейчас?»

— Миша, вы, когда нас к стене приставят, глаза закройте, — остановился рядом Михаил Иванович. — Так легче будет. Я знаю, я видел. Кто закрывал глаза, те как-то достойно уходили, а кто смотрел, не выдерживали, падали на колени, просили о пощаде. А их просить бесполезно.

— От меня не дождутся.

Солдат толкнул профессора в спину и, к удивлению Миши, повел не к забору, а втолкнул в открытый фургон грузовика.

Не хотят потом с телами возиться, — догадался Миша. — Вывезут куда-нибудь в карьер и там…

Перед ним остановился разутюженный офицер. Он внимательно осмотрел незнакомую форму, пуговицы на карманах с двуглавыми орлами, остроносые морские туфли.

«А может, все же броситься и вцепиться ему в горло зубами? — мелькнула в голове лихая идея. — Все равно ведь конец один будет. Вдруг успею какую-нибудь артерию перекусить? А нет — так хоть в кошмарах его мучить буду. Хотя такому, наверное, кошмары не снятся. Док говорил, мне не хватает адреналина? Так вот он! Гребу теперь ведрами!»

Офицер небрежно махнул перчаткой, и Мишу втолкнули в фургон к профессору. Следом влезли четверо солдат с автоматами, и дверь закрылась. Напротив сел немец, поливавший им пол в камере. Теперь Миша смог его рассмотреть как следует. Здоровенная горилла в сапогах не меньше сорок шестого размера. Голова с широкими скулами едва умещалась в каске. Но удивило не это. Немец весь был обвешан оружием. Ни дать, ни взять — Рэмбо фашистского разлива. Помимо «шмайсера» на груди и кобуры с пистолетом, у него на поясе еще висели подсумок, забитый магазинами, и тяжелая граната, с которой был свинчен предохранительный колпачок, — наружу выглядывало керамическое кольцо на шнурке. Из кармана высовывался кастет с шипами, а из-за голенища сапога торчала рукоятка ножа с серебристым орлом. Миша не удержался, чтобы не рассмеяться.

— Ты как под Сталинград собрался, — сказал он по-русски.

Немец недоуменно оглянулся, не понимая, к кому обращается пленный.

— Я тебе говорю! Езжай под Сталинград! Там тебе быстро понты с ушей стряхнут.

Немец, злобно сверкнув глазами, опустил автомат и сжал перед Мишиным носом громадный кулак.

— Schweigen! — выдохнул он ему в лицо.

— Миша, прошу вас, помолчите, — взмолился профессор. — Не дразните их, а то вас побьют!

— Вы прямо, как этот немец. Он мне тоже предлагает заткнуться.

Машина натужно ревела двигателем, взбираясь в гору. Фургон немилосердно раскачивался, отчего приходилось цепляться за деревянную скамейку руками.

У Миши даже мелькнула бредовая идея — вдруг мы сейчас перевернемся! Только бы на сторону ухмыляющегося немца! Миша навалился бы на него сверху. Им ведь даже руки не связали, унизительно демонстрируя их безобидность. Вот бы я ему сначала коленом ниже пояса! А потом его же ножом!

От таких мыслей он снова не удержался и, рассмеявшись, посмотрел Рэмбо в глаза. Немец насупился и потянулся в карман за кастетом.

Приложившись лбом в свисающее сверху зеркало, Курт Гайслер снял фуражку и неприязненно посмотрел на водителя.

— Что стало с дорогой? Когда я был здесь начальником полиции, арестованные мостили ее гравием.

— Господин штурмбаннфюрер, гравий смыли дожди. А арестованных у нас почти не бывает.

— Ничего не может ваш Мольтке! Еще мечтает о Берлине. Пусть радуется, если я его не отправлю набираться опыта на Восточный фронт.

— Наш шарфюрер в прошлом был преподавателем в полицейской школе, — попытался оправдать своего шефа водитель. — Жесткости ему и впрямь не хватает.

— Вот и поедет набираться ее в России. Стой!

Гайслер почувствовал, как в душе у него шевельнулось недоброе предчувствие. Автомобиль, качнувшись, послушно замер у развилки.

— Кажется, эта дорога ведет через морскую базу?

— Так точно, господин штурмбаннфюрер. За виноградным полем гавань моряков. Мы проедем рядом и выедем на асфальтированную дорогу до самого аэродрома.

— А эта тропа направо? Ее раньше не было.

— Ее протоптали недавно. Так ближе в город.

— По ней мы доберемся до аэродрома?

— Так точно, но так гораздо длиннее, и не дорога это, а одно мученье. Можем и застрять.

Гайслер задумался. Опять эти моряки. Могли ведь уже очухаться после ночного визита гестапо? А увидев его, так еще выкинут какой-нибудь номер. Не поэтому ли проснулась дремавшая интуиция? За годы службы в гестапо он понял: хороший офицер службы безопасности должен быть хорошим волком. И, как матерый хищник, чувствовать волчьи капканы. Но чтобы быть прекрасным служакой, этого мало. Нужно еще быть отличной ищейкой, чтобы чувствовать и волка, и поставленные на него капканы.

Гайслер посмотрел на теряющуюся среди виноградников укатанную дорогу, затем на уходящую в сторону тропу и, доверяя собственному чутью, скомандовал:

— Давай направо, через город!

Водитель удивленно посмотрел на штурмбаннфюрера и послушно развернул баранку. На аэродром они приехали без происшествий, и, увидев на поле ожидавший его транспортный Ю-52, Гайслер облегченно вздохнул. Тревога, впрочем, его не покидала, но это от усталости, решил Курт. До Берлина пять часов лету, отдохну, и все пройдет. Он свою работу сделал на отлично, теперь можно подумать и о лаврах.

Пленных завели в самолет. Гайслер последним захлопнул дверь салона и нетерпеливо махнул летчикам рукой. Прощай, ненавистный Брест, встречай, любимый Берлин! Штурмбаннфюрер, примостившись рядом с кабиной пилотов, закрыл глаза, в очередной раз репетируя свой доклад бригаденфюреру СС Мюллеру.

Перед самолетом их остановили и поставили у двери. Техники пошли к соседнему самолету за трапом, а Мишу с Михаилом Ивановичем ткнули лицом в гофрированную обшивку, всю в камуфлированных разводах.

— Почему нас не расстреливают? — прошептал Миша.

— Хотят куда-то везти.

— Так что? Поживем еще? Это хорошо.

— Это плохо, Миша, — угрюмо ответил Михаил Иванович.

— Почему? Вдруг сбежим!

— От них не сбежишь. А плохо, Миша, потому, что мы с тобой много знаем. И поверь мне, как бы ты ни старался, через сутки все, что знаешь ты, будут знать немцы. Я пыток не вынесу. Так что лучше бы нас расстреляли.

— Да… — озадаченно прошептал Миша. — А давайте будем им врать. Потянем время. А там, может, и удрать получится.

— Не получится. На это даже не надейся. И врать тоже не получится. Немцы далеко не дураки и быстро во всем разберутся. Как разберутся и в наших знаниях, а затем найдут им достойное применение. А это Миша, уже будет совсем другая история. И лодку нашу они быстро выловят, потому что мы им все о ней расскажем. А на свою стойкость даже не надейся. Мы с тобой сейчас огромная опасность для всех наших друзей.

Михаил Иванович замолчал и тяжело задумался. Задумался и Миша. Затем открылась дверь самолета, и их втолкнули внутрь.

Из разбитой щеки, не прекращаясь, текла кровь и заливала подбородок. Миша удивленно посмотрел на спины немецких летчиков и сидевшего напротив Михаила Ивановича.

«А вдруг решили выбросить в воздухе!» — с ужасом подумал он.

Это было куда страшнее, чем расстрел. Но и предстоящие пытки пугали не меньше, и он угрюмо свесил голову над коленями.

Двигатели заревели, заложив уши, и потащили самолет по полю. Миша облизнул перепачканные кровью губы и неприязненно посмотрел на сидящего напротив, рядом с Михаилом Ивановичем, немца.

— Сволочь, — прошептал он, глядя на огромные, начищенные до блеска сапоги немца. — Я твой кастет затолкал бы тебе в глотку. Дайте мне только волю!

В ответ он ожидал выкрика или еще одного удара, но немец молчал. Подняв глаза, Миша увидел, что Рэмбо трясется, как заячий хвост. Пальцы на коленях дрожали и переминали голенища сапог. Отвисшие щеки покрылись пятнами на бледно-зеленом фоне. А глаза загипнотизированно смотрели на проплывающие внизу, в квадратном иллюминаторе, зеленые поля. Вот это новость! Этот начищенный индюк, возомнивший себя главным боевиком Германии, боится летать! Не сдержавшись, Миша злорадно захохотал:

— Что, рожа?! Это тебе не кастетом размахивать! Смотри, у тебя из сапог потекло!

Михаил Иванович испуганно вскрикнул, но увидев, что перепуганный немец даже не слышит Мишу, тоже улыбнулся и посмотрел на пол. Почувствовав безнаказанность, начпрода понесло.

— Попроси у летчиков горшок, да меня не обрызгай!

Осмелел и Михаил Иванович. Посмотрев на Рэмбо, он вдруг замер. Рядом со своей левой рукой он увидел кольцо на шнурке из торчавшей в сторону на поясе рукоятки гранаты. Косясь глазами, Михаил Иванович осмотрелся. Офицер сидит возле кабины и, похоже, уснул. По бокам у него два немца. Напротив Миша. Возле него тоже охрана, но они выглядывают в иллюминаторы и его руку не видят. А Рэмбо в таком ступоре, что ему можно стучать по каске, и он не услышит.

— Миша, — шепотом позвал Михаил Иванович и показал глазами на гранату.

Несмотря на рев двигателей, начпрод его услышал и понял. В глазах его промелькнул испуг, который тут же сменился обреченной решимостью.

— Давайте, Михаил Иванович, — ответил он одними губами. — Вы знаете, что делаете…

Продвинувшись по лавке, будто от перегрузки, профессор навалился на трясущегося Рембо, затем, закрыв телом его руку, нащупал кольцо на шнурке, легонько его дернул, но оно не поддалось. Дернул сильнее. Граната потянула пояс, но чека осталась на месте. Увидев, что немец застыл будто мумия, и не обращает на его манипуляции никакого внимания. Михаил Иванович уперся одной рукой ему в колено, второй изо всей силы дернул за кольцо. Шнурок повис у него между пальцев, а из рукоятки появился легкий сизый дымок.

Все! Выбор сделан! Михаил Иванович сглотнул подступивший к горлу ком и взглянул на побледневшего Мишу. Кроме него никто его действий не заметил.

Одна секунда…

Михаил Иванович посмотрел на кольцо в руке и сжал его в кулаке. В ожидании неминуемого сердце сжалось и напрочь отказывалось сделать хотя бы еще один удар. С ужасом профессор понял, что он совсем не герой — он сделал решительный шаг, но ему не хватает мужества красиво сделать второй. Душу охватил леденящий страх. И справиться с ним не было никаких сил.

Две секунды…

— Простите меня, Миша! — справившись с онемевшим горлом, выкрикнул Михаил Иванович.

— А вы так и не успели выдать внучку замуж! — ответил, стараясь унять дрожь в губах, начпрод. — Прощайте, вы все правильно сделали!

Три секунды отмерили в голове целую жизнь. Миша внезапно вспомнил дочь и с горечью понял, что ему тоже не выпить с зятем на кухне горькие сто грамм, закрывшись от строгих жен. Страх сменился тоской по не прожитой до конца жизни.

Офицер лениво открыл глаза и выкрикнул:

— Den Mund halten!

— Ах, заткнуться? — Страх сменился отчаянной злостью. — А это ты видел?!

Четыре секунды…

Правая рука Миши, сжатая в кулак, поднялась в направлении вытянувшейся офицерской физиономии, а левая ладонью переломила ее в локте.

— Не видел? Так посмотри!

Он с ненавистью вытянул указательный палец и направил его на профессора. Взгляд Курта Гайслера протянулся к струйке дыма, тянувшейся из ручки гранаты, и тогда он ощутил, что такое настоящий ужас.

В салоне расцвел гигантский огненный шар.

Миша падал и видел над собой разваливающиеся обломки самолета. Он был еще жив, и будто увидел себя со стороны, и понял, что падать в пропасть — это не страшно, а разорванные легкие — совсем не больно, потому что он уже не дышит, а у бесконечности — вкус крови!

Глава четырнадцатая

БИСКАЙСКИЕ РОБИНЗОНЫ

Артем перебросил с плеча на плечо натершую руки сумку. То и дело оглядываясь, он постепенно замедлял шаг.

— Где же этот Вилли?

Вконец измученный, Артем остановился и прислушался. У него возникла идея нести тяжелую сумку по очереди с адъютантом.

— Ты же слышал выстрелы, — сухо ответила Габи.

— Ну и что? У вас, я смотрю, пострелять — это как поздороваться.

— Они убили его.

— С чего ты взяла? — до Артема с трудом доходил смысл слов, сказанных Габи. — Там же ваши немцы! Они что? Могут вот так вот запросто взять и убить своего?

— Идем, — Габи пошла вперед вдоль виноградных рядов.

— Погоди, погоди! Ты не шутишь? Его и вправду больше нет?

Габи промолчала, и доктор понял, что ей не до шуток. Ошеломленный, он плелся сзади, раздумывая над услышанным.

— Как это вы еще не перестреляли друг друга? Мне его искренне жаль. Он мне только-только начал нравиться.

— Он был лучшим, — дрогнувшим голосом ответила Габи.

Артем почувствовал, что еще немного, и она опять сорвется на плач.

— Он служил с твоим отцом?

— Да. А еще он ухаживал за мной.

— А… Ну тогда понятно.

Габи остановилась и, посмотрев на него, выкрикнула:

— Что тебе понятно?! Вилли был единственный, кто не жалел меня после того, как я заболела. Он не поставил на мне крест, как, вздыхая, это сделали остальные! Он относился ко мне, как к здоровой. Он врал, что я хорошею день ото дня. И я верила ему, а не зеркалу. Я видела, что действительно нравлюсь ему, а он боялся, что остальные подумают, будто он это делает из-за карьеры. Тебе понятно… Много ты понимаешь! Если бы не твой дурацкий фонарь, нас бы не заметили!

— Э, нет! Тогда уж, если бы не твоя истерика, то и я бы не моргнул вспышкой!

Габи отвернулась и пошла прочь.

— Подожди! — Артем взвалил на плечо сумку и поспешил следом. — Я не могу так быстро. Сумка цепляется за кусты.

— Пошел ты со своей сумкой! — огрызнулась Габи.

Артем ускорил шаг, стараясь не отставать. Он в очередной раз удивился нестандартности женской психики. Ему никак не удавалось найти подход к Габи. Попытавшись порыться в памяти и отыскать среди своих подруг похожую на Габи, Артем с удивлением отметил, что таких нет. Те как-то были попроще. «Это все от болезни, — подсказал проснувшийся в душе доктор. — А так — обычная папочкина дочка. Ничего особенного. Хотя не откажешь, симпатичная».

Виноградные ряды закончились, и под ногами заскрипели камни. Тропа повела вверх, вдоль обрывистого склона. Где-то рядом шумело море. Габи уверенно шла вперед, будто сзади и не было Артема с тяжелым баулом. А его это уже начинало раздражать, и он лихорадочно обдумывал, как бы осадить заносчивую немку. Вдруг впереди он увидел поднимающиеся им навстречу три темных силуэта.

— Габи, — еле слышно прошептал Артем ей в спину.

Теперь заметила их и она. Камни осыпались под ногами незнакомцев, и кто-то из них сдавленно выругался. Габи схватила Артема за руку и, стараясь не шуметь, потащила в сторону от тропы, в темнеющие рядом кусты. Как назло, сухие ветки под ногами доктора трещали, будто выстрелы, и не удивительно, что их услышали. Незнакомцы замерли, затем, тихо переговариваясь, пошли им навстречу. Звонко лязгнул затвор, и Артем почувствовал, как по его спине поползли мурашки. После гибели Вилли к таким звукам он теперь относился со страхом. Силуэты приближались, и Артем рассмотрел впереди офицера в фуражке и круглые бескозырки матросов. Но у Габи, наверное, зрение было еще лучше. Она наклонилась к уху Артема и прошептала:

— Замри, я его знаю.

И, поднявшись во весь рост, вышла навстречу патрулю. Доктор сжался, боясь даже вздохнуть, чтобы не выдать себя.

«Куда полезла, дура, — подумал он, стараясь слиться с кустом. — Может, не заметили бы». Но Габи уверенно вышла на тропу и, остановившись, громко произнесла:

— Здравствуй, Филипп!

Офицер остановился. Присмотревшись, он удивленно спросил:

— Фрейлейн Габи, это вы? Что вы здесь делаете?

— Филипп, ты же знаешь, что сейчас творится в гарнизоне. Кругом гестапо. Я убежала и спряталась здесь.

— Да, — согласился офицер. — Эти выродки совсем озверели.

— А что вы здесь делаете?

Габи глянула на притихших сзади матросов.

— Нас отправили искать вдоль берега английских диверсантов.

— Диверсантов? И ты поверил?

— Нет, конечно. Гестапо изображает бурную шумиху, чтобы прикрыть какие-то собственные дела. Из моряков назначили патрули и отправили подальше от базы.

— Филипп, тебе известно, что произошло с моим папой?

— Да, фрейлейн. Он погиб.

— Я это знаю. Но почему его обвиняют в измене?

— Гестапо врет! Не верьте ни единому слову. Ваш отец был честный человек.

— Спасибо, Филипп.

— Фрейлейн Габи, что вы намерены делать дальше?

— Я хочу вернуться домой и разыскать маму.

— Так вы ничего не знаете?

— Филипп, что я должна знать? — не на шутку встревожилась Габи.

— Мне очень жаль, что я вынужден первым сообщить вам эту весть.

— Говори!

— Когда нас инструктировали перед выходом в патруль, я слышал, как гестаповцы говорили о вашей матери. Ее тоже арестовали.

— Ее арестовали? За что?

— Вы не знаете главного. Солдаты говорили, что она пыталась бежать, и ее застрелили.

Габи застыла, прижав руки к груди. Плечи начали сотрясаться от рвущегося наружу плача.

— Фрейлейн Габи, если те люди хотят вам помочь, я не буду им препятствовать.

— Что?

Филипп многозначительно посмотрел на силуэт Артема в кустах.

— Мы все любили и уважали вашего отца. Он был настоящий моряк и честный офицер. Мы всегда будем помнить о нем. А сейчас прощайте. Здесь мы ничего не видели. И нам еще нужно осмотреть подступы к дамбе. За мной!

Филипп махнул рукой и повел матросов прочь. Вскоре они исчезли в темноте.

Габи закрыла лицо руками и дала волю слезам. Артем выбрался из кустов, и, стряхивая прицепившиеся колючки, подошел к девушке.

— Ты поплачь, поплачь, — он обнял ее за плечи. — Только не громко. А то нас могут услышать уже не такие сознательные патрули.

Габи уткнулась лбом ему в грудь и теперь заголосила навзрыд. Артем гладил ее по голове и приговаривал:

— Тише… Тише. Твоим родителям уже не поможешь. Ты плачь, но тихо.

Но Габи уже пришла в себя. Вытерев слезы и тяжело вздыхая, она произнесла, убрав с себя руки Артема:

— Нам нужно уходить.

— Куда?

— Ночь где-нибудь пересидим, а утром я хочу отправиться в Австрию. Под Инсбруком живет моя бабушка. Там тихо и спокойно.

— Ближний свет. Сама-то поняла, что сказала? Даже я знаю, что Австрия от нас с другой стороны Франции. А это не меньше тысячи километров!

— Сейчас на дорогах много беженцев. Прибьемся к какой-нибудь колонне и с ними дойдем.

— Послушай, Габи! У меня сейчас возникла одна мысль. Где-то здесь недалеко, в море, мои товарищи. Этим вечером мы с Вилли плавали на катере ко мне на лодку. Катер у двенадцатого причала. Давай уплывем вместе. Там мы будем в полной безопасности.

— Легче пешком дойти до Австрии, чем найти в море твою лодку.

— Ты не поняла. Они где-то рядом. Они ждут, когда я спасу наших товарищей.

— Это тех, которые были на «Энхен»?

— Ты знаешь, где они?

— Их тоже забрало гестапо.

— Дьявол! — Артем с досадой схватился за голову. — Как же я их теперь вытащу?

— Никак. Так ты со мной?

— Погоди, погоди! Понимаешь, мне обязательно нужно вернуться на лодку. И еще! Я ведь должен тебя вылечить.

— Забудь. Я уже свыклась с болезнью. Мне бы добраться до бабушки, а там пусть будет как будет. Она у меня баронесса. Даже свой замок имеет. А красота там какая! Мне бы там было легче дожидаться…

Артем укоризненно посмотрел на Габи.

— Откуда такой фатализм? Ты пойми, у меня на лодке есть рентген. Там я тебя гораздо быстрее на ноги поставлю.

— Я покажу, где двенадцатый причал. В темноте ты еще успеешь покинуть порт. А я пойду своей дорогой.

— Ты что, дура? — Артем встряхнул Габи за плечи. — Я предлагаю тебе жизнь! Да и что мне причал, если я даже не смогу завести катер?

— Теперь послушай меня, доктор! — к удивлению Артема, в голосе девушки зазвучал металл. — Ты заигрался в Бога. Дам жизнь — не дам! Всего несколько часов назад я потеряла отца и мать! Теперь я хочу лишь одного — добраться туда, где я родилась, и спокойно прожить отпущенное мне время. А ты можешь идти куда хочешь. Ищи свою лодку! Не сможешь завести катер, так хоть добирайся вплавь! Мне все равно. Плавать-то ты хоть умеешь?

— Умею, — буркнул Артем. — Куда идти?

С досады он хотел отшвырнуть ненавистную сумку, но профессиональный инстинкт победил эмоции. Вспомнив, сколько там медицинского добра, он перекинул ее на другое плечо и собрался уходить.

— Вниз по тропе. Как увидишь кран, справа будет деревянный причал. Там двенадцатый и тринадцатый рядом.

— Ну что ж, — Артем грустно вздохнул и посмотрел, куда показывала Габи. — Вдвоем у нас было больше шансов выбраться из этой передряги. Во всяком случае, у меня их теперь нет. Но если ты так решила… Удачи тебе, строптивая немка. Привет бабушке!

Гордо вскинув голову, Артем пошел вниз по склону. Камни с шумом покатились из-под ног. Шагать было трудно, ноги то и дело разъезжались на гладких валунах. Пройдя несколько шагов, он обратил внимание, что слышит только себя. Замедлив шаг, Артем прислушался, а затем, остановившись, обернулся. Габи стояла неподвижно и смотрела ему вслед. Не удержавшись, Артем с тоской в голосе спросил:

— А может, со мной?

Сердце радостно подпрыгнуло, когда он увидел, что Габи медленно пошла в его сторону.

— Я так рад, что ты передумала! — искренне обрадовался доктор.

— Кто-то же должен помочь тебе завести катер.

— Да, да! Одному мне никак не справиться. Вместе мы — сила! — не умолкал Артем.

Но не удержался и с улыбкой подумал: «свыклась она с болезнью»! Конечно! Рассказывай кому-нибудь другому. С этим свыкнуться невозможно. Жить хотят даже самые безнадежные фаталисты. Хотелось поиграть у меня на нервах? Ну что же, все равно победил я. Удивительно другое: что я-то в ней нашел?

Катер стоял на том же месте, где они с Вилли оставили его, вернувшись из морского вояжа. Габи уверенно перепрыгнула через борт и начала возиться с управлением. Артем опасливо озирался, но вокруг царила тишина. Наконец двигатель выплюнул облако дыма и басисто заурчал. Девушка, как заправский моряк, сбросила с борта удерживающий канат. Катер отошел от причала. Пройдя почти вплотную с ржавым бортом стоявшего на якоре транспорта, Габи направила катер на погашенные маяки. Артем с опаской посмотрел на проплывшие вблизи темные иллюминаторы.

— Ты бы поосторожней. А то заметят.

— Отцовский катер знают все! Никто не посмеет остановить нас. Да и темно еще.

Они проплывали мимо затопленных, разбитых, и брошенных кораблей. Их немыслимые нагромождения во мраке превращались в жутких монстров. Артем поежился.

«У тебя слишком богатое воображение, доктор, — подумал он, всматриваясь в темноту. — А вот это очень похоже на рубку „Дмитрия Новгородского“, если бы увидел где-то в море, то точно бы поверил». Артем посмотрел на стрелки светящихся часов на приборной доске. Половина третьего. Скоро начнет светать. Надо торопиться.

— А мы можем быстрее?

— Успеем, — не оборачиваясь, ответила Габи.

Все ее внимание было приковано к приближающимся маякам. Наконец они проплыли с обеих сторон мрачными столбами и исчезли за спиной.

— Куда плыть?

— А мы где? — перегнувшись через борт, спросил Артем.

— В море.

— Смешно.

Он по-ленински вытянул руку в сторону открытого моря и уверенно сказал:

— Туда!

— И это все?! — лицо Габи вытянулось. — Ты хоть смотрел, каким курсом вы плыли?

Но увидев растерянное лицо доктора, она с надеждой спросила:

— Может, звезды видел? Ты Полярную звезду знаешь? Или координаты запомнил?

— Это ты сейчас с кем разговаривала? — попытался отшутиться Артем. Но, увидев мрачное лицо Габи, начал оправдываться: — Не было звезд. Солнце садилось. Вилли что-то говорил про секстант, но я не запомнил.

— Да… Так куда нам плыть? Где садилось солнце?

Артем покрутил головой и не очень уверенно показал вперед:

— Там.

— Что ж ты за моряк такой, если в море как слепой котенок.

— А это уж кто на что учился! — вспылил Артем.

— Я на матроса не училась, но что такое курс, знаю.

— У тебя наследственное. Говорю, плыви прямо, а там разберемся.

Габи пожала плечами и двинула вперед ручку газа двигателя. Катер поднял волну и побежал в скрывающую горизонт темноту.

— Мы примерно час плыли! — пытался хоть как-то помочь Артем, но тут же с сомнением добавил: — Или больше? Не помню.

Габи, ничего не говоря, улыбнулась и, взглянув на указатель, запомнила курс, которым они отошли в море. Низкие облака постепенно светлели, в разрывах показалась утренняя звезда, и позади забрезжили первые признаки рассвета. Предоставив Габи управлять катером и чувствуя, что разговор не получается, Артем втиснулся в тесную каюту и пошарил по столу и темным полкам. Рука наткнулась на термос. Он еще был теплый. Вспомнился Вилли. Всего несколько часов назад адъютант предлагал ему кофе. Всего несколько часов, а столько событий и перевернувшийся вверх ногами мир.

«Жаль его, — подумал Артем. — Хороший был парень, несмотря на то, что немец. Мы вполне могли бы стать друзьями».

Отвинтив крышку-чашку, он плеснул из термоса. В нос ударил запах жженого ячменя. Скривившись, Артем выглянул в раскрытую дверь и протянул кофе.

— Будешь? А настоящего кофе нет? Я привык к настоящему.

Габи удивленно взглянула на него и спросила:

— В России растет настоящий кофе?

— Не растет. Но там он есть.

«Господи, что я несу! — вдруг сообразил Артем. — Какой сейчас в России кофе? Я все время забываю, где я нахожусь!»

Затем ему пришло в голову, что уже полгода, как длится блокада его родного Санкт-Петербурга.

— Габи, а ты знаешь о блокаде Ленинграда?

— Где это?

— У меня в России. Я видел фотографии — это ужас. Изможденные дети, люди, превратившиеся в тени. Крыса на обед была деликатесом. А сделали это твои соотечественники. Ты съела бы сейчас крысу?

— Ты объявишь мне войну за то, что я немка? — оборвала его Габи.

— Нет. Это я так, к слову.

От безделья и запаха ячменя Артема потянуло на столь любимые на русских кухнях разговоры о глобальной политике, войнах и катаклизмах.

— Ваш фашизм — это тупиковая ветвь развития. Он долго не продержится. Впрочем, наш коммунизм тоже. И то, и другое разделяет людей, делают врагами. Но в одном ты права: мы сейчас по одну сторону баррикады.

— А что потом? Ты мне припомнишь Ленинград?

— Какой же ты тяжелый человек! Давай лучше я, наконец, займусь твоим лечением. Подставляй вену.

Показалось солнце, и стало гораздо теплее. Артем сбросил куртку, затем не выдержал и снял майку.

— Мы в море уже три часа. Где же твоя лодка?

— Не знаю. Вилли бросал в воду гранаты. Говорил — так нас услышат.

— Логично, но у нас нет гранат.

— Тогда давай будем вдвоем смотреть на воду. В прошлый раз я первым заметил перископ.

— Ты меня поражаешь, — вздохнула Габи. — С кем только я связалась?

Артем промолчал и с удвоенным вниманием принялся рыться в сумке. Бодро резавший волны катер вдруг затих и, пробежав еще немного, остановился. Габи прошла в корму и отвинтила крышку бака. Опустив вниз длинный щуп, она произнесла:

— Бак пуст. Что дальше?

Солнце начинало припекать голову, и, прямо пропорционально его подъему, мозги Артема ворочались все ленивей и ленивей.

— Давай ждать. Скоро нас заметят и спасут.

— Ты думаешь, можно вот так легко найти в море катер? И с чего ты взял, что твоя лодка где-то здесь, а не ушла куда-нибудь еще?

— Они ждут меня!

— Да… — вздохнула Габи. — Попробуй с тобой поживи еще. А впрочем, какая разница: чуть позже или чуть раньше.

— Да что ты все заладила одно и то же! — встрепенулся Артем. — Вилли говорил, с моей лодкой связывались по рации.

— Ты знаешь частоту, на которой дежурит ваш радист? — удивилась Габи.

— Наш радист? Да у нас их целая боевая часть! Ты даже не представляешь, какое это огромное стадо с отвисшими ушами! Не может быть, чтобы они не прослушивали все частоты! Хотя — знаешь… Я припоминаю! Вилли говорил, что моя лодка связывалась с вами в диапазоне работы вашего порта!

Артем гордо взглянул на Габи. Не такой уж он безнадежный дилетант в море. Но Габи грустно покачала головой.

— Я не знаю частоту нашей базы. Она меняется каждый месяц.

И вдруг Артема осенило. Он приник к приборной панели и погладил стеклянный глаз рации.

— Ты здесь ничего не крутила?

— Нет.

— Когда мы возвращались, Вилли говорил по рации с дежурным по рейду, каким-то Мартином! Сейчас здесь стоит эта же частота! Как включается эта шарманка?

Дождавшись, когда Габи оживит рацию, Артем двумя руками схватил микрофон и, путая русские и немецкие слова, произнес:

— «Дмитрий Новгородский», это я, доктор! Ответьте! Товарищ командир, это я, Артем! Вы где? Мы ждем вас где-то в море. Там, где встречались в прошлый раз.

С надеждой глядя на молчащий динамик, Артем повторил еще раз. Почему-то он был уверен, что рация в ответ немедленно взорвется радостными возгласами командира связистов Вовы Кошкина. Но из динамика по-прежнему доносился только шорох помех. Он позвал еще несколько раз, затем перешел на крик.

— Брось, — положила руку ему на плечо Габи. — Тебя не слышат. Только аккумулятор разрядишь зря. Да и далеко мы уже от того района. Здесь течение. Оно уносит катер в Бискайский залив.

— Отстань! — раздраженно отмахнулся Артем.

Не отпуская микрофон, он опять начал бубнить:

— Товарищ командир, ответьте, это я, доктор Петров.

Солнце, между тем, поднялось в зенит и пекло так, что Артем чувствовал, как у него трещит кожа на затылке. Градус закипания мозгов давно перемахнул предельную черту. Габи переносила жару вполне сносно, но Артем чувствовал, что начинает терять нить разговора и заговаривается.

— Тебе так плохо от жары? — участливо спросила Габи.

— Ничего, ничего, — попытался улыбнуться Артем. — Я человек северный, а ты пожарься, тебе полезно.

Не раздеваясь, он бросился в воду. Ненадолго помогло, но брюки мгновенно высохли и соль теперь жгла кожу, как кислота. Раскалившаяся рубка превратилась в духовку. Артем попытался скрыться в ней от солнца, но тут же выскочил, едва не потеряв сознание. Затем проснулся голод. Он порылся в сумке и нашел два расплавленных батончика гематогена.

— Возьми.

— Что это?

— Считай, что конфета.

Артем разорвал зубами фольгу и почувствовал, как в рот брызнула горячая масса. К горлу тут же подкатила тошнота.

«Этого еще не хватало», — подумал он.

Мало-помалу равномерное пошатывание катера начинало его укачивать. Теперь мысли о еде вызывали отвращение, но появилась жажда. Перегнувшись через борт, Габи намочила куртку и обвязала ее вокруг головы Артема. Стало значительно легче. Он даже попытался сесть, облокотившись о сиденье.

— Спасибо.

Распухший язык еле ворочался. На несколько минут вернулась ясность сознания, и он опять схватил микрофон, вызывая лодку. Но на этот раз из динамика не было слышно даже шума помех.

— Ты разрядил аккумулятор, — объяснила Габи.

В последней попытке привести себя в чувство Артем достал из кармана телефон и воткнул в уши наушники. Но от жары даже любимый «Сквилер» превратился в тягучее и нудное завывание.

— Что ты делаешь? — удивленно тронула его за плечо Габи.

— Тебе не понять, — из последних сил отмахнулся Артем. — Металл не для женского уха.

— О чем ты говоришь?

— Ладно, сейчас поймешь. Подставляй уши.

К удивлению Артема, Габи не сдернула в испуге наушники, а слушала долго и внимательно. Он даже приник к ее голове, прислушиваясь — идет ли музыка? Проиграла одна песня, за ней вторая.

— Ну как? — не выдержал Артем и потряс Габи за руку.

— Мне нравится.

— Что?! Ты что сейчас сказала?

— Я говорю, что музыка странная, но мне нравится.

Артем с недоверием посмотрел на девушку. Признайся сейчас Габи, что она коммунистка, он бы удивился меньше.

— Не ври! С таким шутить — это святотатство! Тебе не обязательно врать для того, чтобы мне понравиться.

— Еще чего! Ты не в моем вкусе. А музыка мне и правда понравилась, хотя я такой никогда не слышала.

Артем вскочил на ноги, откуда только силы взялись.

— Ты поняла, что ты сейчас сказала?! Нет, теперь я просто обязан тебя вылечить! Такой генофонд не должен исчезнуть!

Разволновавшись, он зачерпнул ведром воду и вылил себе на голову.

— А вот давай я поставлю тебе вот это!

Он привалился к ней плечом и отобрал один наушник.

— Это тоже ваши немцы поют.

Артем подставил солнцу лицо и довольно произнес:

— А ты — молодец. Первый раз вижу девушку, которой понравилась моя музыка. Давай все подряд слушать, а я буду рассказывать — кто поет.

Но палящее солнце безжалостно растопило его эйфорию. Из футбольного мяча оно превратилось в затмевающий небо огненный шар. А дальше Артема, что называется, развезло. И уже не помогали мокрая одежда и вылитые на голову ведра. Не обращая внимания на испуганную Габи, он растянулся на палубе и обессиленно закрыл глаза. Тень! За нее он сейчас отдал бы многое. Но солнце проникало всюду. Напрасно девушка шлепала его по щекам и обливала водой. Артем чувствовал, как он сливается с морем, и не было никаких сил с этим бороться. Синее небо смешалось с горизонтом, и вдруг совсем рядом появилась расплывающаяся морда касатки. Казалось, ее пасть растягивается в белозубом оскале и беззвучно хохочет над его мучениями. Где-то он уже видел эту наглую физиономию?

«Коль из стенки лезут руки — не волнуйся, это глюки! — подумал, хихикнув, Артем. — Не переживай, Артемчик-сан, это пройдет! А может, и не пройдет. Глюки, они ведь, как блохи, если поймал, отделаться трудно».

— Артем! Артем! — продолжала трясти его Габи. — Что это? Артем, взгляни!

Но он хихикнул еще раз и перевернулся на другой бок.

Глава пятнадцатая

ВОИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ

Вал воды окатил Артема с головы до ног, и в уши начали проникать звуки. Но главное — он лежал в тени, и не было выжигающего глаза солнца.

— Как же его торкнуло!

