Анна и Сергей Литвиновы

Ласковое солнце, нежный бриз (сборник)

Ласковое солнце, нежный бриз

– Вопрос на засыпку: кто никогда тебя не предаст?

– Человек верный и преданный.

– Ответ неправильный.

– Тот, кто хорошо мотивирован.

– И снова в молоко.

– Тот, кому в случае предательства есть что терять.

– Разумно, но опять мимо цели.

– Так кто же?

– Тот, господа, кто сам ничего не знает.

* * *

Как же они все меня честили, включая Антона! Любимый сын обозвал «эскаписткой» и «дауншифтершей». Вот вырастила умника на свою голову! Я не поленилась, залезла в Интернет. И поняла: мой высокомудрый сынок, как всегда, бросается словами, не совсем понимая их смысл.

Потому что «эскапизм» происходит от английского escape – «бежать, спасаться» и означает уход от действительности в вымышленный мир. Но я ни в какой вымышленный не собиралась. Я намыливалась в очень даже земной мир! На мой взгляд, гораздо более настоящий, чем прокопченная, надрывная Москва.

Мир, где ярко светит солнце, небо лазурно, плещутся волны. И ветер наполняет паруса, и поют снасти… Зато с «дауншифтершей» Антон почти угадал.

Слово «дауншифтинг», втирала сетевая энциклопедия, происходит от английского down shifting – дословно-коряво значит «спускаться вниз». Дауншифтерами называют людей, которые сознательно отказываются от солидной должности и высокой зарплаты в пользу семейных посиделок, новой работы, больше похожей на хобби, или эмиграции в Гоа.

Правда, ко мне слово down – «снижение» – не очень-то подходило. Ни от какой слишком уж солидной должности я не отказывалась. Да и свою нынешнюю зарплату не назвала бы огромной.

А вот глагол shift – «изменение» – оказался в самую точку. Впервые за последние четыре года, прошедших после смерти Вадика, мне захотелось хоть каких-то перемен. Точнее – захотелось хотя бы чего-то, выходящего за рамки самых примитивных потребностей: спать-есть-пить-помогать-заботиться (об Антоше)… Я вдруг поняла: если я не трансформирую свою жизнь сама, она уже никогда не поменяется.

Я сейчас в том возрасте, в каком был Вадик, когда женился на мне. Боже, каким же он мне тогда казался взрослым! И даже порою – старым. Особенно если я рассматривала его тайком – например ночью, когда он спал или когда самозабвенно, не замечая ничего вокруг, работал.

В ту пору мне было девятнадцать, и я думала, что за пределами сорока – жизни нет. Да что там сорока! Я полагала, что уже после тридцати пяти начинается дряхление, увядание, смерть всех желаний… А Вадик смеялся: «Да после сорока жизнь только начинается! Самый смак!»

– Что там хорошего, в старости?! – искренне ужасалась я.

А мой будущий муж хохотал:

– Чудачка! После сорока ты, наконец, понимаешь: зачем ты в этот мир призван. Понимаешь свое тело: чего оно хочет. И свою душу: что ей надобно давать и что она может тебе отдать…

Вадик тогда казался мне таким умным. Да я всегда считала его мудрецом. И сейчас мне ужасно не хватает его умения растолковывать разные непонятности – точно, метко, образно… Как недостает Вадика для тысячи других вещей: пить чай, ходить в кино, валяться на пляже, сидеть в кафе, гулять по лесу… Обои клеить, ужинать вместе с ним и Антошкой, а по воскресеньям – завтракать втроем…

Вот, не могу. Опять разговор сам собой сбивается на Вадика, и глаза на мокром месте.

Конечно, когда я выходила замуж за человека старше себя на двадцать три года, я сознавала: скорее всего, наступит день, когда я останусь одна. Но я не думала, что он придет так скоро. И не дряхление или болезнь будет тому причиной, а трагический случай. И главное, что ушедшего мне будет настолько не хватать…

Ну вот, разнюнилась. Все, все. Хватит рыданий… Рассказ мой не о Вадике, а совсем о другом.

О том, как женщина сорока двух лет (перед вами я не буду кокетничать, скрывая свой возраст) начинает новую жизнь. Совершенно новую. Практически с нуля.

* * *

К яхтам (как и ко многому другому) меня приучил Вадик. (А разве могло быть по-другому с девятнадцатилетней девчонкой, которая решила связать свою судьбу с мужчиной за сорок!) Когда он впервые вышел на кафедру в качестве приглашенного лектора и начал говорить, моя душа замерла от восторга, и совсем не потому, что я в него влюбилась – любовь пришла позже. Просто он сразу поражал и как мужчина, и как ученый: умный, яркий, красивый, стильный, независимый, уверенный в себе… При сем он всегда, когда мы уже были вместе, говорил – безо всякой рисовки, – что неправильно выбрал профессию: всегда хотел стать моряком. И когда у нас появилась возможность, мы все свои отпуска стали проводить (порою дважды в год) под парусом. А в выходные тренировались на собственной яхточке-посудинке на Пироговке.

Только не подумайте, что наша жизнь с Вадиком была облита сахарной глазурью, взбитыми сливками и шоколадом. Почему-то у многих при словах «собственная яхта» возникает образ олигарха верхом на многопалубном белом пароходе. Однако за рубежами нашей Родины яхтинг сейчас – такое же хобби, как, скажем, горные лыжи, дайвинг или теннис. Не слишком дешевое, но если ты работаешь – особенно адски, как Вадик, – запросто можешь себе позволить. Вот и мы начали себе позволять – и первые года три считали свои поездки неслыханной роскошью, подарком судьбы. А потом привыкли. Сволочь человек, ко всему привыкает, и к счастью своему тоже. Даже не замечает его.

А ведь в какой-то момент грандиозной перестройки и последующего большого хапка, в начале девяностых, у нашей семейки (Вадик, маленький Антошка и я) не то что яхты – порой даже хлеба не было. Вадик тогда рыскал по столице как угорелый в поисках пропитания. Он считал себя обязанным. Он мужчина, он старший, ему и кормить семью, полагал мой муж, и в пору, когда его знания и опыт ничего не стоили, никаким трудом не гнушался. А потом его упорство и труд (как у лягушки, которая сбила молоко в масло) дали свои плоды. Его профессиональные знания, умения и опыт оказались востребованы и с каждым годом стали давать все больший доход. Правда, мне, конечно, было нелегко, потому что пришлось его отпускать. Сначала – на три года в Африку. Потом дважды, с перерывом на год, – на Ближний Восток. Затем во Францию… Трудно мне было без него. Зато мы с Антоном ни в чем не знали себе отказа. Мы, все трое, не то что как сыр в масле стали кататься, но нужду пережили и даже кое-что начали себе позволять. Я благие перемены в нашей жизни расшифровывала для себя так: благодаря тому что мы оставались вместе в невзгодах, Бог дал нам понежиться в радости. Какой был праздник, когда Вадик возвращался из своих командировок и надолго оставался с нами!

Я опять сбилась на Вадима, простите меня, а ведь начинала и хотела – о яхтах.

В мореплаваниях с супругом я многому научилась. Всему, что он умел сам. И теперь готова была применить свои знания на практике.

* * *

Boat MarinaVII

Crew-list

Mr. Domnin Ivan, captain

Mrs. Ivanova Inna, co-captain

Mr. Voskoboinikov Petr sailor

Mr. Voskoboinikov Artem sailor[1]

* * *

Бортовой журнал. День первый. ***июля 2*** года. 07.21 СЕТ.

Вышли из порта К. (Испания, Каталония).

Ясно. Волнение 2–3 балла. Курс – 105.

* * *

Я всегда была мальчишницей. Мне лучше удавалось лазить по заборам, чем баюкать кукол. Я на равных с пацанами носилась в казаки-разбойники. В четырнадцать пошла не на курсы кройки и шитья, а в автошколу. И доездилась до кандидата в мастера спорта! Всерьез занималась карате…

Потом врачи объясняли мои пристрастия избытком мужского гормона тестостерона, из-за чего мне и пришлось помучиться, прежде чем я родила Антона. Как бы то ни было, в мужской компании я всегда чувствовала себя комфортней, чем в дамской: роль «своего парня» мне отлично удавалась. Джинсы или, на худой конец, шорты я ношу с гораздо большим кайфом, чем юбки. Лишь Вадик своими трогательными ухаживаниями, трепетным отношением и безграничной любовью сумел разбудить во мне женщину. Ах, Вадик, Вадик… Сколько еще я буду вспоминать тебя каждую минуту?

Казалось бы, я сделала то, что хотела: вырвалась из привычной обстановки. Вокруг нас, четверых, – ярчайшее средиземноморское солнце, бирюзовое небо, лазурное море. Мы благополучно вышли в нейтральные воды. Яхта идет на автопилоте. Вокруг меня трое сильных мужчин, трое друзей.

Я в купальнике на палубе белоснежной яхты. Я хороша собой, худа и подтянута. А все равно – точит червячок неудовлетворенности, сожаления по прошлому и опаски перед будущим. Воистину – человек никогда не бывает полностью, на все сто процентов счастлив. И даже когда ему кажется: в тот миг, в прошлом, я черпал бескрайнюю радость полной ложкой, все равно на самом деле что-то в ту секунду отравляло его счастье (а потом благополучно забылось). Например, даже когда Вадик впервые объяснялся мне в любви, я, помимо безграничного упоения, испытывала беспокойство по поводу своего не идеального маникюра…

Вот и сейчас, раскинувшись на прогретой солнцем палубе и временами лениво обозревая горизонт – нет ли судна на встречных курсах, – я все-таки напрягалась по поводу нашего вчерашнего спора с капитаном и командой.

…Всех троих мужиков в путешествие пригласила я. Они согласились с восторгом. Еще бы! Пройти от берегов Испании через все Средиземноморье, а потом по Черному морю до Сочи и при этом ни за что не платить – ни за аренду яхты, ни за воду с электричеством, ни за продукты! Да еще и получить изрядную сумму в европейских дензнаках за перегон борта! Да какого борта! Настоящая пацанская миллионнодолларовая посудина. Скромное обаяние буржуазии. Такие нам даже в прокате не доступны, о покупке – и мечтать нечего. Можно сказать, я завербовала парней на настоящую синекуру[2].

Со всеми троими я познакомилась настолько давно, что можно говорить о съеденном совместно пуде соли, если считать не только обычную пищевую, но и ту, что оставалась на наших губах и щеках во время штормов в морях Черном, Балтийском, Эгейском, Северном, Карибском… Проще говоря, всех троих я знаю тысячи лет. Однако это не мешает нам спорить, ссориться и даже ругаться. Вот и вчера, когда мы взошли на борт, загрузили припасы, забили холодильники льдом, баки – солярой, а танки – пресной водой; когда я покормила мальчиков праздничным ужином – пастой болоньезе, или, попросту говоря, макаронами по-флотски, и мы выпили по глотку виски – тут спор и разгорелся. И, как это часто бывает в любой семье (и экипаже), сыр-бор начался из-за денег. Запевалой выступила я: в конце концов, именно я договаривалась с владельцем яхты об условиях, и мне они показались приемлемыми.

– Базовая ставка, как я уже говорила, десять тысяч на всех. Но это – если мы ошвартуемся в Сочи не позже вечера *** июля. За перевыполнение плана предусмотрены бонусы. За просрочку – соответственно, малусы. И изрядные. Сутки просрочки – долой тысячу. На каждые сутки опережения – плюс тысяча.

– Да хозяин – просто Филеас Фогг[3] какой-то, – пробурчал Артем, младший и самый покладистый из братьев Воскобойниковых. А я стала развивать свою мысль, хотя и так все было понятно:

– Стало быть, чем скорей мы придем, тем больше получим. Значит, идти надо всегда, в идеале – без захода в промежуточные порты.

– Горючка. Вода. Лед для холодильников, – напомнил Иван – немногословный, как и положено капитану.

– Режим жесткой экономии, – возразила я столь же лапидарно.

– Все равно не получится! – закричал Петр, старший и чрезмерно эмоциональный брат Воскобойников. – Два, а то и три раза придется зайти!

– Меньше будешь мыться, есть и гадить, – хладнокровно заметил Артем.

Петя тут же взбесился, как будто им обоим не под восемьдесят (на двоих) было, а по десять на брата:

– Ты сам! По пять раз в день подмываешься, как шлюха портовая! Прости, Инка, за непарламентские выражения, но эта крыса сухопутная кого хошь доведет!

– Ну-ка, ша! – ни на децибел не повышая голос, непререкаемо пресек братскую свару капитан Иван, и Артем с Петькой послушно заткнулись. Авторитет шестидесятилетнего Ивана был высочайшим, недаром именно о нем я в первую очередь подумала как о первом кандидате на роль мастера, когда мне подфартило с халтуркой. – Но один-то раз точно придется зайти – иначе горючки не хватит. А может, даже дважды.

– Будем вызывать прямо к нашему подходу заправщика, – стала развивать мысль капитана я. – Попутно заливать воду, а кто-то в лавку за провизией успеет смотаться. Эдак мы всего часа полтора на остановку потеряем.

– Значит, у нас будет гонка, – съязвил горячий Воскобойников-старший. – Настоящая регата. Ты нам, Инна, между прочим, ни о чем подобном не говорила. А мы в отпуске.

– Знаешь, что, Петя, – заметила я ледяным тоном, – за неторопливый отпуск денег никто никому не платит. Ясно тебе?

Петька ничего мне не ответил – только надулся, и даже Артем с капитаном Иваном бросили на меня укоризненные взгляды: мол, зря я так круто беру, да еще с самого первого дня, когда мы даже в море не вышли.

…Вот и сейчас: помнили они, мужики, о нашем вчерашнем разговоре? Наверняка, насколько я знала сильный пол, уже забыли. А я, несмотря на ласковое солнце и нежный бриз, все лежала и занималась самоедством: напрасно, ох, напрасно я так обидела Петра – тем более что из всех троих он мне, говоря по совести, нравился больше всех – как товарищ, разумеется, только как товарищ…

* * *

Бортовой журнал. День ***. *** июля 2*** года. 20.2 °CЕТ.

Вышли из порта С.*** (остров С.***, Греция). Ясно. Волнение 1–2 балла. Курс – 90.

Сегодня под вечер в греческом порту С.*** произошло крайне неприятное событие.

То была первая швартовка за все время нашего путешествия. Земля, земля! Я чувствовала себя как Колумбов матрос. Твердый асфальт качался под моими ногами. Столько времени непрерывно в плавании я еще ни разу не проводила. Погода нам благоприятствовала: почти все время легкий бриз и ни единой тучки. Но все равно ступать по надежной земле было необыкновенно приятно. Я так и видела себя со стороны: походка непроизвольно стала разлапистой, словно у бывалого морского волка. Не хватало только трубки, татуировки и попугая на плече.

Я отправилась пополнить запасы провианта и льда. Капитан Иван остался на яхте: встречать заправщика, торговаться с ним и расплачиваться. Братья Воскобойниковы принялись драить палубу, уже изрядно просолившуюся за время нашей экспедиции, и заполнять танки пресной водой.

Потом они рассказали мне, как приключилось, что лодка осталась без присмотра. Тщательно и споро вымыв бот, Артем с Петром отпросились у кэпа в таверну. Мастер проверил качество их работы (дружба дружбой, а дисциплина в любом экипаже превыше всего), удовлетворился настоящим морским порядком и отпустил матросов. Братьев можно было понять: ребята хотели – раз нет времени танцевать сиртаки с прекрасными гречанками – хотя бы хлебнуть свежего разливного и отведать только что выловленной барабульки (я ведь и правда не баловала своих мужичков разносолами). И тут к оставшемуся на яхте в одиночестве Ивану подошел греческий мужик, похожий на бомжа (подобные типы ошиваются во всех гаванях мира, оказывая экипажам за небольшую плату множество мелких услуг). Бич – или как там его прозывали по-гречески – на ломаном английском попросил мастера пройти в контору, чтобы заплатить портовый сбор. Что ж, законопослушный Иван отправился – предусмотрительно заперев вход в салон и приподняв трап.

Потом мы посчитали, что в итоге наше плавсредство простояло у причала без присмотра всего лишь около получаса. Ровным счетом ничего страшного – ситуация обыденная. Миллионы яхтсменов оставляют свои плавучие домики на целые дни напролет, порой вовсе не запирая, на всех пирсах мира, от Турку до Гаваны. И никогда я не слышала, чтобы какую-то яхту ограбили. А тут…

Я вернулась на «Марину VII» первой. Таксист подвез меня с горой продуктов прямо к трапу и помог перенести пакеты на палубу. Отсутствие команды не удивляло – дело обыденное, мало ли куда отошли ребята. Однако даже передать не могу, какой приступ разочарования, отвращения и злобы я испытала, увидев, что замок в пластиковой дверце, ведущей в салон, взломан, а внутри царит полный раскардаш! Какая-то сволочь забралась внутрь и устроила форменный дебош!

Из обоих мини-холодильников были выброшены продукты. На полу валялись лоции, несколько листов обшивки оказались вскрытыми. Налетчики потрудились также в наших каютах: все содержимое моего чемодана вывалили на койку. Я заглянула в носовое капитанское лежбище – та же картина. Похожий беспорядок царил и в обиталище братьев.

Вскоре явились мужчины, и мы принялись наводить порядок, оценивать убытки. Выяснилась поразительная вещь: кроме морального, налетчики не нанесли нам никакого вреда! Слава богу, каждый из нас покидал борт со всеми своими наличными и кредитками. А ценные вещи, остававшиеся на яхте, остались в неприкосновенности: и три фотоаппарата, и объективы, и две видеокамеры, и телефоны братьев. Да, навели хамский беспорядок – но не больше того.

Вопрос: что искали налетчики? Стало тревожно. Нехорошее предчувствие заползло в душу.

По общему молчаливому соглашению мы не стали вызывать полицию. Во-первых, и вправду супостаты не причинили никакого материального ущерба, а во-вторых, мы были не слишком высокого мнения о греческой полиции. Эллины роли стражников порядка, думается, исполняли все-таки лучше наших ментов (потому что хуже уж некуда), но все равно связываться с ними не хотелось. Кроме того, это сильно затянуло бы нашу стоянку на оказавшемся столь негостеприимном острове С.***

Мы ограничились тем, что поспрашали наших соседей по причалу. При стоянке в марине[4] соседей обычно бывает полно, словно в старой питерской коммуналке: как минимум пять экипажей – и те, кто стоят с тобой борт о борт, и те, кто помещаются у причальной стенки с другой стороны пирса. Однако на сей раз мы, к несчастью, пришвартовались на рыбацком пирсе, причем лагом (то есть бортом), а не кормой, как обычно. В результате возможными свидетелями оказались лишь два суденышка.

На первом нас встретила чета заспанных пожилых французов. Они, судя по количеству имущества, жили на яхте уже давно, в интересующее нас время предавались мирной пенсионерской сиесте и ничегошеньки не видели, не слыхали. Поляки, соседствующие с другой стороны, оказались более наблюдательными: они заприметили троих мужчин невзрачной наружности, что всходили на наш борт. Однако им и в голову не пришло, что граждане могут оказаться налетчиками, – яхтсмены решили, что они – люди из нашего экипажа. Ничего удивительного: ведь и нас, и наш корабль поляки видели в первый раз.

Целых трое налетчиков напрягли меня еще больше, и я была только рада, когда шкипер, как и положено командиру, безо всяких рассусоливаний приказал готовиться к отплытию. Мы навели порядок, принайтовали[5] все вещи и на закате снова вышли в море.

Вскоре стемнело – стремительно, как всегда на юге, – и мы пошли по радару. Я заступила на вахту. Капитан Иван остался со мной в рубке, и я чувствовала: назревает разговор.

Наконец, шкипер спросил:

– Что это было? – имея в виду, конечно же, налет.

– Представления не имею.

– Что они искали?

– Теряюсь в догадках.

– Ты что-нибудь везешь?

– А ты?

– Я первый спросил.

– Ваня, ты знаешь меня сто лет, я похожа на контрабандистку?

– А я?

– Кажется, тоже нет.

– Надо поговорить с братьями.

– Тебе, как капитану, удобнее у них спрашивать.

– Удобнее-то удобнее, только я все равно не могу представить, чтобы Воскобойниковы что-то творили втайне от нас.

– Стало быть, все вне подозрений? Знаешь, Иван, чужая душа потемки, а когда тебе предлагают ну очень большую сумму – бывает, ломаются даже самые крепкие люди.

– Есть и еще один вопрос.

– Какой?

– Эти трое нашли, что искали? Или налет повторится?

– А ты не находишь, что попытка ограбления могла быть случайностью? Или ошибкой?

– Инка, ты сама-то веришь в то, что сказала?

Я вздохнула:

– Не очень.

– Вот и я тоже.