Голос показался очень знакомым.

— Поищи у него в сумке нашатырь.

— Может, просто еще одно ведро вылить?

— Не нужно, — прошептал Артем.

— Ну наконец-то! — радостно выкрикнул Сан Саныч. — С возвращением, док!

Командир наклонился и всмотрелся в красное, как у рака, лицо Артема:

— Встать сможешь? Или тебя перенести в медблок?

— Я сам, — ответил Артем и попытался сесть. — А где Габи?

Тут он увидел стоявшую рядом с командиром девушку и успокоился.

— Не бойся, Габи. Ты среди моих товарищей, а этот огромный чемодан — моя лодка.

— Молодец, доктор! — вмешался Дмитрий Николаевич. — Я уж подумал, что у тебя солнечный удар, но ты, я смотрю, живучий как кот.

— Ничего, ничего. Чувствую, обгорел, а так вполне.

— Док, а кого это ты нам привез?

Сан Саныч бесцеремонно осмотрел Габи с головы до ног.

— А впрочем, я знаю. Это и есть та немка?

Артем тяжело поднялся, чувствуя, как каждое движение отдается болью в обгоревшей коже.

— Она спасла мне жизнь. Ее зовут Габи, а еще, товарищ замполит, вы в ней глазами дыру прожжете.

Сан Саныч засмеялся и отвернулся.

— Артем, я хотел бы сразу обсудить с тобой один момент, — командир перешел на шепот. — Ты понимаешь всю щепетильность этой ситуации? Женщина на лодке — это против правил.

— Товарищ командир, вы можете говорить громче. Она нас не понимает. Мне нужно всего пару недель. Я подлечу Габи, и мы высадим ее где-нибудь на побережье. А пока ее можно поселить в медблоке. Только вот Витмана придется выселить.

— Он уже там не живет. Мы переселили его к старпому, он теперь русский язык изучает, — произнес с сарказмом Дмитрий Николаевич.

— А что? — подал голос старший помощник. — Понемногу осваивает.

— Только кроме мата я от него пока ничего не слышал.

— Командир, но с чего-то надо начинать?

Дмитрий Николаевич недовольно отмахнулся и повернулся к Артему:

— Хорошо, доктор. Я вижу — для тебя это важно. А за остальное не переживай. Я прикажу, чтобы никто не шлялся в районе медблока и не беспокоил твою немку.

— Спасибо, товарищ командир. Это ненадолго.

Артем прижался к черному боку рубки, отбрасывающей тень. Рядом со своим лицом он увидел глаз улыбающейся касатки.

— А как вы нас нашли? Я уже потерял всякую надежду.

— Поставишь магарыч Кошкину. Это его ребята вас услышали, только никак не удавалось запеленговать. Сигнал был слабый, а потом и вовсе исчез. Так и искали наощупь.

Командир замолчал и отвел глаза, не зная, куда деть руки. Он то прятал их в карман, то смотрел на ногти, но не уходил. Артем почувствовал повисшую между ними недосказанность.

— Товарищ командир, я не смог спасти наших ребят.

— Мы тоже.

— Что же теперь будет? Мы ведь здесь лишние.

— Не знаю, Артем. Все так сложно. Профессор говорил, что история не терпит сослагательного наклонения. Как ни пытайся ее сбросить с рельсов, она все равно устоит. Хорошо, что хоть тебя нашли. А теперь было бы здорово, если бы нам на пути встретился какой-нибудь спокойный и неприметный остров.

— Зачем, командир? — спросил прислушивающийся к их разговору старпом.

— А ты догадайся, — Дмитрий Николаевич хитро прищурился. — Для чего тебе голова?

— Я в нее ем, а еще у меня фуражка, шитая на заказ! — попытался отшутиться старший помощник.

— Потрепали нас немного. Надо бы ремонтом заняться, — объяснил командир Артему, проигнорировав флотскую мудрость старпома. — В море не получается. Нужен берег.

— Габи говорила, что здесь, вдоль побережья, тьма всяких островов!

— Всякие нам не подходят. Нужен какой-никакой причал, и глубина у берега такая, чтоб брюхом не сели. Но то, что ты про свою немку вспомнил, это хорошо. Ты ее еще расспроси, может, и поможет чем.

В медблоке все было перевернуто вверх дном. Артем хотел возмутиться, но вспомнил, что этот беспорядок оставил он сам, когда собирал сумку.

— Габи, это будет твоя каюта. Она запирается изнутри, и я оставлю свой ключ. Покушать я буду приносить тебе из камбуза.

Потрясенная Габи оглядывалась вокруг.

— Артем, ваша лодка такая огромная! Как такое может быть?

— Это еще ничего. Бывают больше.

— Где бывают? Артем, я хорошо разбираюсь в лодках. Я с отцом даже в море ходила. Но то, что я увидела, это просто невозможно. Мы с тобой шли, будто по палубе парохода.

— Под этой палубой есть еще две.

— Невероятно… — прошептала Габи. — Если бы ты рассказал мне это раньше, я бы посчитала тебя хвастуном и фантазером. Но ведь я вижу это своими глазами! Ты мне расскажешь о вашей лодке?

— Не сейчас. Витман тоже первые дни ходил, как мешком прибитый. Привыкнешь.

— Артем, ты ничего не рассказывал мне о себе.

Тон Габи кардинально изменился. Лодка произвела на нее неизгладимое впечатление, и от этого толика внимания досталась и Артему. А у него вообще было такое правило: если хочешь добиться благосклонности девушки, ты должен чем-то ее удивить, поразить. Главное — не сливаться с общей массой.

— А ты ни о чем не спрашивала. И сейчас не спрашивай. Это очень сложно и непонятно. Я до сих пор не могу поверить, что это происходит со мной.

— Артем, но потом ты расскажешь?

В голосе Габи послышались почти умоляющие нотки. Типичного женского любопытства в ней было через край, и сотни вопросов требовали немедленных ответов.

— Расскажу. Но сначала мне нужно обмазаться кремом от ожогов, прийти в себя, а затем мы, не откладывая, займемся твоим лечением.

Артем услышал шорох в коридоре и рывком открыл дверь. В проходе стояли два мичмана из торпедистов и норовили заглянуть к нему через плечо.

— Начинается… — тяжело вздохнув, он загородил собой проем. — Чего надо!?

— Нам бы чего-нибудь от головы.

— Петлю на шею! Приема нет, и именных клизм с дарственной надписью я не раздаю. Проваливайте!

Улыбнувшись, мичманы переглянулись и отправились восвояси. Главное они увидели. Все правда, что говорили. Доктор привез на лодку девушку, и девушку красивую.

Артем раздраженно смотрел им вслед.

— Другим умникам передайте: кто еще припрется — волью в глотку пурген!

Он захлопнул дверь и виновато улыбнулся Габи:

— Что поделать, ты произвела фурор в экипаже. Теперь будут выдумывать всяческую галиматью, чтобы сюда свой нос засунуть.

— Ничего. Я привыкла. И за себя постоять умею.

— Не сомневаюсь. А теперь давай сделаем рентген.

— Артем, а можно мне увидеть Витмана?

— Увидишь. Он где-то в носовых отсеках шляется. Сейчас полечим тебя, и я его приведу.

Габи стойко вытерпела все процедуры, и в награду, а еще, чтобы ей не было одиноко, Артем решил сдержать слово и устроить встречу соотечественников. В каюте старпома Витмана не оказалось, но по подсказкам его видевших, следы немца терялись где-то в носовом кубрике. Туда Артем и подался. Еще на подходе он услышал хохот. Ржание не прекратилось, даже когда он появился в полутемном проходе и замер, растерянно глядя на происходящее. На столе, между коек стоял ноутбук. Перед ним сидел Отто и смотрел фильм. Как ребенок, он реагировал на каждое движение в кадре. Дешевый фильм ужасов вызывал у него бурю эмоций. Он то хлопал в ладоши, то истошно орал: «Найн!», когда жертва шла в руки маньяку. Не понимая ни единого слова, он таращил глаза и едва не упирался носом в экран. Матросы вокруг корчились от смеха. Кто-то свисал вниз головой с койки второго яруса, еще кто-то стоял на голове. Примостившийся рядом с немцем дневальный комментировал фильм, закрыв правый глаз ладонью.

Опешивший Артем оглянулся в поисках дежурного по кубрику.

— Что здесь творится?

— Товарищ старший лейтенант, мы немцу фильм показываем.

— А почему у тебя эти придурки развесились, как павианы на лианах?

— Да понимаете, мы этот фильм раз двадцать видели. У нас всего пять дисков оказалось, вот ребята и придумывают: если фильм вниз головой или между ног смотреть, то совсем по-новому воспринимаешь. Все-таки свежесть. А то уже дуреют от безделья. А тут еще немец такое выдает! Ноутбук чуть не испортил. Все в экран хотел палец воткнуть. Спасибо ему. Его выходки получше любой комедии будут.

В подтверждение Отто бурно отреагировал на очередную погоню маньяка, чем вызвал судорожные конвульсии уже не способных смеяться, а только обессиленно икающих моряков.

Артем тронул немца за плечо. Отто мельком взглянул на него и вновь приник к экрану. Вокруг его головы витало облако стойкого амбре. Доктор поморщился. Немец явно преуспел в изучении русского языка. Таким его лучше Габи не показывать. Да и от ноутбука Витмана сейчас не оторвешь. Решив перенести встречу земляков на более поздний период, Артем пошел в медблок. Путь назад лежал через центральный пост. Командир, собрав своих замов, решал какие-то проблемы. Не желая мешать, Артем хотел проскользнуть мимо, но Сан Саныч заметил его и окликнул:

— Доктор! Как себя чувствуешь? Загар не беспокоит?

— Терпимо.

— А как немка? Выздоравливает?

— Не так сразу.

Дмитрий Николаевич рассеянно взглянул на доктора и склонился над картой.

— Артем, как немке у нас? Наши гамадрилы не докучают?

— Нормально, товарищ командир. Отбиваемся.

— Ты, если чего, мне говори. Я быстро из самых ретивых евнухов сделаю.

Артем посмотрел на лежавшую на столе карту. Западное побережье Франции в прямоугольной проекции Меркатора угадывалось с трудом. Дальше, на север, вытянулся Ла-Манш. Командир водил карандашом по тонкой цепочке островов вдоль французского берега и недовольно бубнил себе под нос:

— Разберись тут — где какие острова. Если у нас карты девяносто восьмого года выпуска, а сейчас сорок второй.

— Командир, а у нас выход один — только методом тыка, — прокомментировал старпом.

— То-то и оно, что не хочется тыкаться.

— Товарищ командир, — несмело встрял Артем. — Я с Габи говорил на эту тему. Она очень хочет нам помочь.

— Да? Что-то конкретное?

— Габи хорошо знает лоцию побережья Франции и Германии.

— Надо же, какие ты слова знаешь, — улыбнулся Дмитрий Николаевич.

— Это я от нее услышал, — покраснел Артем. — Таких островов, как нам нужно, она знает много. Немцы любят делать в море небольшие базы для обеспечения кораблей и лодок. На этих островах — сеть метеостанций и радиоточек. Габи говорит, что можно найти даже остров с одним гидросамолетом или торпедным катером. Она с отцом исходила все Северное море и видела такие базы. На всех них есть причалы и ремонтные мастерские.

— А вот это уже интересно. Но понимаешь, Артем, есть один нюанс. Нам ведь такой остров нужен не для того, чтобы только посмотреть. Нам его придется захватить. А это неизбежное столкновение, гибель ее соотечественников. Согласится она помочь, если узнает это?

— Товарищ командир, ее родителей убили не англичане или русские, а немцы. Габи все понимает. Она далеко не дура. И когда она предлагала помощь, то прекрасно знала, что остров нам нужен не для пикника.

— Убедил, доктор. Давай послушаем твою немку. Веди ее сюда.

Артем смутился:

— Может, вам лучше прийти в медблок? Не хотелось бы водить Габи по лодке. Сами понимаете…

— И то верно, — согласился Дмитрий Николаевич. — Пойдет Магомет к горе.

Свернув в рулон карту, он нырнул в люк вслед за Артемом.

К великому удивлению командира, Габи оперировала морскими терминами, как опытный моряк. Легко разобравшись в новой для нее карте, она пометила карандашом недостающие стрелки течений вдоль берега и звездочки маяков. Затем, деловито осведомившись через Артема, сможет ли их лодка незамеченной пройти Ла-Манш и выйти в Северное море, предложила свой план. Вдоль берегов Франции островов мало, а баз еще меньше. Близость Англии ставят под сомнение их целесообразность. Велик риск нападения или бомбежки. Но если пройти Ла-Манш, то в Северном море, вдоль берегов Германии, таких островов масса. На многих из них она бывала сама, и знает, где что находится.

— Ты просто клад секретных знаний, — восхитился Дмитрий Николаевич. — Наверное, за многие из них англичане дорого бы заплатили. Но ты не думай, мы не звери. Мы твоих немцев на острове попытаемся взять в плен, без кровопролития. А чтобы ты конкретно посоветовала? Так, чтобы и охраны был минимум, и мы нашли все, что нам нужно?

Габи на минуту задумалась, затем, склонившись над картой, долго искала нужный остров и наконец обвела кружком крохотную точку.

— Здесь метеорологическая станция. Обслуживающий персонал — человек пять-шесть. Хороший причал, мы с отцом приходили сюда на эсминце.

— Ну, с метеорологами мы легко справимся, — улыбнулся Дмитрий Николаевич. Ему сразу представились этакие немецкие ботаники, в очках и с шарами-зондами в руках, а уж никак не с автоматами. Такие сразу сдадутся, стоит только высадиться на берег. — Спасибо, Габи. Мы постараемся обойтись без крови.

На современной карте остров находился вблизи Нидерландов, и путь к нему лежал через узкий пролив между Англией и материком. Пройти его незамеченным в две тысячи десятом нечего было и мечтать. Но как приятно чувствовать себя колдуном с коробком спичек в руках в племени пещерных дикарей. Эта безнаказанность, подаренная более чем полувековой разницей в развитии, будоражила воображение. Ощущение всесилия и вседозволенности страшная вещь, но очень приятная на ощупь.

Дмитрий Николаевич счел излишним объяснять Габи их могущество, а просто прочертил линию от места положения лодки к острову. Деловито свернув карту, поклонился и неумело отвесил шуточный реверанс.

— Благодарю вас, фройлен. Выздоравливайте, а за остальное не переживайте. Я позабочусь, чтобы пребывание на нашей лодке осталось в вашей памяти приятным воспоминанием.

Визуально остров оказался еще меньше, чем был обозначен на карте. Торчащая на двадцать метров скала, а за ней полого спускающаяся к воде поросшая травой каменистая поверхность. Ни одного деревца. Только камни, обросшие мхом. Некогда вырвавшийся на поверхность клочок суши, сто на триста метров, не больше. От линии прибоя, с подветренной стороны, в море тянулся узкий деревянный причал на просмоленных сваях. Рядом — единственный на весь остров дом с раскрашенной под общий рельеф крышей. Перед дверью торчал штырь радиостанции на растяжках и стояли ящики с метеорологической аппаратурой. Дмитрий Николаевич переключил на перископе увеличение и еще раз прошелся взглядом по серым камням. От дома тянулась тропинка к основанию скалы. Там, между двух валунов, скрывался вход в пещеру. Он задумался о ее назначении, но потом понял, что ответ очевиден. Скорее всего это склад спрятанных в прохладе продуктов или запасы топлива.

К острову они подошли на рассвете и целый час наблюдали за побережьем. Командир старался запомнить каждого немца, появившегося в поле зрения, — хотел определить их общее количество. К его удивлению, метеорологи оказались вовсе не брюхатые и очкастые ботаники, а молодые бородатые парни в серой военной форме. Первый, вероятно, только что проснувшийся, в одних подштанниках выскочил на причал с ареометром в руках для замера скорости и направления ветра. Затем возник второй и, выпустив шар, долго наблюдал за ним в бинокль. Всего Дмитрий Николаевич насчитал четверых. Выходили они из дома без оружия, но теперь он был уверен, что у них его в достатке. Командир понял, что легко захватить остров не получится. Уж очень воинственный был вид у немецких метеорологов. Не сомневался в успехе только старпом.

— Всего четверо метеорологов!? Да мы их голыми руками возьмем!

— Слишком ты шустрый. Видишь антенну? Успеют дать сигнал тревоги — все пропало.

— Командир, дождемся, когда все будут внутри дома, и атакуем.

— А вот тут ты не угадал. Нападать следует, когда они будут подальше от дома, и не дать им к нему прорваться. Там и оружие, и рация.

— Ты снова прав, командир, отгоним от автоматов — сами сдадутся, — неохотно согласился Долгов и, помедлив, спросил: — Так я пошел готовить группу захвата?

— Давай.

Часы показывали девять утра по местному времени. Немцы теперь постоянно находились вне дома. Дмитрий Николаевич скрупулезно отмечал место, где стоит каждый, и его расстояние до двери. Получалось, что любому из них достаточно пробежать не более десяти метров или пару секунд. А такую внезапную атаку моряки провести не смогут. Он уже подумал, что, возможно, стоит дождаться ночи и попытаться захватить немцев спящими. Но тут случилось неожиданное: завершив обязательные работы, метеорологи достали мяч и, отойдя от дома на приличное расстояние, затеяли игру в футбол, два на два. Это был шанс. Обогнув остров и прикрываясь скалой, Дмитрий Николаевич решился на высадку десанта. С этой стороны берег был каменист и обрывист, но зато полностью скрывал лодку от немцев. Всплыв, «Дмитрий Новгородский» подошел почти к самому берегу. Быстро спустили надувную лодку, и группа во главе со старпомом направилась к острову. Субмарина скрылась под водой и отошла на безопасное расстояние. Связь, по уже отработанному сценарию, держали по рации. Ничего не подозревающие немцы по-прежнему увлеченно гоняли мяч. Заняв положение, чтобы видеть и свою группу, и метеорологов, Дмитрий Николаевич передавал информацию старпому.

— Пока играют. Как у вас?

— Берег рядом, но тяжело подойти. Относит назад в море.

— Поторопитесь, а то им скоро надоест.

— Да стараемся, но, видно, придется намочиться.

Командир увидел, как старпом спрыгнул в воду и, подтянув автомат к шее, потащил лодку к берегу. За ним попрыгали и остальные матросы. Привязав конец к камню, они оставили лодку и пошли в обход скалы, с расчетом выйти рядом с домом. Немцы пока им не были видны, и Дмитрий Николаевич продолжал информировать старпома о ходе матча, как профессиональный комментатор.

— Счет два — два! Пока играют. Видно, парней зацепило, но боюсь, ненадолго. Как у вас?

— Из воды выбрались, идем по берегу. Сейчас обрыв закончится и должны выйти у причала. Я уже его вижу.

— Все правильно. Прячась за камнями, вы сможете подобраться почти к самому дому. Вам будет ближе, чем немцам.

— Я понял, командир. Мы уже видим крышу.

Но только Дмитрий Николаевич хотел доложить об изменившемся счете, как один из немцев взглянул на часы и взмахнул руками, приказывая остановиться. Разгоряченные игрой, смеясь, метеорологи двинулись к дому, пасуя друг другу мяч.

— Толик! Они возвращаются!

— Понял!

В перископ, как на ладони, были видны моряки, крадущиеся в обход каменного вала на берегу. Потом Дмитрий Николаевич увидел, как старпом сорвал с груди автомат и, развернув группу в сторону острова, повел ее вверх по обрыву, и вскоре оказался метрах в пятидесяти от немцев. Старпом медленно, стараясь не шуметь, передвинул затвор и выставил ствол из-за камня. Слева и справа приготовились, заняв позицию, матросы. По четыре человека с каждой стороны. Долгов напрягся, чувствуя, как от волнения подрагивают пальцы. Ничего не подозревающие немцы шли к дому, пиная друг другу мяч. Был слышен их смех. Старпом оценил расстояние. Метров сорок, не больше. Дом в двадцати метрах, чуть в стороне, между ними и метеорологами. Еще чуть-чуть, и они скроются за стенами. Медлить нельзя. Он шумно выдохнул, пытаясь унять волнение, и прицелился в идущего впереди. А целиться в человека не так-то просто. Тем более в невооруженного, ничего не подозревающего, беззаботно пинающего мяч. Ладонь, сжимавшая рукоятку автомата, мгновенно вспотела. Ну же! Ему нужно сделать всего один шаг. Нужно всего лишь нажать на курок. Но в душе старпома поднималась буря протеста. А все этот пресловутый шаг. Он отделяет любовь от ненависти, святость от грехопадения. Один шаг делает человека убийцей, героем или предателем. Вот сейчас он нажмет на курок, и его руки будут в крови. Да, выстрелить в человека совсем не просто. Старпом опустил автомат, затем прицелился вновь. И переступить через себя ох как не просто.

Долгов в сердцах чертыхнулся и поднялся из-за укрытия.

— Будут бежать — стреляйте, — шепнул он притихшим матросам.

Выпрямившись в полный рост, старпом крикнул:

— Эй, немцы! Хенде хох!

Метеорологи замерли. Мяч, не дождавшись паса, сиротливо покатился по тропинке.

— Ну, чего рты раскрыли? Живо руки вверх!

Замешательство немцев длилось не больше секунды. В следующий миг они бросились в разные стороны. Двое, пригнувшись, побежали к пещере под скалой, двое других рванули к берегу, стремясь забежать так, чтобы между ними и старшим помощником оказался дом. И тотчас тишину, царившую на острове, разорвали автоматные очереди. Слева и справа от Долгова, зазвенев, на камни посыпались гильзы. Моряки стреляли не переставая, пока все вокруг не скрылось в пороховом дыму. Оглушенный старпом смотрел, как рядом с бегущими немцами пули высекали искры и рикошетом разлетались в стороны. Вдруг один метеоролог будто споткнулся, и, перевернувшись, раскинул руки, затих. Его напарнику удалось добежать до пещеры и скрыться за круглым валуном. Кто-то из матросов упорно продолжал палить ему вдогонку, и стена скалы разлеталась каменной крошкой. Забежать за дом удалось тоже только одному. Второго смела волна свинца, и он, нелепо размахивая руками, покатился под уклон. Стрельба стихла. Старпом осторожно пошел к дому, пытаясь заглянуть за угол. Вслед за ним из-за камней поднялись матросы. Четверых он отправил к пещере, остальным приказал двигаться вокруг дома, отрезая немца от двери. От стрельбы звенело в ушах, но он вдруг отчетливо услышал, как звонко лязгнул затвор.

— Назад! Твою мать!

В тот же миг из пещеры ударила короткая очередь. Пули врезались в землю возле ног, и вырванный мох взлетел над головой. Матросы как мешки покатились назад в укрытие. Сверху на них рухнул Долгов.

— Пахомов, голову спрячь!

Он от души отвесил Славику увесистый подзатыльник.

Как же они не подумали, что на складе в пещере тоже может быть оружие? От досады старпом закусил губу. Это же надо так просчитаться! Тоже мне — группа захвата! Он осторожно выглянул из-за камня. Немец с автоматом попусту не палил и терпеливо выжидал очередной их ошибки. Второй прятался где-то за домом и пока тоже себя никак не выдавал. Дверь в дом закрыта, и чтобы в нее проскочить, нужно показаться им на глаза: значит, этот пока не в счет, нужно разобраться с автоматчиком. Присмотревшись ко входу в пещеру, он вдруг заметил там неясное движение. Старпом тщательно прицелился. На сей раз колебаний не было. Бой — это совсем другое дело, чем стрельба по безоружным. Ствол вздрогнул короткой очередью, и правое ухо снова заложило. В ответ немец огрызнулся длинной очередью. Он заметил, откуда стреляли. Пули прожужжали в опасной близости от места, где залег старпом. Долгов, втянув голову в плечи, приник к земле.

— Что там у вас происходит? — ожила рация голосом командира.

— Воинственные оказались ребята, — вздохнул старший помощник.

Внезапно он услышал, как звякнуло разбитое стекло, и почувствовал, как на голове шевельнулись волосы. Это была еще одна их ошибка. Они упорно смотрели на дверь, но не принимали в расчет окна. А немец сейчас заберется в дом через окно в задней стене, возьмет автомат, и тогда они окажутся под перекрестным огнем. Или еще того хуже — вызовет по радиостанции подкрепление с материка, и вся их затея окажется зряшным делом. Хорошо, если ноги унесут без потерь. В подтверждение этих мыслей в окне у двери мелькнула тень, затем вдребезги разлетелось стекло, и наружу высунулся ствол. Долгов даже успел увидеть белобрысую голову, прежде чем откуда-то слева загрохотала очередь и немец, дернувшись, выронил из окна автомат.

— Пахомов! — от неожиданности старпом вздрогнул. — Предупреждать надо! Ты что, попал в него?

— А я же вам говорил, что лучше всех стреляю.

— Молодец, конечно. Но больше без команды так не делай.

Выглянув, Долгов снова заметил в проеме пещеры мелькнувшую тень.

— Эй, фриц! Сдавайся! Хенде хох!

Немец ответил короткой очередью.

— Ну как хочешь, — старпом спустился по насыпи вниз. — Никому не высовываться. И смотрите, чтобы не удрал. Для метеорологов они неплохо стреляют. Шустрые ребята.

Пригнувшись, он вернулся назад по их пути вдоль берега. Вскарабкавшись на насыпь, Долгов увидел, что теперь пещера видна ему сбоку, под углом. Прижавшись к закрывавшему вход валуну, застыл немец, наблюдая за камнями, скрывавшими моряков. Старпом замер, поморщившись от прилипшей к телу мокрой робы, вытащил из-за спины автомат, и, не тратя время на длительное прицеливание, выстрелил. Немец согнулся пополам и упал. Не отрывая от него взгляд, Долгов встал и с автоматом наперевес пошел к пещере. Немец был еще жив. Держась за окровавленный живот, он пытался отползти вглубь темного проема. Увидев старпома, немец попробовал дотянуться до валявшегося рядом «шмайсера», но не сумел и обессиленно перевернулся на спину.

Долгов осторожно обошел его и заглянул в черный проем. Вдоль покатых стен громоздились ящики со свастикой на крышках, а под потолком на полках лежали стопкой консервы и перепачканные мукой мешки. Дальше все тонуло во мраке, и старпом решил отложить осмотр пещеры на потом. Он вышел наружу и крикнул прятавшимся морякам:

— Давайте бегом сюда!

Затем, постучав ногтем по микрофону рации, доложил:

— Командир, остров наш. Можете всплывать и подходить к причалу.

— Понял тебя, Толик. Сейчас будем. У вас как, порядок? Без потерь?

— Все нормально, командир. Наши все целы.

Осторожно оглядываясь, подошли матросы. Увидев окровавленного немца, они остановились и опустили автоматы.

— Это вы его так, товарищ капитан третьего ранга?

— Я. Берите аккуратно. Отнесем на причал.

Затем старпом спустился к дому и заглянул в окно. На полу, с окровавленной бородой, лежал метеоролог, подстреленный Пахомовым. Между тем «Дмитрий Новгородский» уже подходил к берегу. Старпом закинул за спину автомат и направился к причалу. Моряки уже перенесли сюда раненого немца и теперь стояли кругом, в замешательстве глазея на расплывающуюся по доскам кровавую лужу.

— Командир! Пусть доктор приготовится, — Долгов подтянул микрофон к губам. — У нас немец раненый, надо бы посмотреть.

Причал показался хрупкой соломинкой рядом с пытавшейся пришвартоваться лодкой. Субмарина коснулась носом деревянных свай и застыла. Трап кое-как перекинули на разбухшие от воды доски. Дмитрий Николаевич спрыгнул первым, сразу за ним на причал перебрался Артем.

— Что тут у вас? — командир смотрел то на старшего помощника, то на лежащего у его ног немца.

— Да вот, ранили, а что дальше делать — не знаем. Не добивать же. Доктор, взгляни.

Артем опустился на колени и приподнял окровавленную рубашку. Из правого бока немца пульсирующим бугорком била черная кровь.

Артем осторожно отодвинул в сторону окровавленную ладонь немца.

— Навылет. Печень пробита.

— Так что? Вылечить сможешь? — заглядывая ему через плечо, спросил старпом.

— Да чего вы с ним возитесь! — растолкав матросов, рядом появился Сан Саныч. — Добейте и дело с концом. А если слабаки, так давайте я добью.

— Замполит, пошел вон! — не сдержавшись, процедил сквозь зубы Дмитрий Николаевич.

— Ой-ой! Это же надо, какие вы все впечатлительные. Можно подумать, это я его подстрелил.

— Ну что, Артем? — командир заглянул в лицо доктору.

Бледное лицо немца исказила гримаса боли, и он потерял сознание. Кровь уже не била фонтаном, а лишь слабо сочилась из показавшегося, с запекшимися черными краями, пулевого отверстия. Артем опустил край мокрой рубашки и отрицательно покачал головой. Он еще немного подержал голову немца на весу, затем, пощупав на шее пульс, опустил на причал.

— Здесь без вариантов, товарищ командир. Его не спасли бы и в береговом госпитале.

Дмитрий Николаевич взглянул на затихшего немца и с сожалением произнес:

— Ему не повезло. Идемте, осмотрим дом. Валентиныч, а ты организуй пока на лодке аврал. Весь экипаж в твоем распоряжении.

Войдя в дом, командир покосился на лежавшего у окна бородача.

— Толик, сколько их всего было?

— Четверо, как ты и говорил.

— Надо бы о них позаботиться. Ну ты понимаешь… Возьми моряков с лопатами и где-нибудь подальше…

— Хорошо, командир, сделаем.

Дмитрий Николаевич подошел к столу и перелистнул стопку метеорологических карт. Здесь же стояла металлическая рама радиостанции с выглядывающими колбами ламп. От нее тянулись шнуры к телеграфному ключу и закрытому сеткой микрофону. Ровным зеленым светом горел глазок готовности. На стене на гвоздиках висели листы, на которых было записано время восхода и захода солнца, а также приливов и отливов. Осмотрев стол, командир заглянул в соседнюю комнату с плитой и посудой.

Артема заинтересовали висевшие над рацией листы бумаги. Он поочередно их снимал и, прочитав, бросал на стол. Вдруг он будто осекся и от волнения зашептал:

— А ведь их пятеро.

— Что? Док, что ты там нашел?

— Товарищ командир, их было пятеро!

— С чего ты взял? Я видел в перископ четверых.

— Взгляните, — Артем протянул лист бумаги. — Это график дежурств. Он расписан на пятерых.

Дмитрий Николаевич посмотрел на расчерченный листок. И без знания немецкого языка можно было догадаться, что это. Сутки разбиты на дежурства по четыре часа, а напротив значились имена заступающих. Имен было пять.

Старпом, сообразив быстрее остальных, бросился через кухню в оставшуюся не осмотренной последнюю комнату. Это была спальня. Тумбочки с личными вещами, плафон на длинном шнуре и пять аккуратно застеленных коек. Долгов заглянул под одну из них — вдруг недостающий немец спрятался там! Но ни в спальне, ни в других комнатах его не было. Командир со старпомом осмотрели пол, нет ли хода в подвал или погреб. Но на деревянном полу не было даже щели или царапины. Всюду царили порядок и чистота.

— Надо прочесать остров, — Дмитрий Николаевич озабоченно посмотрел на Долгова. — А пока никому с лодки не сходить!

— Сейчас прочешем, командир.

С берега доносились команды главного механика и раскатистый мат боцмана. Гулко ударила по железу кувалда, загремела сталью цепь, а затем грянула длинная автоматная очередь.

Командир со старпомом переглянулись.

— «Шмайсер»… — прошептал уже опытный Долгов.

Он бросился к двери, на ходу сбрасывая с плеча автомат.

На берегу разбегался в разные стороны экипаж. Кто успел — нырнул в рубку лодки, те кто были дальше — попрыгали под причал и теперь стояли по горло в воде. На траве остался лежать главный механик. Неуклюже волоча раненную ногу, он полз к дому, под защиту стен.

Старпом выглянул из-за угла на залитый солнцем остров.

— Толик, он с горы бьет! — крикнул Валентиныч.

В ту же секунду немец выстрелил еще раз, и возле механика взлетели столбы жидкой грязи.

— Сволочь! — Долгов злобно выдохнул и, не целясь, ударил по камням на вершине скалы. Теперь и он увидел, где прятался немец. Стрельба стихла. В перестрелке наступила пауза. Этим и решился воспользоваться Артем. Выскочив из-за угла, петляя, он побежал к Валентинычу. Схватил его за ворот и потащил к дому.

— Молчит, — произнес старпом.

Старпом, прикрывая доктора, держал на прицеле камень, за которым занял позицию немец. А Валентиныч, взволнованный ранением, громко делился с Артемом впечатлениями. Показывая пальцем на окровавленную выше колена ногу, он объяснял:

— Поверите, не больно. Как бревном под задницу! Шел, шел, вдруг бац — уже лежу!

— Старпом, ты же говорил, что всех перебил! — подал голос из-под причала Сан Саныч.

— Не высовывайтесь! Мой косяк, сам исправлю.

Пригнувшись, Долгов перебежал от дома к обрыву у берега и рухнул на мокрые камни. Немец не стрелял. Осмелев, старпом выглянул и перебежками двинулся к подножию горы. Преодолев двадцать метров открытого пространства, он вспотел, как от многокилометрового кросса. Мелькнула надежда — может, у фрица кончились патроны? Для верности Долгов дал короткую очередь в сторону камня, за которым предположительно залег немец. По идее, тот должен был как-то себя проявить, хотя бы огрызнуться. Но все было тихо. Тогда старпом вскочил и, выставив вперед автомат, подбежал к вершине скалы. На том месте, где прятался немец, осталась только примятая трава. Вокруг валялись короткие блестящие гильзы, но самого стрелка и след простыл. Долгов заглянул за соседние камни, но везде было пусто. Он уже не знал, что и думать. Наваждение какое-то! Прикрывшись рукой от слепящего солнца, старпом осмотрел с вершины весь остров и далеко внизу увидел бегущего немца. На берегу лежала небольшая рыбацкая лодка, и тот бежал к ней, отчаянно размахивая руками и перепрыгивая через валуны. Старпом лег на землю и не спеша прицелился. Затем посмотрел на прицел и перевел планку на двести метров. Выдохнув и на миг застыв, дал короткую очередь. Не добежав до лодки нескольких шагов, немец упал, уткнувшись лицом в траву. Долгов поднялся и неспешно пошел вниз.

Деревянная лодка покачивалась на волнах и вот-вот была готова скользнуть в море. Старпом обошел бездыханное тело и заглянул внутрь лодки. Теперь стало ясно, почему он не был с четырьмя остальными. На дне лодки лежала удочка и стояло ведро с рыбой. С рыбалкой немцу повезло, но на этом его везение и закончилось.

Сзади послышались частые шаги. Долгов оглянулся на приближающегося замполита.

— Что, фашист?! Отбегался! — Сан Саныч приложился ботинком к неподвижно лежащему телу. Затем он увидел валявшийся рядом автомат: — О! Себе возьму. Будет мой трофей.

— Трофей хорош, когда сам его добудешь.

— Ой, перестань. Ты с мое послужи, потом будешь умничать. Надо кого-нибудь на лодку послать, у меня в каюте фотоаппарат есть.

Старпом не успел и глазом моргнуть, как проворный Сан Саныч обшарил карманы убитого, стянул с него серую куртку и надел поверх комбинезона.

— Замполит, ты что, чокнулся?

— А что? Это же я так, наших посмешить. Сфотографируюсь и сниму.

— Она же в крови!

— Думаешь, вымажусь? Ничего, я аккуратно.

К причалу Сан Саныч подошел, хихикая и размахивая трофейным автоматом. Выпятив вперед челюсть, он встал, широко расставив ноги.

— Эй, русские! Сдавайтесь! Я буду вас немножечко стреляй! Ха-ха! Как я тебе, командир?

Дмитрий Николаевич неприязненно взглянул на замполита и ответил:

— Сними, не позорься. Что ты как недоразвитый контрактник, впервые увидевший тельняшку.

— Тьфу ты! Да что вы все такие угрюмые? Док, ну хотя бы ты оцени. Ты же у нас с юмором.

Артем бинтовал ногу Валентиныча и нехотя оторвался от своего занятия. Взяв из рук помогавшей Габи ватный тампон, он отрицательно качнул головой.