– Что ж, тогда мы не будем больше швартоваться. Нигде. Горючки должно хватить до самого Сочи, а воду и пищу поэкономим. Хотя… Если кто-то из нас везет что-то действительно ценное…

– Да, настоящих пиратов то, что мы на ходу, не остановит.

– Скоро подойдем к Босфору, а Черное море – оно ведь наше внутреннее, там будет легче.

Мастер хмыкнул:

– Если пираты – не из русских. Или – хохлов. Или – грузин. Или – кто там еще на брегах Понта Эвксинского проживает? Румыны, цыгане?

– Цыгане-пираты – что-то новенькое, – засмеялась я.

Мы оба изо всех пытались обратить наш невеселый диалог в шутку или хотя бы в полушутку, однако у нас не очень-то получалось. На душе скребли кошки.

Через пару часов капитан снова поднялся ко мне с двумя чашками кофе.

– Не спится, Ванечка? – спросила я ласково.

– Я опросил братьев, – буркнул кэп. – Они ушли в глухую несознанку.

– Еще бы! Ты ж тоже не признался.

– Подозреваешь всех?

– Ага, – принужденно рассмеялась я. – И себя саму – тоже. Но знаешь, что я подумала? А вдруг о том, что мы везем, знает лишь заказчик? И нас используют втемную?

Мастер подхватил:

– Как в том старом фильме с Луи де Фюнесом и Бурвилем? Как он назывался?

– Тот, где человеку дали перегнать машину с бамперами из золота? И с алмазом в клаксоне?

– Ну да.

– Кино называлось «Разиня».

– Неужели мы с тобой похожи на разинь? И что теперь делать? Разбирать яхту по винтику в поисках золота-бриллиантов?

* * *

Бортовой журнал. День похода ***. *** июля 2*** года. 23.10 Пасмурно. Волнение 1–2 балла. Курс – 010. На траверзе островов *** и *** (Греция).

Продолжительность и последовательность вахт мы с ребятами устанавливали по собственному разумению, кому как удобнее. Решили, что каждый из нас будет дежурить по шесть часов, но зато раз в сутки – и я, известная сова, выпросила себе время с десяти вечера до четырех утра.

Вот и ночь, последовавшую за налетом в порту и нашим стремительным бегством с острова С***, я снова проводила в рубке. Обычно после полуночи я бодра и весела – но не в тот раз. То ли сказалось долгое плавание, то ли напряжение, в котором я пребывала, – особенно усилившееся после попытки ограбления; а может, виной всему была безлунная, темная, душная ночь, но в сон меня клонило неимоверно. Я клевала носом, слушала музычку и подпевала «Депеш Мод». Однако мало что помогало, и я уж думала схитрить и поднять капитана Ивана, заступавшего на собачью вахту[6], на часик пораньше, в три – я все ж таки женщина, должны мне быть поблажки! – но вдруг снизу, из кокпита[7], раздался негромкий, но ощутимый хлопок. Корпус яхты слегка встряхнуло. Я инстинктивно бросилась вниз. Уже на подлете мне в нос ударил едкий запах испаряющейся химии – так обычно горит пластмасса или проводка. Скатившись с трапа, я увидела ужасную картину: на штурманском месте вместо радио – груда тлеющих обломков. И дым, дым…

Из капитанской каюты вылетел заспанный Иван в одних трусах – жилистый, покрытый седым волосом. Оба брата по-прежнему дрыхли – а может, делали вид. Несмотря на стрессовую ситуацию (или благодаря ей) мое сознание работало необыкновенно ясно – подмечая, запоминая, осознавая множество мелких деталей. На автомате я схватила огнетушитель. Не зря зануда кэп в первый день похода отработал с нами команды «Человек за бортом!» и «Пожар!» – после той тренировки я могла найти противопожарные средства с закрытыми глазами. Я нажала рычаг, и струя пены ударила в тлеющие обломки. Мастер бросился открывать форточки – так, с пижонством старых морских волков, мы называли иллюминаторы. Запах горелого пластика и впрямь казался невыносимым – я некстати вспомнила распространяемый «Гринписом» факт, что даже одна молекула фенола в воздухе способна вызвать раковое заболевание.

Свежий ветерок засквозил из иллюминаторов, и облако химического дыма стало быстро рассеиваться. Тут, наконец, пробудились братья, выползли, позевывая, из своей кормовой каюты.

Я оставила их и кэпа разбираться с вдруг взорвавшейся рацией – право, первый случай в моей походной практике, да и не слыхивала я никогда, чтобы нечто подобное на яхтах происходило. Хотя волнение на море практически отсутствовало, земля и встречные суда в момент, когда я кинулась вниз, на экране радара не отсвечивали, мне лучше было вернуться: на автопилот надейся, а сам не плошай.

Но, выскочив на палубу, я испытала настоящий шок!

По правому борту, на расстоянии не более четверти кабельтова, шел, взрывая пену, скоростной катер черного цвета, четко выделявшийся на фоне серого моря и серого неба. Две человеческие фигуры на палубе судна были вооружены. Я оглянулась – и слева по борту обнаружила, словно зеркальное отражение, точно такой же катер, только вооруженных людей на нем оказалось трое.

Я только и успела, что крикнуть нашему экипажу: «Всем наверх! Попытка захвата судна!» – как меня ослепил ударивший в глаза прожектор с одного из судов, и кто-то прокричал в мегафон на ломаном английском:

– Заглушить моторы! Лечь в дрейф! При неповиновении открываем огонь на поражение!

На палубу выскочил испуганный капитан Иван, а я все-таки дернулась к лавке, открыла крышку, вытащила ракетницу и на глазах изумленного кэпа, который не успел мне помешать, сумела зарядить ее и выстрелить в сторону одного из катеров. Та зашипела в море – перелет. С трапа на палубу выскочили из кубрика, щурясь, братья Воскобойниковы.

И в этот момент с катера, который я столь бессмысленно и бездарно пыталась контратаковать, ударила автоматная очередь. Пули просвистели над головами, мы, все четверо, инстинктивно пригнулись. С другого судна тоже загремел автомат. Пули, похоже, прошли совсем рядом, и я, вместе со всем экипажем «Марины VII», бросилась ничком на палубу. Однако все-таки успела перезарядить ракетницу и еще раз пальнуть – на этот раз вертикально вверх красным[8].

Не растерялся и Артем Воскобойников. Он выскочил на палубу со спутниковым телефоном и, лежа рядом со мной, пытался с кем-то соединиться – но тщетно. Артем в досаде пробормотал: «Нет сигнала!.. У них глушилка, заразы!..»

А через минуту через леера[9] перемахнули люди в черном, наставив на нас автоматы.

* * *

Бортовой журнал недоступен. Руки связаны за спиной. Я заточена в своей каюте. Что ж, стану делать заметки в уме.

День плавания, похоже, *** – следующий. Значит, сегодня – *** июля. Время, судя по солнцу, пробивающемуся сквозь зашторенный иллюминатор, около десяти утра. Курс, если ориентироваться на то же светило, от зюйд-зюйд-оста до зюйд-зюйд-веста, то есть от ста пятидесяти до двухсот двадцати градусов – практически обратный тому, каким мы шли. Ясно. Волнение, похоже, усилилось до трех-четырех баллов.

Я лежала ничком на койке, стараясь вытянуться параллельно ДП (диаметральной плоскости) – так меньше ощущалась качка, которая в закрытых помещениях переносится гораздо хуже, чем на вольном воздухе. Но сейчас мне думалось не о морской болезни: я все пыталась проанализировать, что же произошло и как выпутаться из плачевной ситуации, однако получалось плохо. В мозгу проносились лишь отрывочные глупые мысли: «Пираты?! Откуда они здесь? Такого не бывает! Мы не у побережья Сомали, а в Эгейском море!» Я прислушивалась к доносившимся сквозь переборку гортанным голосам захватчиков – говорили они по-арабски, однако, насколько я могла судить, с акцентом. Какой именно акцент, я не сумела разобрать, но мне отчего-то казалось, что французский.

Но мысли текли вяло – сказывалась бессонная ночь, да и качка убаюкивала меня, словно младенца в люльке. Я то и дело соскальзывала в забытье, сопротивлялась ему, улетала в беспамятство, потом на секунду пробуждалась – и, наконец, задремала настолько, что сумела увидеть сон: долгий, тягостный и очень реалистичный. Все так, как случилось на самом деле: сперва – звонок в дверь, и незнакомый человек в строгом костюме говорит: «Мужайтесь, Инна Ивановна, у меня для вас печальное известие. Ваш супруг, Вадим Петрович, скончался. Он погиб в автомобильной катастрофе, во Франции», – а дальше, как и тогда, лишь отдельные слова сквозь гул в ушах: «Авария… Повреждения, несовместимые… Врачи боролись до конца…»

Затем сон перенес меня на Богородское кладбище, и я опять увидела день Вадиковых похорон, в точности как в реальности: мелкий дождичек, черные зонты, черные костюмы, заплаканные лица людей. В толпе я различала искаженные лица свекрови и мамы – они поддерживали друг друга… Насупленные, растерянные друзья, множество незнакомых лиц, теперь особенно видно, как его все любили. Беззвучно рыдает капитан Иван. Изо всех сил сдерживаются братья Воскобойниковы…

И опять смена декораций. Я снова испытываю шок – словно все еще не знаю, что должны сказать люди, которые пригласили меня в неприметное здание безо всякой вывески. «Это награды вашего супруга, покойного Вадима Петровича… Этим орденом он награжден посмертно… Да, боевого Красного Знамени. Нет, их вы забрать не можете, так как награды боевые, а деятельность вашего супруга по-прежнему под грифом «совершенно секретно»…

Так я и переживала во сне самые сильные потрясения четырехлетней давности – словно подсознание готовило меня к скорой встрече с любимым мужем – очевидно, на небесах… «Да будет ли оно?!» – воскликнула я во сне – и проснулась, и поняла, что ответа на этот вопрос никто не знает, но, скорей всего, он однозначный: «Нет!». Нет, мы с ним больше никогда не встретимся, ни в этой жизни, ни в загробной. И значит, я должна бороться, цепляться за жизнь и свое дело! Как в последние свои минуты, не сомневаюсь, сражался мой Вадим…

…Следующие сутки я провела отрезанная от всего мира. Трижды ко мне в каюту приходил конвоир: приносил пищу, воду и пустое ведро. Он был с автоматом и в маске, так что лица не различишь, только глаза, спокойные, темно-оливковые. Автомат – американского производства. Тюремщик не выходил: развязывал мне руки и смотрел, как я ем. Слава богу, отворачивался на минуту, подав мне ведро. «Мерзавец», – шептала я про себя и молилась. Однажды до меня донесся громкий, возмущенный голос капитана Ивана, и я порадовалась, что он жив. Братьев я не слыхала, но почему-то была уверена, что с ними тоже все хорошо – насколько о подобном можно говорить в нашем положении.

А еще я мучительно пыталась придумать план спасения. Но то, что приходило в голову, было, по зрелому размышлению, совсем не выполнимым, а простые способы выручить себя и друзей никак не придумывались.

И еще я размышляла – и недоумевала, – отчего они нас попросту не взорвали? Зачем этот захват? Я спрашивала себя и о том, почему они нас всех не убили? Ответ на оба вопроса мог быть лишь одним: противники очень дорожат тем, что они захватили. И вещью. И всеми нами (или одним из нас).

* * *

Вместо бортового журнала. *** день похода, четвертый день после захвата. Значит, *** июля. Ночь. По ощущениям, около четырех утра. Яхта по-прежнему во власти пиратов. Курс, вероятнее всего, около двухсот семидесяти, то есть строго на вест. Мы возвращаемся?

Все эти дни я провела в одном и том же положении – со связанными руками на своей койке. Ничего не менялось: я ни с кем не говорила, не слышала никого из наших, не видела ни единого человека, кроме моего тюремщика. Захватчики, как и раньше, разговаривали между собой по-арабски, однако я совершенно уверилась, что практически для всех из них это язык не родной. Зачем же тогда они используют его? Чтобы замаскировать свою истинную национальность? Замаскировать – перед кем и для чего? Из-за нас? Значит, они все-таки собираются оставить нас в живых? Может быть, получить выкуп? Нет, скорее работать с нами. Впрочем, пока остается только гадать…

На второй день изменилось лишь то, что мой тюремщик начал заставлять меня разминать руки и только потом снова связывал их жесткой пластиковой лентой.

И вот, на четвертую ночь я вдруг проснулась: в мой иллюминатор ударил сверкающий ослепительно белым луч прожектора. Потом он убежал, оставив меня в темноте, нахлынул снова. Вскоре я услышала наверху возбужденные голоса – на этот раз говорили по-французски. Затем ночную тишину прорезала очередь – очевидно, крупнокалиберного пулемета, потом где-то неподалеку взревел мотор скоростного катера, послышался мерный шум приближающегося большого судна. Потом – чья-то беготня по палубе, быстрый топот по трапу, треск ломаемой двери в мою каюту, яркий свет, бьющий прямо в глаза, и удивленный выкрик, причем на чисто русском языке:

– Гля, баба!

…Дальнейшие события достаточно хорошо освещены в сотнях средств массовой информации, отечественных и зарубежных. Подробно описано, что пираты скрылись в неизвестном направлении и задержать их не удалось. Сообщалось, что российские десантники доставили нас троих – меня и братьев Воскобойниковых – на десантный корабль «Стремительный». Капитан Иван Домнин остался на яхте «Марина VII» и с помощью нового экипажа из двух человек, перешедших с военного российского корабля, доставил-таки наше плавсредство в пункт назначения: порт Сочи. Кое-кто также, с некоторым удивлением, отметил, что прибытие яхты в Россию прошло совершенно незамеченным и никто из пишущей или снимающей братии ее так и не увидел.

Словом, внешняя канва дальнейших событий вокруг нашего многострадального судна известна, в буквальном смысле, всем и каждому. Посему я не стану на них останавливаться, замечу лишь, что уже на третий день после того, как мы перебрались на «Стремительный», я попала в объятия моего любимого сына Антошки в аэропорту Шереметьево. Меня даже встречала пара фотокорреспондентов и несколько телекамер – однако новости о захвате и освобождении нашей яхты уже перестали быть самыми горячими и сместились с первых полос куда-то в глубь народного интереса.

Впрочем, многие пытливые умы интересовала не внешняя последовательность событий, а их глубинная взаимосвязь. Десятки, сотни, даже тысячи специалистов и комментаторов высказывали миллионы версий, пытаясь ответить на самые животрепещущие вопросы:

Кто захватил нашу яхту?

Почему они это сделали?

Какой груз она перевозила?

Отчего российские власти, зачастую очень неповоротливые, когда дело касается защиты прав своих граждан, на сей раз подняли вокруг крохотной яхты такой шум и столь быстро нас освободили?

Что только не говорилось! Каких только версий не высказывалось!

Мы везли наркотики. Нет, оружие. Нет, секретную информацию о НАТО. Нет, сокровища. Нет, личное, особо секретное послание французского президента нашему.

Нет, на самом деле мы переправляли палестинцам зенитные ракеты. И нас захватил израильский спецназ. Нет, мы везли новейшие вооружения израильтянам, и нас перехватили арабы. Нет, не арабы, а французы. Нет, не французы, а «Ми-6»…

Словом, гипотезам не было числа… Однако сколько бы я их ни слышала – порой самых невероятных, вплоть до вторжения инопланетян, – ни в одной из них никто даже не приблизился к правде.

Я тоже не могу вдаваться в подробности – и потому, что не имею права, и потому, что многого просто не знаю. Однако основную канву обозначу, потому что это история не о международном шпионаже, а обо мне и, отчасти, о Вадике.

Итак, истинная подоплека событий заключалась в следующем:

*** июня сего года, глухой ночью, во время испытаний на секретном полигоне, был угнан только что разработанный французский легкий танк «Леклерк» с совершенно оригинальным двигателем новейшей конструкции. Разумеется, никаких сведений об этом в средства массовой информации не просочилось. Французская полиция и контрразведка в ходе его поисков сбилась с ног, однако, несмотря на экстраординарные усилия, танк так и не был найден.

Спустя две недели, *** июля, из северо-испанского средиземноморского порта К*** вышла «Марина VII» – наша яхта.

Очень долго стоявшие на ушах французы и предположить не могли о наличии связи между двумя этими событиями. Я не знаю, каким образом они все-таки догадались. И только еще через *** дней, в результате тайного обыска нашей яхты в порту греческого острова С***, лягушатники, наконец, уверились в своих подозрениях: новейший двигатель того самого танка Леклерк стоял на нашей яхте вместо штатного мотора!

После этого в дело вступил французский спецназ.

Именно они захватили наше судно и пытались вернуть его назад.

К счастью, операция по переходу нашей яхты из К*** в Сочи проходила под постоянным контролем российских ВМС, и «Стремительному» удалось без боя отбить нас у французов.

Однако никто, кроме высшего руководства, разведчиков и контрразведчиков двух стран, о подоплеке событий не знал и не догадывался. Никто – ни экипаж «Стремительного», ни большинство французских спецназовцев. Ни о чем не знали и не догадывались даже братья Воскобойниковы и капитан Иван: в самом деле, не предаст тот человек, который сам ничего не знает. А знали, в чем дело, лишь очень немногие, особо посвященные исполнители.

Включая меня.

Вадик научил меня не только судовождению, но еще и азам разведки. Он и завербовал меня. И когда этим летом его коллеги предложили мне использовать мои знания и навыки – и яхтенные, и прочие, – я почти без колебаний согласилась. Потому что я продолжала дело своего любимого – советского, а затем российского разведчика-нелегала. И тем самым хотя бы отчасти отомстила за него.

И, знаете ли, теперь он стал реже являться ко мне во сне. И моя тоска по нему стала менее острой. Нет, я не освободилась от своего горя – но теперь, после того похода, научилась примиряться с ним, и жить дальше, и смотреть в будущее.

Страна вечного лета

Я совсем не знаю тебя. И даже представить не могу, как ты выглядишь. Но почему-то мне кажется: ты – красивая. И добрая, и умная. И у тебя обязательно такие же нежные, ласковые руки, как у мамы. Мы с тобой близки друг другу, как никто. И у нас могло бы быть множество точек соприкосновения – общие игры и особые словечки. И понимали бы мы друг друга с полуслова, как могут лишь близкие родственники. Но жизни наши пошли совсем не так, как могли бы. Я не сомневаюсь, я просто уверен: ты, конечно, мечтала, чтобы рядом с тобой был я. Чтобы я защищал тебя, и помогал тебе, и делился с тобой какими-то своими секретами. Но так получилось, что ты никогда не видела меня, и искать виновных в этом, наверное, уже поздно… Только мне почему-то кажется: одинокими вечерами, когда ты устала и все вокруг плохо, ты все равно знаешь, чувствуешь, что – существую на этом свете. И что я тоже одинок. И буду самым счастливым человеком на свете, если ты обнимешь меня или просто коснешься губами моего виска…

* * *

Он ушел. К другой.

А Римма осталась – убитая, оплеванная. И ничто из проверенных временем лекарств ей не помогает – ни кровавые мечтания о мести, ни собственные слезы, ни сочувственные лица подруг. Правда, еще есть водка и сигареты… Или можно попробовать с головой окунуться в работу, заняться дайвингом или кайтингом[10], попроситься на послушание в монастырь, отдаться другому, выплеснуть переживания в душераздирающий стих, затеять в квартире ремонт с перепланировкой…

Но только зачем ей все это, если ОН сказал ей: «Ты не нужна мне, Римма»?

Девушка, совершенно бесчувственная теперь, продолжала жить. По утрам вставала, принимала душ, одевалась, подкрашивалась, тащилась на работу. Сидела за своим компьютером, тупо глядя в экран. Не отвечала на телефонные звонки. Бесстрастно выслушивала укоры начальника: «Проснись, наконец, Римма! Одумайся. Все проходит – и твое горе пройдет».

Шеф знал (в общих чертах, конечно) о ее беде. Она, разумеется, обещала ему, что все забудет. И возьмет себя в руки, вернется к работе, к нормальной жизни. Но только ничего не выходило – душа ее была мертва.

Очередным рабочим утром начальник, Павел Синичкин, велел ей сесть за компьютер и приказал:

– Так, Римка, печатай заявление. Число сегодняшнее. «Я, Цыплакова Римма Сергеевна, прошу предоставить мне очередной отпуск начиная с завтрашнего дня».

Она машинально напечатала и только потом взглянула на босса:

– Но мне не нужен никакой отпуск.

А Павел хитро улыбнулся:

– Нужен, Римка, нужен. Более того, я даже знаю, куда ты поедешь. Я обо всем уже договорился.

Она против воли улыбнулась:

– И куда же вы меня отсылаете?

– О-о, далеко. На край Земли, – хмыкнул тот. И серьезно прибавил: – Только там из тебя и выбьют всю твою несчастную любовь.