— Не… На такое и я не гожусь. Натянуть на себя тряпку с убитого я бы побрезговал.

— Ну народ! — возмутился Сан Саныч. — Один все никак не навоюется. Другой шлюху немецкую на лодку притащил!

Артем замер с окровавленным бинтом в руках. Затем, вскочив, не раздумывая и от души размахнувшись, залепил кулаком в челюсть замполиту. Тряхнув щеками, будто холодцом в тарелке, Сан Саныч грузно рухнул на траву. Лежа на спине и хлопая раскрытым ртом, он никак не мог сообразить — как же это так? Что же это такое происходит? Где же пресловутая субординация?

— Ах ты, щенок! — наконец сумел он выдохнуть. — Да я тебя!

Замполит многообещающе вскочил на ноги, и все подумали, что он сейчас бросится на доктора с кулаками. Но Сан Саныч, не решаясь, замер.

И вопрос здесь не стоял — кто кого, молодость или опыт. Закаленный в драках с официантами и пьяными посетителями ресторанов Мурманска, Артем мог дать замполиту фору в сто очков вперед. Скорее, налицо было противостояние опытной молодости против ничего не смыслящей в бурной современной жизни зрелости. Сан Саныч это отчетливо почувствовал и, опустив кулаки, потянулся к оставшемуся лежать на траве автомату. Командир со старпомом подались вперед, закрывая собой доктора.

— Замполит, давай без глупостей!

— Не тряситесь. Старый пес щенка не обидит.

Закинув на спину «шмайсер», замполит развернулся и пошел прочь.

— Ты куда?

— На кудыкину гору! Сказал же — не бздите! Пойду остров посмотрю.

— Ты автоматик-то оставь.

— Перебьетесь! — Взглянув на напряженные лица командира и старпома, замполит примирительно добавил: — Вдруг на острове еще немцы есть.

— Нет тут никого. Проверили уже.

— Ничего, мне так спокойней.

Не оборачиваясь и раздуваясь от злости, Сан Саныч пошел на вершину горы.

— Куда это он? — задумчиво спросил старпом.

— Там воздух посвежее: остынет — вернется, — ответил командир. — Артем, а ты тоже хорош! Ты же доктор. У тебя нервы должны быть, как канаты. Смотри на все с медицинской точки зрения.

— Вы правы, товарищ командир, — виновато вздохнул Артем. — У замполита диагноз налицо. Жаль, в руках не оказалось скальпеля, я бы ему гланды без наркоза вырезал!

Ответить Дмитрий Николаевич не успел. Из дома кто-то испуганно позвал:

— Товарищ командир! Товарищ командир!

— Что там?

— Товарищ командир, рация!

Долгов первый вбежал в дом и замер, глядя на ожившую рацию. Несколько раз повторив позывной, динамик явно кого-то звал.

— Артем, что он хочет? — Дмитрий Николаевич склонился, прислушиваясь к незнакомым словам.

— Вызывает какой-то «айсберг».

— Может, это мы?

— Может, и мы. Потому что больше никто не отзывается.

— Так ответь.

— Я?! — Артем в недоумении посмотрел на командира.

— Ну не я же!

— А что ему сказать?

— Сначала узнай, чего он хочет?

Артем неуверенно взял в руки микрофон и нажал клавишу. На доске загорелась красная лампа передачи. Прокашлявшись и добавив голосу солидности, он произнес:

— Ответил, айсберг.

Рация взорвалась раздраженными возгласами.

— Чего он раскричался? — спросил Дмитрий Николаевич, следя за выражением лица доктора.

— Спрашивает, почему долго не отвечали.

— Скажи, отходил в гальюн.

Артем ответил в микрофон, и рация вдруг затихла. Командир посмотрел сначала на замолчавший динамик, затем на доктора.

— И что, это все? Он что, раскусил нас?

Артем неопределенно пожал плечами. Стоявший рядом Долгов заметил:

— Если раскусил, то плохо дело. Придется сматываться. Материк недалеко, мигом сюда явятся.

Но рация снова ожила, и невидимый собеседник спросил:

— С кем я говорю?

Артем заметался, не зная, что ответить. На глаза попался список дежурств. Не раздумывая, он назвал первое по порядку имя.

— Здесь Гюнтер Пфайль.

Повисла минутная пауза, после чего рация взорвалась радостными возгласами:

— Здравствуй, Гюнтер! Как дела? Как твоя Марта? Моя Ирма передает ей привет!

— Спасибо, хорошо! Марта в порядке. Ирме тоже привет. Может, скоро увидимся.

— Передам. Целуй жену! До связи.

Теперь рация затихла окончательно. Артем вытер вспотевший лоб и поставил на стол микрофон.

— Ну что, отбрехался? — спросил командир.

— Кажется, да.

— Вот и хорошо. Но надо поторапливаться. Пошли, Толик, а то без Валентиныча все дело стало.

— Командир, может, охрану выставим?

— Это правильно. Посади кого-нибудь на гору, пусть наблюдает.

Старпом вышел на причал и посмотрел на притихших в ожидании матросов. Кого назначить? Взгляд сам собой остановился на проявившем уже себя Славике Пахомове.

— Пахомов, держи автомат. Шагай наверх, будешь за островом наблюдать. К обеду пришлю смену. Подожди, сейчас кого-нибудь дам тебе в напарники.

— А можно я? — подал голос Рябинин.

— Ты? — старпом оглянулся: — Что скажешь, командир?

Дмитрий Николаевич недовольно поморщился. Еще свежи были в памяти синяки под Сашиными глазами. Но и вспомнились слова замполита: нельзя выделять одного матроса среди других. Иначе жизни ему в кубрике не будет.

— Пусть идут, — согласился командир. — Но смотри, Пахомов! Чтобы мне без вашего годковского дебилизма!

— Товарищ командир, а я что? Не собираюсь я никого трогать, тем более, что он сам напросился.

Слава закинул на плечо автомат и, не оглядываясь на семенившего следом Рябинина, пошел вверх по тропе. С вершины остров был как на ладони. Где-то вдалеке темнела полоска суши, с другой стороны искрило спокойное море. Славик не удержался и, потянувшись, произнес:

— Красота!

— Да, здорово! — согласился Саша.

— А ты чего это за мной увязался? Или уже не обижаешься?

— Нет. Я ведь все понимаю.

— Правильно. На дедушку нельзя обижаться. Это ведь как на этот вопрос посмотреть — кому-то будильник помогает раньше встать, а кому-то мешает спать. Дедушка, он ведь не только старший товарищ, но и как заботливый отец. Тронь тебя кто-нибудь из другой БЧ, так я первый за тебя встану горой. Еще Кутузов говорил, что на дедах армия держится.

— Это Суворов так сказал.

— Ты дедушке сзади не заглядывай.

Славик растянулся на траве и с благоговением уставился в синее небо. Находясь неделями в утробе лодки, начинаешь по-настоящему ценить красоту проплывающих облаков и блеск глади моря.

— Давай соорудим что-нибудь вроде укрытия, а то придет старпом — обоим достанется. Тащи сюда вон те камни.

— Зачем?

— Так положено. Мы же с тобой на посту. А пост должен быть незаметным и закрытым со всех сторон. Мы видим всех, нас — никто. Старпом — он к этому делу серьезно относится. Вообще, он правильный мужик. Я, если бы в офицеры пошел, то был бы таким, как он. Другой раз и подзатыльник отвесит, а не обидно. По делу. Не то что замполит. Говорит, а со рта будто яд капает. Все у него поголовно — идиоты. Командир тоже без закидонов. И дело свое знает, и с остальными без жлобства, но мне больше старпом нравится. Боевой мужик. Ему бы в десантуре служить или в морпехах.

Славик понаблюдал, как Рябинин сооружает из камней баррикаду, и, перевернувшись на другой бок, задумчиво изрек:

— Санек, а зачем нам с тобой на обед на лодку идти? Смотри, как там все вкалывают. Сменимся, а нас тоже припашут. Крикнем, пусть лучше сюда сухпаем принесут. Там работать придется, а здесь красота, чистый воздух. Я готов здесь до вечера просидеть.

Славик обернулся, глянул на отвесно обрывающуюся всего в паре метров за спиной скалу и шумящее внизу море.

— Нет. Я здесь готов хоть всю жизнь прожить. Сюда бы еще дочку нашего комдива. Ты ее видел? Пухленькая такая, похожа на пончик в сгущенке.

Улыбнувшись, он посмотрел на гулявших вдоль берега доктора и немку.

Артем порылся в своем бауле и достал белую докторскую сумку с красным крестом, набитую ампулами и одноразовыми шприцами. Протянул ее Габи:

— Держи. Повесь на плечо и не снимай. Это все, что осталось до конца курса.

Габи выздоравливала, и Артема распирало от гордости за свою работу. Сначала он смотрел на девушку, как смотрит нерешительный молодой скульптор на кусок глины, перед тем как взяться за монументальный труд, который должен будет простоять века. Все еще сомневаясь, ваятель вдруг видит, что шедевр получается и оживает! Затем он замечает, что уже не может оторвать глаз от собственного творения. Так и Артем, глядя на Габи, понимал, что за ту неделю, которую они провели вместе, она перестала казаться ему просто высокомерной папочкиной дочкой. Например, он заметил, что Габи невероятно умна, хотя и пытается это скрыть. К тому же девушка хорошела на глазах, и вскоре Артем стал ревновать ее ко всем окружающим и старался всегда быть рядом. Кончилось все тем, что однажды он отчетливо понял, что без нее не может уже прожить и минуты.

— Артем, почему ты ударил того человека?

Габи до сих пор не могла прийти в себя после его ссоры с замполитом.

— Хм, как бы тебе сказать? Ну, в общем, он не согласился с моим методом лечения раненого механика.

— Он что, тоже медик?

— Нет. Но, наверное, таковым себя считает. И вообще, не зацикливайся на этом. Мы, русские, странный народ. Съездить друг другу по физиономии — у нас как пожелать при встрече здоровья. Не делай из этого трагедию, а идем давай лучше прогуляемся по острову.

— Пошли, — охотно согласилась Габи.

Она схватила Артема за руку и потащила по тропинке. Но Артем вдруг заартачился. Вспомнилось, что куда-то в ту сторону ушел замполит. Он мягко подтолкнул Габи в другую сторону и сказал:

— Пойдем лучше вдоль берега. Мне нравится слушать шум волн.

Сан Саныч, красный от ударившего в голову давления, раздуваясь от злости, перепрыгивал с камня на камень. Автомат приятно оттягивал плечо и натирал спину.

— Вояки хреновы… — Замполит презрительно сплюнул и перебросил «шмайсер» на грудь. — Все в зарницу никак не наиграются! А этот молокосос! Ну, я тебе еще клизму вставлю!

Сан Саныч нащупал что-то твердое в нагрудном кармане куртки и вытащил губную гармошку.

— О! Еще один трофей!

Настроение у него немного улучшилось. Видя сверху, как из пещеры матросы носят ящики с немецким добром на лодку, Сан Саныч вмиг забыл о докторе. Потому что мелькнула мысль — не поискать ли еще какую-нибудь пещеру. Немцы — народ аккуратный и осторожный. Сложить все в одном месте — это на них не похоже. А вдруг удастся найти что-нибудь поценнее ящиков с консервами?

Замполит задрал голову, всматриваясь в покатый склон, изрезанный трещинами и усыпанный обросшими мхом камнями. Ему неожиданно показалось, что он видит щель в сплошном каменном монолите. Наблюдательный глаз тут же отметил, что мох рядом с ней стерт. Здесь часто ходили! Сердце Сан Саныча весело подпрыгнуло. Не раздумывая, он вскарабкался вверх. Вблизи щель оказалась широким проломом, уходящим вглубь. Внутри было темно и откуда-то тянуло сквозняком. Замполит несмело шагнул внутрь. Идти можно было не сгибаясь. Где-то рядом слышался шум моря. Внезапно стало светлее. Еще несколько шагов, и он оказался перед краем обрыва. В глаза опять ударило солнце. Сан Саныч удивленно выглянул наружу. Он прошел внутри скалы, чтобы опять увидеть море? А где же спрятанное немцами добро? Он глянул вниз на обгаженные камни и понял, что у немцев здесь был туалет.

— Тьфу ты! Чистоплюи хреновы! И нечего им было делать, как сюда таскаться? Нет, чтоб по-людски, под стенами дома кучи наваливать.

Замполит с досадой пнул камень и посмотрел на разбегающийся в обе стороны обрывистый берег. Посмотрел и застыл. Крик застрял в груди, а от страха Сан Саныч мгновенно покрылся липким холодным потом.

Славик лежал на спине и, глядя на проплывающие облака, увлеченно рассуждал об ожидающих его в скором будущем радостях жизни.

— Вернусь домой, буду месяц в райцентр ездить на дискотеки. Там девок, как червей после дождя в огороде. Меня, правда, провожала одна из соседней деревни, но, наверное, уже забыла. С год как писем не было. Да и черт с ней. Она моей мамке не нравилась. Я домой городскую привезу, вот тогда она узнает цену нашим деревенским. А у тебя, Санек, девчонка есть?

— Не знаю. Моя мама все время хотела, чтобы я встречался с дочерью наших знакомых.

— А ты?

— А мне она не нравилась. Вся в прыщах и ногти грызет.

— Да, негусто! — засмеялся Слава. — Когда я еще был духом, как ты, меня учил старый дембель. Был у нас такой старшина второй статьи Копыто. Уже, наверное, и забыл, что когда-то служил. Он говорил: уходить в армию надо, топая по лужам слез провожающих тебя девиц. А возвращаться по морю из их слез, когда ты начнешь выяснять, какая из них большая стерва, и какая чем занималась, пока ты их паскудный сон стерег. Не парься, Санек, интереса стоит только наша служба. Вернее, приближающийся с каждым днем дембель.

Внезапно Славик забеспокоился.

— Слушай, а когда мы домой вернемся? Я имею в виду — назад, в Западную Лицу? Вернее, в наше время! Как думаешь?

— Не знаю.

— Надо будет у старпома спросить. Блин! А то я уж испугался, что мой дембель в опасности. Да, точно, надо будет не забыть спросить. Он-то уж наверняка знает.

Славик, успокаиваясь, вновь растянулся, как ящерица на нагревшихся от солнца камнях.

— Ладно, это все лирика. Пора и об обеде подумать.

Он приподнялся на локтях и выглянул поверх выложенной каменной баррикады. На лодке работа постепенно затихла. То ли все сделали, то ли попрятались от солнца. По причалу слонялась пара матросов, возле дома стояли командир со старпомом, да еще несколько человек топталось на палубе лодки. И все. Слава сладко зевнул, потянулся, да так и замер с разведенными в стороны руками.

— Опаньки…

На противоположной стороне острова, выползши носом на песок, стоял серый торпедный катер, с палубы которого, как горох, сыпались солдаты и бежали цепью вдоль берега. Еще один катер маневрировал вблизи, нацелившись носом встать рядом с первым.

Славик, открыв рот, с полминуты наблюдал за высаживающимся десантом, затем, справившись с растерянностью, схватил Рябинина за плечо и толкнул в сторону лодки.

— Давай, Санек, дуй! Предупреди наших!

— А ты?

— А я здесь пока.

— Слава, я один не уйду.

— Что?! Ах ты, карасня желторотая! А ну марш отсюда! Совсем духи нюх потеряли. Брысь, я сказал!

Рефлекс молодого матроса все-таки сработал, и Рябинин побежал вниз.

— Слава…

Он остановился и жалобно посмотрел на наблюдавшего за немцами Пахомова.

— Говорю тебе, беги к нашим. Передай: их здесь человек пятьдесят, если не больше. Беги, Санек, не зли дедушку. А дедушка немножко повоюет.

Славик, чувствуя, что уже полностью справился с подрагивающими руками, лег возле получившейся в камнях бойницы и прижал к плечу приклад. Им вдруг овладела полнейшая безмятежность. Хладнокровно посмотрел на мелькающие внизу серые фигурки и выбрал ближайшую. Вспомнилось, как учили на стрельбище в учебке. Вдохнул… выдохнул… замер, посадил цель на пенек мушки и пла-а-вно нажал на курок. Автомат дернулся, ощутимо ударив в плечо. Немец внизу упал и остался лежать серым пятном на зеленой траве. Остальные залегли за камнями. Славик вытянул шею и выглянул. И тут же все побережье вспыхнуло еле заметными огоньками. Вал свинца обрушился на его укрытие. Камни разлетались в свистящие над головой крошки. Пули, отрикошетив, с жутким визгом взлетали в небо. В ушах зазвенело от какофонии. Еще мгновение, и стрельба прекратилась. Вновь стало тихо. Обхватив голову руками, Славик вжался в землю, боясь шелохнуться, чтобы не вызвать новый шквал огня. В наступившей тишине он услышал, как кто-то настойчиво повторяет его имя, и оглянулся. Внизу стояли командир со старпомом и размахивали руками. Старпом держал у рта мегафон и кричал, срывая голос:

— Пахомов! Быстрее вниз! Вниз!

— Сейчас, сейчас, товарищ капитан третьего ранга, — прошептал Славик, облизнув пересохшие губы. — Я их еще немного задержу и на лодку. Я тоже чего-то стою.

Выглянув, он увидел, что немцы ползут по склону в его направлении. А один из них подобрался совсем уже близко — рукой подать, метров двадцать, и можно его потрогать. Славик выстрелил. Немец упал и быстро отполз за ближайший камень. Но укрытие было мало для его массивной фигуры. Славику была видна его серая спина. Славик попытался успокоиться и прицелился. Так, как там учили… вдохнул, выдохнул.

Вдруг через него перелетело что-то похожее на бутылку и глухо шлепнулось за спиной. Слава обернулся и обмер. Рядом медленно катилась под уклон граната с длинной деревянной ручкой. Еще чуть-чуть, и она докатится до края обрыва и полетит вниз. Всего через несколько секунд. Но судьба этих секунд Славику не подарила. Возле его ног глухо ухнуло, вмиг превратив спину в кровавое месиво. Оставив на камнях бурые пятна, он покатился в пропасть, прижимая к груди автомат.

Артем задумчиво брел по берегу, глядя на накатывающие на песок волны. Габи шла впереди. Наконец она не выдержала повисшей тишины и спросила:

— Артем, ты чем-то обеспокоен? Ты все время молчишь.

— Ты тоже молчишь.

— Хорошо, тогда я скажу. Я вот иду и думаю — кто вы такие? Почему ты о себе ничего не рассказываешь? Почему ты избегаешь этого разговора?

— Как-нибудь потом, Габи.

— Когда? Почему не сейчас?

— Когда-нибудь я не выдержу и все тебе расскажу.

— Когда же это произойдет?

— Когда? Есть для меня две святые даты. Это последнее воскресенье июля и — скоро наступит — третье воскресенье июня. Ты меня прости, но в эти дни я превращаюсь в свинью. В прошлом году в Мурманске долго помнили мой загул. Когда я выдохнусь и спою песню «Прощайте, скалистые горы», ты мне еще раз задай этот вопрос. Но обязательно верь мне, потому что я буду говорить правду, какой бы невероятной она тебе ни показалась. А пока наберись терпения.

— Хорошо, я подожду. Итак, мы выяснили, что волновало меня. Теперь твой черед рассказать, что тревожит тебя.

— Ничего особенного. Так, думаю над недавним разговором по рации. Скажи, зачем надо вызывать по радио метеостанцию? Не для того ли, чтобы взять сводку погоды?

— Ну да, ее обычно запрашивают утром и вечером. А если намечается какая-то операция, то могут потребовать, чтобы докладывали каждый час или два.

— Вот! А если вышли на связь, а о погоде ни слова?

— Ну, не знаю… Если на центральном приемном пункте есть знакомый, то он может вызвать просто так, поделиться новостями. Хотя за это наказывают. Но если никто не слышит, то бывает.

— Поболтать, говоришь… Может, и так.

— Так тебя это тревожит?

— Да ладно, проехали. Ты развеяла все мои страхи. Давай лучше о чем-нибудь веселом.

Вдруг впереди, за скалой, раздался отчетливый скрежет. Будто по песку протащили жирную тушу слона. Затем послышались невнятные голоса и команды на ни с чем не спутываемом фельдфебельском сленге.

Артем замер. Затем подбежал к каменным нагромождениям и осторожно выглянул. Рядом, на узкой полоске песка, стояли два катера с трубами торпедных аппаратов по бортам. Немногочисленная команда, свесив ноги, наблюдала за разбегающимися по побережью солдатами в серых кепках с длинными козырьками.

— Это егеря, — прошептала за его плечом Габи.

— Бежим назад! — Артем решительно потащил ее за руку. — Надо успеть предупредить экипаж!

Внезапно где-то вверху затрещала стрельба, затем бухнул взрыв. Габи с Артемом бежали изо всех сил. Но дорога назад, казавшаяся поначалу такой короткой, теперь была нескончаемо длинной. Но вот уже показалась и надувная лодка, оставленная при высадке старпома с десантом. Под ногами блеснули гильзы, обозначив место, где они сидели в засаде. А вот и конец обрыва. Артем первый появился возле причала и застыл в растерянности.

В доброй сотне метров от берега «Дмитрий Новгородский» уже почти скрылся под водой, оставив на поверхности лишь взбивающую пену рубку. Вскоре исчезла и она. На воде побурлили водовороты и пропали. Еще мгновение, и уже ничто не напоминало о стоявшей здесь только что подлодке.

Сан Саныч бросился к выходу из пещеры и, выглянув, замер. Перепрыгивая с камня на камень, прямо к нему поднимался немец. Он смотрел куда-то вверх и замполита пока не видел. Приложив к глазам ладонь, немец посмотрел на море, затем на идущих по берегу солдат и остановился всего в метре от входа в пещеру. Сан Саныч хотел попятиться назад, в спасительную темноту, но почувствовал, что ноги его не слушаются, они стали будто ватные. Тогда он снял с шеи автомат и несмело направил на егеря ствол. Немец сделал еще один шаг и наконец увидел замполита. Побледнев, он замер, не сводя взгляд с направленного в грудь автомата. Руки немца были пусты. На поясе в ножнах висел тяжелый нож, а из-за голенища торчала рукоятка «парабеллума». Но в данной ситуации можно было считать, что он безоружен. Немец это понимал и старался не делать лишних движений. Сан Саныч тоже боялся пошевелиться. Пот градом катился по его лысой голове и капал с кончика носа. Пальцы намертво вцепились, как в последнюю надежду, в рукоятку автомата. Так, не смея шелохнуться, они простояли минуту. Вдруг замполита осенило. В трясущейся от страха голове родилась мысль, которая, как ему показалось, могла облегчить их затруднительное положение.

— Послушай, немец, ты иди, — робко предложил Сан Саныч, кивнув в сторону берега. — Давай так — ты меня не видел, я тебя. Разойдемся по-тихому. Давай? Не понимаешь? Ты туда иди, а я туда.

Немец пристально посмотрел в глаза замполиту, после чего его напряженное лицо расслабилось. Широко улыбаясь, он опустил руку и медленно достал из сапога пистолет. Продолжая улыбаться, он прицелился в Сан Саныча и, протянув вторую руку, кивнул на дрожащий ствол автомата.

— Ком, ком, — поманил он ладонью.

Сан Саныч безропотно снял с шеи ремень и отдал оружие врагу.

Глава шестнадцатая

СЕМЯ ИУДЫ

Удар в челюсть перевернул его вместе со стулом. В глазах взорвалась тысяча звезд. Голова запрокинулась назад и, как маятник, качнулась, прижавшись подбородком к груди.

Мелькнула мысль — может, притвориться потерявшим сознание, тогда наконец прекратится это избиение. Сан Саныч для натуральности подергал ногами и откинулся, закатив глаза. Но немец, не обратив на это никакого внимания, поднял замполита вместе с привязанным стулом и деловито посмотрел на результаты оставленных им побоев. Левой стороной лица он остался доволен, а вот правая была еще почти целая, поэтому он, не размахиваясь, коротким ударом разбил Сан Санычу щеку под глазом.

— За что бьешь!? — выплюнув струю кровавой слюны, взвизгнул замполит.

Немец удовлетворенно кивнул, проверил, не ослабла ли веревка на руках и ногах замполита, и, подтянув его вместе со стулом к столу, вышел.

Сан Саныч огляделся. Небольшая пустая комната, не считая стола со стулом и второго стула, к которому он был привязан. Через единственное грязное окно просматривалась решетка. Под потолком на длинном шнурке тускло светилась единственная лампочка. Голова от побоев гудела. Сан Саныч, попробовав языком треснувший зуб, выплюнул окровавленные крошки и обмяк. Постанывая и проклиная судьбу, он пытался сообразить: что он сделал не так?

Весь путь сюда, в небольшой серый дом на окраине какого-то захолустного городишки, он не сопротивлялся, широко улыбаясь, пытался показать свое расположение к немцам, но взамен никакой снисходительности, а лишь побои и веревки на руках и ногах.

Дверь открылась, и на пороге появился немец в офицерской форме. Мельком взглянув на замполита, он сел за стол и положил перед собой лист бумаги. Не спеша расстегнул верхнюю пуговицу кителя и вытащил из внутреннего кармана карандаш. Сан Саныч настороженно покосился на его тонкие холеные пальцы. Нет, такой бить не будет. Пожалеет маникюр. Это уже неплохо. Наверное, просто хочет поговорить. Ну, поговорить мы всегда рады. Замполит робко поднял взгляд и посмотрел в лицо немцу. Молодой совсем. Но порода чувствуется. Высокий лоб, надменный взгляд. На стуле сидит, будто на кол сел. Как там у них говорится — истинный ариец?

Немец наконец соизволил взглянуть на сидящего перед ним замполита и на безупречном русском языке спросил:

— Вы готовы говорить со мной?

— Русский?! — обрадовался Сан Саныч. — А я сижу и чувствую: родная кровь рядом!

Немец недовольно поморщился.

— На вашем месте я бы не очень радовался этому обстоятельству.

— А как же мне не радоваться? На чужбине мы должны помогать друг другу. Я здесь ко всем с открытой душой, а мне кулаком по зубам! За что меня избили?

Офицер брезгливо взглянул на залитый кровавыми слюнями подбородок замполита.

— Помилуйте, вас еще не били по-настоящему. Капрал Шнауберг всего лишь подготовил вас к беседе со мной.

— Хороша подготовка! Но вы ведь не будете отпираться, что вы из наших? Из россиян?

— Да. Мои корни уходят в Россию. Меня зовут Андрей Потемкин. И на этом достаточно. Теперь поговорим о вас.

— А какое у вас звание, Андрей? Ну, я это к тому, чтобы обращаться со всем уважением.

— Гауптман.

— Это кто же, если на наше перевести?

— Капитан… Вы что, пытаетесь заговаривать мне зубы? Сейчас мы говорим о вас! Кем вы были до плена? Ваша должность в армии?

— Замполит.

Потемкин удивленно вскинул брови.

— Это что — комиссар?

— Ну какой из меня комиссар? Я же так, газетку матросам прочитать, политинформацию провести. Ну, еще там конспекты проверить.

Гауптман сделал пометку на листе и обвел ее кружком.

— Ваше полное имя и фамилия?

— Александр Александрович Хрущ. Капитан третьего ранга. Это я к тому, господин гауптман, что негоже старшего офицера бить по зубам ради того, чтобы только поговорить. Я сам с охотой с вами побеседую. Я, между прочим, при задержании сопротивления не оказывал, а сдался с очень даже большим желанием. Прошу это внести в протокол.

— Я читал докладную записку фельдфебеля Варцеха, — Потемкин улыбнулся и, не удержавшись от иронии, заметил: — Вы проявили исключительный героизм.

— Вы так быстро нас вычислили. Как вам это удалось?

— В этом нет ничего сверхъестественного. У метеоролога Гюнтера Пфайля никогда не было жены Марты. Он был закоренелый холостяк. Так как вы оказались на острове?

— Приплыл на подводной лодке.

— Не врите, господин Хрущ. Советский Балтийский флот заблокирован в районе Кронштадта.

— А я с Северного.

Гауптман внимательно посмотрел на замполита и задумчиво спросил:

— Скажите, Александр Александрович, вы знаете, что такое допрос четвертой или пятой степени?

— Да упаси боже! Откуда же мне знать такие ужасы?

— Я вам помогу. У вас хватит воображения представить, как срывают с пальцев ногти или вырывают здоровые зубы?

Сан Саныч побледнел и с трудом проглотил в горле ком.

— Вижу, с воображением у вас все в порядке. А это я вам назвал всего лишь элементы второй степени. Если вы будете продолжать нести всякую чушь, вы узнаете и четвертую, и пятую степени.

— Да что ж вы такое говорите?! Да я же со всей душой! Господин гауптман! — губы замполита затряслись, и на глазах заблестели слезы. — Господин гауптман! Да что же я сказал такого? Я ведь только правду!

— Вы думаете, если я не имею отношения к флоту, то ни в чем не разбираюсь? Вы еще скажите мне, что приплыли с Тихоокеанского флота, и тогда мы наш разговор закончим. Я определяю ценность попавших в руки пленных, и не в ваших интересах валять со мной дурака!

— Простите, простите меня, господин Потемкин! Я не объяснил вам сразу, в чем дело. Моя вина. Но я уверен, что мы с вами прекрасно поймем друг друга, а может, даже подружимся. Чего нам делить? Мы ведь с вами одной крови! Я, наверное, тоже смог бы служить у немцев. Нам, как говорится, как татарам, все равно: что отступать — бежать, что наступать — бежать!

— Послушай, ты, русский! — гауптман с такой язвительностью и брезгливостью произнес слово «русский», что Сан Саныч вздрогнул. — Я не воюю с Россией! Я воюю с коммунистами и жидами, просравшими мою родину! И не тебе со мной равняться. Своим сравнением ты оскорбил меня. Говоришь, на немцев послужить? А ты думаешь, им такие нужны?

Потемкин встал из-за стола. Сан Саныч сжался, ожидая, что он сейчас его ударит. Но гауптман подошел к окну и долго глядел на грязное стекло. Затем, успокоившись, сел на место.

— Скажите, вы были в Иерусалиме?

— Да куда нам! Я и в родной Саратов не каждый год выбираюсь. Но я верующий! Если вы об этом.

— Правда? Верующий комиссар? Но я не вижу у вас нательного креста!

— Да как вам сказать… Начальство не очень-то приветствует ношение предметов культа.

— Немцы — католики, но никто не сможет снять с меня мой православный крест. Но я не об этом. Еще мальчишкой я был с родителями в Иерусалиме. И знаете, что меня поразило?

Сан Саныч, заискивающе улыбаясь, отрицательно покачал головой.

— Мой детский ум потрясли не храмы или Голгофа, а то, что я увидел место, где был дом Иуды. Вот уже две тысячи лет на этом месте стоит только отхожее место. Его ремонтируют, перестраивают, но во все времена на этом месте был только нужник. Потому что там жил Иуда Искариот. Так было, есть, и так будет. Такова цена предательства. Люди думают, что извели под корень род Иуды, но его семя нет-нет, да все еще дает всходы. Вермахт, господин Хрущ, — не помойка для человеческих отбросов, подобных вам.

Сан Саныч почувствовал, как у него под ногами закачалась земля. Очень ему не понравился этот разговор. Такое настроение не сулит ничего хорошего. Необходимо было срочно что-то придумать, иначе этот гауптман сейчас уйдет, и тогда все пропало! Думать нужно было быстро, но быстро думать не получалось. В голове царил полный бардак.

Замполит, подавшись вперед вместе со стулом, с жаром заговорил:

— Послушай, гауптман! Значит, это ты определяешь, кому какая цена? Так я и есть самый что ни есть ценный для вас кадр! Потому что я из будущего!

— Как интересно… — Потемкин зевнул и сделал на листе еще одну пометку.

Оберлейтенант Герман Велер увидел на столе вспыхнувшую лампу вызова и отправил в комнату допроса охрану. Истерично кричащего пленного русского выволокли под руки и потащили по коридору. Следом вышел Потемкин.

— Что скажешь, Андрэ?

— Ничего интересного. Я его определил в клинику доктора Остера.

— Да ну!? Не слишком ты лоялен к своим бывшим соотечественникам.

— Вот такое, подобное ему, быдло и лишило меня всего.

— А ты выяснил, откуда он взялся на острове метеорологов?

— Ничего загадочного. Я навел справки. Недалеко находится остров, где содержат пленных. Из-за оторванности там экономят на охране. Очевидно, что-то соорудили и доплыли до метеостанции. Затем перебили метеослужбу.

— А где остальные?

— Думаю, попытались добраться до материка. Нужно предупредить полицию. Уверяю тебя, скоро всех их переловят.

— Но все равно, Андрэ. Этот русский совсем не кажется душевнобольным. Доктор Остер ведь ставит эксперименты только на сумасшедших.

— Да какая разница. Если он и не идиот, то в клинике доктора через пару дней непременно им станет.

Оберлейтенант Велер поежился.

— Не знаю, что и сказать. Мне кажется, это чрезмерно жестоко.

— Послушай, Герман! Куда я могу определить человека, если он утверждает, что прибыл из будущего? Еще он говорит, что мы проиграем войну! А еще — он комиссар!

— Только к доктору Остеру!

— Вот и я о том же.

Глава семнадцатая

ЛЕНТА БАРОНА

Габи выглянула из укрытия и прислушалась.

— Можно выходить, их уже нет.

— Подожди. Вдруг еще кто-то бродит рядом.

Артем прижался к скрывавшему их камню и потянул Габи назад.

— Я слышала двигатели уходящих катеров. Они уплыли.

— Так быстро?

Они просидели в этом каменном мешке не меньше шести часов. Егеря прочесали весь остров, но никто не удосужился заглянуть под скалу у самой воды. Обломки породы, рассыпавшись беспорядочным нагромождением, породили множество щелей, проходов и небольших пещер. В одной из них они и спрятались.

— Ты боишься?

— Еще чего. Просто не горю желанием познакомиться с твоими соотечественниками.

— Идем, — Габи засмеялась и первой вышла из укрытия.

Солнце уже садилось, и теперь скала над головой окрасилась в бурый цвет перезревшей вишни. Море застыло, будто гладь притихшего пруда. Артем прошел вдоль берега и поглядел из-за обрыва на опустевший пейзаж острова. Дом метеорологов отбрасывал длинную зловещую тень. Перед дверью сиротливо белел оставшийся без хозяев мяч. Рядом валялся сброшенный с крыши кем-то из моряков, флаг с черной свастикой. Габи спросила:

— Артем, мы должны решить, что нам делать дальше.

— Будем ждать возвращения наших.

— Они не вернутся. Я уверена, они считают, что нас схватили егеря.

— А как же механик? Ему же перевязки нужны. Почему командир не подождал нас?

— Не вини его, Артем. Ты кому-нибудь говорил, что мы уйдем смотреть остров?

— Нет, не говорил.

— И наверняка никто не обратил внимания, когда мы ушли. А когда командир заметил, что нас нет, то решил, что уже поздно.

— Все равно будем ждать. Что нам еще остается делать?

— Артем, это безрассудно. Через несколько дней, а может, уже завтра, сюда пришлют новую метеогруппу. Я думаю, сегодня мы еще можем переночевать в доме, а утром нужно отсюда убираться.

— Нет! — его передернуло от одной мысли о ночевке в доме метеорологов. Вспомнилась лужа крови и распластавшийся в ней немец. — Уж лучше под открытым небом. Да и как мы уплывем отсюда? И куда?

Габи не ответила и, присев на прибрежный валун, задумалась. Глядя на еле заметную вдали полоску материка, она что-то прикидывала и, наконец сказала:

— Неделю назад я послушалась и пошла с тобой. Теперь ты, Артем, послушайся меня. Здесь есть лодка, я видела. Мы сможем доплыть до Большой земли и попробовать добраться до Инсбрука. Молчи! Я знаю, это трудно, но все же возможно. И это лучше, чем сидеть здесь и ждать твоих друзей. Поверь мне, они не вернутся. Наверняка командир наблюдал в перископ, как егеря перевернули здесь все вверх дном. А еще я знаю, как поступят в штабе береговой обороны. Сюда пришлют самолеты и катера. Специалисты шаг за шагом будут обследовать остров, выясняя причину нападения на метеостанцию. Надо уходить отсюда, и как можно скорее. Ночью погода может измениться, и тогда мы будем обречены. Ты должен решиться и сделать правильный выбор. Другого выхода у нас нет. И еще: давай пороемся в доме и поищем тебе какую-нибудь подходящую одежду. Не спорь! Твоя сразу вызовет уйму ненужных вопросов.

Артем с удивлением посмотрел на Габи. Все время, сколько он ее знал, его не покидало ощущение, что эта хрупкая, изящная немка будто высечена из камня. Воля, решительность и твердость били из нее фонтаном. Он не мог не признаться себе, что в их дуэте его номер всегда второй. И добивалась Габи этого очень тонко и умно.

— Я перед тобой пасую. Меня не покидает ощущение, что я говорю не с тобой, а с твоим отцом.

— Так ты согласен?

Артем взял паузу на раздумье. Конечно, Габи была права. Но оставить последнее слово за собой он был просто обязан.

— Сейчас мы уплывем, но потом будем искать способ, как найти мою лодку!

— Непременно. Пошли на ту сторону, там на берегу есть шлюпка.

— И запомни, я это делаю только ради того, чтобы спасти тебя, а вовсе не из-за того, что мог испугаться вашу береговую оборону.

— Не сомневаюсь.

— И потом, мы с тобой сейчас члены одного кружка любителей металла. Как же ты будешь без меня слушать наш любимый «Сквилер» или «Мастерплан»?

— Без тебя никак.

Артем важно кивнул.

— Держись за меня и не пропадешь. Пошли за бугор, там я видел шлюпку.

Габи улыбнулась, принимая правила игры, и, изображая покорность, пошла вслед за Артемом, специально отставая на полшага.

Ведро с рыбой забрали, но удочки и весла по-прежнему лежали на дне лодки. Габи схватилась за нос лодки и попыталась столкнуть ее в воду, но, заметив возмущенный взгляд Артема, молча посторонилась, корректно уступая место мужчине. Последний раз Артем брал в руки весла, когда еще в институте их факультет, ориентированный на службу на флоте, решили погонять на гребных байдарках по Неве. Тогда дело закончилось стертыми в кровь ладонями и возможностью лишний раз закосить в лазарете. Сейчас история повторялась. Широкая и тяжелая шлюпка упорно отказывалась держать курс в сторону материка. Приноравливаясь к ее неповоротливости, Артем налегал то на одно весло, то на другое. Раздраженно ворча, он глядел на выписываемые им на воде восьмерки, но всем видом пытался показать, что так оно и должно быть. Дескать, таким манером они быстрее достигнут цели.

Габи ему не мешала, решив, что времени у них вполне достаточно и спешить некуда, а мужское эго требует радикального выхода. Она смотрела по сторонам и ничем не выражала озабоченности по поводу его выкрутасов. Наконец, приспособившись, Артем кое-как добился от шлюпки послушания и, сообразив, что перед лицом он должен видеть заходящее солнце, — тогда за спиной будет берег, налег на весла.

Когда лодка наконец уткнулась носом в песок пустынного пляжа, солнце уже село, выглядывая из-за горизонта узким серпом. Ладони Артема превратились в два сплошных волдыря, руки и плечи онемели, а глаза не раскрывались от едкого пота, но зато он поймал на себе восхищенный взгляд Габи, и это была лучшая награда за его мучения. Пляж плавно переходил в заросший пустырь, а невдалеке виднелись крыши небольшого хутора. Решив, что молодые парень с девушкой не вызовут подозрения, они решились подойти к домам и разузнать — где находятся? Заросшее по пояс травой поле пересекала извилистая грунтовая дорога. Габи с Артемом шли, держась за руки, когда вдруг увидели, что их догоняет серый, крытый брезентом грузовик. Прятаться было поздно. Остановившись у обочины, они поджидали приближающиеся фары. Габи вышла вперед и, шепнув Артему: «старайся молчать», подняла руку. Машина затормозила. Через стекло улыбался солдат в немецкой форме. Не обращая внимания на Артема, он подмигнул и участливо спросил:

— А что делает прекрасная фройлен в вечерний час у дороги?

— Ты куда едешь? — не обращая внимания на его сально улыбающуюся физиономию, грубовато спросила Габи.

— А куда фройлен надо?

— Куда фройлен надо, ты туда не доедешь. Так говори — куда тебя черти несут?

Немец засмеялся и, кивнув на Артема, ответил:

— Он пусть лезет в кузов, а фройлен садится в кабину. Довезу вас до Мидделбурга. Кстати, мое сердце свободно.

Внезапно Габи заметила приближающийся белый автобус с нарисованным на дверях и капоте красным крестом. Это был явно лучший вариант, чем нахально ухмылявшийся солдафон.

— Зато мое занято! — отрезала она и хлопнула по капоту. — Проезжай! Нам не нужен Мидделбург.

Водитель с недовольной гримасой рванул с места, оставив за собой облако пыли. Габи вышла перед автобусом и взмахнула обеими руками. Но водитель неожиданно отрицательно покачал головой и сделал попытку ее объехать. Сидевшая рядом женщина в белом чепчике безразлично взглянула на молодую пару и уже хотела отвернуться, как вдруг ее взгляд упал на сумку с красным крестом, перекинутую через плечо Габи. Она приказала водителю остановить автобус.

— Вы, наверное, добираетесь в Кельн?

— Да, — не моргнув глазом, соврала Габи.

— Садитесь. Нам тоже туда. Какое горе, какое горе!

Женщина тяжело вздохнула.

— По радио говорили, что погибших уже тысячи. Полгорода сгорело. Во всем Кельне не осталось ни одной целой крыши, а уж об окнах и говорить нечего.

Габи, ничего не понимая, кивала и тяжело вздыхала. Но, к счастью, женщина ни о чем их не спрашивала, а сама говорила не умолкая.

— Вы, дорогуша, умничка, что откликнулись на призыв нашего руководителя Имперской медицины Леонардо Конти. В такой час ни один медицинский служащий не должен остаться в стороне. Вы при каком-то госпитале или занимаетесь частной практикой?

— Частной, — осторожно ответила Габи. — Но я твердо решила, что не останусь в стороне от людского горя.

— А ваш спутник? — женщина впервые взглянула на Артема. — Он тоже медик?

— Да! — ответила Габи. Благо, здесь ей врать не пришлось, и ответ получился более чем уверенный. Но она посчитала, что вдаваться в подробности лучше не стоит.

— А вы слыхали, говорят, из всех зданий в городе остался целым только Кельнский собор? На него не упала ни одна бомба. Наверное, он под защитой Бога.

Габи никак не могла понять, что случилось в Кельне. Лишь спустя час из сбивчивого рассказа медсестры выяснилось, о чем идет речь.

…31 мая 1942 года англичане впервые бомбили Германию, используя так называемые «налеты тысячи». И первой жертвой стал старинный город Кельн. Это была лишь первая ласточка в нескончаемой череде бомбежек. Посеянный нацистским правительством ветер теперь превратился в бурю, но пожинал ее немецкий народ. А знаменитый Кельнский собор оставался цел потому, что благодаря своей высоте и своеобразной форме был отличным ориентиром для английских летчиков, и они берегли его для следующих налетов. Это уже потом немцы привыкнут к бомбежкам и безразлично будут слушать по радио, как исчез с лица земли еще один их город. А тогда новость о жертвах Кельна всколыхнула весь народ. Тысячи волонтеров, врачей, работников «Красного креста» потянулись в старинный город, чтобы хоть как-то помочь и облегчить страдания ни в чем не повинных людей.

Медсестра Ирма рассказала, что их автобус отправлен муниципалитетом небольшого приморского городка. Но, на беду, в поселке не осталось ни одного доктора. Поскольку все врачи были мужчины, их забрали на фронт. Осталась она одна, но у нее за плечами лишь курсы полевых медсестер. Ирма горько улыбнулась и сказала, что польза будет больше от автобуса, чем от нее.

Артем весь путь молчал, глядя в окно на проплывающие мимо дома да на редкие бредущие навстречу повозки беженцев. Неожиданно в свете фар выросла фигура размахивающего руками мужчины и попыталась остановить автобус. Водитель нервно нажал на клаксон и дернул руль в сторону. Тогда мужчина встал перед капотом на колени и выкрикнул:

— Дави меня или остановись!

Автобус встал. Ирма недовольно свесилась с двери и уже хотела разразиться бранью, как вдруг увидела лежащего у дороги мальчишку.

— О Господи! Что с ним?

Мальчик лежал неподвижно, вытянув по швам тощие руки. Разорванная в нескольких местах рубашка от пояса до воротника была сплошь окрашена кровью.

— Умоляю вас! Помогите! Это мой сын.

— Да как же я помогу? Ему операция нужна! — Ирма растерянно опустилась перед мальчиком на колени. — Чем же его так?

— Я, старый дурак, виноват! — мужчина, сдерживая рвущиеся слезы, схватил медсестру за руку. — Заклинаю, не бросайте нас. У вас же красный крест нарисован. Не бросайте! У него там осколок. Я за ревом коров не услышал гул самолета и свет во дворе зажег, а он, ирод, нам на хутор бомбу сбросил. Пресветлейшая фрау, помогите! Я за вас до конца жизни молиться буду! Вы сможете, я знаю.

— Да ничего я не могу! — в сердцах воскликнула Ирма. — Давайте его в автобус. Мы в Кельн добираемся. По дороге будет Тилбург. Может, там врача найдем.

— До Тилбурга он не дотянет, — сказал мужчина, и его плечи затряслись в беззвучном плаче.

Артем и Габи помогли занести мальчика в автобус. При каждом движении тощее тельце содрогалось от боли, и с губ срывался стон. По пальцам Артема потекла теплая кровь, и он почувствовал, как в груди поднимается буря протеста. Это верх несправедливости! Так быть не должно! Этот маленький человек, не проживший и свой первый десяток лет, должен учиться в школе, а не ловить животом осколки. Почувствовав, как горло у него перехватило от сбившегося дыхания, Артем положил мальчика на деревянное сиденье и разорвал на нем пропитанную кровью рубашку.

— У вас есть медицинский инструмент? — спросил он Ирму.

— А вы что — доктор? — недоверчиво спросила Ирма, взглянув на Артема так, как будто впервые увидала появившееся у нее в автобусе привидение.

— Давайте быстрее все, что у вас есть! — прикрикнула на нее Габи. — Вы разве не видите, что он врач!

Артем решительно отломал от скамейки спинку, соорудив импровизированный стол. Порывшись в ящике, предоставленном медсестрой, он с удивлением обнаружил среди незнакомых лекарств ампулы с морфием. Но главное — там был скальпель.

— Горячую воду сможете сделать?

— Да, у нас есть керосиновая горелка!

Ирма засуетилась, услышав в голосе Артема металл.

— Сейчас я вскипячу в кастрюле.

Вспомнив, что у Габи в сумке есть одноразовые шприцы, Артем надломил ампулу с морфием. Эмоции, сделав свое дело, ушли в сторону. Остались лишь холодная голова и твердые руки, да еще кое-какой накопленный на флотской службе опыт.

Завернув мальчику веко и проверив действие наркотика, Артем начал готовиться к операции. Из раны торчали втянутые туда осколком обрывки рубашки. Прежде всего следовало избавиться от них. Благо в медицинском ящике Ирмы было много чего полезного. Нашлись даже марлевые повязки и белые докторские шапочки. Еще немного, и Артем почувствовал бы себя, как в операционной на лодке. Медсестра заискивающе спрашивала:

— Что еще угодно господину доктору? Промокнуть вам лоб?

Но не привыкший к ассистенткам Артем резко оборвал ее:

— Сам разберусь. Теперь не мешайте и закройте дверь!

Операция шла долго. Весь забрызганный кровью, Артем наконец положил на стол продолговатый осколок и сказал отцу:

— Забирайте на память.

Но старый немец схватил кусок железа и швырнул в открытое окно.

— Правильно, — согласился Артем. — Такое лучше побыстрей забыть. Сейчас наложу швы, и ваш сын сможет доехать до Тилбурга. А там ищите больницу. Он потерял много крови, хотя я уверен, что теперь ему ничего не грозит.

Наложив последний шов, Артем почувствовал невероятную усталость. Ноги тряслись, глаза закрывались сами собой. Из последних сил он стянул перчатки, умылся, лег на заднее сиденье и забылся глубоким сном. Но перед тем как уснуть, услышал, как Ирма спросила Габи:

— А господин доктор едет с вами?

— Да, господин доктор едет со мной.

Габи сказала это с такой гордостью и с ударением на слове «доктор», что Артем не удержался от улыбки. А затем он провалился в темноту.

Кельн представлял собой жуткое и унылое зрелище. Улицы уже разгребли от завалов, пожары погасили, но в воздухе витал стойкий запах гари. Серые, мрачные люди рылись в руинах и прерывали это занятие лишь для того, чтобы вытереть слезы на перепачканном сажей лице. Встретившись с одним из таких людей взглядом, Артем понял, что он совсем еще не знал, что такое война. В небе кружились стаи ворон и выискивали незамеченные людьми жертвы для своего пиршества. По улицам бродили собаки и, не опасаясь жителей, рылись вместе с ними в развалинах.

В город автобус прибыл в полдень. Ирма сразу побежала искать штаб «Красного креста». Вернувшись, она похвасталась, что ее определили в санитарный поезд, который повезет пострадавших жителей в Мюнхен. Там тихо, нет бомбежек, а в окрестностях прекрасный лечебный воздух. Автобус останется, а она должна через пару часов быть на вокзале.

— Вы можете остаться здесь, — сказала она Габи. — Там дальше по улице находится военный госпиталь. Ваши с господином доктором руки вполне могут там пригодиться.

Но Габи думала иначе. Расположенный на юге Германии Мюнхен — это уже почти Австрия. А там до Инсбрука рукой подать.

— Ирма, возьми нас с собой! — Габи подхватила медсестру под руку. — В поезде от нас будет больше пользы. Посуди сама — здесь сейчас нужны не мы, а пожарные и трактора, мы будем только путаться под ногами. Раненых уже развезли по больницам и госпиталям. А в санитарном поезде мы сможем действительно помочь. И потом, мы с тобой уже сдружились, а здесь я, кроме тебя, никого не знаю.

Ирма согласилась. Ей сразу понравилась эта молодая пара. А уж после того, как этот молчаливый парень так блестяще прооперировал мальчишку, она весь оставшийся путь смотрела на него с немым восхищением.

— У меня в направлении есть еще две пустые строки. Я могу вас вписать.

— Спасибо, Ирма! Ты самая лучшая!

Габи благодарно обняла медсестру.

— Ганс нас сейчас отвезет на вокзал, — сказала растроганная Ирма. — А начальнику поезда я скажу, что вас направила наша местная больница во Флиссингене.

Поезд шел до Мюнхена двое суток, и Артем все это время честно отрабатывал их билет. Медперсонал сразу признал в нем своего и, оценив работу его скальпеля, поставил Артема на конвейер. Габи не отходила от него ни на шаг. С каждой проделанной операцией он рос в ее глазах, как чудотворец, раздаривающий жизни налево и направо. В короткие паузы Артем сидел у окна, а Габи прижималась к его плечу и говорила:

— Артем, я в восхищении от того, что ты делаешь.

Он только устало улыбался в ответ. В последнее время он научился молчать. Глядя на чужое горе, он понял, что уже никогда не станет таким, каким был прежде. Все меняется: реки, горы; меняются и люди.

Мюнхен встретил их проливным летним дождем. Грузовики с красными крестами развозили раненых по окрестным санаториям и больницам. В общей суматохе Артем с Габи сумели незаметно покинуть санитарный поезд, и уже через час стояли у дороги, голосуя на Инсбрук.

Артем по-разному представлял их приезд в имение баронессы Шварценберг. Габи рассказывала, что ее бабушка живет в замке, но он думал, что здесь имеется в виду переносное значение этого слова. Какие могут быть замки в двадцатом веке? А потому, когда в лесу, на холме, вдруг выросла настоящая цитадель с высоченными каменными стенами, бойницами и башнями, он опешил.

— К моей бабушке положено обращаться — высокоблагородие, — пояснила Габи, — но ты можешь говорить ей — милостивая госпожа.

Когда в дверях появился камердинер в белых гольфах и парике, Артему показалось, будто он попал на съемки фильма о средневековье. Выслушав Габи, камердинер поклонился и важно произнес:

— Урожденная баронесса Анна Шварценберг примет вас.

Бабушка Габи оказалась сухой улыбчивой фрау в широком платье, таком же, как на картинах эпохи рыцарства. Артем был потрясен видом ее немыслимого парика с вплетенными перьями каких-то пестрых птиц. Баронесса очень долго смотрела на них, и, глядя на толстые линзы ее очков, Артем засомневался, действительно ли она их видит или поворачивается на голос. Но Анна Шварценберг вдруг распахнула руки и радостно, неожиданно звонким голосом, воскликнула:

— Габи, девочка моя! Как же я рада тебя видеть! А этот молодой человек — твой избранник? Ты нас представишь друг другу?

Артем театрально выступил вперед и, поддавшись непонятному порыву, склонился и поцеловал баронессе руку.

— Прелестно! Прелестно! Сразу чувствуются благородные корни. Габи, дитя мое, я уверена, что ты мне о многом хочешь рассказать. Клаус, проводи молодого человека в его комнату, а мы с Габи поделимся новостями.

Предоставленная Артему комната была размером с хороший зал. Единственное огромное окно выходило на широкое зеленое поле.

«Такое я уже видел, — подумал он. — На таком поле принято играть в гольф».

Нижняя часть окна была прозрачной, а верхняя представляла собой витраж, и солнечные лучи создавали на противоположной стене гигантский герб в виде щита. На покрытых гобеленами стенах висели обнаженные шпаги и мечи. В углу, опираясь на алебарду, стоял рыцарь, поблескивая на свету отполированными доспехами. Артем с интересом рассматривал картины и оружие, когда за ним зашла Габи.

— Бабушка приглашает нас на ужин.

— Ужин — это хорошо, — пробуя в руке эфес шпаги, рассеяно ответил Артем. — Ужин в замке при свечах — это впечатляет. Я ведь правильно понял? Будут свечи? Электричества в замке нет?

Артем вопросительно взглянул на Габи, затем сделал выпад и ткнул шпагой рыцарю в шлем.

— Перестань дурачиться. В замке есть все. Но это некий антураж, так сказать, дань традициям. И еще я должна кое о чем тебя предупредить.

— О чем?

Артем взмахнул шпагой, с трудом выходя из образа мушкетера. Он заметил, что Габи смущена, и это его удивило.

— Прости мне мои фантазии. Я сказала бабушке, что ты из рода знаменитых русских промышленников. Кажется, там были какие-то Петровы.

— Ну что же, я тебя понимаю. Одно дело привести знакомиться к баронессе какого-то доктора, и совсем другое — знаменитого промышленника! У вас тоже любят пустить друг другу пыль в глаза.

— Артем, бабушка серьезно относится ко всяческим титулам и званиям. Простим ей ее слабости. Она знакома со многими представителями вашей царской династии и может без запинки перечислить весь род Шварценбергов от его зарождения, с указанием всех заслуг. Но для меня все это пустой звук. Так что не принимай близко к сердцу. Кстати, как ты относишься к лошадям?

— Я их боюсь.

— Ну что же, это поправимо. А еще я сказала бабушке, что мы с тобой помолвлены.

Артем громко расхохотался.

— Габи, ты что, предлагаешь мне руку и сердце? Ты хочешь, чтобы я на тебе женился?

— Ну, если я устраиваю тебя как приложение к баронскому титулу.

— К чему приложение? К какому титулу? — Артем растерянно улыбался, не понимая, как ко всему этому относиться. — Это что, шутка такая?

— Какие уж тут шутки? Так уж получилось, что я осталась единственной наследницей всего этого замка, сотен гектаров лесов и полей. Ну и, естественно, титула. А ты, как мой супруг, можешь стать бароном.

— Невероятно! — Видя, как смущена девушка, Артем понял, что говорит она вполне серьезно. — Барон Петров! Бред!

— Ты забыл добавить приставку «фон», и произносить надо мягче. На европейский манер.

— Барон фон Петрофф! Так уже получше… А причем здесь лошади?

— Любимым занятием мужчин рода Шварценбергов всегда было разведение лошадей. В нашем роду были знаменитые рыцари. Сам император Священной Римской империи Карл Первый отметил их заслуги. Он повязал ленту на копье одному из них. И с тех пор все мужчины нашего рода обязаны носить в петлице часть этой ленты.

— А чем еще любили заниматься мужчины рода Шварценбергов?

— Ну… Еще они любили обходить местные пивные, дегустируя австрийское пиво.

— О-о! Они становятся мне симпатичны.

— Так ты согласен?

— Габи, пойми, это немыслимо! Это должен был сказать тебе я! По законам жанра, это я должен преклонить перед тобой колено и предложить тебе сердце, и просить выйти замуж!

— От тебя не дождешься. А я не привыкла ждать милости от судьбы. Ты такой скромный и нерешительный.

Артем не верил собственным ушам. И это говорят о нем?! Слыхали бы это его собратья по ресторанным дебошам. В то же время его распирал идиотский смех.

— Это же надо! Меня сосватали!

Невероятность ситуации одновременно и смешила, и пугала. Как сказала бы одна политически подкованная и очень харизматичная личность — вот такая вот получилась загогулина! Мысль была такая отчетливая, что Артем обернулся — не стоит ли, ехидно ухмыляясь, эта личность за спиной. Но увидел отраженную в окне собственную, растерянно улыбающуюся физиономию. А почему бы нет?!

— Габи, ты умеешь ездить верхом?

— Конечно! За замком есть огромная конюшня.

— А меня научишь?

— Ты же боишься лошадей?

Габи засмеялась, наперед зная ответ Артема.

— Молчи, женщина! Мужчины рода Шварценбергов никогда не боялись ездить верхом! И еще: где здесь ближайшая пивная? Я хочу отметить нашу помолвку.

Глава восемнадцатая

ОПЕРАЦИЯ «WERWOLF»

Командующий подводным флотом адмирал Карл Дениц уже вторые сутки не покидал свой обставленный с роскошью кабинет в Париже. Кажется, и причин для беспокойства особых нет. Тоннаж потопленных кораблей растет от месяца к месяцу. Удавка, накинутая его лодками на Англию, сжимается все туже. Только за январь этого года потоплено 303 корабля. Ввязавшаяся в войну Америка уже тоже сполна почувствовала на собственной шкуре эффективность торпед Кригсмарине. Толстый Черчилль объявил подводные лодки Германии исчадиями ада! И пожалуй, это было самое приятное признание заслуг адмирала. В ставке фюрера его авторитет рос день ото дня, оттесняя в тень вечного оппонента гроссадмирала Эриха Редера, с его любовью к грозным, но малоэффективным и дорогим линкорам и крейсерам. Всего месяц назад Дениц получил из рук Гитлера нагрудный знак подводника с бриллиантами. С гроссадмиралом Редером у них было соперничество, но соперничество дружеское. Как известно, у войны есть три ее питающие артерии: деньги, сталь и нефть. И каждый род войск боролся за то, чтобы эти ручьи, текущие в его карманы, были как можно гуще. Люфтваффе во главе с Германом Герингом тащило одеяло на себя, Вермахт старался отхватить куски пожирнее для своих танков. А то, что оставалось для флота, делили между собой покровитель линкоров гроссадмирал Редер и сделавший ставку на подводные лодки адмирал Дениц. Но внутренние распри прекращались, стоило кому-нибудь бросить неприязненный взгляд или дурное слово в сторону флота. Тут уж они забывали прежние разногласия и вместе давали достойный отпор. Однажды, на одном из многочисленных совещаний у фюрера, после гибели линкора «Бисмарк», командующий первой танковой армией генерал-полковник Эвальд фон Клейст раздраженно заявил: «Той стали, которую унес на дно „Бисмарк“, хватило бы не на одну танковую дивизию, а топлива, которое линкор съедал всего лишь на прогрев собственных турбин, моим танкам хватило бы на недельный марш». Фюрер, ожидая ответ, поднял глаза на Редера. Не ожидавший такого выпада гроссадмирал замешкался, но тут встал соображавший гораздо быстрее Дениц. Апеллируя к Гитлеру и демонстративно не замечая генерал-полковника Клейста, он напомнил, что перед гибелью «Бисмарк» утопил линейный крейсер британского флота «Худ», а это сорок шесть тысяч тонн английской стали.

— Я понимаю! — сказал адмирал, — что господин генерал-полковник мыслит масштабами дальности стрельбы танкового снаряда, и подобная близорукость ему простительна, но фюрер размышляет гораздо шире. Ни одна танковая армия не нагоняла столько страха на англичан, как само существование «Бисмарка»!

Тогда из этой перепалки он вышел победителем.

— Карл, я благодарен тебе, — подошел к Деницу после совещания Редер. — Но, надеюсь, ты не рассчитываешь, что в благодарность я пересмотрю свои взгляды на формирование нашего флота?

— Ни в коем случае, Эрих! Тогда ты перестанешь быть тем Редером, которого я знаю, и мы превратимся в незнакомцев, — с улыбкой, сиплым голосом подводника ответил адмирал Дениц.

…Забегая вперед, нельзя не отметить, что 6 января 1943 года Гитлер прикажет расформировать надводный флот. Под нож должны будут пойти десятки кораблей, бывших гордостью Германии. Гроссадмирал Эрих Редер гневно бросит на стол фюрера кортик и потребует отставки. Но спасет линкоры и крейсера от разбора на лом именно адмирал Карл Дениц.

А пока ничто не предвещало неприятностей. На стол по-прежнему ложились донесения о победах командиров подводных лодок. Тоннаж потопленных судов противника был стабилен, и даже с небольшим ростом. Но все это была внешняя и пока еще блистающая сторона работы его ведомства. А внутри штаб подводного флота лихорадило от туманных и непонятных указаний адмирала. Не желая посвящать окружение в тайну американского призрака, Дениц был вынужден действовать по интуиции, не вводя никого в курс дела и тем самым сбивая подчиненных с толку. Он приказывал расследовать заурядные происшествия, которые, по мнению многих, не стоили внимания даже рядового матроса, не то что адмирала. Три эсминца прочесывали Бискайский залив, потому что кому-то из морских летчиков показалось, что он видел одинокую шлюпку. Ее нашли — оказалась сорванной с английского парохода и не представляющей никакого интереса. Затем адмирал приказал допросить всех капитанов пароходов и рыбацких шхун — не замечали ли они чего-нибудь необычного или странного, пока были в море? Нет, никто ничего не видел. Разведывательные самолеты регулярно прочесывали Атлантику, но доклады об обнаруженных кораблях командующий рассеянно, лишь мельком взглянув, переправлял для обработки своему начальнику штаба. Теперь этот слух о нападении на метеостанцию! Адмирал будто вспыхнул. Вызвав офицера по особым поручениям, только что вернувшегося из Бреста и расследовавшего гибель командующего первой флотилией, Дениц провел с порученцем несколько долгих часов наедине. Затем офицер по особым поручениям Вильгельм Швартинг таинственно исчез, а адмирал набрался терпения и ждал результатов.

Но время шло, а новостей по-прежнему не было. Адмирал долго стоял у карты и, не обращая внимания на адъютанта, поставившего на стол чашку кофе, беззвучно шевеля губами, размышлял. Переставляя на синем поле флажки, он подписывал рядом время и даты. Затем, рухнув в пухлое кресло, тяжело задумался. И было от чего потерять покой и сон. Странная гибель командующего первой флотилии, затем непонятная шумиха гестапо вокруг базы в Бресте. И главное: никаких новостей о загадочной подводной лодке.

В дверь постучал адъютант и доложил, что в приемной ожидает офицер по особым поручениям, капитан третьего ранга Вильгельм Швартинг.

— Входите, Вильгельм, — Дениц попытался угадать по выражению лица порученца, с чем тот пришел. — Что там с этой станцией? Опять ложный след?

— На этот раз — нет, господин адмирал.

— Вот как!

Дениц выдержал, как ему показалось, невероятно долгую паузу, предупредил адъютанта, чтобы никто не мешал, задернул шторы и, расположившись поудобнее за столом, произнес:

— Итак, я слушаю.

— К сожалению, я не могу вам доложить, что подобрался к разгадке вплотную. Все становится еще более запутанным и неясным. Но есть некоторые неоспоримые факты.

— Что ж, давайте подумаем вместе. Так что вам удалось узнать?

— Твердо известно одно — наш призрак был у острова метеорологов.

Командующий подошел к карте и воткнул еще один флажок в крохотную точку острова, рядом с побережьем.

— Для того чтобы оказаться здесь, ему нужно было пройти пролив Ла-Манш?

— Несомненно. И он сделал это.

— И никто его не заметил?

— Никак нет, господин адмирал. Ни наши посты наблюдения, ни английская береговая охрана. Я просмотрел результаты радиоперехвата: нет даже намека на призрака.

— Мне он уже кажется не призраком, а неким оборотнем. Стоит где-то заметить его след, как он тут же исчезает, чтобы обернуться уже совсем в другом месте. Так что же с этим островом?

— Штатная метеостанция. Пять человек. Все убиты. Поначалу расследование проводили спецы из вермахта. Но провели его очень поверхностно. Они уверены, что это дело рук беглых военнопленных.

— Это хорошо. Вы их не поправили?

— Наоборот, господин адмирал. Я подыграл им, сказав, что наша морская разведка видела в море плот с людьми недалеко от побережья.

— Прекрасно, Вильгельм! А почему вы решили, что это не так?

— Мы обыскали весь остров и нашли то, что не заметила до нас служба Вермахта. Во-первых: мы нашли тела метеорологов. Они были зарыты и засыпаны камнями. Все пятеро. Во-вторых: наши баллистики и медэксперты поработали над пулями, и вот результат.

Вильгельм Швартинг порылся в папке и достал лист с результатами экспертизы. Затем он запустил руку поглубже и, выудив бумажный пакет, высыпал содержимое на стол.

— Это пули, извлеченные из тел.

Адмирал, не прикасаясь, взглянул на желтые конусы и взял рапорт экспертов.

— Калибр пять целых сорок пять сотых миллиметра? В каких странах применяют такой?

— Ни в каких, господин адмирал! Баллистики утверждают: чтобы стабилизировать в полете пулю такого малого калибра, а ее вес всего три целых четыре десятых грамма, нужен совершенно иной подход к технологиям стрелкового оружия.

— Нам такие технологии известны?

— Нет, господин адмирал. Более того, судя по характеру ранений, эти пули должны были лететь со скоростью не менее тысячи метров в секунду. Это тоже заключение экспертов.

— Извините, Вильгельм, я не слишком сведущ в стрелковом оружии. А наши с какой скоростью летят?

— Не более четырехсот метров в секунду. Еще мы обнаружили гильзы. Нашим спецам по баллистике неизвестно оружие, стреляющее такими патронами.

Адмирал тяжело опустился в кресло. Взглянув на деформированные пули, он принялся еще раз перечитывать заключение экспертизы.

— Вильгельм, но это пока говорит только о необычном оружии, но не о лодке. Вы же не по этим фактам определили, что она была там?

— Конечно, нет, господин адмирал! На берегу оставлено множество следов ног. Все подошвы одинаковы. Это наводит на мысль о типовой единой обуви экипажа. И еще. Мы обнаружили следы женских каблуков.

— У них на борту есть женщины? — Дениц удивленно поднял брови. Во всех флотах мира всегда существовало твердое правило, что женщина на корабле — существо инородное.

— Во всяком случае, одна есть точно. Она очень много там наследила. И вот еще один интересный факт, господин адмирал. На острове имеется небольшой деревянный причал, и наш оборотень его повредил. А на досках мы обнаружили следы резины.

— Резины? Что вы хотите этим сказать?

— Да, черные длинные полосы. Эта лодка имеет внешнее покрытие из резины.

— Резина… — прошептал адмирал. — Это же так логично. Покрыть лодку слоем резины и таким образом значительно снизить ее шум. Гениально… Нужно обязательно обсудить этот вопрос с нашими учеными.

Он взволнованно раскрыл лежавший на столе ежедневник и сделал запись.

— Что еще?

— Это все, господин адмирал. Впрочем, есть одно обстоятельство, но я не решился действовать в этом направлении, чтобы не встревожить вермахт. Один из егерей проговорился, что была резиновая лодка.

— Лодка?

— Да. Резиновая надувная лодка. Ее забрал себе их офицер. Они решили, что это лодка метеорологов. Хотя нам известно, что у них была деревянная шлюпка. Впрочем, она тоже исчезла. Хотелось бы, конечно, взглянуть на резиновую лодку. Возможно, надписи помогли бы нам разобраться в государственной принадлежности оборотня. Но для этого придется обращаться к руководству вермахта, а это нежелательно.

— Нет-нет, никаких контактов. Достаточно того, что вы обнаружили сам факт присутствия этой субмарины у нашего берега. Спасибо, Вильгельм! За очень короткий срок вы проделали колоссальную работу. Я вами доволен. Можете пока отдохнуть, — адмирал засмеялся. — Но это пока…

Швартинг встал и кивнул, коснувшись подбородком груди. На мгновение он задумался и произнес:

— Господин адмирал, возможно, вам будет интересно, но с острова исчезли все продукты питания, заготовленные метеослужбой. Я осторожно расспросил одного из егерей, он утверждает, что это не их рук дело. Когда они прибыли, уже ничего не было. Хотя я не уверен, можно ли ему верить. Я его несколько раз ловил на вранье. Похоже, они все там поживились, кто чем мог, а теперь выгораживают друг друга.

— А если все-таки предположить, что продукты забрал экипаж оборотня, то что это значит?

— Это значит, господин адмирал, что у них проблемы с продуктами.

— Верно, Вильгельм. Но еще это значит, что у них нет поддержки их флота. Им не присылают корабль обеспечения, у них нет танкера с топливом. Это очень интересно. Спасибо, Вильгельм. Но самая ценная информация, ради которой вы не зря бодрствовали все эти ночи, касается загадочной лодки в Северном море. Благодарю вас, можете идти.

Адмирал Дениц снова подошел к карте и посмотрел на синее пятно в виде мешка, ограниченное берегами Англии, Норвегии и Германии.

— Так значит, ты здесь, — прошептал он, глядя отрешенным взглядом на закрывающую стену карту Северной Атлантики. — Это все меняет.

Северное море всегда считалось едва ли не внутренним морем Германии. Даже в Первую мировую войну, хотя в конце концов и проигранную, здесь до последних дней безраздельно хозяйничали немецкие корабли и лодки. Морякам Кригсмарине там был известен, будто в собственном кармане, едва ли не каждый камень. И вот теперь оборотень забрался в этот мешок. Глубины в Северном море небольшие. Тьма коварных мелей и подводных скал. Отличная мышеловка для подводной лодки, какой бы ни была она технологически совершенной и таинственной. Осталось только захлопнуть мышеловку, не дав оборотню ускользнуть. А там, натяни сверху хоть десять слоев резины или чего там еще, а глубинные бомбы доберутся сквозь любую защиту. Но для такой операции требовались гигантские силы. Время экспериментов закончилось, теперь действовать нужно было наверняка. И не в одиночку.

Адмирал вернулся за стол и потянулся к кнопке вызова адъютанта.

— Узнайте, где сейчас находится гроссадмирал Редер.

Не прошло и минуты, как адъютант доложил:

— Господин адмирал, гроссадмирал Редер в данный момент находится в Вильгельмсхафене. Через четыре часа у него назначено совещание с начальниками штабов соединений флота.

— Хорошо. Прикажите, чтобы готовили к вылету мой самолет. Я немедленно вылетаю в Вильгельмсхафен. А сейчас дайте указание, чтобы меня соединили с гроссадмиралом.

Вскоре трубка загудела, и на другом конце провода, не сумев скрыть удивление, послышался голос гроссадмирала Редера:

— Здравствуй, Карл! Ты начал мой день с сюрприза. Надеюсь, ты позвонил для того, чтобы наконец посыпать голову пеплом и признать преимущество крейсеров над лодками?

— Здравствуй, Эрих! Как-нибудь в другой раз. А сейчас я прошу тебя отменить совещание и выслать за мной на аэродром автомобиль. Через несколько часов я буду в Вильгельмсхафене.

Помолчав, гроссадмирал ответил:

— Я надеюсь, ты позвонил не для того, чтобы показать, что ты в курсе моих планов?

Дениц засмеялся:

— В этом нет ничего загадочного. Наши адъютанты прекрасно ладят друг с другом. Уверен, что когда в следующий раз твой обратится к моему, то мой Людвиг не будет в свою очередь делать тайны из моих планов. Но обратился я к тебе действительно по очень важному делу.