* * *

Женщины, с их постоянными проблемами, такие забавные! Одну бросил любовник, у другой не ладится карьера (с чего они вообще взяли, что слабому полу дано чего-то добиться в карьере?), третья помешана на поиске вечных истин, и объяснять ей, что прежде неплохо бы научиться варить борщ, просто бесполезно. Но я – разумный, здравомыслящий человек. И прекрасно понимаю, что именно женщины со своими высосанными из пальца бедами пополняют основную статью моих доходов. Плюс к тому повелевать этим послушным, беззаветно преданным стадом просто приятно. А когда в нем, среди безмозглых овец, случайно оказываются строптивые – еще и забавно. Создается видимость борьбы. Ты принимаешь на себя удары их слабеньких, плюшевых рожек, делаешь вид, что пытаешься защищаться, – и в конце концов подчиняешь себе любую стопроцентно.

Многие из тех, кто ездит на мои семинары, знают меня давно и преданы мне безусловно. Они следуют за мной по всему миру и готовы таять в моих руках, словно податливый пластилин. Но в каждой новой поездке обязательно оказываются и новички – я постоянно вербую себе клиентов, в Интернете моей рекламы полно. И она цепляет – именно тех, кого и должна цеплять: не нищее быдло, но неплохо обеспеченный офисный планктон. «Устали от города? В жизни нет места радости? Ищете что-то совершенно новое? Тогда – только море, солнце и восточные единоборства. Далеко от Москвы, в дружелюбной, очень дешевой стране. И в приятной компании людей вашего круга. Две тренировки в день – на рассвете, под шепот пальм, и на заходе солнца, под шум прибоя. Индивидуально подобранные физические нагрузки, сбалансированное питание, аюрведический массаж плюс здоровый адреналин – мотобайки, катание на слонах, путешествия на рыбацких лодках. Количество мест ограничено».

Да, многих уставших от мегаполиса моя реклама цепляет. Особенно женщин – это ведь их любимое, тайное желание: сбежать при возникновении малейшей проблемы на самый край света. В надежде, что именно там они найдут свое счастье. Ну и любовь, конечно. Вот я и даю им такую надежду. Тем более что с текстом рекламы всегда моя фотография соседствует – профессиональная, с грамотно оттененным лицом и проникновенным взглядом. И подпись со всеми регалиями: Валентин Волин, черный пояс по кекусинкаи, мастер спорта, лауреат, дипломант, кандидат и тэ пэ.

А рядом мое, выделенное жирным шрифтом, обещание:

«Поехали вместе! Вы вернетесь совсем другими».

* * *

Павел ей, конечно, начальник. Но по работе, а не по жизни. С какой стати он взялся решать, когда и куда ей ехать в отпуск? Но не прикажешь ведь шефу, чтобы заткнулся… Вот и пришлось выслушать целую речь:

– Римма, солнышко! Я ж о тебе забочусь! Ты только представь: Индия, южный Гоа. Чистейший океан. Вода и воздух – всегда плюс двадцать восемь. Только поваляться на пляже – уже счастье! Но там еще и семинар по карате, в столь райском местечке! Во-первых, полезно, ты хоть и секретарша, но все-таки работаешь в детективном агентстве, восточные единоборства всегда пригодятся. А во-вторых, подумай, какой там народ соберется: наверняка сплошь аппетитные, тренированные «качки», которые станут носить тебя на руках. Да ты своего сопляка, по которому сохнешь, забудешь в два счета!

Снова разбередил рану… Девушка всхлипнула:

– Не нужны мне никакие качки! И вообще ничего не нужно…

И тогда Пашка, явно уже исчерпавший лимит собственной заботливости, рявкнул:

– А ну хватит канючить! Выбирай: или ты едешь в Индию – или увольняйся, к чертовой матери!

И что оставалось делать? Только соглашаться. В конце концов, ей ведь не сверхурочно работать велят, а в отпуск отправляют…

* * *

Суматоха, предшествовавшая отъезду, немного реанимировала Римму. Поди успей все за один-единственный день: сделать визу и оформить билеты, да еще купить купальник, солнцезащитные кремы, а также множество других необходимых в тропиках мелочей. Тут не до горьких мыслей… Но едва оказалась в самолете, взявшем курс на неведомую Индию, тоска нахлынула с новой силой. Подумать только: ведь совсем недавно она тоже собиралась на тропический курорт. На нормальный – Бали, Мальдивы, Сейшелы. С человеком, боготворившим ее, которого боготворила и она сама. А вместо этого – впереди какая-то непонятная страна. И даже здесь, в российском самолете, уже полно странных людей: не слишком приятно пахнущие аборигены в чалмах, налысо бритые девушки с просветленными взглядами, бородатые, испещренные татуировками мужики…

Полет измотал, а дорога из аэропорта (индийские таксисты ездят абсолютно без правил!) окончательно доконала. Но спортивный городок, расположенный на полуострове, на склоне горы, оказался красив. Океан у подножия, солнце, пальмы, и под их сенью разбросаны штук сорок аккуратных коттеджиков. При каждом – терраса, на ней обязательно шезлонг и гамак.

Домик Римме достался чуть ли не самый удачный – на верхушке горы, с потрясающим видом на синюю гладь. Все чистенько, индусы, обслуживающий персонал улыбчив. Только вороны картину портили – их в пальмовой роще целое полчище оказалось, скандалят, каркают целый день.

И еще большее разочарование постигло девушку, когда она увидела, кто на самом деле – вместо обещанных Павлом мускулистых качков – явился на выездной семинар по восточным единоборствам. Какие там мускулистые мачо! Обычная русская группа, похожая по составу на те, что ездят в туры на автобусах. В большинстве своем – одинокие тетки около сорока и старше. Несколько мамаш с детьми. А единственный мужчина оказался и не мужчиной даже, а совсем молодым парнем. Правда, симпатичным: высокий, обаятельный, голубоглазый. Евгений Мединов (так его звали) в первый же вечер очаровал всех теток оптом. Угощал коктейлями, сыпал комплиментами, внимательно слушал, остроумно шутил. Смущало только, что парень носил шлепанцы с явно подлинной надписью «Dolce&Gabbana» и представлялся с нескрываемой гордостью: я, мол, топ-менеджер в такой-то (довольно известной) компании. А главное, он неуловимо – не внешне, но по всем повадкам – походил на человека, кто буквально только что погубил Риммину жизнь. На того, знающего себе цену, обеспеченного, остроумного человека… который в пылу их последней ссоры безжалостно произнес: «Ты не нужна мне, Римма».

Эта фраза, похоже, будет преследовать ее всегда. И везде. Даже здесь, на далеком от Москвы индийском пляже. И ни плеск морских волн, ни всполохи фейерверка, ни мягко пьянящие местные коктейли не способны заставить ее забыть…

* * *

Выспаться на новом месте Римме не удалось. Во-первых, море всю ночь шумело, отчаянно билось о прибрежные камни. А едва забрезжил рассвет – вороны принялись каркать. Откуда они, интересно, взялись здесь, на тропическом острове? Да и страшновато было: все время чудилось, что в ее одинокую (как теперь все время, наверное, будет) постель какой-нибудь скорпион пробирается… Коттеджики-то здесь совсем летние – доски подогнаны не плотно, через щели в крыше проглядывает небо… Кто угодно может забраться!

Вообще, идея отправиться в Индию на какой-то совершенно ненужный ей семинар в компании незнакомых людей, оказавшихся к тому же занудными тетками, пожалуй, была ошибкой. И если вчера, после пары коктейлей, новые знакомые представлялись ей хотя бы забавными, то сегодня – просто раздражали. Особенно одна дамочка – по виду лет сорок пять, а юбка совсем короткая, и голосок противный – писклявый, как у девчонки. Имя у нее соответствующее – Матильда. А уж содержание речей и вовсе вне всякой критики.

– Это просто катастрофа! Я нигде – поверите, нигде! – не смогла купить качественных дезинфицирующих салфеток! Все какие-то облегченные – с глицерином, с алоэ вера. И – без спирта! Как теперь быть – просто не знаю! – без передыху воскликнула она.

– А зачем вам салфетки со спиртом? – не удержалась Римма.

– Как зачем? Руки перед едой протирать! – возмутилась дама. – Вы что же, милочка, не в курсе, что дизентерия и гепатит А – это болезни грязных рук? Подцепить их в Индии – легче легкого.

– Неужели салфетки со спиртом спасут? – усомнился кто-то.

– Может, и не спасут, – вздохнула тетка. – Но так я хотя бы знала, что все необходимые меры приняла.

– Так вы тогда лучше спирт внутрь принимайте, – встрял один-на-весь-курятник красавец, топ-менеджер Мединов. – По сто граммов джина ежедневно, в соответствии с указом королевы Елизаветы.

Римма усмехнулась – про указ королевы, которая таким образом заботилась о здоровье английских солдат, она читала в путеводителе. Матильда же, наоборот, взвилась:

– Вы мне еще анаши предложите покурить!

Девушка удивилась такой ее реакции. Ну что такого – сто граммов джина? Тетка-каратистка совсем, похоже, на здоровом образе жизни повернута. Может, действительно лучше сбежать домой? Или, по крайней мере, держаться подальше от этой, якобы спортивной, компании. Что, если и правда забить на семинар да и съехать отсюда к чертовой бабушке? Коттеджиков-то по всему пляжу полно. Стоят они копейки, а соседями, скорее всего, окажутся не странные люди из тургруппы, но адекватные на вид англичане или португальцы…

Впрочем, на первую тренировку Римма решила все же сходить. Все равно ведь вскочила в шесть утра.

И, оказалось, она не прогадала.

Девушка и прежде занималась спортом (не большим, конечно, а в оздоровительном, клубном варианте – аэробика, степ и даже карате), но никогда не получала от тренировок особого удовольствия. Отбывала их, потому что понимала: нужно, для фигуры и для здоровья. А тут… Вместо душного зала – открытая, затененная пальмами площадка. Вместо вонючих кондиционеров – легкий утренний бриз. И, главное, на первом занятии Римма наконец увидела знаменитого Валентина Волина.

Вот это уж мужик так мужик! Вот у кого фигура так фигура! Ни одной лишней жиринки, а всякие там бицепсы с трицепсами будто сошли с рекламного плаката гантелей. Плюс цепкий взгляд карих глаз и тихий, но мгновенно заставляющий умолкнуть голос.