— Так вот я и говорю, что ты наконец прозрел и пора иначе взглянуть на доктрину строительства флота.

Гроссадмирал пошутил, но командующий подводными силами даже не улыбнулся. Задумчиво теребя телефонный шнур, он рассеяно ответил:

— Не тот случай, Эрих. Не тот случай. Боюсь, что скоро нам обоим придется пересматривать доктрину ведения войны на море.

Дениц услышал в трубку, как Редер дает указание отменить совещание. Затем гроссадмирал ответил:

— Извини, Карл. Конечно, мне нужно было сразу догадаться, что по пустякам ты не стал бы меня беспокоить. Очевидно, настало время нам опять объединиться?

— Да, Эрих. Для этого есть веская причина.

В тот вечер первые лица флота Германии засиделись допоздна. Бутылка французского коньяка осталась стоять на столе едва початой. Отключив все телефоны, гроссадмирал сидел, ни разу не шелохнувшись за все время их разговора.

— Теперь, Эрих, ты знаешь все, — произнес адмирал Дениц. — И вижу, на тебя мой рассказ произвел впечатление.

— Ты прав, Карл. Если мы сумели проморгать создание такой лодки, то грош нам цена. И теперь мы просто обязаны ее выловить. Сейчас на рейде Вильгельмсхафена стоит мой любимец, тяжелый крейсер «Принц Евгений». Я подниму на нем флагманский вымпел и сам возглавлю операцию по уничтожению твоего оборотня. Нужно перекрыть северный выход и захлопнуть ему лазейку через Ла-Манш. А затем прочешем до дна все Северное море, и деваться ему будет некуда. Не переживай, Карл, ты правильно сделал, что обратился ко мне. Мы достанем оборотня, чего бы это ни стоило.

Адмирал Дениц был настроен не столь оптимистично, как гроссадмирал, и, с сомнением взглянув на точно такую же, как у него в кабинете карту, заметил:

— Прошло уже два дня, как оборотень был у острова метеорологов. Мы должны поторопиться, пока он вновь не извернулся и не объявился уже в совсем другом месте.

— Не волнуйся. Сейчас я дам указание, и за ночь штабисты все спланируют, а на рассвете я выведу все наши силы в море. Это будет операция не хуже, чем та, которую я провел по захвату Нарвика! А кстати, как мы назовем эту операцию?

— Название напрашивается само собой — «Оборотень».

— Прекрасно! Так за поимку нашего оборотня!

Эрих Редер потянулся к бутылке и разлил коньяк по фужерам.

Морской разведчик «Фокке-Вульф-200 „Кондор“» занял высоту три тысячи метров и летел курсом на север, рассчитывая за несколько галсов осмотреть всю центральную часть Северного моря.

— Командир, а тебе на указаниях сказали, кого мы ищем в этой луже? — штурман убрал голову из стеклянного обтекателя и развернулся к летчикам: — Кого здесь вообще можно увидеть? Мы да шведы.

— Да какая разница. Главное, что здесь мы не нарвемся на английские истребители. Приказали вскрыть надводную обстановку. Докладывать обо всем, что увидим.

— Ну, это можно. Люблю такие задания. Не полет, а песня. Погода миллион на миллион, видимость за горизонт.

Полетом действительно можно было наслаждаться. Внизу спокойное синее море. Вверху ни облачка. Самолет не трясло в возмущенных воздушных потоках. Грациозно скользя, расправив огромные крылья, он летел мягко и вальяжно, будто настоящий кондор, высматривающий добычу. И она изредка мелькала внизу. Но все это было не то. Вот показались и исчезли два рыбацких сейнера, связанных превосходно видимой сверху сетью. Штурман отметил на карте их место и передал координаты радисту.

Радист отстучал донесение и шутя пожаловался командиру:

— Нам даже не ответили.

— Да кому нужны эти дырявые калоши! Ты видел, какое полчище вышло в море? Я одних эсминцев десяток насчитал. Говорят, сам командующий флотом поднял свой флаг на крейсере.

Затем на синей искрящейся глади грязным пятном проплыл шведский транспорт с нарисованным на палубе желтым флагом. Штурман аккуратно поставил на карте эллипс и отметил время. Потом передал радисту записку. Но и на этот раз на их донесение центр управления отреагировал молчанием. Не то! Опять не то!

Командир, передав управление второму пилоту, расслабленно растекся в кресле и лениво водил по горизонту биноклем. Неожиданно он замер.

— Кто это по левому борту так шустро бежит?

— Где, командир? — штурман привстал с расположенного за пилотами кресла и потянулся к биноклю.

Сам корабль виден не был. Расстояние было значительным. Но отлично был виден оставляемый им белый длинный след.

— Хорошо идет! — согласился штурман. — Узлов двадцать, не меньше. Наверное, наш эсминец оторвался вперед от остальных. Пошли, командир, посмотрим.

— Пошли.

Командир отложил бинокль и плавно повернул штурвал влево, вводя самолет в крен. Штурман сполз и растянулся над стеклянным блистером в полу. Вскоре цель появилась в поле зрения и, плавно проплыв, исчезла за обрезом квадратного окна.

— Ну, что там, Ульрих? Эсминец? — спросил командир, увидев озадаченное лицо штурмана.

— Нет, командир, не эсминец, — штурман растерянно хлопал глазами, затем его осенило и, прижав потуже ларингофоны к шее, он вызвал кормового стрелка: — Смотри внизу, сейчас появится в твоем секторе. Что ты видишь?

Немного помолчав, стрелок неуверенно ответил:

— Похоже на черное бревно, но прет-будь здоров! За ним след, как три его корпуса!

— Так что там?! — начинал нервничать командир. — Подводная лодка? По профилю определить можете: наша или англичанин?

— Командир, это бревно и вправду похоже на лодку. И мне кажется, что мы с тобой его уже видели.

Командир удивленно взглянул на штурмана и пожал плечами.

— Не припомню. Но что бы это ни было, быстрее отработайте на командный пункт.

Штурман вернулся к карте на рабочем столе.

— Радист, записывай: визуально наблюдаю неопознанный объект. Предположительно — подводная лодка. Координаты: широта 54 градуса 53 минуты, восточная долгота 4 градуса 15 минут. Курс 350 градусов, ход двадцать узлов. Записал?

— Записал.

— Теперь передавай. Думаю, этому донесению там будут рады.

Он оказался прав. Не успев отстучать, радист тут же получил ответную радиограмму.

— Командир, нам приказали прекратить дальнейшую разведку и теперь работать только по неопознанной подлодке!

Штурман выглянул из-за кресла и хлопнул командира по плечу.

— Вот и разгадка нашего полета. А видели мы ее с тобой недели три назад. Ты еще поверил, что мы сняли перевернутую баржу, а мне уже тогда показалось, что не все так просто.

— Ладно, — командир поморщился, нехотя признавая свой промах. — Пошли обратно. Будем ходить галсами над твоей лодкой.

Горизонт поплыл в развороте, и вскоре в своем окне командир увидел белый след, а затем и саму черную сигару, резво рассекающую притихшее море. Он потянулся за биноклем, но неожиданно застыл с протянутой рукой. У странной лодки внезапно появилось тонкое белое щупальце и стремительно потянулось в их сторону.

— Это еще что такое?

— Где? — штурман вытянул шею в направлении руки командира. Что это было — он не понял, но сердце вдруг сжалось в недобром предчувствии. — Командир, уходим!

Уговаривать летчиков дважды не пришлось. Отдав от себя штурвалы, они повисли на ремнях, хрипя от хлынувшей в голову крови. Штурман увидел, как щупальце, среагировав на падение самолета, загнулось в дугу, продолжая стремительно приближаться. Затем самолет тряхнуло и гигантская невидимая бритва отсекла левое крыло. Продолжая еще вращать винтами двух двигателей, крыло мелькнуло черным крестом и исчезло. Самолет закрутило, и штурмана вжало в кресло. Он успел увидеть красные от натуги, растянутые перегрузкой лица летчиков. Они еще не понимали, что произошло, и, уперевшись ногами в приборную доску, давя стеклянные кругляшки приборов, пытались справиться с вышедшим из подчинения самолетом. Затем, как загипнотизированный, он смотрел на стремительно приближающуюся и вращающуюся воду. Внутри все оцепенело. И лишь память вдруг подсказала, как мама твердила строптивому Ульриху:

— Не шел бы ты в летчики, сынок.

— Да, мама. Лучше бы в танкисты, — впервые согласился упрямый Ульрих.

А дальше навалилась абсолютная чернота.

Главный командный пост тяжелого крейсера «Принц Евгений», несмотря на огромные размеры, был переполнен. Гроссадмирал Редер прибыл на корабль со своим штабом, и теперь за его спиной, мешая друг другу, толкались офицеры управления с картами и планшетами для записи указаний в руках. В глазах рябило от золотых погон и кокард. На огромном столе, подсвеченном изнутри, лежала карта Северного моря. Обступившие ее планшетисты отмечали движение каждого корабля ордера. Гроссадмирал сидел в правом, флагманском, обтянутом черной кожей и возвышавшемся на высокой треноге кресле и смотрел на сверкающее море. В левой части ходового поста, в точно таком же кресле, сидел командир крейсера капитан первого ранга Гельмут Бринкман. Редер посмотрел на стоящего между ними и чуть сзади рулевого. Вцепившись в штурвал, матрос боялся даже скосить глаз на командующего. Гроссадмирал удовлетворенно кивнул: форма отутюжена, новая бескозырка, сверкающая золотыми буквами. Несмотря на прекрасную погоду, привязан к штурвалу по-штормовому. Каждый, даже мелкий, штрих свидетельствовал, что на крейсере царит безупречный порядок. Хотя тут же мелькнула мысль, что наверняка матросов переодели в новую форму в связи с его прибытием. Он и сам когда-то был командиром корабля и еще помнил, как все это делается.

— Давненько я не выходил в море, — заметил Редер, обращаясь к командиру. — А ведь это прекраснейшие мгновения жизни.

— Я вас понимаю, господин гроссадмирал, — поддакнул Бринкман. — Любоваться морем с мостика крейсера — это не то что смотреть из рубки подводной лодки и не видеть его красоту.

С таким определением Редер не мог не согласиться. Расположение духа у него было отличное. Все-таки свежий морской воздух — это лучшее лекарство от дурного настроения.

— Кстати, о лодках! — вспомнив, гроссадмирал поднял вверх палец. — Где начальник походного штаба?

От планшета отделился офицер и представился:

— Начальник походного штаба капитан первого ранга Нордман! По вашему приказанию!

— Нордман, где сейчас находятся лодки Деница?

— Господин командующий, согласно утвержденному вами плану, подводные лодки выдвинулись на заданный рубеж вдоль побережья Англии. Их задача — отрезать «Оборотня» от баз англичан.

— Все верно, — Редер удовлетворенно кивнул.

Несмотря на договоренность с Деницем, он не удержался, чтобы не задвинуть подводные лодки на дальние рубежи, выделив для них второстепенные задачи.

Рядом с Нордманом появился офицер связи и протянул радиограмму:

— Господин гроссадмирал, только что получили с самолета-разведчика!

Редер пробежал глазами текст.

— Ну наконец-то объявился наш «Оборотень»! Проверьте, нет ли наших лодок в этом районе? Хотя, если бы это была наша, летчики бы ее опознали. Нордман, передайте мой приказ по кораблям. Эсминцам развернуться фронтом и самым полным ходом следовать в эту точку. Кстати, как далеко она от нас?

— Совсем рядом, господин командующий. Не далее пятидесяти миль. Позволите показать вам?

Редер неохотно сполз с уютного кресла и подошел к карте.

— Это мы, — Нордман ткнул указкой в планшет. — Это место, где разведчик обнаружил неизвестную лодку. Это наши эсминцы. В районе цели они будут через час тридцать, — начальник походного штаба обвел циркулем круг. — Это район, где следует искать нашего «Оборотня». Ко времени прибытия эсминцев он не успеет его покинуть.

— Ну что же, Нордман, — удовлетворенно заметил Редер. — Я вижу, что вполне могу вам доверить ведение операции. Держите все на контроле и докладывайте мне обо всех наших действиях.

— Благодарю вас, господин гроссадмирал! В данный момент эсминцы уже начали движение в район поиска. Предлагаю также поднять в воздух наш самолет с крейсера в помощь береговому разведчику, для усиления их совместной эффективности.

— Действуйте, — Редер довольно кивнул.

«Хороший штабист этот Нордман, — гроссадмирал посмотрел офицеру в лицо, стараясь его запомнить. — Истинная штабная культура. Может, позже вспомню и подтяну в управление флотом».

— А почему «Оборотень» идет надводным ходом? Как думаете, Нордман?

— Малые глубины, господин гроссадмирал! Его высокая скорость говорит о том, что он прорывается в северную часть моря, где гораздо глубже. И очевидно, что ему, так же как и нашим лодкам, необходимы зарядка аккумуляторов, пополнение запасов кислорода и ведение связи.

— Ясно. На все у вас есть ответ. Осталось лишь поймать его и утереть нос приятелю Деницу.

Капитан первого ранга Нордман дипломатично промолчал, не желая ввязываться в соперничество командующих.

Редер вышел на мостик и наблюдал, как на катапульте готовят к взлету поплавковый «Арадо-196». Летчик со стрелком уже сидели в кабине. Самолет чихал, прогревая двигатель и выплевывая из цилиндров скопившуюся сырость.

— Нордман, что передает разведчик? Он держит контакт с целью?

Неотступно следующий на шаг сзади начальник походного штаба ответил:

— Господин гроссадмирал, связь с разведчиком потеряна.

— Что значит — «потеряна»?

— Его непрерывно вызывают, но он не отвечает. Через десять минут в район прибудет наш самолет и прояснит обстановку.

Редер вернулся на ходовой мостик.

— Бринкман! — обратился он к командиру крейсера. — Выжмите из машин все возможное, но к началу работы эсминцев мы должны уже быть в районе поиска.

Вздымая цунами, крейсер несся, как спущенный с горы локомотив. Надрывная работа турбин чувствовалась в мелкой вибрации корпуса. Дым валил мощным черным столбом. На мачте крейсера развевался белый вымпел с черным крестом Луизы. Это означало, что на борту находится командующий флотом.

Гроссадмирал занял свое кресло и задумался. Не переоценивает ли он собственные силы? Возможно, нужно было включить в поиск хотя бы пару лодок. Тогда, в случае неудачи, горькую чашу они бы делили с Деницем на двоих. Но ведь и в случае победы тоже пришлось бы делиться! А ведь так хочется продемонстрировать преимущество надводников над подводниками. Да и менять уже что-либо поздно. Маховик завертелся, теперь оставалось лишь наблюдать за его работой.

— Господин гроссадмирал! — за спиной появился Нордман. — Наш разведчик прибыл в район.

— И что?

— Район пуст.

— «Оборотень» скрылся под водой? А береговой разведчик? По вашему лицу вижу, что он тоже ушел под воду?

— Да, господин гроссадмирал. «Арадо» не обнаружил ни вражеской лодки, ни следящего за ней «кондора».

— Ну что же — это война. Доложите действия эсминцев.

— Эсминцы уже оцепили район и приступили к поиску.

— Хорошо. Результатов пока нет?

— Нет, господин командующий. Вести активный поиск сонарами мешают малые глубины. Приходится искать пассивным прослушиванием шумов, — Нордман на мгновение стушевался, но не смог удержаться от замечания: — Сейчас бы очень пригодились субмарины. У подводников акустики более опытны в слежении по шумам.

— Прекратите! — Редер нервно дернулся. — Наши акустики ничем не хуже.

— Да, господин гроссадмирал.

Нордман поклонился и вернулся к карте. Планшетисты, получая непрерывные сообщения о кораблях, двигали фигурки эсминцев, образовав своеобразный растянутый круг. Вокруг стола, вытянувшись в струну, стояли офицеры штаба с блокнотами в руках. Сюда стекалась вся информация по действиям ордера. Здесь ее обрабатывали, анализировали и были готовы в любую минуту предоставить на рассмотрение гроссадмиралу.

Рядом с картой появился офицер связи. Немного подумав и не решаясь подойти со своим сообщением к гроссадмиралу, он подошел к Нордману и, шепнув на ухо, показал бланк радиограммы. Начальник штаба с потемневшим лицом подошел к креслу флагмана.

— Господин гроссадмирал, разрешите доложить?

— Да, Нордман, что у вас?

— Плохие новости, господин гроссадмирал. Во время поиска был поврежден эскадренный миноносец Z-15.

— Что с ним?

— Очевидно, торпеда. У эсминца оторвало корму.

— Корму?

— Предполагаю, что торпеда была акустическая и наводилась на работу винтов. Z-15 пока держится на плаву, но я дал указание находившемуся рядом миноносцу «Меве» приступить к спасательным работам.

— Я отменяю ваше указание. Никому не покидать строй поиска, a Z-15 дождется нашего прибытия. Вы что, не понимаете, что «Оборотень» выдал себя!? Сейчас он находится всего на дистанции хода торпеды от поврежденного эсминца. Оцепите все вокруг! Переверните все вверх дном, но достаньте мне его!

— Слушаюсь, господин гроссадмирал.

— Вам известно, почему он атаковал именно Z-15?

— Наш эсминец услышал слабый шум и сбросил в подозрительном месте две бомбы. Через минуту он был торпедирован.

— Вот видите! — Редер снисходительно посмотрел на начальника штаба. — А вы говорите, что у нас плохие акустики. Постоянно докладывайте мне о ходе операции. Не так-то уж все и страшно, как пугал меня Карл. Еще немного, и мы пустим нашего «Оборотня» на дно. Идите, Нордман, и больше оптимизма в глазах! А то вы будто лимон жуете.

— Я буду регулярно докладывать вам о наших действиях, господин гроссадмирал.

Нордман оскорбленно поджал губы и отошел в сторону.

На планшете появился еще один круг, существенно меньше первого. Ценой эсминца удалось значительно сузить район поиска, и теперь все силы потянулись туда, образовав эллипс. Время шло, но докладов об обнаружении лодки противника упорно не поступало. На ходовом посту крейсера повисло нервное напряжение. Редер ерзал в кресле и все больше и больше темнел лицом. Расшитая золотом адмиральская фуражка отлетела в руки стоявшего рядом адъютанта, а наморщенный лоб гроссадмирал а блестел от пота. Боясь издать хотя бы слабый звук, офицеры штаба застыли, опасаясь стать громоотводом для мрачнеющего на глазах Редера.

— Нордман! Вы верно определили район поиска?

— Я указал его нашим эсминцам с трехкратным перекрытием, господин гроссадмирал.

Начальник походного штаба ехидно усмехнулся уголком рта. Уж очень вертелось на языке пожелание командующему — побольше оптимизма. Но он не посмел.

— Так где же этот чертов «Оборотень»?! Вы что? Хотите опозорить меня перед Деницем? Не мог же он проскочить между пальцев?

— «Оборотень» затих. Возможно, застопорил ход. Но я уверен, что он здесь, господин гроссадмирал. Я приказал эсминцам периодически производить бомбометание в районе цели. Возможно, удастся вспугнуть противника и он себя проявит.

— Перепашите бомбами там все дно. Ничего не жалейте, но достаньте мне его!

— Да, господин командующий.

Нордман поклонился и отошел к планшету.

И когда напряжение уже едва ли не звенело в воздухе, ожил динамик громкой связи. Не тратя время на шифровку, в эфир вышел командир эсминца «Хейнеман». Открытым текстом, пренебрегая скрытностью, с юношеским задором в голосе командир доложил:

— Имею контакт! Цель подводная, быстроходная! Смещается на восток! Выполняю слежение. Шумы отчетливые, контакт уверенный! Жду указаний!

На ходовом посту прокатилась волна радостного возбуждения. Лица засияли и разгладились.

— Прикажете атаковать? — спросил гроссадмирал а Нордман.

— Кто командир «Хейнемана»?

— Капитан третьего ранга Альбертс.

Редер взял в руки микрофон и, в свою очередь наплевав на радиомаскировку, произнес:

— Альбертс! Поздравляю вас с успехом! От меня вам личная благодарность. Держите контакт и ждите дальнейших указаний.

— Разрешите атаковать? — еще раз переспросил Нордман.

— Погодите. Дайте взглянуть.

Редер спрыгнул с кресла и подошел к планшету.

— Который из них «Хейнеман»?

— Эсминец «Хейнеман» находится на границе района, — Нордман взял указку и указал на фигурку на планшете. — Считаю необходимым атаковать противника, а остальным эсминцам продолжать слежение в районе поиска и контролировать результаты атаки «Хейнемана».

— Нордман, вы меня удивляете. Зачем дальше распылять силы на слежение за районом, если мы и так обнаружили «Оборотня»? Кстати, куда он пытается бежать?

— Курс цели девяносто градусов, — начальник штаба черкнул по карте указкой. — Идет на восток.

— На восток? Там же сплошные банки и отмели!

— Это и подозрительно, господин гроссадмирал. Действительно, там глубины не более пятидесяти метров. «Оборотень» сам загоняет себя в ловушку.

— Ничего подозрительного. Очевидно, ему неизвестна местная лоция. Это удача, Нордман! Это удача! — Редер азартно потер руки. — Атаковать запрещаю! «Хейнеману» удерживать контакт, остальным следовать рядом в готовности к нападению.

— Господин гроссадмирал! — решился возразить начальник штаба. — Альбертс в любой момент может потерять контакт, а отсутствие подстраховывающего оцепления не позволит его восстановить!

— Вы, Нордман, начинаете меня разочаровывать. Вы так ничего и не поняли. Вы заметили только одно: «Оборотень» действительно идет прямым ходом в ловушку. Так давайте не будем ему мешать. Атакуй мы его сейчас, и что нам достанется? Всплывший мусор? А на малой глубине мы его вынудим всплыть и сдаться. В крайнем случае, если заартачится, атакуем, но хотя и поврежденный, все же сможем поднять.

Редер торжествующе улыбнулся. Он уже представлял себе лицо поверженного Деница. Потянувшись к микрофону, гроссадмирал вышел в эфир:

— Альбертс, доложите обстановку!

— Продолжаю слежение. Контакт отчетливый. Цель маневрирует, с периодичностью одной минуты изменяя курс с девяноста до семидесяти и обратно. Скорость десять узлов, не меняется.

— Продолжайте слежение, и скоро я предоставлю вам возможность его утопить, — Редер засмеялся и ликующе огляделся вокруг. Теперь его настроение неудержимо рвалось вверх. Но, заметив недовольное лицо начальника штаба, он раздраженно спросил:

— Чем вы опять недовольны, Нордман?

— Слишком предсказуемое поведение, господин гроссадмирал. У него над головой десяток эсминцев, а он даже не пытается как-то сбить их со следа. Не пробует затаиться или маневрировать более сложно.

— Наш «Оборотень» запаниковал. Надеюсь, скоро он поймет тщетность попыток удрать, всплывет и сдастся. Тогда и расспросите их командира, почему он делал не так, как бы вам хотелось. А сейчас доложите мне, сколько еще нужно времени, чтобы «Оборотень» оказался на мели.

— Через пятнадцать минут, господин командующий, он достигнет изобаты пятьдесят метров.

— Вот тогда и начинайте его бомбить. Но сначала предупреждающе — по курсу. Не поймут, захотят играть в героев — работайте на поражение.

Через пятнадцать минут Нордман подошел к креслу Редера и, тщательно скрывая раздражение, спросил:

— Господин гроссадмирал, цель достигла желаемого рубежа. Уже можно атаковать?

— Да, давайте уже. Вижу, Нордман, что вам не терпится. «Хейнеман» пусть продолжает держать контакт и выдает целеуказание, остальным даю добро работать. Но, как я уже сказал, сначала попытайтесь заставить его всплыть.

После атаки первого эсминца Альбертс доложил, что цель, не снижая скорости, продолжает движение. Редер удивленно поднял брови. Когда, заняв строй в кильватер первому эсминцу, в атаку пошел второй, гроссадмирал замер, ожидая доклада о результате. В голосе командира «Хейнемана» тоже слышалось плохо скрываемое удивление, когда он сообщил, что цель продолжает идти прежним курсом, никак не отреагировав на рвущиеся вокруг бомбы.

— Крепкий орешек, — прокомментировал его доклад Редер.

Когда третий эсминец тоже отбомбился с нулевым результатом, гроссадмирал вскочил с насиженного кресла и возмущенно воскликнул:

— Они что там, вместо бомб гири ему на голову бросают?!

И лишь после атаки пятого эсминца командир «Хейнемана» радостно доложил:

— Шумы исчезли! Цель не наблюдаю.

— Ну, наконец-то, — улыбнулся Редер. — А то еще немного, и я начал бы сбрасывать на «Оборотня» командиров своих эсминцев. Дайте указание осмотреть место лодки. Жаль, что не удалось заполучить ее целой. Нордман, готовьте операцию по подъему обломков.

Но через полчаса гроссадмиралу доложили, что в районе не обнаружено никаких следов субмарины. Ни характерных пятен топлива, ни всплывающих первыми в таких случаях спасательных жилетов. Отсутствовали плавучий мусор и рвущиеся на поверхность пузыри. Эсминцы медленно ходили взад и вперед, но, кроме выброшенных со дна водорослей, на поверхности не было ничего. И тогда в душе гроссадмирала впервые шевельнулся червячок тревоги.

— Ищите лучше! — грозно сотрясал он эфир. — Поставьте на месте лодки буй и смотрите по ходу движения волн. Протрите глаза и смотрите! Что-то обязательно должно было всплыть!

Прошло еще полчаса, затем еще. Эсминцы бесполезно ходили кругами, но никто так и не находил подтверждения, что субмарина затонула. Вскоре к месту поиска подошел «Принц Евгений». Гроссадмирал, перегнувшись через леера, мрачно смотрел с вершины надстройки крейсера на снующие внизу корабли. Возле красного буя стоял эсминец «Хейнеман» с белым бортовым номером Z-8 на носу. Через борт в воду тянулись шланги подачи воздуха водолазу.

— Так ничего и нет? — спросил Редер начальника штаба.

— Ничего, господин гроссадмирал.

Мрачный как туча, командующий спустился палубой ниже и заперся во флагманской каюте. Это был провал. Да еще какой позорный. А тут еще, будто в издевку, офицер связи принес телеграмму от адмирала Деница.

«Можно ли поздравлять с удачной охотой?» — интересовался Карл.

Редер захлопнул дверь перед носом изумленного офицера и бросил телеграмму на пол. Но тут судьба решила в очередной раз поиздеваться над гроссадмиралом и бросила еще один шанс надежды. За дверью послышался топот, и ввалившийся в каюту командир крейсера радостно выкрикнул:

— Нашли!

Редер выскочил на палубу и, растолкав любопытных матросов, едва не свалился за борт, перегнувшись через леерный трос.

— Водолаз установленным сигналом доложил, что что-то обнаружил, — подсказал появившийся рядом Нордман. — Лебедкой опустили захват. Сейчас он зацепит и даст сигнал на подъем.

Вскоре катушка лебедки на корме эсминца завертелась, и экипажи кораблей замерли, боясь вздохнуть, чтобы не спугнуть удачу. Натянувшийся трос поднимался тяжело и долго. И вскоре из воды показался длинный зеленый цилиндр. Очень похожий на торпеду, но в два раза длиннее.

— Что это? — удивленно спросил Редер начальника штаба.

Нордман, застыв как изваяние, молчал, не отрывая взгляд от торчащей из воды зеленой сигары.

— Что это такое, Нордман?

— Мыльный пузырь для дураков, господин гроссадмирал.

— Что вы несете?

— Или заводная мышка для кошки.

— Вы что, на солнце перегрелись? Какой еще пузырь?! Где «Оборотень», я вас спрашиваю?

— «Оборотень»? — капитан первого ранга Нордман задумчиво посмотрел в на Редера. — Думаю, господин гроссадмирал, что он уже далеко. На то он и оборотень.

Глава девятнадцатая

ЗДРАВИЦА КОНВОЮ PQ-17

Норвежское море встретило «Дмитрия Новгородского» холодным северным ветром и кипящими барашками волн. Водяные валы перекатывались через покатые бока лодки и убегали за корму, закручиваясь в стремительные водовороты. Соленые брызги разлетались, заливая квадратные блистера рубки, и проникали на мостик, превращаясь в бурные потоки под ногами. Штурман искоса поглядывал на командира и, подняв воротник, инстинктивно пригибался при каждом ударе волны в корпус лодки.

— Командир, может, уйдем на глубину? Половина экипажа зеленая лежит. Кок говорит, что обед вообще нетронутым остался. Сколько нам еще штормовать?

Дмитрий Николаевич меланхолично взглянул на штурмана и отвернулся, проводив взглядом очередной пенистый вал. Они уже несколько часов шли в надводном положении, и уйти на спокойную глубину не давало командирское упрямство. А все потому, что то, что было немыслимо в их время, здесь было нормой. Даже в самом бредовом кошмаре командиру не могло привидиться, что его лодке когда-нибудь доведется идти у берегов Англии в надводном положении, не прячась от спутников и наплевав на все приемы скрытности. Но в то безжалостное время так ходили все лодки: английские, немецкие и советские. Уходили под воду они лишь для того, чтобы атаковать или самим уйти от атаки, а не для того, чтобы переждать шторм. Не хотелось для себя каких-то привилегий или особых условий. Честь воина требовала равенства. Это было равносильно тому, как если бы вы встали на танке в едином строю с древними и бесстрашными викингами и гордо разглагольствовали: я такой же, как и вы! Я такой же мужественный и отважный! Ан нет! Чтобы назваться викингом, попробуй как они! В шкурах, с топором в руках и не на трясущихся ногах перед строем врагов. Хочешь, чтобы подводники этого лихого времени посмотрели на тебя как на равного? Так хоть попробуй, как это, когда волны перекатываются через рубку, а воздух еще нужно постараться поймать задыхающимися легкими, потому что большую часть времени голова находится под водой. Да, и попытайся не прятаться в закрытой рубке атомохода, а, привязанный ремнями и безжалостно швыряемый на борта мостика отстоять свои четыре часа, и выдержать, и не стонать, когда тебя наконец сменят и ты вместе с потоком воды рухнешь вниз, в центральный пост, чтобы, засмеявшись, с сожалением в голосе сказать: «Красота! Хочется еще, но боюсь — смена не поймет. Пусть и им немного удовольствия достанется!»

Вот тогда ты сможешь честно посмотреть в глаза истинному подводнику, независимо от того, под каким он ходит флагом, протянуть ему руку и сказать: мы с тобой одной крови — подводной!

На помощь штурману пришел старпом:

— Командир, давай экипажу передышку дадим. Нравится тебе на мостике подпрыгивать? Очухается народ — тогда опять всплывем. Ну сил уже нет смотреть на эти зеленые физиономии!

Дмитрий Николаевич молча развернулся и нырнул в шахту, застучав по трапу подошвами ботинок. Спустившись в центральный пост, он сбросил мокрую куртку и сказал рулевому:

— Пятьдесят метров.

Лодка провалилась на глубину, и тут же все успокоилось. Штурман собрал разлетевшиеся вокруг карты, боцман отцепил от поручней побелевшие пальцы и сглотнул подкативший из взбунтовавшегося желудка ком. Теперь можно было улыбнуться. Теперь было опять комфортно и спокойно.

Дмитрий Николаевич рухнул в кресло. Рядом сел старпом.

— Командир, что на тебя сегодня нашло?

— Толик, ты знаешь, сколько сейчас в Атлантике находится лодок?

— Да кто же их там считал?

— И ни одна не прячется. Все в равных условиях.

— Замполит бы сейчас сказал: как же тебя, командир, торкнуло!

— То-то и оно. На душе тошно — сколько уже людей растеряли. Можем только разглагольствовать — мы одна семья! Мы своих не бросаем!

— Да я тебя понимаю, командир. Но ты же сам видел, сколько там на острове немцев было. Ну не смогли бы мы спасти ни доктора, ни замполита! Так тоже нельзя. А то мы провозгласили, что мы теперь на войне. А потери — это одно из главных правил войны. Она ими питается. И ничего тут не поделаешь. Как говорится: назвался груздем, полезай в бетономешалку. Не вини себя, командир. А то ты сейчас народ замордуешь. Они и так боятся, что на тебя опять накатит и ты наверх полезешь холодный душ принимать.

— Что ты меня успокаиваешь, как забеременевшую студентку-истеричку? Ведь это жизни наших товарищей. Через это так тоже просто не переступишь.

— Да с чего ты взял, что они погибли?! Замполит — он же как уж, где угодно на брюхе проползет и приспособится. А с доктором немка толковая осталась, должна помочь. Вот матроса Пахомова искренне жаль. Всегда его балбесом считал, а он оказался героем. Давай о будущем подумаем. Ясно, что немцам о нас известно. Вон какую охоту устроили. Хорошо, что они еще не научились имитатор от лодки отличать, а то бы нам хреново пришлось. Ну да ладно — проехали! А что дальше?

— Ты же сам сказал, что мы на войне. Вот и будем воевать.

— О! Вот теперь я вижу — командир вернулся! Воевать так воевать. С кого начнем?

Дмитрий Николаевич взял паузу и, обхватив ладонью подбородок, ненадолго задумался.

— Есть одна мысль. На днях литературу кой-какую перелистывал. По времени как раз получается. Может, слыхал о печально известном караване PQ-17?

— Конечно, знаю! И книги читал, да и фильм был.

— Вот я и подумал: надо бы переписать пьесу, а то уж слишком грустный финал.

— А ведь это идея! Почему я сам не додумался?

— Потому что не те книги читаешь. А нужные возьмешь у меня в каюте. Я там все по этому каравану отложил. Просмотри. Может, что заметишь, что я пропустил. Я там еще на карте схемку прикинул.

— Слушай, а ведь Рябинин что-то рассказывал. Нужно с ним поговорить. У него, кажется, там дед погиб!

— Я уже с ним, Толик, говорил.

— Когда ты, командир, только все успеваешь? Ну и что?

— Да, что. Обрадовался очень. Загорелся идеей деда спасти.

— Ну, а ты что?

— Да «что», «что»! Не получается у нас!

— Почему, командир? Все время получалось, а теперь не получается?

Дмитрий Николаевич встал и, дернув Долгова за рукав, сказал:

— Пошли! В каюте у меня вместе помозгуем.

Короткий откидной стол в каюте командира был завален раскрытыми в нужных местах книгами и газетными вырезками. Широкий лист карты, прижатый циркулем и длинной линейкой, свисал на пол. Старпом удивленно остановился на пороге.

— Командир! Да ты же тут, наверное, уже сутки стратегический план разрабатываешь! И даже словом не проговорился. Когда задумал?

— Да когда нас как зайцев гоняли, тогда и появилась мысль что-то кардинально изменить. А то мы все как-то полумерами, будто боимся немцев обидеть. В перископ когда на крейсер посмотрел, решил, что хватит на мелочи размениваться. Нужно что-то крупное на дно отправить. Ну, а что у немцев есть крупнее, чем «Тирпиц»?

— Не знаю, командир.

— Ничего!

— Ну что ж. Отличная идея! А на сколько этот «Тирпиц» тянет?

— Пятьдесят три тысячи тонн.

— Ого!

— Вот тебе и «ого». Почти как наш авианосец «Кузнецов». Двести пятьдесят метров длины. Полторы тысячи экипаж.

— Так в чем ты сомневаешься? Неужели не осилим?

Дмитрий Николаевич расстроенно сбросил со стула листы со схемами и сел, разгладив карту руками.

— Не в «Тирпице» дело. Хотя я, когда начал вникать, почему конвой погиб, сразу понял, что всему причиной этот линкор. Англичане испугались его выхода в море и приказали охранению бросить конвой и срочно уходить на запад. А кораблям рассеяться и самостоятельно добираться в Мурманск и Архангельск. Первая мысль возникла — подстеречь линкор на выходе из шхер и пустить на дно. Весть эта сразу станет известна англичанам, и никто охранение с конвоя не снимет. Груз дойдет до места назначения, и корабли все останутся целы.

Долгов сел напротив и пролистал справочник с фотографиями кораблей конвоя вперемешку с фотографиями улыбающихся командиров лодок, их утопивших.

— Ну и что? Правильная мысль.

— Затем я хотел уточнить кой-какие детали и позвал Рябинина. А он понял так, что мы хотим спасти его деда, и обрадовался.