Занятие он провел так, что довольны, похоже, остались все. Сначала разминка, дыхательные упражнения, легкий самомассаж, несколько асан из йоги, потом – растяжка для слабо подготовленных теток, а Римме, топ-менеджеру Мединову и еще нескольким – отработка ударов. Вроде бы все как обычно: отжаться, присесть, наклониться, подкачать пресс, поколотить «грушу». Но только в московском спортивном клубе Римме никогда не удавалось полностью отвлечься – от работы, от личных проблем, просто от посторонних мыслей, а здесь мозги будто отключили. Чувствовала только, как кровь мчится по жилам, и связки послушно растягиваются, и тело откликается благодарной, теплой волной… Пресловутые преследующие ее слова: «Ты не нужна мне, Римма» – прозвучали в голове, только когда тренировка закончилась.

Может, и не зря она сюда отправилась. А уж если вдруг (мелькнула такая мысль) ей еще удастся и красавчика-инструктора обаять, этого безумно привлекательного Валентина Волина… А что, жены у того явно нет. Тетки, прочие участницы семинара, Римме не конкурентки – все куда толще, неухоженнее и старше… И главное, со всеми тренер держался ровно, а ей, Римме, даже улыбнулся, когда расходились. И ласково произнес:

– Вы молодец. Растяжка на уровне, и удары неплохо поставлены. Только вот ногти… – метнул он взгляд на тщательно выпестованный «френч» Риммы. – Укоротить бы надо. Карате – не детские игрушки, можете поранить и других, и себя.

«Вот уж чего вы, господин инструктор, не дождетесь!» – возразила (правда, мысленно) девушка.

Своими ногтями, крепкими и длинными безо всякого акрила, она по праву гордилась. И едва вернулась после тренировки в свой коттедж и уселась на террасе, из духа противоречия решила сменить скромный офисный «френч» на вызывающе алый цвет. Интересно, заметит Валентин перемену?

Римма упоенно занималась маникюром, с удовольствием вдыхала запахи океана, слушала шепот пальм и была почти счастлива. Только карканье ворон раздражало. В какой-то момент – когда старый лак был снят, а новый она еще не нанесла – девушка даже не выдержала. Вскочила – и начала в надоедал комьями земли бросать…

И вдруг услышала женский голос на плохом английском:

– Хотите, чтобы я убрала отсюда птиц?

Вздрогнула, обернулась, увидела – рядом с ее домиком стоит женщина. Индианка. Вся в черном. Очень старая, морщинистая и страшная, правый глаз затянут бельмом.

– Что? Что вы сказали? – пробормотала Римма.

– Я сказала, что могу убрать птиц, – повторила женщина. – Если вы меня отблагодарите.

– И сколько вам нужно? – насторожилась Римма.

– Хотя бы сто рупий, – не смутилась женщина.

Сумма смешная. «Так она просто нищенка, наверное!» – подумала девушка. К ней здесь уже цеплялись, и она, конечно, никому не подавала. Но этой – можно. Хотя бы за выдумку.

– Держите. – Римма протянула черной тетке купюру.

Та с достоинством приняла деньги и пообещала:

– Начиная с сегодняшнего вечера ни одной вороны вы здесь не увидите.

– Что ж, буду надеяться, – усмехнулась Римма.

Забавно здесь у них, в Индии…

* * *

Ночь в тропиках навалилась внезапно. Вот солнце, только что ослепительно палящее, сменило свой жар на мягкую, чуть греющую улыбку. Еще полчаса – и оно уже почти на краю моря, беспомощное и красное… А потом, как по взмаху волшебной палочки, ярко-пурпурный шар будто растворился в море, и почти мгновенно наступила темнота. Точно в семь вечера. И тут же во всех кафешках на пляже вспыхнули лампочки иллюминации. А из домиков начали выползать принаряженные, готовые к вечерним приключениям туристы.

Сама Римма в свой второй вечер на Гоа никуда не собиралась. Лучшим приключением стало просто посидеть на прилегающей к коттеджу террасе. Выпить чаю – настоящего индийского, душистого. Полной грудью вдохнуть вечернюю прохладу. Удивиться, как еле слышно дышит океан…

Теперь ей ничто не мешало наслаждаться тишиной. Непонятно, как этого добилась индианка в черном, но вороны действительно исчезли. Зануда Матильда, правда, сказала, что на птиц просто расставили ловушки, те испугались и сменили дислокацию, но Римма считала, что без колдовства здесь не обошлось.

Впрочем, в Индии вообще много чудес. Мусора кругом полно – а помойкой не пахнет. Еда очень острая, и мухи роятся, но животом не маешься. И вообще Римма чувствовала себя здесь куда свежее, решительнее и моложе, чем в столице. Да и ее душевная рана, еще недавно казавшаяся неизлечимой, начала потихоньку затягиваться. Уже можно было думать о чем-то другом, кроме ЕГО предательства… И даже надеяться на новые приключения.

За те полтора дня, что Римма жила в спортивном городке, она успела познакомиться со всеми, но приятельских отношений ни с кем пока не завела. Да и что ей те сорокалетние тетки! Блестящий юноша Мединов тоже явно не герой ее романа. Вот только тренер, Валентин Волин… Этот весьма годится на роль мускулистого качка-утешителя. Но как к нему подобраться? Возле него постоянно – и после тренировки, и на завтраке в ресторанчике, и если он просто по территории шел – толпа теток крутилась. Бесконечные вопросы про правильную растяжку и насчет здорового питания задавали, а на самом деле кадрились, конечно. И он терпеливо, улыбчиво всем отвечал. Так что, если вопрос задать, – извольте в очередь. А Римме, конечно, хотелось (втайне даже от самой себя), чтобы Валентин сам подошел. Все-таки она любой из прибывших на семинар дамочек сто очков вперед даст. Ведь и моложе – ей же двадцать семь, и куда симпатичней, и фигура у нее что надо, и умом Всевышний не обидел. Единственная в жизни ошибка – влюбилась в последнего идиота…

Однако Валентин ей лишь издалека улыбался. Вежливо, отстраненно. И этим ее… нет, не бесил, конечно. Но волновал. Раздражал. Бросал вызов. И злые слова «идиота» («Ты не нужна мне, Римма!») приходили в голову все реже и реже. Мозг уже напряженно работал над новой задачей…

Вот и тем вечером Римма опять думала о Валентине. И о том, что нужно, наверное, не ждать, а сделать первый шаг самой. Просто оттереть вечно вьющихся вокруг тренера теток и задать ему какой-нибудь умный вопрос. Посмотреть на его реакцию, и по глазам, по тону определить, просто ли тот вежлив – или она ему интересна. Не просто как участница семинара…

И тут, будто по заказу, в свете неярких фонарей, освещавших городок, девушка увидела тренера. И – вот удача! – Валентин был один. Деловито шагал по направлению к дальним коттеджам. Жаль, что она сейчас в простеньком сарафане и голову после дневных купаний в море не успела помыть, однако все это мелочи.

Римма быстро всунула ноги в шлепки, легко сбежала с крыльца, ускорила шаг и уже приготовилась окликнуть тренера. Однако тот вдруг остановился. Напряженно замер – будто прислушивался. Обернулся. И Римма инстинктивно скользнула за пальму. Парень, похоже, не хочет, чтобы его видели. Но почему? И куда он, кстати, идет? Его коттедж – в другой стороне, ресторанчик, где коротают вечера участники семинара, тоже…

Инструктор же – кажется, уверившись, что его никто не видит, – продолжил свой путь. Римма очень осторожно следовала за ним – счастье, что шлепки у нее мягкие, совсем не хлопают. Слежка, конечно, целое искусство, и до совершенства в нем ей далеко, но только и Валентин явно не спец по обрубанию «хвостов». Непонятно только, с какой стати она его выслеживает…

Однако девушка все равно незаметно сопроводила инструктора до вершины горы. И с изумлением увидела, как тот в очередной раз остановился и напряженно огляделся по сторонам. А потом сделал еще несколько шагов и – без стука! – распахнул дверь домика, где проживала Матильда. Та самая нудная тетка, что страдала без спиртовых салфеток. Так-так… Какие, интересно, у Валентина могут быть с ней дела?

Римма не колебалась ни секунды. В несколько быстрых шагов добралась до коттеджа. Присела на корточки. И прильнула ухом к стене. Подслушивать здесь легко, индийцы будто специально для этого коттеджики строят – как попало, с огромными щелями по всему периметру.

Ждать пришлось недолго. Да и собственно слов Римма не расслышала. Потому что встреча нелепой Матильды и мужественного инструктора началась словно дурной порнофильм: ахами и вздохами прямо с порога. Затем скрипнула кровать, и страсть зазвучала с удвоенной силой. А Римма быстро и с немалым отвращением отпрянула от стены домика. Фу, ну и гадость! В сексе, конечно, ничего плохого нет, но до чего обидно, что прекрасный, идеальный-по-всем-статьям мужчина выбрал из всей их группы самую малосимпатичную и никчемную…

* * *

А ранним утром инструктор как ни в чем не бывало проводил тренировку. Выспавшийся, разглаженный, веселый. Снова пошутил над Риммиными ногтями – вот, мол, кому карате не нужно, может и так глаза выцарапать. Беззлобно поворчал по поводу слабого пола, представительницы которого способны без устали расхаживать по магазинам, но не в силах выполнить каких-то двадцать пять отжиманий… «Девочки» из группы смотрели на тренера влюбленными глазами и добросовестно пыхтели, отрабатывая маваши-гири и лоу кик. Римма – в отличие от прочих – поглядывала на тренера хмуро, а когда в спарринге ее (как самую подготовленную) поставили против единственного мужчины в группе, Евгения, залепила тому прямой удар в полную силу – счастье, парень успел слегка отклониться, а то бы до крови бровь разбила.

– Эй, эй! Что за самодеятельность? Удары только обозначаем! – кинулся к ним тренер.

– Ты чего, Римка? – опешил и Евгений.

– Прости, – буркнула она. – Что-то настроения нет…

– Чего тебя вдруг на фулл контакт потянуло? – усмехнулся топ-менеджер.