— Так и спасем! Сам же говоришь — охранение не сбежит и все останутся целы.

— Смотри! — командир лег животом на карту и принялся водить пальцем по отмеченным карандашом значкам. — Это места погибших кораблей конвоя с датой и временем. Первым был американский пароход «Кристофер Ньюпорт». Вот он. Сто миль севернее острова Медвежий. Это было утром четвертого июля. А вечером этого же дня группа «хейнкелей»-торпедоносцев налетела на конвой и торпедировала три корабля. Среди которых был и танкер «Азербайджан». При взрыве торпеды погибло два человека: радистка, жена капитана, и трюмный Рябинин, дед нашего Рябинина. Самое плохое то, что я не разобрался и пообещал, что мы спасем его деда. Он так обрадовался, а теперь получается, что я трепло и ничего мы изменить не можем. Команда заделала пробоину и довела танкер в Архангельск. Больше жертв не было. Но и эти мы предотвратить не в силах!

— Я все равно ничего не понял, командир. Почему не можем?

— Смотри сюда! — Дмитрий Николаевич подтянул с пола край карты. — Это Альтен-фьорд. Здесь стоит «Тирпиц» с сотоварищами. И обрати внимание на мою пометку — четвертого июля он еще здесь. А выйдет он в море ранним утром пятого. И приказ бросить конвой охранение получит уже после того, как погибнет Рябинин-старший! А это значит, что ничего наша атака на «Тирпиц» не изменит. Нет, конечно, изменит, но деда мы не спасем. Эти два факта не связаны друг с другом. Да и как я могу помешать трем десяткам торпедоносцев атаковать конвой?

— Командир, у нас еще есть «Стрелы». Можем смешать строй и сорвать атаку.

— Можем. Но, спасая деда Рябинина, мы упустим «Тирпиц»! И тогда история с конвоем повторится. Без охраны его растерзают лодки и авиация. А между Альтен-фьордом и танкером «Азербайджан» четыреста миль. И получается, что вечером четвертого июля я должен сорвать атаку самолетов, а уже на рассвете пятого стеречь у выхода из фьорда линкор. Не вяжется! Не успеваем!

— Да… — разочарованно протянул старпом. — Придется все объяснить Рябинину и извиниться.

— Ты так говоришь, будто речь идет не о жизни его деда, а черт знает о чем. Мол, извини, Саша, мы обещали тебе конфетку, но передумали и вдвоем со старшим помощником сожрали ее сами. Прости, так получилось. В следующий раз, может быть, поделимся.

— Мы не должны упустить «Тирпиц».

— Согласен. А Рябинин пусть будет еще одной жертвой, которыми питается война?

Долгов тяжело вздохнул и склонился над картой.

— Где здесь танкер?

— Вот, северо-восточней Медвежьего.

— Может, как-то попробовать их заранее предупредить? Ну не знаю! Пусть изменят маршрут, пойдут еще северней у самых льдов.

— А ты уверен, что тогда их вообще не утопят? Да дело-то и не в торпеде. Экипаж дыру заделает и благополучно доберется до пункта назначения. Чтобы спасти Рябинина-старшего и радистку, возможно, достаточно будет убрать их на три метра от места взрыва, и все пойдет по-другому.

Старший помощник встал, прошелся по тесной каюте и, наконец решившись, остановился напротив Дмитрия Николаевича.

— Тогда, командир, слушай мое предложение. Я, как истинный старпом, — тупой и смелый, и тебе мое предложение может показаться бредовым, но я все чаще убеждаюсь, что когда мне из ниоткуда приходит в голову такой бред, то он оказывается самым правильным.

— Толик, ты так начал, что я уже хочу отказаться. Хотя, наверное, послушаю.

— Я окажусь на танкере и спасу нашего дедушку, да и радистку-бабушку заодно!

Дмитрий Николаевич расхохотался.

— Точно что бред. Как же ты там окажешься?

— Пусть они меня подберут, как потерпевшего кораблекрушение.

— Какого крушения, Толя?

— Это что, командир? — Долгов ткнул в отметку на карте.

— Я тебе уже говорил — это первая жертва. Называется «Кристофер Ньюпорт».

— Вот — значит, я с него.

— Ну ты даешь! Это американский пароход.

— Ну и что? На нем не может плыть русский? Послушай, командир, это гениальный план! Вы высадите меня на спасательной лодке по курсу танкера, сразу, как утопят американца. Меня подберут. А вечером, когда будет налет торпедоносцев, я спасу наших персонажей. Вы в это время уходите и топите «Тирпиц», а потом возвращаетесь за мной! Разве не гениально?

— Не гениально. Во-первых: как ты объяснишь — откуда ты взялся на американском пароходе? Не перебивай! Во-вторых: откуда ты знаешь — куда ударит торпеда и где не нужно стоять. В-третьих: все это действительно бред, и я не хочу даже его слушать!

— Тогда, командир, пошли извиняться перед Рябининым.

— Тьфу ты! Толик, это чистой воды авантюра! Если бы я хотя бы на миг во все это поверил, не переживай, ты уже сейчас болтался бы в спасательной шлюпке, ожидая танкер. Но я не верю, и ты не можешь ответить на мои вопросы.

— Да как же я отвечу, если ты мне не даешь! На американском пароходе я мог оказаться потому, что в один край добрался на советском пароходе, а теперь обратно домой добираюсь на американском! Да и кто там это спрашивать будет?! А торпеда ударит туда, где будет находиться Рябинин! И моя задача его оттуда убрать за минуту до взрыва. Командир, вот и все! — Долгов театрально поднял вверх руки. — А с «Тирпицем» вы и без меня управитесь. Убедил?

— Дай подумать. И ты готов попробовать, что такое взрыв торпеды?

— Ну что же, потом штаны вытряхну и вам расскажу — каково это.

— Ты зубы не скаль. Я еще не согласился. Ну давай на минуту представим, как все это может быть. Тебя подбирает танкер, ты вешаешь им на уши про то, как ты попал к американцам. Затем день шляешься по судну, а вечером ждешь налет авиации и спасаешь двух членов экипажа, не забыв после этого вытряхнуть штаны. Так?

— Так.

— А вот теперь представь: я капитан танкера. И я тебя поднял из воды и спрашиваю: а как был уничтожен американский пароход? Ответь мне просто так, мил человек, ради интереса.

— А как он был уничтожен?

— А я не знаю! — Дмитрий Николаевич указал на книги на столе. — И здесь об этом ни слова. Мелочи, Толя! Они губят даже самую красивую, но плохо отполированную версию.

— Может, Рябинин знает?

— Не думаю. Про танкер «Азербайджан» он знает. А вот про остальных… — командир пожал плечами, но нажал тумблер громкой связи и произнес в микрофон: — Матросу Рябинину прибыть в каюту командира!

Дмитрий Николаевич рассеяно посмотрел на карту и задумчиво сказал:

— Есть еще вопросы, на которые хотелось бы знать ответ. К примеру: куда все-таки угодила торпеда? Что стало с остальными американцами? Вдруг наши кого-то подберут с парохода. Вот комедия будет. Спросят американцев, а они тебя в глаза до этого не видели! Что скажешь, Толя? Прятался в трюме, пока судно тонуть не начало? То-то же!

Возле раскрытой двери командирской каюты, переминаясь, появился матрос Рябинин.

— Заходи, Саша, — Дмитрий Николаевич поманил его пальцем. — Мы вот все думаем, как спасти твоего деда. Многого не знаем, и из-за этого вся операция вроде бы как медным тазом накрывается. Сможешь помочь — спасешь деда. Нет — извини, я в омут головой не полезу.

— Спрашивайте, товарищ командир!

Губы Рябинина задрожали, на глазах заблестели слезы. Старпом с командиром переглянулись.

— Да ты успокойся, присядь, водички выпей. Мы же не отказываемся. Просто детали нужно уточнить. Вот, например: ты знаешь, кого первого утопили в конвое?

— Знаю, товарищ командир. Это было американское судно. Везло грузовики и станки.

— Вот. Уже неплохо, — Дмитрий Николаевич, соглашаясь, кивнул. — А как его утопили? Знаешь?

— Был туман, и с корабля не заметили, как на них в атаку вышел «Хейнкель-115». Он сбросил две торпеды, и одна из них попала в машинное отделение американского парохода. Экипаж пересел на шлюпки, и его подобрал английский танкер.

— Английский, говоришь? А не наш?

— Нет. Это точно. «Азербайджан» был далеко от торпедированного судна.

— А пароход назывался «Кристофер Ньюпорт», — Дмитрий Николаевич поставил пометку на карте. — Как видишь, Рябинин, я тоже кое-что знаю.

— Верно, товарищ командир. Я не говорил его название, потому что думал, вам такие мелочи неинтересны.

— Ну ты даешь! — не сдержавшись, восхищенно воскликнул Долгов. — Ты все рассказывай, что знаешь. И вообще, почему не ты эти книги пишешь, — старпом хлопнул рукой по возвышающейся на столе стопке, — А те, кто ничего не знает?

— Я обязательно напишу, — серьезно ответил Рябинин. — Но позже. А пароход этот, брошенный экипажем, еще долго дрейфовал. Пока на него не наткнулась и не добила немецкая лодка.

— Вот так-то, командир! — восхитился старпом. Будто и не Рябинин, а он сам блистал перед командиром знаниями. — Вон кого надо было сразу к нашему плану подтягивать.

Дмитрий Николаевич тоже не смог удержаться от удивления. Таких подробностей он ни в одной книге не видел.

— Саша, ты нам проясни два важных момента. Это, если что-то еще забыл про американский пароход, и про то, как атаковали наш танкер. От точности твоих знаний, возможно, будет зависеть жизнь нашего старпома.

Заметив непонимающий взгляд Рябинина, командир улыбнулся:

— Да, Саша, это так. Мы хотим забросить капитана третьего ранга Долгова на наш танкер, чтобы он спас твоего деда. И кстати, откуда ты знаешь такие подробности? Я надеюсь, ты их не выдумываешь?

Рябинин густо покраснел и смущенно начал оправдываться:

— Нет, товарищ командир. Я в семье поздний ребенок, и мне уделяли много внимания. Меня учили старшие братья, а особенно папа. Он считал, что я должен знать историю. И не такой, как ее нам подают, а как было на самом деле. А подробности я знаю, потому что их рассказывали моему отцу бывшие моряки с «Азербайджана». Они приглашают его каждый год на встречу ветеранов конвоев. Как бы взамен моего деда. И они к нам в Санкт-Петербург часто заезжают.

— Ну ладно, ладно, — примирительно произнес Дмитрий Николаевич. — Я не хотел тебя обидеть. Просто удивительно, когда ты говоришь про самолеты, о которых я даже не слышал.

— Мы с папой делаем модели военной техники, и «Хейнкель-115» я знаю, потому что в нашей коллекции он есть. Это поплавковый торпедоносец, способный садиться и взлетать с воды. Кстати, ветераны рассказывали моему отцу, что когда торпеда попала в американский пароход, то зенитки кораблей эскорта сбили другой, такой же самолет. Он упал в воду, и экипаж выбрался на резиновую лодку. По ним начали стрелять, но под огнем рядом сел другой торпедоносец и спас экипаж.

— Да… Удивительно. Впрочем, никто не спорит, герои есть везде. А вот как погиб твой дед? Это известно?

— Смутно. Папа пытался выяснить, но никто точно не знает. После взрыва все бросились заделывать пробоину, а потом, когда осмотрелись, деда уже не было. Все склоняются к тому, что его выбросило за борт. И найти его уже не смогли.

Рябинин на мгновение умолк, а затем вдруг задрожавшим голосом попросил:

— Товарищ командир, а можно мне с товарищем старшим помощником?

Дмитрий Николаевич поднял брови, а Долгов громко расхохотался.

— Нет-нет, Саша! — старпом обнял Рябинина за плечи. — Не будем еще сильнее все запутывать. И так такая чехарда, что без стакана не разберешься. За предложение — спасибо. Но я уж как-нибудь сам. Ты лучше скажи — а как с этой радисткой получилось? С женой капитана. Или ты не в курсе?

— Мария Изопова находилась в момент взрыва в радиорубке и была тяжело ранена. К сожалению, ее спасти не смогли.

— А деда твоего как звали?

— Василием.

— Хорошо, Саша, ты нам здорово помог, — Дмитрий Николаевич встал. — Ты иди, а мы еще тут подумаем.

Выпроводив Рябинина и закрыв плотно дверь, он спросил:

— Ну, что скажешь, Толик?

— Я в шоке. Бывает же еще такая молодежь. Что я скажу? Молодец, скажу!

— Ты все о Рябинине, а я спрашиваю о тебе. Запал не пропал еще? Или, может, другой способ поищем?

— Обижаешь, командир! Теперь даже сильней захотелось. Смотри, сколько узнали. Теперь и тебе спокойней будет. Как ты там говоришь? Отполировали красивую версию?

— Что-то мне твое щенячье настроение не нравится. Ты представляешь, скольких ты еще не знаешь мелочей, которые известны любому мальчишке этого времени?

— Да брось, командир. Я теперь им про этот «хейнкель» как заверну, так кто там сомневаться будет? Да и в чем сомневаться? В том, что я русский моряк?

— Не знаю, — Дмитрий Николаевич недовольно уставился на Долгова. — Может, тебе вообще молчать? Давай, ты будешь немым?

— Ну начинается! А давай, командир, я еще буду косым, хромым и недоразвитым? Ну чего ты боишься? Не к немцам же собираюсь! К своим!

Дмитрий Николаевич тяжело вздохнул и согнулся, будто ему на спину взвалили гору.

— Ну смотри, Толик. Если еще и ты мне выкинешь номер, никогда тебе не прощу. Хватит мне плодить вакансии на лодке.

— Не боись, командир! Не подведу!

Полярный день играл лучами солнца в грациозно проплывающих мимо изумрудно-зеленых айсбергах. Определить, день сейчас или ночь, можно было только по тому, в какой стороне светит солнце. Дмитрий Николаевич задрал голову и посмотрел на совершенно не слепящий солнечный диск. Где он? По курсу? Значит, сейчас глубокая полночь. Рядом проплыла льдина с греющимися тюленями. Увидев лодку, они недовольно сползли в воду и облаяли выглядывающих из рубки людей. Море было спокойное и тихое. Хлопья тумана появлялись из ниоткуда и, окутав подводную лодку, следовали за ней, как неотлучные стражники, как бы пытаясь укрыть своего хозяина от посторонних глаз пуховым одеялом, белыми хлопьями. «Дмитрий Новгородский» скользил беззвучно, как призрак, то появляясь из тумана черными округлыми обводами, то исчезая в возникшем на пути влажном облаке. В этом районе они крутились уже сутки. Скоро здесь должен будет проследовать конвой, притягивающий как магнит стаи подводных лодок и самолетов. Но пока было тихо и безмолвно. По времени, так пройдет еще пара часов, а затем где-то здесь разгорятся первые боевые стычки с первыми боевыми потерями. Застывшее море вспорют белые следы торпед, а затаившее дыхание небо расколют дымные следы трассеров и разрывы зенитных снарядов. А пока тишина… «Дмитрий Новгородский» захрипев балластными цистернами, исчез под водой и затаился, ожидая начала представления.

Командир спустился на нижнюю палубу и теперь сидел вместе с Максимом в отсеке гидроакустического поста и смотрел на экран надводной обстановки. Точного времени прохода конвоя над их головой не знал никто, и они постарались прибыть в район к началу суток. Было известно место, где был торпедирован американский пароход, и то, что это произошло утром четвертого июля. И все.

Хронометр показал два часа, затем отмерил еще час, но экран по-прежнему был пуст. Дмитрий Николаевич начинал волноваться. Вызвав штурмана, он принялся его допрашивать:

— А ты уверен, что сегодня четвертое июля? А не пятое или третье?

— Уверен, командир. Мы же еще на острове метеорологов календарь захватили и дату уточнили.

— А время? Время на хронометре сейчас чье? Тоже по немцам выставил?

— Да не переживай, командир. Сутки только начались, еще время есть. Я за другое волнуюсь. Откуда эти координаты взялись?

— В книге указаны.

— А тот писатель, он что, здесь с секстантом сидел и место снимал?

— Ссылку дают на вахтенный журнал другого парохода.

— Да? — с сомнением произнес штурман. — Ну тогда будем ждать.

Стрелка подползла к четырем часам, но экран по-прежнему был пуст. Глядя на то, как терзается командир, Максим неуверенно предложил:

— Кому-то и десять часов — утро.

— В книге сказано — американец был торпедирован ранним утром! — возразил Дмитрий Николаевич.

— Ну я тогда не знаю… — начал полемику Максим и тут же осекся: — Есть!

На обрезе экрана появилось бледное пятно. Оно то исчезало, то, при проходе следующей линии развертки, появлялось слабой блямбой, размером со спичечную головку.

— Не айсберг ли? — навис над экраном командир.

— Айсберги не шумят, — возразил Максим. — А вот какой это кораблик — сейчас посмотрим.

Он повернулся к другому экрану и попытался выделить частоту цели. Поднявшийся горбик плавал в среднем диапазоне. Так мог шуметь и быстро идущий сухогруз, и неспешно вращающий винтами боевой корабль. Но Максим интуитивно склонялся к первому варианту и, немного поглядев на ползущую отметку, в конце концов уверенно заявил:

— Транспорт. Идет в нашу сторону. Сейчас еще немного понаблюдаем, и вычислю точный курс. Это тот, кого мы ждали, товарищ командир?

— Не знаю. В конвой, не считая охранения, входило тридцать четыре судна. Где же остальные?

— Вот и остальные… — ткнул в экран пальцем штурман.

На срезе показались еще две блеклые точки. Когда ждешь и очень хочешь, то, как правило, и помехи превращаются в цели. Но сейчас это были не помехи. И появившийся рядом Максим опытным взглядом определил:

— Тоже транспорта. Идут одной скоростью и одним курсом. Это одна группа, товарищ командир. Это конвой.

Дмитрий Николаевич облегченно вздохнул:

— Вот и хорошо. Вот и прекрасно. Все-таки мы не ошиблись. Я буду в центральном посту, ты, Максим, мне все туда докладывай. Пора старпома готовить.

А отметки от целей все появлялись и появлялись. Теперь ими был забит весь экран наблюдения. Всплыть под перископ не позволяла элементарная осторожность. Дабы не попасть под шальную торпеду или не быть обнаруженным авиацией, «Дмитрий Новгородский» завис на глубине сто метров и наблюдал за разворачивающимся представлением. Да не много-то и увидишь в перископ в такой туман. Ну а если не смотреть, то послушать было что. Для Максима рождающиеся и затухающие звуки говорили гораздо больше, чем панорама с птичьего полета, будь она ему сейчас показана. Вот надрывно визжат винты эсминца. Отбежав в сторону от основной группы, он, очевидно, пытается отогнать подводную лодку, чей перископ заметили матросы с транспорта. А вот и сама лодка. До этого притихшая и незаметная, она теперь себя выдала, низко заурчав винтами и пытаясь скрыться на глубине. В подтверждение догадок Максима прогремела серия из четырех взрывов. Стандартный бомбовый залп охотника за подлодками. Но шумы лодки не исчезли. Ей повезло. Подмывало запустить вокруг себя хотя бы один активный импульс. Тогда бы вся обстановка предстала как на картине живописца. Но наверняка этот импульс тут же заметят на эсминцах, и на голову полетят бомбы. Да и не профессионально это. Не достойно это уважающего себя командира БЧ-7. А потому — слушать, слушать, и только слушать! Из ниоткуда вдруг родились высокие всплески торпед. И это понятно. Появились самолеты, и теперь сломя голову они несутся на высоте не более двадцати метров и сбрасывают свои режущие слух сигары. До ушей докатился удар далекого взрыва. А вот и сам он на экране. Вспыхнул белым пятном и тут же погас. Но вместе с ним начала исчезать и отметка от корабля. Судно перестало шуметь и теперь, умолкнув остановившимися двигателями и винтами, исчезало с экрана. Максим обозначил его красным электронным символом и вызвал центральный пост.

— Товарищ командир, взгляните. Только что здесь был корабль и потух. Предполагаю, что это и есть наша цель.

— Понял тебя. Сейчас посмотрим. Давай на перископную, — услышал команду рулевым Максим.

Лодка вздрогнула и медленно потянулась к свету.

Первое, что Дмитрий Николаевич увидел в перископе, — это обвисший американский флаг. За борт упали два вельбота и сорванные шлюпки. Экипаж, не тратя время на сползание по переброшенному трапу, прыгал через борт в раскачивающиеся внизу суденышки. Не надо было иметь много ума, чтобы догадаться, что на корабле сейчас царит паника. Кто-то пытался сбросить в шлюпку чемодан со своим барахлом, но промахнулся, и теперь чемодан плавал рядом, как гигантская квадратная черепаха. Кто-то, обезумев, спрыгнул в ледяную воду и, вместо того, чтобы плыть к лодкам, отчаянно молотил руками и отплывал в другую сторону. Вскоре палуба парохода опустела, на спасательных вельботах застрекотали моторы, и они, собрав барахтавшихся в воде моряков, поплыли в сторону маячившего невдалеке судна.

Командир посмотрел на карту, затем на хронометр. Ну что же! Вроде бы все совпадало. Координаты те же. Время четыре пятьдесят — вполне раннее утро. Судно американское. Все как по писаному. Он оглянулся на улыбающегося рядом старпома и, натянуто улыбнувшись в ответ, произнес:

— Ну что, Толик. Теперь твой выход.

— Да не переживай ты так, командир! А то ты со мной уже как бы прощаешься. Все будет хорошо. Вы только там с этим «Тирпицем» без меня не оплошайте! А я уж здесь сам разберусь — как, где и кого спасать.

Обтекаемая рубка показалась из воды. Старпом и командир выскочили на палубу.

— Быстрее! Быстрее! — Дмитрий Николаевич подгонял готовящих надувную лодку матросов. — Пока туман нам на руку, давайте живее! А то сейчас нас кто-нибудь заметит, вот тогда тебе, старпом, точно будет о чем рассказать, когда начнут расспрашивать.

Но Долгов вдруг остановил матросов.

— Смотри, командир! — он указал на дрейфующую к ним пустую шлюпку с американского парохода. — Это получше будет. Правдоподобнее.

— Да, — согласился командир. — Так будет убедительней.

Тихим ходом субмарина подошла к шлюпке и зацепила крюком на канате деревянный борт. Переодетый в гражданскую одежду старший помощник прыгнул и сбросил крюк. К своему удивлению, он обнаружил на дне шлюпки весло. Оттолкнувшись от борта лодки, он взмахнул рукой и выкрикнул:

— Командир, слышишь? Это самолеты! Уходите быстрее, дальше я сам!

Дмитрий Николаевич прислушался. Приглушенный туманом, где-то совсем рядом доносился низкий гул. Так могли гудеть только двигатели самолетов. Да и не только в самолетах была опасность. Скоро здесь пройдут другие корабли конвоя. А это уже куда опасней. Немцы вопросов задавать не станут. Они только торпеду могут сбросить. Но засветиться перед кораблями и поставить всю операцию со старпомом во главе под угрозу провала — это было бы куда хуже, чем быть обнаруженными самолетом.

— Удачи тебе! И не забывай, о чем мы говорили! — крикнул командир и поторопился скрыться в рубке.

Не прошло и минуты, как о находившейся здесь лодке напоминали лишь слабые следы водоворотов. Старпом некоторое время еще видел наблюдавший за ним глаз перископа, но вскоре исчез и он. Долгов прислушался к доносящейся канонаде. Затем совсем рядом заревел пароходный гудок, и послышалась усиленная мегафоном команда. Но команда была не на русском языке, а кажется, на английском. Долгов попробовал на вес тяжелое весло и поплыл в другую сторону. Он вспомнил инструктаж штурмана: солнце должно светить в правую щеку, тогда прямо на его курсе должен появиться советский танкер «Азербайджан». Рядом из воды показалась черная голова тюленя. Распушив белые блестящие усы, он открыл пасть и гавкнул так мощно и басовито, что ему мог бы позавидовать любой сторожевой пес.

— Да ладно тебе, — подмигнул тюленю Долгов. — Я не по твою душу. И угостить тебя мне нечем. Сейчас в пору подумать, как бы самому в гости напроситься. А то пройдут все мимо, и будем мы с тобой вдвоем здесь куковать.

Старпом одернул короткие, неизвестно где добытые для него командиром штаны и поправил заткнутую за пояс и прикрытую сверху тельняшкой рацию. Ее нужно было беречь от воды, и потому черный пластмассовый прямоугольник упаковали в целлофановый пакет. С командиром они договорились так: рацией он воспользуется только тогда, когда лодка, расправившись с «Тирпицем», вернется за ним. До этого доставать ее нельзя, чтобы не вызвать подозрение и лишние вопросы. По расчетам штурмана, вернуться лодка должна вечером пятого июля. А до этого Долгов должен усердно играть роль случайно оказавшегося на американском пароходе и добирающегося домой советского моряка. Затем, после установления связи, он должен незаметно исчезнуть с танкера и оказаться на борту лодки. Кажется, легко и просто. Но старпом до сих пор не мог придумать, как можно исчезнуть с корабля так, чтобы никто этого не заметил. Если только выпасть за борт? Но потом он решил, что прежде чем думать о том, как исчезнуть с танкера, сначала нужно на него попасть. На том и успокоился.

Туман начал рассеиваться, и прямо перед собой Долгов увидел несущийся на него эсминец. На корабле его тоже заметили и изменили курс, направив низкий и острый нос на шлюпку. На вздернутой вверх мачте развевался английский флаг.

«Этого мне еще не хватало, — подумал старпом. — Такой вариант мы даже не обсуждали».

Сбавив ход, эсминец повернул чуть в сторону, приноравливаясь подойти к шлюпке бортом. Повиснув на леерах, на Долгова глазели матросы в белых бескозырках. И тут из-за серого корпуса эсминца появилось судно с ржавыми и низкими бортами и единственной закопченной трубой. Увидев остановившийся перед собой эсминец, оно, отчаянно загудев, принялось маневрировать и уворачиваться от столкновения, развернувшись к англичанам боком. У Долгова радостно подпрыгнуло сердце. На провисшем почти до палубы тросе трепыхалось красное знамя с серпом и молотом. Это было творение советского судостроения — его величество, а вернее — его товарищество танкер «Азербайджан»!

Старпом встал в шлюпке в полный рост и, стараясь не потерять танкер из виду, во всю мощь легких заорал:

— Эй! На «Азербайджане»! Не проходите мимо! Меня заберите!

Но заметив, что его не видят из-за эсминца, он принялся показывать появившемуся с мегафоном на палубе английскому командиру.

— Проезжай! Проезжай! Все олрайт! Все окей! Пошел вон! Я к своим!

На глазах изумленных англичан Долгов изо всех сил бросился грести прочь от эсминца. Черно-серый корпус проплыл мимо, и перед ним появился танкер.

— Эй, товарищи! Эй!.. — он сорвал с себя куртку и принялся ею размахивать над головой. — Эй! Возьмите меня! Я здесь! Да посмотрите же, наконец, сюда!

И его заметили. Танкер, выпустив белое облако пара, загудел и начал останавливаться. Старпом греб веслом так, что вокруг шлюпки крутились буруны. Стараясь быстрее удалиться от эсминца, он не жалел рук. Английские матросы перебежали на другой борт и удивленно наблюдали за странным американцем, упорно рвущимся на советский танкер. Даже когда шлюпка гулко ударилась в ржавый борт, эсминец продолжал стоять, отслеживая действия старпома.

Долгову бросили конец и помогли перебраться через борт сразу несколько рук. Старпом ловко подтянулся и оказался на палубе.

— Здорово, земляки!

— О! Так это наш?

Команда окружила его плотным кольцом.

— Ты откуда взялся?

Заросшие щетиной лица настороженно разглядывали его черную куртку подводника с сорванными погонами. Что-нибудь попроще и потеплее они с командиром не нашли и решили, что сойдет и так. В экипажах конвоев ходила разношерстная толпа, и к одежде особых вопросов не должно было возникнуть. Матросы танкера в основном были в тельняшках и накинутых поверх промасленных и затертых до черноты телогрейках. Экипаж был невелик. Долгов насчитал человек пятнадцать, не больше. Круг разорвался, и перед ним появился, как и остальные, небритый, лет сорока, с красными от недосыпания глазами мужчина в черной морской фуражке торгового флота. Вместо тельняшки под телогрейкой у него был шерстяной вязаный свитер с высоким, до ушей, воротом. По тому, как уважительно расступился экипаж, Долгов догадался, что перед ним капитан.

— Здравствуйте, — капитан протянул черную от грубой работы руку и представился: — Изопов Владимир Никанорович.

Старпом вытер ладонь о штаны и постарался изобразить крепкое морское рукопожатие.

— Анатолий Долгов.

— А по батюшке?

— Михайлович.

— Анатолий Михайлович, так откуда вы здесь взялись?

Голос у капитана был хриплый и простуженный, как у тюленя, с которым успел познакомиться старпом.

— Да вот, хотел с американцами добраться домой, и не получилось, — начал излагать тщательно заученную легенду Долгов. — Им в моторное отделение торпеда попала, вот теперь пришлось к вам проситься.

— А почему с ними не остался? Американцев подобрал и спасатель, и танкер «Элдерсдейл».

— Нет, с меня хватит. Уж лучше со своими, — постарался как можно естественней рассмеяться старпом. — Американцы все норовили развернуться назад в Исландию. А вы-то уж в любом случае будете домой прорываться.

— Будем, будем. Но надо тебе было к англичанам на эсминец соглашаться. С комфортом бы доехал, да и шансов выжить побольше наших. Сам знаешь, в танкер всегда в первую очередь влепить стараются. Но что-то я не припомню, чтобы на «Ньюпорте» русские были. Американец-то рядом с нами стоял.

— А я, если не русский, то кто по-вашему — негр?!

Изопов рассмеялся.

— Нет, не похож. Ты потом Федорову покажись. Мне-то что? Мне лишние руки не помешают. А вот что он скажет?

— Это еще кто такой?

Долгов удивленно огляделся вокруг. При упоминании о Федорове матросы сконфуженно опустили глаза.

— Особист наш. Скоро проспится, сам увидишь.

— Особист? А этот что здесь делает?

— А как же? Судно за границу ходило. Без них такие рейсы не бывают. Ты что, первый раз об этом слышишь?

— Нет, конечно! — поспешил согласиться Долгов. — Знаю, знаю. Куда ж без них? Я к тому, что у американцев их не было.

— Ну ясное дело! Им-то зачем? — подал голос стоявший рядом с капитаном матрос. — Американцы своим доверяют, не то что наши. Мы без ока партии никуда!

— Ты язык-то попридержи, — одернул его капитан. — Ну что? — обратился он к Долгову. — Располагайся, Анатолий Михайлович. Ребята тебе койку покажут. Авось как-то и домой доберемся. Ты по какой части можешь нам быть полезный?

— Да я, Владимир Никанорович, хоть матросом. На вахте могу стоять. Если что не сложное, так и механикам пригожусь. Вы насчет меня не сомневайтесь.

— Вот и ладно.

Капитан уже хотел уйти, но обернулся и еще раз напомнил:

— А к Федорову обязательно подойди. Не жди, когда он сам тебя найдет. И будешь обращаться, не говори просто — «товарищ старший лейтенант», а обязательно — «товарищ старший лейтенант госбезопасности». Очень он не любит, когда его с армейскими равняют.

Долгов понял — его приняли. Лица матросов разгладились и заулыбались. Раз капитан признал, то можно и остальным протянуть руку незнакомцу. К Долгову подходили и участливо хлопали по спине.

— Досталось тебе у американцев. А это ты у них приоделся? — самые любопытные пробовали на ощупь его куртку. — А страшно, когда торпеда под бортом рванет?

Старпом едва успевал отвечать, пожимая всем руки. Насчет торпеды чуть не сорвался ответ — сами скоро узнаете. Но он прикусил язык и ответил:

— Нет, не страшно. Главное — не паниковать. Если такое случится, нужно сразу заделать пробоину и плыть дальше.

— А чего ж американцы не заделали?

— Потому что кишка тонка. Куда им с нами равняться? С советскими моряками!

Матросы заулыбались. Такой ответ им понравился.

Вдруг Долгов будто споткнулся. В стороне скромно стоял и не сводил с него любопытных глаз молодой, почти школьник, матрос с оттопыренными ушами и лицом, обсыпанным веснушками, как подсолнух семечками. Эти наивные глаза показались ему такими знакомыми, что старпом не сдержался и, ткнув пальцем, уверенно сказал:

— Рябинин! — затем, улыбнувшись растерянному матросу, добавил: — Василий!

Болтовня, вызванная знакомством с Долговым, вмиг стихла, и все посмотрели на Рябинина так, будто сами впервые его увидели.

— А вы откуда меня знаете? — спросил, растерявшись, Рябинин.

Теперь все повернулись, ожидая ответа, к старпому. Долгов мысленно обругал себя за несдержанность, но делать нечего, нужно было чего-то придумывать.

— Да ребята с другого нашего судна так точно описали тебя, что я сразу узнал.

— А! Это, наверное, с «Донбасса»? — помог ему Рябинин. — Они с нами в конвое идут.

— Да, да, с «Донбасса»!

Матросы расхохотались и начали потихоньку расходиться.

— Ну, Рябинин! Твою конопатую физиономию везде знают. Идемте, товарищ, покажем вам танкер. Мы скоро завтрак организуем, так вы не стесняйтесь, подходите.

Красная, выкрашенная суриком палуба танкера местами была в свежих, поблескивающих металлом вмятинах и глубоких царапинах.

— Это по нам «хейнкель» из пулемета стрелял, — подсказал не отходивший теперь от старпома Рябинин. — Наверное, поджечь старался. Немцы думают — раз танкер, так обязательно бензин везет. Откуда ему знать, что у нас в танках льняное масло. Анатолий Михайлович, а вы откуда меня знаете?

Долгов удивленно посмотрел в по-детски наивные глаза Рябинина.

— Ну, так это, Василий, ребята с «Донбасса» сказали.

— У меня нет знакомых на «Донбассе».

Старпом еще раз обругал свой болтливый язык и, натянуто засмеявшись, ответил:

— Да понимаешь, Василий, знаю я одного Рябинина, который как две капли на тебя похож.

— Правда? Так, может, это мой родственник? Кто он? Я его знаю?

— Что родственник — это уж точно. А вот знать ты его не можешь. Но попозже обязательно узнаешь.

— Вы нас познакомите, когда мы в Архангельск придем?

— Нет, не так скоро. Василий, а что ты мне все выкаешь? Зови меня просто Толиком.

— Неудобно. Вы старше меня.

Старпом подумал — знал бы ты, какую глупость сейчас сморозил, но вслух спросил:

— Ты с какого года?

— С двадцать второго.

— Ну, я на чуть-чуть тебя старше. Так что не выдумывай и зови меня по имени.

Долгов протянул руку и пожал узкую ладонь Рябинина.

— Будем считать, что теперь получше познакомились. А ты, Вася, давно дома не был?

— Вы имеете в виду — в Одессе?

— А причем здесь Одесса?

— Так ведь я из Одессы. У нас весь экипаж черноморцы. А вы почему так удивились?

Старпом озадаченно наморщил лоб. Значит, Рябинины позже в Питер перебрались? Или тут какая-то ошибка?

— Я, Вася, думал, что ты из Питера. Извини — из Ленинграда. У тебя там родственников нет?

— Нет, в Ленинграде нет. Да я там и не был никогда. А почему вы спрашиваете?

— Во-первых, прекрати мне выкать, а во-вторых, ответь мне на такой вопрос: признайся по-честному, у тебя подруга есть? Ну так, чтобы было все по-настоящему? Ну, ты понимаешь?

Рябинин смутился, но потом, зачем-то оглянувшись, шепотом ответил:

— Почему подруга? Жена у меня в Одессе осталась. А что, думаете рано мне еще? Только никому не говорите. В экипаже об этом никто не знает. Даже капитан. Мы перед самой войной поженились, а потом я в плаванье ушел. И вот уже год как дома не был. Одесса сейчас под немцем. Как там мои? Я жену со своей матерью оставил.

Ну, теперь вроде бы все встало на свои места. Долгов улыбнулся многозначительно и загадочно произнес:

— У нее все хорошо. Это я тебе точно говорю. Я тебе даже больше скажу. Есть у меня такая уверенность, что у тебя родился сын. А для того, Вася, чтобы ты смог его увидеть, ты должен меня во всем слушаться, особенно сегодня вечером. А еще лучше — всегда будь рядом. Ну чего рот раскрыл? Считай меня своим ангелом-хранителем, оберегающим тебя от опасностей и приносящим добрые вести. И еще: если ты мне хоть раз выкнешь, я всем расскажу о твоей подпольной свадьбе.

Рябинин стоял, будто оглушенный бревном. Сглотнув и кое-как справившись с чувствами, он еле слышно вымолвил:

— Ангелов не бывает… Я понял — вы тоже из НКВД? Я никому не скажу. У нас что, в экипаже есть шпион? Вас прислали в помощь Федорову?

Теперь раскрыл рот Долгов.

— Ну ты даешь! — удивленно выдохнул он. — Я и слов таких не знаю. Ты ерунды не говори, а лучше покажи мне корабль.

Они прошли в нос танкера. Здесь Долгов увидел зенитную пушку с задранным вверх стволом, обложенную мешками с песком. Он с интересом потрогал затвор, погладил ручки наведения. У ног в деревянном ящике лежали снаряды с красными ободками. Он попинал их носком ботинка и спросил:

— Ну и как? Помогает? Кого-нибудь сбили?

— Нет! — засмеявшись, махнул рукой Рябинин. — У нас зенитчицы — девчонки. Стреляют не очень. Возле Исландии какой-то самолет обстреляли, оказалась американская «каталина». Так им капитан после этого запретил стрелять, пока другие в конвое не начнут.

— Я не видел девушек среди экипажа.

— Так это же не все. У нас экипаж сорок человек. Владимир Никанорович остальным разрешил отдыхать после утреннего налета.

Долгов заметил, как двое искоса поглядывающих на него матросов развернули пожарный шланг и принялись поливать палубу, смывая за борт мусор.

— Вася, а где у вас радиорубка?

— Да вон она, — Рябинин указал на трехэтажную надстройку в корме. — Вон, у борта. Дверь открыта.

Долгов присмотрелся и увидел маячивший в дверях женский силуэт. Иллюминаторы рубки выходили у самой воды, на одном уровне с палубой.

«Так, теперь ясно — торпеда ударит в правый борт и ближе к корме, — размышлял он, прикидывая, как это вскоре произойдет. — Хотя не факт, что радистка была в радиорубке. А с другой стороны — идет бой, судно отбивается от авианалета. Тревога. Все по боевым постам. А где радистке быть? Конечно, в радиорубке. Теперь подумаем, как умудрился подставиться Рябинин».

— Вася, а ты кем на судне?

— Я на должности трюмного, а так — куда капитан пошлет. Я все могу.

«Куда же он тебя послал, что ты попал под торпеду?» — задумался старпом.

— Вася, а ты можешь сегодня от меня не отходить? — Долгов хлопнул по-дружески Рябинина по плечу и рассмеялся. — Я совсем не знаю ваше судно, так побудь у меня нынче экскурсоводом.

— Это уж как капитан скажет. Танкером не вы, Анатолий Михайлович, командуете. Им командует Владимир Никанорович. А он слушается только Федорова.

— Опять этот Федоров! И сколько раз тебе говорить: прекрати мне выкать! Расскажи мне об особисте.

Рябинин оглянулся вокруг и, сделав над собой усилие, спросил:

— А ты правда не из НКВД?

— Правда. Так кто он такой?

— Никто толком не знает. Он у нас уже год, а кроме его звания и фамилии никто ничего не ведает. Все стараются держаться от него подальше, ну, а уж если приспичит обратиться, то только — «товарищ старший лейтенант госбезопасности». Даже капитан к нему так обращается. А больше я ничего не знаю.

Долгов почувствовал, что с этим Федоровым ему еще придется выдержать нелегкий разговор, а потому нужно приготовиться.

— Ну, а что он за человек, Вася, ты расскажи, не бойся. Я здесь не для того, чтобы на кого-то стучать. Я уже понял, что его все боятся. Но ты же слышал, что мне капитан сказал? Чтобы я подошел к особисту. Так вот я и хочу узнать, как с ним себя вести?

— Дерьмо, одним словом! — выпалил Рябинин, не сдержавшись, и тут же схватился за рот. — Простите, Анатолий Михайлович! Вырвалось! Вы только ему не говорите!

— Дерьмо, говоришь? Да ты не бойся, этот разговор останется между нами. А почему он дерьмо? Может, у него служба такая?

Рябинин покраснел, затем, решив, что он и так ляпнул лишнее, часто закивал:

— Да, да, вы правы. Служба у него такая.

— Ну вот. Мы ведь договаривались — все по-честному. Чего ты испугался? — Долгов взглянул на появившихся на палубе матросов, затем на смотрящего на них из открытого иллюминатора ходового поста капитана и сказал: — А ну идем, еще на зенитку посмотрим.

Туман уже рассеялся, и теперь были видны почти все корабли конвоя. Четыре колонны судов растянулись на предельную видимость, и от первых, головных, можно было увидеть лишь столбы дыма. Танкер «Азербайджан» шел в последнем, замыкающем ряду. Позади, на расстоянии нескольких километров, шли эсминцы эскорта, да еще слева Долгов рассмотрел серый горбатый силуэт крейсера. Он отвел Рябинина в нос танкера и, вытащив из ящика снаряд, сделал вид, что интересуется исключительно зениткой.

— А теперь, Василий, давай! Расскажи мне об этом Федорове. Расскажи все, что знаешь, и ничего не бойся. Я не враг твой, а друг. Так что будь и ты мне другом. А то вы все пугаете меня особистом, а чего мне бояться — я и не знаю.

Рябинин оглянулся на рубку, и, подыгрывая старпому, положил руку на ствол зенитки.

— Вы правы, Анатолий Михайлович, у нас его и боятся, и ненавидят. Но все молчат. А как иначе? Он ведь власть. Он как только у нас появился, так сразу себя так поставил, что лучше не подходи. Первым делом капитана из его каюты выселил. Сказал, что у него секретные документы и кубрик ему не подходит. Владимиру Никаноровичу с женой выгородку в кормовом отсеке сделали. А разве так можно?

— Нельзя! — вполне искренне согласился Долгов.

Рябинин осмелел и возмущенно шепнул старпому в ухо:

— Нам ведь его из самой Москвы прислали!

— Да ты что? — изобразил изумление Долгов. — А почему из Москвы? Своих не нашлось?

— Не знаю. Сколько помню, с нами всегда наши одесситы ходили. Люди как люди. Некоторые даже вместе работу по судну с нами делали, вахты несли. А к этому на хромой козе не подъедешь! Закроется в каюте, если не пьяный, и вызывает по одному. Глазки сощурит и спрашивает: мы месяц в Рейкьявике стояли, а чем ты занимался? Какой разведке продался? И хоть рассказывай ему, что ты с трапа на землю за месяц ни разу не сходил, все без толку. Что-то в тетрадочку себе пишет, а потом шифровки в Москву отправляет. Представляешь, о нас в саму Москву докладывает!

Разговорившись, Рябинин оживился и теперь не мог остановиться:

— Он где-то в Исландии на ящик виски разжился. Так теперь, как напьется, выбегает на палубу и с наградного тэтэшника начинает по чайкам или тюленям палить. Тут уж и вовсе ему лучше на глаза не показываться. Главное — это переждать, а потом он спать валится, и тут уж ничем его не поднять. Сегодня утром какая пальба была, а ему хоть бы что! Даже не проснулся. Наш капитан будто бы слышал, что его отец к самому Берия без стука входит. Может, врут, а может, и правда. Он как только к нам на борт в Одессе ступил, так такую бумагу предъявил, что мама не горюй! Там такие подписи были! Скорей бы уж домой в Советский Союз добраться, может, тогда он исчезнет. Видно, что мучается с нами. Он качку не переносит. Когда штормит, так наши хоть позлорадствовать могут. Он как тряпка половая, с койки встать не может. Мы из Одессы вышли еще в мае прошлого года. Должны были где-то в Африке нефть брать. И уже в море узнали, что война началась. Дорогу домой нам сразу закрыли. Вот и ходим уже год, куда пошлют. Три месяца в Англии простояли, до этого в Америку ходили, мазут возили. Как в Архангельск придем, я сразу газет наберу, может, что про Одессу прочитаю. Все думаю — как там мои?

— Я тебе уже сказал: у них все хорошо. Жена тебе сына растит.

— Анатолий Михайлович, откуда ты это можешь знать?

— Сказал же — знаю. Может, я провидец. Потом сам узнаешь и меня вспомнишь. Твоя задача — себя сберечь для сына.

Звонко пробили склянки.

— Что это? — поднял голову Долгов.

— Сигнал — команде пить чай! — Рябинин удивленно посмотрел на старпома. — А у вас на корабле разве так не было?

— Да было, было! Что ты меня все на словах ловишь? Забыл уже!

Не касаясь больше темы Федорова, они спустились под верхнюю палубу на камбуз. Здесь за длинными деревянными столами сидела большая часть команды. Кок раздавал алюминиевые кружки с горячим чаем. Матросы подходили, брали и отходили, усаживаясь на свободные места. Среди мужского многоголосья слышались и женские голоса. Долгов остановился на пороге, привыкая к тусклому освещению камбуза. Рябинин на правах хозяина громко произнес, чтобы услышали остальные.

— Проходите, Анатолий Михайлович.

— Да, присаживайтесь, товарищ, — поддакнул кто-то из-за стола. — Девчата отличные коржи испекли. Сейчас попробуете. Американцы, наверное, получше кормили?

Старпом присел на освободившееся место и обвел взглядом изучающие его лица.

— Спасибо. От коржей не откажусь. А что американцы? У них одни гамбургеры. Сплошной холестерин.

— Что у них?

Матросы удивленно переглянулись. Долгов еще раз чертыхнулся. Не сморозил ли он очередную глупость? Были в это время гамбургеры? Или еще не известно здесь никому слово «холестерин»?

— Да в общем, ерунда одна! Как наешься, так только живот растет, а здоровья нет.

— А!.. — по камбузу прокатился смех. — Ну от наших коржей живот не вырастет. Мы их на маргарине делаем.

Долгова упорно сверлила мысль об особисте, и он, не сдержавшись, будто нехотя спросил:

— А что Федорова не позовете? Тоже, наверное, от коржей не отказался бы?

Гул голосов мгновенно стих. Матросы переглянулись, и уже знакомый старпому по замечанию об оке партии немолодой моряк заметил:

— Да куда уж московскому орлу за один стол с этакими поросятами, как мы. Он в каюте чай пьет.

— Боится, что отравите? — пошутил Долгов.

Команда промолчала, все уставились в собственные кружки.

— Анатолий Михайлович, — прошептал ему на ухо Рябинин, — вы поосторожней. А то ведь дойдет до Федорова, неприятностей не оберетесь.

— Ничего, Вася, я как-нибудь за себя постою. Мне уже так интересно стало, что это за зверь ваш особист, что не терпится посмотреть. Пойду, наверное, сейчас его разбужу.

— Что вы, что вы! — испугался Рябинин. — Пусть спит. Давайте я вас лучше по нашему судну еще повожу. Вы еще в машинном отделении не были.

Старпом допил чай, поблагодарил кока и, поднявшись из-за стола, громко сказал:

— Пойду, посмотрю на вашего страшного особиста! А то уже столько наслушался, а еще ни разу не видел!

На выходе из камбуза он на секунду задержался и успел услышать, как кто-то за спиной прошептал:

— Побыл у американцев, и смотри, что с человеком стало — совсем страх потерял.

Долгов улыбнулся и вышел на верхнюю палубу. Море по-прежнему было тихим и гладким. Кое-где проплывали редкие льдины и мусор с впереди идущих транспортов.

«Эх, не знаете вы еще, что есть такая наука — экология! — подумал старпом. — В двухтысячном вам бы уже штраф под нос воткнули».

Солнце теперь переместилось в корму и тускло светило, склонившись к горизонту. Долгов внимательно посмотрел на небо. Рано еще. Налет должен быть вечером. Он оглянулся назад, чтобы узнать у Рябинина, который час, и столкнулся взглядом с пристально его изучающим, совсем еще молодым и румяным особистом. Федоров стоял в дверях капитанской каюты и, выкатив глаза, не мигая, смотрел на Долгова.

«Ну вот и увиделись, — подумал старпом. — А то все особист да особист. А ты значит, вот какой, северный олень! И не страшный совсем. Сказал бы, что совсем еще даже желторотый».

На вид Федорову было лет двадцать пять, не больше. Розовые щеки с еще не сбритым пушком придавали лицу выражение детской наивности. Хотелось подойти и, потрепав за пухлую щечку, сказать: ути-пути! Какие мы пухленькие! Конфеток надо меньше кушать!

Старпом так бы и сделал, если бы не все то, что он успел услышать об особисте. Питался Федоров действительно хорошо. Такого коржами на маргарине не заманишь. Двойной подбородок красноречиво расплылся по воротнику с малиновыми петлицами, на которых поблескивали по два кубика. В синей фуражке с малиновым околышком и серых галифе особист был похож на подростка-переростка, заигравшегося в войнушку. Хотя и ростом он был со старпома, и комплекцией не меньше, и на портупее висела деревянная кобура с пистолетом, но во всем его облике читалась такая несерьезность, что Долгов не выдержал и, подмигнув, сказал:

— Ну что, выспался? А то так и второе пришествие проспишь.

Федоров хлопнул ртом, затем раскрыл его так, что Долгов смог рассмотреть розовое горло, и неестественно тонким голосом визгливо закричал:

— Капита-а-ан! Капитан!

Изопов скатился с ходового мостика и выскочил на палубу.

— Почему на судне посторонние, а я не знаю?!

— Так ведь, товарищ старший лейтенант госбезопасности, вы отдыхали и я не хотел вас беспокоить.

Долгову так стало обидно за капитана, этого труженика со стертыми до крови ладонями, пресмыкающегося перед упивающимся властью молокососом, что он не выдержал и, похлопав капитана по плечу, проникновенно сказал:

— Владимир Никанорович, вы возвращайтесь на ходовой пост, вам там нужно быть, а мы с юношей без вас побеседуем.

От таких слов сначала у капитана, а затем и у особиста отвисли челюсти. Но старпом уже остановиться не мог. Ну что поделать?! Вроде бы и понимал, что должен принимать правила игры такими, какие они есть. И что лучше бы ему не высовываться, а сделать свое дело и исчезнуть. Но поднялась в душе буря возмущения против разнузданного хамства. Не смог промолчать, видя униженную зрелость. Увы! Не то воспитание. Не то время. Страх, передавшийся с молоком матери при одном лишь упоминании об НКВД, Долгову был неведом. А чувство собственного достоинства, напротив, било через край.

Старпом легонько подтолкнул капитана к двери.

— Ваше место за штурвалом, Владимир Никанорович.

И Изопов, будто под гипнозом, послушно повернулся и исчез, закрыв за собой металлическую дверь.

— Ну так что? Ты хотел со мной познакомиться?

Теперь Долгов взял под локоть особиста и подтолкнул к капитанской каюте.

— Пошли. Будем знакомиться.

Все еще находясь в состоянии ступора, Федоров пропустил вперед себя старпома и осторожно вошел следом. Но в каюте он немного пришел в себя, здесь, как говорится, все было свое и родное, и, настороженно глядя на усевшегося на единственный стул Долгова, тоже присел на свое место за столом.

— Так что ты хотел узнать?

Старпом оглянулся, осматривая каюту. Возле иллюминатора незастеленная койка, под ней открытый деревянный ящик с бутылками. Так и есть, как говорил Рябинин, — броские американские этикетки. Тут же умывальник с рукомойником. На полу разбросаны портянки с хромовыми сапогами.

На лице Федорова отображалась напряженная работа мысли. Он понимал, что чего-то он не понимает. И это неведение его пугало. Но молчание затянулось и, решившись, он спросил:

— Ты кто?

— Для тебя Анатолий Михайлович. А еще, юноша, я привык, когда ко мне обращаются на вы.

Особист громко сглотнул, на всякий случай решил не рисковать и обратился, как требовали:

— А откуда вы взялись, Анатолий Михайлович?

— Оттуда… — многозначительно ответил старпом.

И получилось у него это так таинственно и сурово, что Федоров еще больше задумался. Так нагло с ним могли разговаривать только в его ведомстве. Прислали проверить его работу? Или кто-то настучал о его шашнях в исландском порту с американками? По щекам особиста пошли бордовые пятна. А может, он ошибается? Свои бы шифровку прислали, предупредили о проверке. Федоров облегченно вздохнул. Конечно бы предупредили. Там все как родные, пропасть не дадут. Но вдруг на его лице отобразился откровенный испуг. А если незнакомец из Главполитуправления?! Тогда — пропал! Там все идейные, все за чистоту рядов борются.

Федоров покосился на початую бутылку под столом и, как бельмо в глазу, сверкающий стеклом ящик под кроватью. Но решив, что паниковать еще рано, он, выдавив улыбку, попросил:

— А документик можно ваш посмотреть, Анатолий Михайлович?

— Перебьешься!

Точно из политуправления! Наши все любят корочками перед носом помахать. А этот смотри какой скрытный. Что же делать? Сначала нужно узнать, что ему известно.

— А я вас в Рейкьявике не видел. Вы к нам как добирались?

— Сложно добирался. Еще вопросы есть?

А может, не из комиссаров? Те сами любят вопросы задавать, а этот молчит. Или уже все знает?

Федоров побледнел.

Вчера сквозь пьяный туман он, кажется, видел в иллюминаторе эсминец. Вот на нем этот тип и прибыл по его душу! А вдруг ему известно, как он советские медали менял на виски с падкими на сувениры американцами?! Если знает, то мне конец!

Лицо особиста приняло землистый оттенок.

Или своя контора не даст пропасть? Может, попытаться попугать его своими связями?

— Вы, наверное, Анатолий Михайлович, тоже из Москвы?

— Э… — Долгов неопределенно и замысловато покрутил в воздухе пальцами.

— А я в Москве родился. Я в Москве многих знаю. А уж мой отец, так наверное точно всех знает. У нас знаете сколько знакомых в Кремле? У нас на даче до войны сам товарищ Деканозов был. А мой отец еще в ЧК начинал. Так что я потомственный чекист.

Вдруг Федоров подскочил и потянулся к кобуре.

— Как же я забыл вам сразу показать! Взгляните. Меня тоже Родина оценила!

Взяв ТТ за ствол, он протянул пистолет Долгову вперед рукояткой. На вороненой стали золотой гравировкой было начертано: «Тов. Федорову. Пламенному борцу с контрреволюционной гидрой. Меркулов В. Н. Первый заместитель наркома НКВД».

— Видали?! Сам товарищ Меркулов отметил!

Старпом посмотрел на надпись, затем на пухлые и белые пальцы особиста и встал.

— А от меня чего ты хочешь?

— Я? — Федоров растерянно заморгал глазами. — Так это… Я думал, это вы хотели о чем-то со мной поговорить?

— Ладно, пойду я. Мне с командой надо поработать.

Особист растерянно наморщил лоб.

Что он хотел сказать? Причем здесь команда?

И тут его осенило: хочет расспросить о нем матросов! О! Эти ему понарассказывают!

Федоров вскочил и заторопился распахнуть перед старпомом дверь.

— Да чего их слушать? Вы же знаете, какой народ злой! Сами не свои, дай только честного человека оговорить.

Долгов остановился, занеся ногу через комингс, и внимательно посмотрел на особиста.

Чего он несет? Кого оговорить?

О чем поговорили, он так и не понял. Но, чтобы не показать свое неведение, многозначительно произнес:

— Разберемся.

И от этого у Федорова екнуло сердце. Он плотно закрыл дверь в каюту и плеснул в стакан из початой бутылки. Глотнув и скривившись, полез в карман в поисках сушеного финика. Так закусывать виски его научили американцы. Затем, достав из сейфа шифровальную книгу, он начал составлять донесение в Москву.

Спрятавшись за бухтой с кабелем, Долгова поджидал Рябинин.

— Ну что, Анатолий Михайлович, пронесло? Ребята только и говорят, как вы его за капитана осадили. Правильно! Поделом ему! Ну, а что Федоров?

— А что Федоров? — Долгов безразлично пожал плечами. — И чего вы его так боитесь? Я таких придурков сотню умудряюсь держать в кулаке, и ничего.

Рябинин замер с раскрытым ртом, затем восхищенно произнес:

— Сотню? Сотню гэбэшников в кулаке! Вот это сила! Я ребятам расскажу, вот обрадуются.

— Да о чем рассказывать, Вася? Тоже мне подвиг. А чего ваш Федоров хотел, я так и не понял.

Долгов посмотрел на гладкий голубой ковер воды с бледно-зелеными холмами айсбергов на горизонте.

— Василий, сколько сейчас времени?

— Склянки пробили полдень. А что?

— Ничего. Смотрю, чтобы немцев не прозевали.

— Не прозеваем. Надо поглядывать на эсминец за кормой. У него локатор есть. Если поднимет полосатый желто-голубой флаг, значит, воздушная тревога. Ребята говорят, час назад разведчика в небе видели. Это, конечно, плохо.

— Да, это очень плохо. Немцы порядок любят и уважают распорядок дня. Сейчас экипажи пообедают, чтобы не лететь на голодный желудок, а к ужину уже будут над нами.

— Ой! Не накаркайте, Анатолий Михайлович! Утром, знаете, как страшно было! А впрочем, что я вам говорю. Вы же сами знаете. Я вот даже не представляю, что бы делал, если бы в наше судно торпеда попала.

— Нам, Вася, вечером надо друг друга держаться. Ты уж будь, пожалуйста, рядом.

— А что будет вечером?

— Сказал же тебе! Налет будет.

— Да с чего вы взяли?

— Чувствую я, Вася, чувствую.

Долгов отвел Рябинина в сторону и подтолкнул в проход между бортом и стоявшим на палубе коричневым контейнером. Сжав пальцами локоть матроса, старпом голосом, которым он привык командовать у себя на лодке, сказал:

— Как поужинаем, так чтобы от меня ни на шаг. Ты меня понял?

— Понял… — смущенно прошептал Рябинин.

Стукнула металлом дверь, и они проводили взглядом появившегося из каюты особиста. Не заметив их, Федоров покрутил головой и открыл соседнюю дверь радиорубки.

— Срочно! — донеслась до Долгова и Рябинина его команда радистке. — Как только будет ответ, сразу мне на стол.

Затем особист вернулся в свою каюту, и звонко лязгнул запираемый изнутри стальной рычаг засова.

— Пить будет, — прокомментировал Рябинин. — Всегда запирается, перед тем как напиться.

— Пусть пьет. Лишь бы под ногами не путался.

Но Федоров думал иначе. С каждым очередным глотком виски в душе росла решимость.

«Хорошо, хоть не качает, — подумал он. — Можно выпить спокойно. Ничего, ничего. Не таких в бараний рог закручивали. Главное — узнать, из какого он ведомства, а там видно будет, как с ним сладить».

На судне сыграли аврал, и команда высыпала на верхнюю палубу. Из преисподней машинного отделения появился главный механик с засученными рукавами и, не особо выбирая выражения, несмотря на стоящих рядом женщин, тыкая поочередно в каждого матроса пальцем, раздавал работу. Долгову достались ведро с красным суриком и самодельная кисть из ветоши. Причем озадачил главмех старпома так, ткнув в блестящие следы от пуль на палубе, что Долгов не выдержал и засмеялся, почувствовав себя курсантом на учебном корабле. Что ж! Его приняли, а значит, никаких поблажек. Теперь он не старший помощник атомохода, а рядовой матрос танкера. Изволь, играй по правилам.

Он засучил рукава на манер механика и пошел вдоль борта, примериваясь, с чего начать. Время еще было, так почему бы не провести его с пользой для судна? Рябинин сначала крутился рядом, но затем исчез. Долгов не стал беспокоиться, потому что был уверен, что часа три у них еще есть точно. Потом его увлекла работа, он даже удивился, как может такой простой и незамысловатый труд действовать так успокаивающе и настраивать на философские размышления.

«Потому у меня все матросы и становятся философами, — улыбаясь собственным мыслям, он возил по палубе кистью и вспоминал свой экипаж. — Стоит их выгнать из кубриков на работу, как тут же в каждом просыпается глубокомыслие Сенеки».

Старпом наконец вспомнил о Рябинине и поднял голову. Он так увлекся, что не заметил, как постепенно весь народ рассосался. И, не считая двух трюмных у помпы, на палубе он остался один. Рябинина он увидел в висевшей над водой на изогнутых кран-балках шлюпке. Долгов взглянул на солнце. Оно переместилось с кормы и светило в левый борт. Вспомнив, для чего он здесь, старпом отставил опустевшее ведро и перешел на правый борт.

— Что делаешь?

— Да вот, Анатолий Михайлович, капитан приказал отремонтировать шлюпку. Видите, какие дыры от пуль нам «хейнкель» оставил? Я их конопачу, потом закрашиваю.

Рябинин вылез из шлюпки по пояс и, наклонившись к Долгову, шепотом спросил:

— Анатолий Михайлович, а правда, что вы особисту кулак под нос показали?

— С чего ты взял? — старпом удивленно посмотрел на загоревшиеся от восхищения рябининские веснушки.

— Ребята сказали.

— Врут твои ребята. Кулак под нос суют, когда испугать хотят, а я не пугаю, я сразу бью. А сколько времени, Вася?

— Не знаю. Скоро позовут ужинать. Так вы ему что — по зубам дали?

Теперь от восторга Рябинин перегнулся через борт и повис над проплывавшей под ним водой.

— Не болтай ерунду. Ваш особист — безобидная овца. И зубы ему еще пригодятся.

И, будто особист услышал, что говорят о нем, из открытого иллюминатора капитанской каюты донесся пьяный выкрик Федорова:

— Всех в лагерную пыль! Я вам покажу, как Родину любить!

Долгов с Рябининым переглянулись и улыбнулись. Василий демонстративно плюнул в море. Чего ему теперь бояться? У него есть друг, который сотню таких особистов в кулаке разотрет и об штаны вытрет.

Старпом посмотрел на висевшие вдоль бортов шлюпки — две с правого борта и три с левого. В случае необходимости в них можно было разместить еще два таких экипажа, как на танкере.

«Хоть на этом не сэкономили», — подумал он.

— Вася, а как бы поточнее время узнать?

— А мы сейчас у Маши спросим! — Рябинин кивнул на появившуюся из радиорубки радистку. — Маша, сколько сейчас времени?

Мария Изопова остановилась и заглянула в бланк телеграммы.

— У меня радиограмма из Москвы, подписное время девятнадцать пятнадцать. А что?

— Да вот, Анатолий Михайлович интересуется.

Радистка широко улыбнулась старпому — слухи о его бесстрашии долетели и до нее — и постучала в дверь особисту.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, вам депеша из Москвы!

Из окна рядом с дверью высунулась рука и требовательно растопырила пальцы.

Вырвав из рук радистки телеграмму, Федоров положил шифровку на стол и разгладил руками. Раскрыв книгу дешифровки, он принялся расшифровывать текст. Знаки расплывались и смазывались в сплошные полосы. Для резкости зрения он приложился пару раз к горлышку бутылки и, вспотев, наконец захлопнул книгу шифров. Теперь можно и прочитать. Особист пробежал глазами текст раз, затем другой. Озадаченно перевернул лист в надежде на продолжение. Потом он почувствовал, как у него подкашиваются ноги, а вслед за тем в голову хлынула кровь.

— Убью! — прохрипел он. — Без суда и следствия!

Споткнувшись о валявшиеся под ногами сапоги, Федоров дернул душивший ворот гимнастерки и потянулся за пистолетом. Килограммовый ТТ приятно наполнил тяжестью руку. Особист осклабился. Теперь он не просто товарищ Федоров, теперь он карающая длань партии! Вывалившись из каюты, он сощурился от ослепившего солнца.

— Где эта фашистская морда! Ко мне-е-е!

В воздух грянул сухой выстрел, распугав рассевшихся на антеннах чаек.

Увидев палящего в воздух особиста, Вася Рябинин тут же рухнул на дно шлюпки.

— Анатолий Михайлович, спрячьтесь куда-нибудь!

Вжавшись лицом в еще свежую краску, он обречено застонал:

— Начинается…

Долгов не шелохнулся и удивленно смотрел на подпрыгивающего от злости особиста. О ком это он так?

Но Федоров наконец справился с разъехавшимися в стороны водянистыми глазами и сфокусировал взгляд на старпоме. Лицо его вытянулось и стало красным, как палуба танкера. Он ткнул указательным пальцем свободной левой руки в Долгова и ядовито прошипел:

— Ты думал, что смог меня объехать? Ты поверил, что провел чекиста Федорова?

Теперь особист перешел на истеричный визг.

— А это ты видел, фашистское отребье?!

Пальцы свернулись в кукиш.

— Не родилась еще такая вражина, которая смогла бы обдурить чекиста Федорова. Ко мне! Бегом! На допрос! Я тебя показательным судом…

Долгов не сразу нашелся, что ответить. Он даже обернулся, может, кто-то еще рядом стоит и особист визжит на него? Оказывается, нет. Это он так о нас.

— Ты пистолетик спрячь, — ласковым тоном наставника обратился он к Федорову. — А то еще ножку прострелишь.

— Да я тебе! Да я!..

Особист так и не смог придумать, что он сделает со старпомом, и, задыхаясь от злости, прохрипел:

— На допрос! Живо! Сейчас я все из тебя выбью! Сейчас ты мне все расскажешь! У Федорова молчунов не бывает!

Понимая, что с ним лучше не спорить, поскольку пьяный дурак может пальнуть уже не в воздух, а в него, старпом вошел в каюту. Федоров прикрыл за собой дверь и боком, держа Долгова под прицелом, протиснулся к столу.

— Ну что, фашистский прихвостень, сам расскажешь, как немцам продался? Или будешь изворачиваться? Но я тебя быстро к стенке прижму! Ты вот это видел?!

Федоров схватил со стола телеграмму и помахал ею перед носом Долгова. Выкатившиеся из орбит глаза и запекшиеся вокруг рта слюни придавали ему сходство с сорвавшимся с цепи псом. Небольшая каюта мгновенно наполнилась запахом перегара. Долгов поморщился. Он посмотрел на желтый лист бумаги в руках особиста и спросил:

— Ну и что это?

— Твой приговор! Я тебе сразу не поверил. Но решил проверить и дал запрос в Москву — присылали ко мне кого-нибудь или нет? Так вот он, ответ! Никто никого никуда не посылал! Как я тебя прихватил? Чувствуешь руку опытного чекиста?

Старпом потерял ход мыслей Федорова и озадаченно произнес:

— Каждой крысе нравится, как она кусается… Да только не пойму — что ты несешь? Какой запрос? Какая Москва? Ты вообще о чем говоришь?

— Рассказывай, рассказывай! Да только не выкрутиться тебе из моих цепких рук! Я врага народа за версту чувствую! Если ты не из Москвы, то откуда ты здесь взялся? Молчи! Я и сам знаю! Немцы тебя нам подсунули, чтобы ты на нас самолеты наводил! Что?! Молчишь?! Ничего, заговоришь! Не остановить тебя будет, когда я тебя к стенке поставлю!

Все еще не понимая, с чего вдруг особист принял его за шпиона, старпом, стараясь успокоить взвинченного Федорова, продолжал говорить с ним ласково, как с ребенком:

— Давай так: ты пистолет положи на стол и не размахивай, а то на пол уронишь. А я тебе сейчас все расскажу.

— Да я и так все знаю! У тебя на лбу «предатель» написано! Как же тебя к нам на танкер подсунули? На подводной лодке?

«Ого! — удивился про себя Долгов. — Может, и вправду существует чекистская интуиция?»

— Меня подобрали с американского торпедированного парохода. Ты бы хоть у капитана и команды поспрашивал, прежде чем истерику закатывать.

— А ты мне зубы не заговаривай! С какого еще парохода?

— С американского! С того, что впереди вас шел. Которому, пока ты спал, немцы торпеду всадили.

На мгновение на лбу у Федорова обозначилась извилина раздумья. Что-то, кажется, об этом кто-то из матросов говорил. Он потянулся к стоявшей под столом бутылке. От крика во рту пересохло, как в перегретой духовке. Жадно присосался к горлышку, облился и, утерев рукавом рот, криво усмехнулся.

— Складно врешь, да не на того напал.

Федоров отставил бутылку и направил пистолет в лоб Долгову.

— А теперь задери тельник и давай мне то, что ты там прячешь. Я еще днем заметил, как у тебя брюхо оттопыривается.

Старпом напряженно замер. А вот это уже было совсем ни к чему. О рации никто знать не должен. И как этот пьяница ее углядел? Никто ведь больше не заметил. Плоская маленькая коробочка сливалась с телом, затерявшись в складках брюк и тельняшки. Он втянул живот и безразличным голосом сказал:

— Трудовой мозоль у меня там. Не всем показываю. Или, может, мне еще и штаны снять?

Рядом с ухом, опалив лицо пороховым выхлопом, грянул выстрел. В тесной каюте, отрикошетив от стальной перегородки, пуля выбила сноп искр и скрылась в ворохе тряпок, сваленных на койке особиста.

— Следующая пуля между глаз, — довольный произведенным эффектом, предупредил Федоров.

Он по-ковбойски дунул в дымящийся ствол и направил пистолет в побледневшее лицо старпома.

«А ведь выстрелит, — с досадой подумал Долгов. — Когда вместо мозгов плещется виски, то и скромный Рябинин превратится в неуправляемого бегемота, а уж с Федоровым вообще случай отдельный и тяжелый».

— Давай, давай! — особист нетерпеливо протянул руку. — А то мне легче тебя пристрелить и самому забрать, что ты там прячешь.

Стараясь не делать резких движений, Долгов медленно запустил ладонь под тельняшку и подал Федорову черную, замотанную в полиэтилен, коробочку рации. В ушах звенело от выстрела и очень хотелось тряхнуть головой, чтобы вернуть слух, но он опасался, что взвинченный до предела особист не выдержит и еще раз нажмет на курок. Все еще дымящийся ствол ТТ раскачивался всего в метре от его лица. С такого расстояния Федоров не промахнется, даже если будет от виски еле живой.

— Так вот чем ты немцев на нас наводишь! Фашистское отродье! Сейчас я буду тебя судить по законам военного времени. Не получат больше твои хозяева от тебя весточку! Мы сейчас ее вот так…

Особист бросил рацию на пол и придавил каблуком. Послышался слабый хруст, и через разорвавшийся пакет показались обломки пластмассового корпуса.

— Стоять!

Федоров направил ствол на дернувшегося вперед старпома.

— А теперь твоя очередь, фашистский ублюдок.

Долгов увидел, как побелел, напрягаясь, палец особиста на спусковом крючке. Нужно было что-то делать, и делать срочно. И тут вернувшимся слухом он услышал пока еще отдаленный, но нарастающий гул. Винты самолетов гудят одинаково в любую эпоху. Налет, которого он так ждал, начинался, а Долгов ничего не мог сделать. Как прибитый к полугвоздями, он стоял на месте и смотрел в черный глазок пистолета. Будто капли сквозь пальцы вытекали бесценные секунды, а он так и не придумал, что делать. Неожиданно подсказку подарил ему сам Федоров. Все еще упиваясь властью и собственным величием, он ничего не слышал и, облизывая пересохшие губы, громогласно разглагольствовал:

— Сколько змее ни вертеться, а все равно ей на хвост наступят. Ты думал, так и будешь свое черное дело творить? А нет! Встал на твоем предательском пути чекист Федоров! Да я врагов народа десятками к стенке ставил! Да что десятками — сотнями! А ты думал, что я с тобой не справлюсь?

Федорова понесло. Мутные глаза блестели, розовые щеки покрылись алыми пятнами. На лице блуждала улыбка фанатика, перемноженная на саркастическую ухмылку демона.

— Да я фашиста за версту чувствую! Да я могу его найти хоть за Уралом, хоть в Сибири. Да что в Сибири? Я их в Москве, знаешь, сколько выявил? Да меня сам товарищ Берия знает! Да мне сам Меркулов пистолет вручил!

Гул за окном становился все отчетливее. Где-то вдалеке послышались первые хлопки зениток. Долгов оглянулся на прикрытую дверь. Больше тянуть было нельзя!