«Да вас всех, мужиков, вообще убить мало», – едва не ответила честно Римма. Что за беда, действительно, с сильным полом? Или какие-то хлюпики, или сволочи, а попадаются симпатичные – почему-то выбирают великовозрастных, никчемных клуш. Обидно, честное слово! Валентин ведь, похоже, и в сексе – не меньший ас, чем на ринге. Вон Матильда после своей ночи любви даже на тренировку не явилась. Отсыпается, утомившись от сладких утех…

Однако несносная тетка не появилась и на завтрак. И днем на пляже ее не было видно. А в четыре часа, когда Римма спустилась в бар выпить ананасового фреша перед вечерней тренировкой, девушка в первую же секунду поняла: в стане каратистов что-то случилось. Официанты не бросились угодливо навстречу клиентке, а сбились в кучку и что-то горячо обсуждали на своем хинди. Валентин же, непривычно сосредоточенный и бледный – со щек вроде бы даже загар сошел, – беседовал возле стойки бара с каким-то незнакомцем. А тот – с ума сойти! – одет почти по-офисному. Не в костюме, конечно, без пиджака, но отутюженные брючки имеются, и галстук, и даже (страшно подумать, в послеполуденную-то жару!) облачен в носки и кожаные ботинки.

Римма, вроде как выбирая столик, чуть задержалась возле них и расслышала, как Валентин на неуверенном английском растерянно говорит своему собеседнику:

– Да, предъявляла… У нас все, кто на семинар приезжает, обязаны справку от врача предъявлять…

Тут уж Римме совсем интересно стало. Она угнездилась за столиком и требовательно замахала официанту по имени Джонсон, самому симпатичному из всех. А когда тот (с видимой неохотой) приблизился, вместо того чтобы заказать сок, требовательно спросила:

– Что здесь стряслось?

Джонсон опасливо покосился на индийца в костюме и, проигнорировав ее вопрос, задал свой:

– Как обычно? Ананасовый сок?

– Сначала объясни мне, в чем дело.

И официант еле слышно выговорил:

– Беда, мэм. Одна из ваших… сегодня умерла.

– Кто? – вскинулась Римма.

Тот понизил голос до почти совсем неразличимого шепота, но девушка все же разобрала:

– Матильда.

* * *

Вечернюю тренировку, конечно, отменили. Время, отведенное для спортивных занятий, участницы семинара провели в баре. Хотя Валентин и пытался установить в городке сухой закон, пили сегодня много – ром с колой и даже термоядерную местную самогонку под смешным названием «фени». Настроение было подавленным. Пусть Матильда с ее постоянными глупыми заявлениями, с вечной суетливостью и раздражала всех, но тем не менее жаль ведь человека. Здоровая женщина приехала в долгожданный отпуск – понежиться на берегу океана и необременительно позаниматься спортом – и вдруг погибла…

– Сердечный приступ, говорят, – шептался народ. – Она вчера на пляже четыре часа сидела, в самую жару. А потом опять нагрузка – на тренировке. Вечером небось еще и джина выпила. Для дезинфекции, как ей Женька советовал…

Римма тоже участвовала во всех этих обсуждениях, тоже охала и ахала. Переходила со стаканчиком настоянной на орехах кешью «фени» от столика к столику, узнавая все новые и новые подробности. Конечно же, ею двигало не одно только любопытство. Начальник, Павел Синичкин, учил: любая смерть, даже естественная, случайной никогда не бывает. Вот девушка и пыталась – просто для себя самой – разобраться, почему погибла Матильда.

Выведать удалось следующее.

Вечером, после вчерашней тренировки, Матильда выглядела очень усталой, жаловалась, что голова болит, а в глазах мушки мельтешат. Ужинать она не стала, ушла в свой коттедж, и никто после семи вечера ее не видел.

А сегодня после завтрака одна из семинаристок заглянула к ней в домик – позвать на пляж – и обнаружила Матильду еще в кровати. Та лежала, как-то неестественно вывернув руку. Неужели спит? Женщина удивилась – времени-то, между прочим, уже одиннадцать. Начала звать, Матильда не откликнулась. Подошла тогда ближе – а та уже холодная…

Еще Римма узнала, что Матильда, хотя и выглядела совсем никчемной пустышкой, в своем Петербурге была весьма известной особой. И очень не бедной к тому же. Оказывается, женщина владела целой сетью аптек и двумя спортивными клубами, собиралась открывать ресторан здорового питания, причем не где-то, а на улице Рубинштейна, в шаге от Невского.

– Сама мне хвасталась: оборот у нее миллионный, – докладывала любопытным одна из туристок.

– А чего же тогда в такую дыру отдыхать приехала? – недоверчиво спросила Римма.

– Так из-за Вальки.

«Вот как? Из-за Вальки?» – усмехнулась про себя Римма. А вслух, как могла небрежно, поинтересовалась:

– А что ей Валентин?

– Ну, она очень ценила его. Говорила, что Валентин – единственный тренер во всей России, кто умеет с женщинами работать. И хотела его в свой спортивный клуб перетянуть. Обещала и расписание под него составить, и зарплату дать высокую. А со временем – еще один клуб открыть, чтобы только восточные единоборства и только для женщин.

«Ага, – хмыкнула мысленно Римма, – и заманивала парня к себе на работу через собственную постельку».

Хотя странно как-то. Будь Матильда молодой, красивой и соблазнительной – Валентина можно было бы понять. Если аппетитная дамочка предлагает хорошую работу да еще и секс в придачу, глупо отказываться. Но ему-то от силы тридцать, и на него западают абсолютно все женщины в радиусе километра вокруг. Зачем же спать с малопривлекательной теткой в возрасте? Ради карьеры? Но ведь женщины болтают: Матильда буквально за ним охотилась. Специально притащилась на его семинар аж в Индию, чтобы уговорить работать в своем клубе.

– А у Матильды с Валентином вообще какие отношения были? – осторожно поинтересовалась Римма. – Она ценила его как специалиста – и все?

Собеседницы за столом переглянулись. А потом одна из них фыркнула:

– Да ладно, ценила! Влюблена была в него по уши!

Вот оно!

– А Валентин? – гнула свое Римма.

И тут же услышала в ответ:

– Что – он? Плевал на нее с высокой колокольни, неужели не понятно. Валентин у нас твердокаменный. Сама ведь за ним охотишься – только без толку.

– Охочусь? Я? – возмутилась Римма.

Хотя если честно… А ради кого она надевает под кимоно максимально открытый топик? Кого ей все время хочется проводить взглядом, даже если он в ее сторону и не смотрит? За кем, в конце концов, она вчера вечером кралась, словно кошка?

– Да все мы за ним охотимся, – примирительно произнесла самая старшая из дам. – Как за недостижимым идеалом. И Валентину сие, безусловно, не только приятно, но и выгодно – семинары по всему миру, очень недешевые, группы всегда переполнены…

– А Матильда – просто одна из участниц семинара? – быстро произнесла Римма. – Или они с Валентином любовники?

Женщины переглянулись. Одна из них настороженно произнесла:

– Слушай, Римм… А тебе-то какое дело?

«Просто обидно, что он предпочел мне какую-то крысу!» – едва не вырвалось у девушки. Но вслух она, конечно, сказала совсем другое:

– Да просто любопытно.

– Думаю, – медленно заговорила еще одна из дам, – ничего у Матильды с Валентином не было. Она, конечно, восхищалась, как и все мы, – ах, мол, какой мужчина! Но только куда ей до него…

– Если уж он даже на Римку не повелся, – хмыкнула третья, – то Матильде ловить точно нечего было.

И остальные женщины согласно закивали.

«Значит, об их романе никто не знает, – подвела итоги разведки девушка. – Да и Валентину, похоже, совсем не хотелось, чтобы кто-то видел, как он заходит в домик Матильды. Но тогда… Значит, Волин причастен к ее смерти?»

* * *

Случай узнать подробности представился назавтра.

Когда Римма возвращалась с утренней тренировки (занятие Валентин провел, как всегда, безупречно, только почти не шутил, и глаза у него были грустные), она увидела: дверь в коттедж Матильды приоткрыта. А ведь вчера на ней даже бумажная «пломба» висела!

Естественное любопытство – подойти и узнать, кто там хозяйничает.

Римма смело взбежала на терраску – и на пороге коттеджа столкнулась с тем самым незнакомцем из бара. Воистину железный человек: опять в рубашке с длинными рукавами, и шея скована галстуком. В тропическую-то жару! Видно, осмотр места происшествия при свете дня проводит.

– Вы что-то хотели, мадам? – осведомился мужчина.

Английский неплох, вопрос вежлив, и тон безупречен, но все равно безошибочно понимаешь: человеку абсолютно не хочется беседовать с очередной любопытствующей русской туристкой.

– Да, я кое-что хотела, – не смутилась Римма. – Во-первых, выяснить, проводилось ли вскрытие, и достоверно ли уже известны причины смерти моей… – Она споткнулась, затем сделала над собой некоторое усилие и закончила фразу: – Моей подруги.

– Ваш интерес понятен. А что во-вторых? – скривился индиец.

Девушка немного поколебалась, но все же произнесла:

– А во-вторых, я хотела бы сообщить следствию некоторую информацию… которой располагаю только я.

Ее «во-первых» надменный следователь проигнорировал и тоном строгого экзаменатора произнес:

– Информацию? Слушаю вас внимательно.

Но не зря же Римма работала пусть и простой секретаршей, но в детективном агентстве! Хоть ее начальник Пашка и считает, что Риммин потолок – распечатывать на компьютере тексты и варить ему кофе, он даже ведать не ведает, что подчиненная уже давно усвоила некоторые его приемчики.

Поэтому девушка лишь плечами пожала:

– Сначала отвечаете вы. Потом – я. Кстати, меня зовут Римма. А вас как?

– Джай, – буркнул индиец. И мимолетно метнул пронзительный взгляд в ложбинку между ее грудей.

«Ага, раскусили мы тебя! Сам в костюм кутаешься, а поглазеть на почти обнаженное женское тело охоч!» Римма поощрительно улыбнулась. А костюмный вдруг покраснел, уставился в землю (ох, если бы все так просто было с нашими, российскими, следователями!) и пробормотал:

– Аутопсия назначена на сегодня. Однако предварительное медицинское заключение гласит: смерть вашей подруги была ненасильственной и последовала от сердечного приступа.

– А токсикологический анализ крови вы делали? – козырнула слышанным от Павла термином Римка.

И снова обожглась о раздевающий (теперь он концентрировался на ее более чем открытых ногах) взгляд индийца. Девушка демонстративно одернула юбку, как бы стараясь опустить ее ниже, и тем смутила мужчину еще больше. Хм, следователь, или кто он там, вообще девственник, что ли?

– Так что насчет ядов? – поторопила она собеседника с ответом.

– Все чисто, – покачал головой Джай. – В крови вашей подруги присутствуют только следы алкоголя.

Лицо мужчины приняло упрямое выражение. Похоже, он твердо решил: больше никаких нескромных взглядов. И никаких ответов на вопросы сверх меры любознательной русской.