— Трепло ты! — грубо прервал он особиста. — Да чтобы сам Меркулов какому-то старлею пистолет вручил? Никогда не поверю!

— Чт-о-о! — взревел опешивший Федоров.

Позабыв, что несколько часов назад он уже показывал Долгову дарственную надпись, особист развернул пистолет боком.

— Смотри! Смотри, фашистский прихвостень, кто тебя взял!

Замах ногой получился короткий, но резкий. Врезавшись в кисть, ботинок выбил рукоятку из потных пальцев особиста. Пистолет взлетел и, стукнувшись о потолок, упал на пол между особистом и старпомом. Долгов от души размахнулся и погрузил кулак в разбежавшийся в стороны двойной подбородок. Федоров звонко клацнул зубами и, отлетев, рухнул навзничь поперек койки.

Посчитав инцидент исчерпанным, старпом нагнулся, поднял ТТ и произнес:

— Проспишься — верну.

Но Федоров думал иначе и так просто сдаваться не собирался. Находясь под градусом, как под наркозом, он даже не почувствовал боли. Отключившись всего на несколько секунд, вскочил на ноги и, наклонив голову, будто задумал забодать старпома, с диким воплем понесся через каюту. Такой оборот для Долгова оказался неожиданным. Он не успел отступить в сторону, как в него врезался Федоров и, обхватив руками, будто тараном, понес на стену. Сцепившимся клубком они врезались в дверь и вывалились из каюты на внешнюю палубу.

На танкере уже сыграли тревогу. Рядом, не замечая дерущихся, пробежал к пушке девичий зенитный расчет, согнувшись под тяжестью сжимаемого в руках ящика со снарядами.

Долгов устоял на ногах, но у него никак не получалось высвободиться из цепких рук особиста. Наконец он извернулся и, подставив корпус, перебросил его через себя. В воздухе мелькнули ноги в хромовых сапогах, и пьяное тело грузно шлепнулось на палубу. Разевая рот, Федоров лежал и хрипел, вращая налитыми кровью глазами. Долгов решил, что теперь уж с особиста точно хватит. Сейчас нужно скорее вникнуть в то, что происходит вокруг. Вмиг позабыв о лежавшем у ног Федорове, он смотрел на гудящие, будто шмели, точки у самой воды. Торпедоносцы заходили в атаку со стороны солнца. Разделившись на две группы, они клиньями врезались с двух сторон в строй конвоя, заставляя зенитчиков на кораблях метаться в выборе — в кого стрелять первым. Одна группа атаковала голову конвоя, а вторая нацелилась на замыкающие строй суда. И Долгову казалось, что вся эта вторая группа нацелилась исключительно на их танкер. Не переставая трещали зенитки. Не было судна, на котором бы не полыхало несколько факелов из раскаленных стволов. В отсутствии ветра пороховой дым тут же затягивал палубу, мешая зенитчикам целиться и, в свою очередь, помогая немецким стрелкам вести из пулеметов огонь по обозначенным дымом зенитным расчетам. Всего в воздухе старпом насчитал не менее трех десятков самолетов. Первым у целей оказался клин, атакующий головные корабли. Снизившись до высоты трех метров, самолеты шли, перестраиваясь в растянутую цепь и выбирая каждый свою жертву. От винтов и создаваемой крыльями воздушной подушки вода кипела и взлетала белыми, искрящимися на солнце и рассыпающимися в воздухе фонтанами. Пытаясь скрыть оберегаемые транспорты, между самолетами и судами полным ходом несся английский эсминец и тянул широкий хвост дымовой завесы. На носу и в корме опущенные к воде стволы непрерывно изрыгали бурые языки пламени. Здесь зенитчики были куда опытней и не распылялись на нелегкие маневрирующие цели, а стреляли по воде, поднимая перед самолетами губительные, взлетающие на сотню метров водяные столбы. Торпедоносцы уворачивались, переваливались с одного крыла на другое и неумолимо приближались к намеченным целям. Затем цепь приподнялась на необходимые для сброса торпеды двадцать метров и самолеты заняли боевой курс. Теперь каждый несся как по натянутой нити, соединяющей самолет и корабль. Эти, растянувшиеся для летчиков длиною в жизнь, секунды для зенитчиков были подарком. Сейчас самолеты были уязвимы как никогда! И навстречу им полетели сотни килограммов металла, начиненного взрывчаткой. Грохотало все, что могло хоть как-то выстрелить по несущимся сломя голову торпедоносцам. Палили в воздух матросы из автоматов и винтовок. Стреляли из пистолетов офицеры. Захлебывались лаем автоматические «эрликоны», ухали тяжелые корабельные орудия. И строй не выдержал. Долгов видел, как сначала один самолет, а за ним второй сбросили с дальней дистанции торпеды и отвернули в сторону. Пример оказался заразительным, и в воду полетел десяток сигар, выпущенных наудачу. Вскоре на боевом курсе остался только лидер. С упрямством носорога он продолжал прорываться сквозь стену огня. И теперь все стреляли только по нему. Вспыхнул правый двигатель, и над водой потянулся жирный черный след. Через секунду горело уже все крыло. А еще через секунду от его брюха отделились две торпеды и, плюхнувшись, понеслись, оставляя пенистые следы, к своим жертвам. Развернувшаяся в воздухе картина загипнотизировала Долгова и, не замечая ничего вокруг, он видел лишь атакующий торпедоносец. Теперь самолет превратился в пылающий факел. Но и сейчас лидер считал, что это еще не конец атаки. Пролетев кометой над мачтами небольшого сухогруза, торпедоносец, покачивая горящими крыльями, направился к сверкающему на солнце красными бортами английскому танкеру. Не дотянув всего лишь какую-то сотню метров, «хейнкель» рухнул в воду, взметнув в воздух клубы дыма, огня и горящие обломки самолета. Но апофеозом этой атаки стал поднявшийся над американским сухогрузом столб огня от ударившей в борт торпеды.

«Уфф! Такое зрелище достойно пера самых знаменитых художников-баталистов!» — выдохнул старпом, обернулся и замер, потому что одно дело смотреть, как самолеты штурмуют корабли, идущие где-то впереди, и совсем другое — увидеть, как их осиный рой приближается именно к твоему судну. Ход сражения повторялся почти в точности. Ведомые самолеты, не выдержав обстрела, сбросили торпеды и теперь, подставив в развороте черные кресты, уходили в сторону. На боевом курсе оставались только два «хейнкеля». Так же, как и в первой группе, не свернул в сторону ведущий, и еще пытался приблизиться на убойную дистанцию второй торпедоносец, идущий чуть правее командира. Но вскоре и у него нервы не выдержали, он сбросил торпеды и взмыл в спасительную высоту. Но лидер не свернул. И Долгов видел, что идет он точно на них. В носу самолета будто вспыхнул фонарик, и вокруг танкера заплясали фонтаны от пулеметных пуль. Идущий сзади эсминец, вывернув в сторону все стволы и заглушая рев самолетов, вел огонь по упорному торпедоносцу. И стрелял он неплохо. Старпом видел, как от самолета отлетают куски обшивки и на крыльях вспыхивают огненные шары попаданий. Но лидер не сворачивал. С держателей слетели торпеды, и лишь тогда он изменил курс, но уйти уже не смог. Столько попаданий самолет выдержать был не в состоянии, он начал рассыпаться в воздухе и вскоре рухнул между шарахнувшимися в стороны кораблями.

Долгов взглянул на мечущихся возле неожиданно замолчавшей пушки зенитчиц, затем на разлетевшийся под пулеметным огнем ящик с отстрелянными гильзами, и тут его взгляд наткнулся на прячущегося в шлюпке Рябинина. Василий был там, где он его и оставил. Из открытого окна радиорубки выглядывала Мария Изопова и, вывернув вверх голову, смотрела на кружащиеся в небе самолеты. И тут вся картина маслом встала во всей ясности перед глазами Долгова. Это был момент истины! В той, другой жизни и истории несущаяся в борт танкера торпеда уже решила их участь. Но это было в той, другой. А в этой истории был он.

— Васи-ли-ий! — срывая горло, закричал старпом. — Вон из шлюпки!

Он рванулся вперед, намереваясь вышвырнуть из шлюпки удивленно глазевшего на него Рябинина. Но тут пришел в себя ничего не замечавший, кроме своего обидчика, Федоров. Вцепившись в ногу старпома, он начал ее выкручивать и даже попытался вцепиться зубами в ботинок.

— Да пошел ты!

Долгов, не церемонясь, лягнул Федорова в нос, но особист держал его крепко.

— Вася, бегом из шлюпки!

Старпом старался успеть изо всех сил. И его страшный крик и перекошенное лицо сделали свое дело. Рябинин перемахнул через борт и вопросительно уставился на старпома. Рядом выглядывала из окна радистка.

— Вы оба! — понимая, что счет идет на секунды, Долгов уже не кричал, а вопил: — Марш к капитану! Жи-и-иво!

Радистка пулей вылетела из радиорубки и кинулась в открытую дверь ходового поста. Следом за ней юркнул ничего не понимавший Рябинин.

Старпом дернул ногу. Теперь нужно было позаботиться и о себе. Особист вцепился еще крепче и с настойчивостью жука-скарабея пытался повалить его на палубу.

— Идиот, — со злостью прошипел Долгов. — Быстрей вали отсюда!

Но Федоров его не слышал, да и сдаваться так просто не собирался. Тогда старпом свободной ногой наступил ему на пальцы, затем двинул в живот. Это сработало, и руки разжались. Освободившись, старпом покрутил головой в поисках убежища.

«Нужно подальше от правого борта, и во что-нибудь покрепче вцепиться, чтобы при взрыве не вылететь за борт, — лихорадочно соображая, старпом еще раз для верности двинул попытавшегося опять дотянуться до его ноги особиста. — Туда!»

Он подбежал к левому борту и двумя руками схватился за леерную стойку.

Время шло, но ничего не происходило. И у Долгова мелькнула мысль — может, в этой, новейшей, истории торпеда вообще проходит мимо?

Покачиваясь на непослушных ногах, поднялся Федоров. Размазывая кровь из разбитого носа, он злобно взглянул на старпома.

— От меня еще никто не уходил, — невнятно пробормотал он непослушными губами и двинулся к пожарному щиту на стене радиорубки.

Вцепившись в багор, он дернул изо всех сил на себя, но справиться с зажимом не смог. Тогда особист потянулся за выкрашенным в красный цвет топором. Взвесив его в руке, Федоров хищно ухмыльнулся и пошел на старпома.

И тут грянул взрыв. Долгова будто кувалда ударила под ноги, и он растянулся на палубе. Словно в замедленном кино, он увидел, как у борта танкера взмыл в воздух мощный столб огня, мгновенно превративший шлюпку, в которой только что сидел Рябинин, в тысячу щепок. Затем исполинским фонтаном на пятидесятиметровую высоту взлетели хранившиеся в танках тонны льняного масла и рухнули на палубу, как цунами, смывая за борт все, что было не закреплено. А еще старпом увидел, как от удара палубы подпрыгнул на почти трехметровую высоту особист и повалился, закатившись под прикрученную у борта скамью. Затем через старпома прокатилась волна масла, и он, задержав дыхание, думал только об одном — как удержаться на палубе и не оказаться за бортом вместе с перелетевшими через голову ящиками. Заревел сигнал тревоги, и по палубе загремели ноги команды. Протерев глаза от масла, Долгов увидел, что покидать торпедированный танкер никто не собирается. Из пожарного шланга мощным напором била вода, но огня нигде не было. Лучше любой пены пожар потушило масло. Наконец Долгова заметили и направили струю ему на ноги. В голове продолжало звенеть, будто он попал на лесопилку. Пошатываясь, старпом подошел к столпившимся неподалеку матросам. Они стояли кругом, и Долгов заглянул внутрь этого круга. Там, под ногами матросов, катался по палубе, завывая и тараща безумные глаза, особист Федоров. Он, срывая ногти, скреб палубу, оставляя на ней кровавые полосы. И кричал, кричал, кричал! И это был даже не крик, а жуткий вопль тяжело раненного, потерявшего разум животного, от которого стынет в жилах кровь. Особист бился головой о палубу и молотил кулаками по ногам стоящих кругом моряков. Невозможно было поверить, что так может кричать человек. Крик уходил куда-то в ультразвуковой диапазон, затем, сорвавшись, переходил на низкий вой.

— Почему он так кричит? — спросил, ничего не понимая, Долгов.

Но ему никто не ответил. Старпом стер стекавшее с волос и заливавшее глаза масло и лишь тогда увидел, что у Федорова нет ног. Вернее, они были, но короткие, будто детские. Ступни сжавшихся гармошкой хромовых сапог находились там, где у особиста должны были располагаться колени. А серое галифе окрасилось в бурый цвет и собралось клубком где-то в районе пояса.

— Я слышал, что так на тральщиках бывает, — прошептал рядом матрос. — Но никогда не думал, что увижу своими глазами.

Ударом взрывной волны Федорову забило нижние части ног туда, где должны быть верхние. И теперь его берцовые кости находились рядом с бедренными, а кости таза запутались где-то в разорванных внутренностях.

Долгов почувствовал, как у него под масляной пленкой встают дыбом волосы. Неожиданно крик стих. Метания особиста прекратились, и он затих, уставившись в небо немигающим взглядом водянистых глаз.

— Наконец-то, — прошептал кто-то в толпе. — Ужас… Боли не выдержал.

— Да. Даже фашисту такого не пожелаешь.

Рядом прошел эсминец и просемафорил: приготовиться покинуть судно и перейти к нему на борт.

Капитан отвернулся от лежавшего в ногах особиста и мрачно сказал сигнальщику:

— Передай — в помощи не нуждаюсь!

И действительно, через несколько минут пробоину закрыли пластырем и укрепили подпорками. Танкер, хоть и потерял ход, смог двигаться самостоятельно. С судна командира конвоя просемафорили, чтобы русские немедленно покинули корабль, потому что он тормозит общее движение. Но эту команду Изопов оставил без ответа.

Вскоре суда конвоя PQ-17 превратились в точки на горизонте, затем исчезли. Медленно бредущий танкер «Азербайджан» остался один.

Но даже перспектива остаться в одиночестве перед лицом опасности не давила так на команду, как лежавшее на палубе тело особиста. Долгов ушел в корму и задумчиво смотрел на маслянистый след танкера. Он сделал то, ради чего здесь оказался. Рябинин жив и на радистке ни царапинки. Но сцена с Федоровым продолжала стоять перед глазами. На миг Долгов даже забыл, что у него есть заботы поважнее: например, как связаться с «Дмитрием Новгородским», если у него нет рации. Не волновало его и то, что он может и вовсе не дождаться своей лодки, потому что брошенный в одиночку танкер — это все равно что оставшаяся в темном лесу овца. Перед глазами были только жуткие укороченные ноги Федорова. Ни о чем больше он думать не мог, и потому не сразу заметил, как за его спиной собралась почти вся команда во главе с капитаном.

— Анатолий Михайлович, — робко начал Изопов. — Мы к тебе с просьбой.

— Да? — Долгов удивленно взглянул на угрюмые лица моряков.

— Анатолий Михайлович! Умоляю! Хочешь, на колени перед тобой встану? Только спаси экипаж!

— Владимир Никанорович, какие еще колени? Вы что здесь, все контуженные? Как я вас спасу?

Капитан снял с головы фуражку и нервно теребил ее в руках.

— Не злись на нас, Анатолий Михайлович. Да только если ты нам не поможешь, то всем нам дорога одна. В лучшем случае — в лагерях передохнем, в худшем — сразу к стенке поставят. Уж лучше бы сразу немец на дно пустил.

— Ничего не понимаю! За что вас в лагеря?

— Кто же нам особиста простит? Ясное дело, что будущее у нас темное.

— Владимир Никанорович, а вы здесь причем? Его же торпеда…

— Да кто там будет разбираться? Слыхал, может, как в марте на Северном флоте с эсминца «Громкого» во время шторма смыло комиссара. Так всех офицеров расстреляли, а команду расформировали по другим кораблям. А за особиста нас энкавэдэшники однозначно к стене припрут.

— Странно… — прошептал ошеломленный Долгов. — Ну а я? Владимир Никанорович, что я могу сделать? Как я могу вас спасти?

— Можешь, Анатолий Михайлович, можешь! А за нас не сомневайся. Мы одесситы и все друг за друга горой. Никто никому ни слова. А если кто проговорится, я сам утоплю. Все слышали?! — Изопов демонстративно показал команде кулак. — Жизни наши в твоих руках. Ты меня только выслушай, Анатолий Михайлович, а дальше сам решай, жить нам или нет. Так вот…

Каменные ворота Альтен-фьорда отливали серым свинцом на фоне покрывшихся сочной зеленью сопок. Скрывавшийся в глубине материка залив был тих и спокоен. Мелкие волны лениво накатывались на обрамляющие берега каменные выступы и исчезали среди белеющих пеной водоворотов. У входа в бухту чайки устроили охоту на прибившийся к берегу косяк мелкой рыбы и кружили, бросаясь вниз на неосторожно блеснувшие чешуей спины. Уже несколько часов у входа в фьорд, поджидая жертву, неподвижно завис, выставив на поверхность глаз перископа, «Дмитрий Новгородский». Хронометр показывал девять часов утра, но ордер кораблей во главе с «Тирпицем» не появлялся, и пока Дмитрий Николаевич видел лишь кружение дуреющих от изобилия рыбы чаек. Прослушать акустикой корабли во фьорде невозможно в принципе, а потому он не стал Максима даже беспокоить. Заняв позицию в двух милях от входа в залив, командир мог следить за всем в перископ. Осталось только ждать. Первыми показались идущие друг за другом в кильватер два эсминца. Их серо-черные корпуса проскользнули на фоне скал и разбежались по сторонам, проверяя дорогу для флагмана. Дмитрий Николаевич проводил их глазом перископа и вновь развернулся ко входу во фьорд. Линкор еще не был виден, но, возвышаясь над сопками, двигалась его мощная надстройка. Торчавшая еще выше мачта, опутанная тросами радиоантенн, плыла над горизонтом, как распятие крестного хода. Невидимая труба извергала мощный столб серого дыма. Вскоре из-за скалы, скрывавшей длинный рукав фьорда, показался высокий, ослепительно белый нос линкора. На солнце он казался матовым, будто серебряным. Затем показалась громадная орудийная башня. Ее стволы были задраны в небо. Размеры потрясали. Командир смотрел на нос, а где-то за сопкой, будто совсем от другого корабля, двигалась мачта. Рыскавшие зигзагами у входа эсминцы казались путающимися в ногах у слона моськами. Громадная туша все никак не показывалась целиком, хотя нос уже поравнялся с маяками, обозначавшими вход в бухту. Дмитрий Николаевич восхищенно замер и, не в силах оторваться, повис на рукоятках тубуса. Вместе с восхищением пришло осознание, что его план торпедировать линкор сразу на выходе не совсем реален. Стандартные торпеды, которые уже ждали своего часа в торпедных трубах, такому монстру будут, как шлепки ладошкой по заднице бегемоту. Здесь нужна дубина посолидней. И у «Дмитрия Новгородского» такая дубина имелась. И даже не одна, а целых шесть. Торпеда «65–76», официально считавшаяся убийцей печально известного атомохода «Курск», руководящими документами была запрещена к эксплуатации, но из боекомплектов подводных лодок изъята не была. Ну, на всякий случай. Так бывает. Прозванная создателями «Китом», а подводниками «Толстухой» за свой огромный и нестандартный диаметр, она была создана для уничтожения авианосцев и особо крупных линкоров. Пятитонная махина, в которой пятьсот килограммов приходилось на сверхсовременную и сверхмощную взрывчатку, а не какой-нибудь тротил, могла преследовать жертву со скоростью пятьдесят узлов, не оставляя ей на спасение никаких шансов. Для «Толстухи» и торпедные аппараты были свои, увеличенного диаметра.

Дмитрий Николаевич поерзал в кресле, почесал в затылке и, наконец решившись, потянулся к клавише вызова торпедной боевой части.

— Готовьте к работе аппараты пять и шесть.

На другом конце повисла пауза. Прокашлявшись, командир БЧ неуверенно переспросил:

— Товарищ командир, повторите.

— Ты правильно понял. Будем работать «Китами».

«Тирпиц» выполз из фьорда целиком и заслонил собой всю панораму берега. За ним показался крейсер. Он также был по-своему прекрасен и грозен, но на фоне величия линкора смотрелся тускло и буднично. Дым из трубы «Тирпица» превратился из серого в черный, и линкор, поднимая вокруг себя цунами, начал набирать ход. Дмитрий Николаевич, не сводя глаз с матово-белых бортов, пропустил мимо себя весь ордер и повел лодку следом. Не торопясь и обыденно он выслушал доклад о готовности торпед и даже, для уточнения расстояния до линкора, разрешил включить на излучение локатор, что в его время, атакуй он авианосец, было бы самоубийством. Потянул немного время, то ли даря лишние секунды жизни линкору, то ли побаиваясь не совсем надежных торпед, и наконец скомандовал:

— Торпедами — пли!

Лодка вздрогнула, и две одиннадцатиметровые сигары, снабженные акустической системой самонаведения по кильватерному следу, бросились в погоню.

Смотреть результаты атаки Дмитрий Николаевич не стал. И так все было ясно. И без докладов акустиков все услышали два взрыва, затем через полчаса начали лопаться уходящие под воду паровые котлы. Максим Зайцев подключил к громкой связи звуки, принимаемые гидрофонами, и теперь во всех отсеках было слышно, как скрипел, стонал и трещал рвущийся от страшной силы металл уходящего на дно корабля. Сквозь гул разламывающегося корпуса доносились взрывы и бульканье вырывающихся на поверхность воздушных пузырей. Вода жадно принимала в свои объятия линкор и щедро разносила вокруг его стон, похожий на печальную и заунывную музыку. Это был реквием «Тирпицу». Таким он всем и запомнился.

К вечеру этого же дня «Дмитрий Новгородский» догнал конвой. Корабли шли противолодочными зигзагами, то и дело разворачиваясь к лодке сначала носом, а затем кормой. Погода по-прежнему была милостива к морякам, и спокойствие моря нарушали лишь следы от дымящих пароходов. Не сдерживая эмоций, Дмитрий Николаевич подпускал к перископу по очереди всех, кто находился в центральном посту, и показывал на идущие двумя шеренгами с обеих сторон конвоя боевые корабли. Они все-таки переписали финал этой оперы! В новой трактовке караван не брошен эскортом, а продолжает охранять его до прибытия в порты назначения. Командир улыбался, принимая поздравления, и пожимал всем руки. Да! Они все-таки сделали это! Осталась лишь малость. Теперь нужно в этом строю разыскать советский танкер «Азербайджан» и снять с него старпома, и уж тогда можно праздновать победу, не сдерживая радости. Все еще находясь в эйфории от совершенного дела, командир, не теряя корабли из вида, обогнал конвой и, выставив максимальное увеличение на перископе, принялся досматривать поочередно судовые флаги.

А вот и он! Красный! Теперь он как родной! Такие же красные борта танкера бодро резали воду во главе конвоя. Поднимая перископ на несколько секунд и тут же его скрывая, Дмитрий Николаевич начал постепенно сближаться. Во время каждого подъема они вызывали по связи Долгова, но старпом не отвечал.

«Ничего! — успокаивал себя командир. — Главное — танкер рядом, а там уж найдем способ, как вернуть Долгова на лодку».

Они шли за танкером сзади на расстоянии сотни метров, пряча перископ в оставляемом им следе. Дмитрий Николаевич улыбался, представляя, как хлопнет старпома по плечу и потребует подробный отчет о том, как тот спасал деда Рябинина. Затем они запрутся в командирской каюте, и командир под хорошую закуску расскажет, как топил «Тирпиц». Не отрывая глаз, Дмитрий Николаевич любовался развевающимся серпастым и молоткастым красным флагом. По лицу блуждала блаженная улыбка. Насмотревшись на флаг, он посмотрел на куривших на палубе матросов. Потом его взгляд опустился ниже и прошелся по борту танкера.

Дмитрий Николаевич гулко икнул и почувствовал, что его ноги теряют опору. Отстранившись от тубуса, он взволновано вытер ладонями лицо и с опаской вновь посмотрел в окуляры, нервно теребя колесико резкости. На корме танкера вырезанными из металла буквами черного цвета растянулось название судна — «Донбасс».

Поначалу опешив, командир быстро пришел в себя. Ну что же, бывает! Извините, обознались. Конвой большой, можно и ошибиться. Пойдем искать «Азербайджан» в другом ряду. Но, пройдя караван PQ-17 вдоль и поперек, больше красного флага они не встретили. Танкер исчез. Теперь волнение не на шутку охватило весь экипаж. Первым пришел в себя штурман и предложил вернуться по пути конвоя обратно в то место, где они оставили старпома. И вновь «Дмитрий Новгородский», выжимая из турбин десятки тысяч лошадиных сил, стремительно скользил под водой, оглядываясь и прощупывая вокруг себя пространство в десятки миль. Но горизонт был пуст. Всплыв на поверхность, попробовали искать судно локатором, и вновь безрезультатно. «Азербайджан» будто под воду канул. Эта пугающая мысль поползла из отсека в отсек, ужасая своей реальностью. Командир водил по горизонту биноклем и, надавив красные круги вокруг глаз, не спускался с мостика уже несколько часов. Но все было напрасно. Время шло, а танкер не появлялся. Неожиданно штурман обратил внимание на радужные разводы, длинной полосой пересекшие им курс. Так могло наследить только теряющее за бортом топливо судно. Надежда вспыхнула с новой силой. Молясь только об одном — чтобы не поднялся ветер и волны не разогнали указанный масляными кругами путь, командир вновь требовал от механика выжимать из турбин максимум скорости. Через пять часов корабль догнали. С сильным креном на левый борт, дымя разбитой трубой и оставляя след от хлеставшего из пробоины топлива, домой, на норвежскую базу ковылял немецкий эсминец.

Дмитрий Николаевич схватился за голову и тяжело осел на палубу мостика. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы на лодку неожиданно навалилась гигантская волна и смыла его за борт.

Эпилог

В центральном посту атомохода «Дмитрий Новгородский» сидели, расположившись вокруг командирского стола, и играли в карты командир, штурман, механик Валентиныч и лейтенант цур зее Отто Витман. Играли бурно, шумно, то и дело перекрикивая друг друга и барабаня по столу кулаками. Играли вроде бы как и на интерес, но на интерес весомый. Ставками были исторические события. А выигравший получал право их перекроить по своему усмотрению.

— Не подглядывай! — одернул немца штурман.

— Я не подглядывай! — оправдывался Отто. — Я следить за тобой. Ты нечестно карту в отбой сбросить.

— Ты посмотри, какой он глазастый, — взвился штурман. — Да кто эту карту видел? Ты себе лучше под нос смотри!

— Заткнитесь! — осадил их Валентиныч. — А ты, Отто, вообще помалкивай! Тоже мне, нашел ставку — взорвать у твоей деревни дамбу и затопить пересохшие поля! Это же надо додуматься! Ты подводник или фермер?

Отто, угрюмо замолчав, уткнулся в карты. На фоне других ставок его желание действительно не обещало героизма и приключений. И выглядело вовсе не по-военному.

— То ли дело у меня! — не унимался механик. — Зайти на рейд Тромсе и перетопить все, что там барахтается. Вот это желание! А у тебя — так, смех один.

Штурман заметил, как командир прячет под столом карту и, удивленно вскинув брови, спросил:

— Николаич, а ты что ставишь?

— Да понимаете, — начал смущенно оправдываться командир, — прочитал вчера в хронике, как немецкая подлодка у нас на Севере заметила возле острова Вайгач буксир, тащивший баржу. А баржа была полная народу в телогрейках. Немец подумал, что солдат везут, и выпустил торпеду, аккурат ей в середину. Ну, баржа пополам, народ в воде барахтается, а их с буксира из пулемета поливают. Оказалось, зэков везли. Ошеломленный командир подлодки долго не отходил и всему экипажу в перископ показывал, как русские с русскими поступают. Задела меня эта история. Не люблю, когда людей делят на первый и второй сорт. Вот и думаю, как бы справедливость восстановить. По времени как раз через две недели эта бойня будет.

Над столом повисло молчание. Валентиныч прокашлялся и невпопад выпалил:

— А чей сейчас ход? Блин! А что козырь?

— А у тебя что? — Дмитрий Николаевич кивнул штурману. — На что ставишь?

— Я? — штурман сложил свои карты и положил на стол. — Уже и не помню! Командир, а дай я тебе одним глазком в карты загляну.

Перегнувшись через стол, он громко крикнул:

— О-о-о! Да с чем нам тут играть! У командира же одни козыри! Я пас! Бросай, Отто, свои карты в колоду, в другой раз твой огород польем.

— Почему? — Немец расстроенно протянул штурману перевернутые карты. — Посмотри, у меня все парные и сейчас мой заход!

Штурман вырвал карты из рук Отто и бросил в колоду.

— Не! Против командира не потянешь. В другой раз, дружище, в другой раз. А сейчас джокер за командиром. Так что лежит наша путь-дорожка к нам, на Север! Ты же никогда не видел Север, баварская твоя морда? Нет? Так посмотришь! Он того стоит!

Штурман похлопал по спине расстроенного Отто и с чувством прошептал ему на ухо:

— Я тебя научу, как на рябине шило настаивать! Классная дурь! Тебя потом за уши не оттащишь. А огород твой мы еще польем. А помнишь, ты мне еще пиво проиграл? Так вот и вернешь, когда опять к тебе пойдем.

Оставляя на воде белый след, «Дмитрий Новгородский» вычертил аккуратную дугу и направил нос на висевшее над горизонтом солнце. Тусклый диск завис над синей гладью и не хуже Полярной звезды указывал путь на Север. А куда же еще? Только на Север! К новым подвигам и приключениям! К родным берегам и знакомым до боли сопкам!

* * *

Август сорок второго в Москве выдался жарким. Раскаленные булыжники Красной площади обжигали ноги, и прохожие поливали себе обувь водой из бочек, предназначенных для тушения зажигательных бомб.

Несмотря на палящее солнце в кабинете вождя было прохладно и свежо. В приемной такой прохлады не наблюдалось, и личный секретарь Сталина Поскребышев постоянно обтирал шею мокрым платком.

— Товарищ Сталин примет вас. Можете пройти в кабинет.

Стулья под посетителями скрипнули. Посетители поднялись и с каменными лицами скрылись за тяжелой трехметровой дверью. Сталин сесть не предложил, но и сам не садился, меряя шагами кабинет. Остановившись, окинул взглядом замершую по стойке смирно троицу. Первым слева стоял начальник Главного разведывательного управления генерал-лейтенант Ильичев. В середине, вперив остекленевший взгляд в карту за рабочим столом вождя, застыл тридцатичетырехлетний руководитель внешней разведки Павел Фитин. Рядом, оцепенев, стоял его начальник, нарком госбезопасности Меркулов. Сталин молчал, и в кабинете раздавался лишь скрип его хромовых сапог. Подойдя к большому столу, на котором стопками лежали многочисленные сообщения и доклады, он неожиданно развернулся и, указав потухшей трубкой на Фитина, негромко произнес:

— Я ознакомился с вашим докладом. Это интересно. Доложивший вам эту информацию агент заслуживает доверия?

Начальник внешней разведки проглотил в горле ком и посмотрел в лицо Сталину. Его вдруг поразило, что серый китель совершенно одного цвета с седоватыми волосами вождя. Фитин набрал полную грудь воздуха и, стараясь справиться с волнением, принялся докладывать:

— Так точно, товарищ Сталин! Агент «Пастух» внедрен в отдел связи Кригсмарине еще в тридцать девятом году, и с тех пор от него поступала только правдивая информация. Он имеет доступ к совершенно секретным документам, мы бережем его и задействуем только в крайнем случае. «Пастух» сам попросил о встрече и передал нашему резиденту информацию о сверхсовременной подводной лодке американцев.

Сталин его перебил.

— А если мы прямо спросим наших союзников, они подтвердят эту информацию? Как вы думаете?

— Думаю, что нет, товарищ Сталин. Американцы откажутся. Испугаются, что мы попросим поделиться информацией, ссылаясь на союзнический долг. «Пастух» докладывает, что данная лодка намного опередила все современные типы подводных лодок практически по всем тактико-техническим данным…

Неожиданно доклад Фитина перебила скрипнувшая дверь. Крадучись, будто лис в курятнике, в щель протиснулся нарком внутренних дел Берия.

— Ты опоздал, Лаврентий!

Берия виновато улыбнулся, блеснули линзы его пенсне.

— Прошу прощения, товарищ Сталин. Мне поздно доложили о назначенном совещании, но виновные будут непременно наказаны.

— Мы говорили о появившейся у американцев новой подводной лодке, — Сталин подошел вплотную к наркому. — А что об этом думаешь ты, Лаврентий?

Берия неприязненно взглянул на начальника внешней разведки и, отрицательно качнув головой, произнес:

— Я видел эту записку. Однозначно — дезинформация! Товарищ Фитин в силу своей молодости слишком доверчив к сказкам своих агентов.

— Сказки, говоришь? — Сталин остановился у стола и замер, раскуривая трубку. Стало слышно, как тикают в углу напольные часы. — Я напомню тебе, Лаврентий, что год назад эти сказочники докладывали о предстоящей войне. Но тогда ты тоже утверждал, что это — дезинформация. Товарищ Фитин молод, но к его словам следует прислушиваться.

Берия покраснел и нервно задвигал скулами. Он и раньше недолюбливал этого выскочку, но теперь его неприязнь превратилась в ненависть. После таких слов Сталина в открытую начальника внешней разведки врагом народа не сделаешь, но пакостить по мелочи никто не мешает. Так оно и будет. До конца своей жизни Берия будет вставлять палки в колеса талантливому разведчику, хотя Фитин и переживет его на четверть века. Ну, а пока стрелки часов отмеряли другое время. Время до начала охоты на «Дмитрия Новгородского» советского флота. И тогда атомоходу из будущего предстоит оказаться между молотом и наковальней.

— Разобраться с этим делом я поручаю тебе, Лаврентий, — произнес Сталин, оторвавшись от раздумий. — Ты возглавишь работу по добыче информации об американской подводной лодке. Я не зря собрал здесь именно вас, товарищи. Вы отвечаете перед партией не только за то, чтобы мы знали, что есть у наших врагов, но и за то, чтобы мы знали, что есть у наших друзей. Нашему главному моряку, товарищу Кузнецову, я дам указание оказывать вам всестороннюю помощь. Каждый из вас будет работать в своем направлении, но главное руководство возглавишь ты, Лаврентий. А у Рузвельта я все же спрошу, и если он откажется, это только развяжет нам руки. Тогда за этой подводной лодкой мы можем охотиться как за врагом. Ну что же? Вам все ясно, товарищи?

— Так точно! — выкрикнули в три горла.

Нарком Берия отделался лишь легким кивком.

Content

Петр Заспа
ТОРПЕДОЙ — ПЛИ!

Глава первая СОЛЕНАЯ ПРЕЛЮДИЯ С АРОМАТОМ СПИРТА

Глава вторая ПЕРЕЙТИ РУБИКОН

Глава третья ГОЛЛИВУД ОТДЫХАЕТ

Глава четвертая ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО КОНДОРА

Глава пятая УРОКИ ИСТОРИИ

Глава шестая ВСЕСЛЫШАЩЕЕ УХО ГЕСТАПО

Глава седьмая ОХОТА НА ОХОТНИКОВ

Глава восьмая СИНДРОМ ЗАЩИТНИКА

Глава девятая ЯМА ДЛЯ ЛЬВА

Глава десятая КЛЯТВА ГИППОКРАТА

Глава одиннадцатая ЖИЗНЬ ВЗАЙМЫ

Глава двенадцатая БРОСОК ЛЬВА

Глава тринадцатая ВКУС БЕСКОНЕЧНОСТИ

Глава четырнадцатая БИСКАЙСКИЕ РОБИНЗОНЫ

Глава пятнадцатая ВОИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ

Глава шестнадцатая СЕМЯ ИУДЫ

Глава семнадцатая ЛЕНТА БАРОНА

Глава восемнадцатая ОПЕРАЦИЯ «WERWOLF»

Глава девятнадцатая ЗДРАВИЦА КОНВОЮ PQ-17

Эпилог