– А что хотели мне сообщить вы? – Он извлек из карманчика своей белоснежной рубашки блокнот и ручку.

Господи, как же рассказать-то ему про Матильдино сексуальное рандеву так, чтобы не очень покраснел? А рассказать надо: во-первых, может для расследования пригодиться. Да и Валентину, сделавшему столь странный и, главное, обидный для Риммы выбор, следовало отомстить. Пусть тоже покраснеет, помучается – когда его следователь о деталях расспрашивать начнет.

– Мне случайно стало известно, что накануне своей смерти, – осторожно начала Римма, – Матильда имела физиологический контакт с одним человеком…

И с удивлением увидела, как индиец возвращает блокнот с ручкой обратно в карман. И еще больше поразилась, когда тот – без малейшего смущения – произнес:

– Вы, конечно, имеете в виду господина Валентина Волина?

– Вы знаете? – опешила Римма.

Но быстро взяла себя в руки. Ненароком уронила бретельку топа со своего успевшего загореть плеча и задала новый вопрос:

– А откуда?

– Господин Волин мне об этом факте сам сообщил. Еще вчера.

Собеседник уже откровенно, не стесняясь, пожирал ее взглядом. И с легкой насмешкой в голосе поинтересовался:

– Вам известно что-то еще, чего я не знаю?

– Нет, – буркнула Римма. – Желаю вам дальнейших успехов в расследовании.

И поспешила от домика Матильды прочь. Сделала несколько шагов, но не удержалась – организовала, чтобы полы сарафана, будто бы от порыва ветра, взметнулись вверх. И добавила про себя: желаю успехов в борьбе со своими инстинктами, индийский извращенец!

* * *

Кафе, прилегающее к их спортивному городку, Римма обожала. Она давно мечтала, еще в родной Москве, найти местечко, где тебя все знают. Где бармен улыбается как родной и в курсе, какие напитки ты предпочитаешь в разное время суток. Где официанты готовы согреть душу к месту сказанным комплиментом. И повар готовит точно так, как тебе нравится: мясо средней прожарки и специй сколько нужно, и даже лепешки всегда жарит по ее вкусу – с хрустящей корочкой по краям. Ну, и бонус: посетители тоже народец знакомый – всегда можно и поболтать, и посплетничать, и новый наряд, уж точно, все заметят и оценят.

Но в Москве сколько ни бродила по кафе, даже с виду маленьким и уютным, но не нашла такое, куда бы хотелось возвращаться снова и снова. Только здесь, в Индии, отыскала отдушину. Отправляешься вроде просто перекусить – а настроение уже заранее повышается. Потому что знаешь: официант Джонсон немедленно кинется тебе навстречу, и знакомые с соседних столиков приветливо замашут руками, и, что немаловажно, сидишь практически под открытым небом, навес не в счет, и почти что у твоих ног колышется океан, и терпко пахнет водорослями и йодом, и смешные птички зимородки нагло требуют, чтобы ты с ними поделилась своей лепешкой…

Но из-за происшествия (а смерть Матильды в их спортивном городке тактично именовали только так) даже столь замечательное кафе начало откровенно портиться.

Вот и сегодня вечером: народу никого, а некогда безупречный официант Джонсон опять не бросился навстречу. Когда же Римма подозвала его требовательным взмахом руки, подошел с видимой неохотой, да еще и спросил:

– Вы желаете что-то заказать?

Право, странно звучит, когда подобный вопрос задают человеку, только что усевшемуся за столиком кафе.

– Да, милый Джонсон, – усмехнулась Римма. – Я хочу заказать ананасовый сок, и палак панир[11], и еще рис с овощами, и…

– Сок принесу, – перебил официант, – а вот поужинать, к сожалению, не получится.

– И почему же?

– Повар уволился, – вздохнул тот. – Еще вчера.

«Очень интересно, – мелькнуло у Риммы. – Особенно если связать со вчерашней смертью посетительницы его кафе…»

– По какой причине?

– Ни по какой. Просто не захотел здесь работать – и все.

В разгар сезона? Когда в кафе полно клиентов? И при том что все прекрасно знают: хорошую работу в Индии найти очень и очень непросто!

– Да ладно, Джонсон, колись! – властно произнесла девушка. И заговорщицки подмигнула: – Я никому не скажу.

Официант колебался недолго. Видно было, что его так и распирает поделиться с клиенткой, которой он явно симпатизировал, последними новостями.

Джонсон понизил голос:

– Повар ушел потому, что его семью оскорбили.

– Семью? – удивилась Римма. – А кто у него семья?

– Их здесь трое братьев работало, – продолжал просвещать ее официант. – Сурадж – повар. Раджа – массажист. И еще маленький Винсент в домиках убирал… Так вот Винсенту сегодня сказали, что он вор.

– Кто сказал?

– Один из ваших. – В голосе Джонсона зазвучали нотки неодобрения. – Господин Еу-ге-ний.

Ну, да. Блестящий менеджер и красавец-мужчина Евгений Мединов.

Римме вдруг стало весело.

– И что же ваш Винсент у него украл? Шлепки «Дольче&Габбана»?

Джонсон прижал руки к груди:

– Еу-ге-ний сказал: он возвратился в свой коттедж как раз во время уборки и увидел, что Винсент у него в вещах рылся. Но я всеми богами клянусь: наш малыш никогда бы так не поступил!

– У Евгения что-то пропало?

– Ничего. Но он накричал на Винсента и пошел жаловаться к начальнику, и тот велел малышу убираться. Тогда с ним ушли и Раджа, и Сурадж.

– И я осталась без ужина… – вздохнула Римма.

До чего некстати все эти индийские страсти!

И что теперь ей делать? Выбираться сейчас из спортивного городка? Снова возвращаться на пляж, идти в другое кафе? Ладно, обойдемся соком. А Евгению при случае надо высказать: подумаешь, дело большое – мальчик покопался в твоих вещах. Ну интересно человеку стало. Всем известно: в чемоданах постояльцев во всех отелях роются. Накричать, безусловно, нужно, и даже в ухо можно было дать – но зачем же начальству жаловаться? Измельчали мужики, право слово…

* * *

А на следующий день – с момента гибели Матильды едва ли прошло двое суток – в Индию неожиданно пожаловала ее душеприказчица и наследница.

То была совсем юная – Римме даже показалось, что подчеркнуто юная, – особа. Нежный персиковый румянец, совсем детское платьице, сланцы с бисером, наивный взгляд ярко-голубых глаз… Индийцы из их кафешки, едва завидев вновь прибывшую, просто остолбенели. А романтичный Джонсон немедленно стал выделять ее среди прочих туристок и даже дал ей прозвище Белоснежка.

Мадемуазель (на самом деле ее звали прозаически Людой) не скрывала своего восторга от Индии, куда она приехала впервые, и постоянно повторяла, что все кругом: пальмы, ослепительное небо, cheese and garlic naan[12], романтичные коттеджики, прилепившиеся на скале, – это просто супер, исключительно cool.

Скорбной девица не выглядела. Немедленно по прибытии она направилась на пляж и вернулась оттуда полностью преображенная. В индийском наряде – широченные штаны в стиле Али-Бабы, кофтенка с национальным орнаментом, пальцы рук и ног унизаны дешевенькими блестящими колечками, а предплечье обвивала огромная кобра – татуировка из хны.

Уж на что Римме не нравилась безвременно почившая Матильда, но «белоснежка» Люда той и в подметки не годилась. Понятно, конечно: любой обрадуется, если на него вдруг, нежданно и негаданно, свалится сказочное богатство. Но ты хотя бы видимость создай, что тебе грустно, а не рассказывай всем и каждому, что Матильда человеком была сложным, деспотичным, чрезвычайно властным, с постоянными причудами…

Правда, Люда умершей приходилась не дочкой и не сестрой – всего лишь двоюродной племянницей. Причем виделись они за всю жизнь от силы раз пять, во время редких семейных праздников.

– Когда мне нотариус позвонил, я прямо упала, просто в осадок выпала! – рассказывала девчонка любому, кто готов был слушать. – Я-то думала, что у тети какой-никакой мужик есть, или, может, сиротке из детского дома она покровительствует, или вообще все на благотворительность отдаст, чисто из вредности, но завещание оказалось полностью на меня! Вообще обалдеть, полный cool!

– А зачем ты сюда, в Индию, примчалась? Да еще так быстро? – словно бы между делом спросила Римма. – Ждала б своих денег дома, в России…

Девчонка в ответ вздохнула:

– Так у тетушки в завещании написано: деньги мне отойдут, если я на себя организацию похорон возьму. Сделаю все, как тетя хотела. Чтобы, например, струнный оркестр обязательно играл. И еще много она понаписала…

Да уж, считала Римма, «белоснежке» повезло сказочно.

А вот вокруг Валентина сгустилось еще больше ее подозрений.

Римма, хоть и на отдыхе, а никак не могла выкинуть из головы рабочие мысли. Она, конечно, не следователь, всего лишь секретарша в детективном агентстве, но тут любой задумается. Действительно ли своей смертью умерла Матильда? И не способствовал ли тому всеобщий любимец, недосягаемый инструктор Валентин? Ведь запросто может быть: он Матильду обхаживал вовсе не для того, чтобы устроиться на работу в ее клуб, а куда более смелые планы строил – обаять, обольстить, покорить, а потом инсценировать естественную смерть и прикарманить ее денежки… Правда, Люда говорит, что завещание, оказывается, было давно составлено – пару лет назад. Но ведь Валентин мог об этом не знать! Может, надеялся (или Матильда его в заблуждение ввела), что он единственный наследник. Хотя глупо, конечно. Сначала убедись, что все достается тебе – и только потом убивай…

И почему инструктор столь тщательно скрывал свою связь? Римма уже со всеми участницами семинара успела переболтать, и каждой словно бы между делом задавала вопрос: а не было ли у Матильды романа с Валентином? И все ей дружно отвечали: обольстить обаятельного инструктора еще не удавалось никому. И уж тем более не светило Матильде, далеко не юной и не самой симпатичной дамочке, пусть и с большими деньгами. А спрашивать о столь интимных материях самого инструктора Римма не решилась. Будь она следователем или хотя бы детективом, как ее начальник Пашка, еще можно было бы попробовать, а так… Да Валентин просто посмеется над ней. Или вообще с семинара выгонит – за хамские вопросы.

И потому самочинное расследование девушки само собой заглохло. Да и что ей Матильда? Пусть наглаженный Джай причины ее смерти выясняет. А она будет делать то, зачем приехала на Гоа, – плавать в океане, валяться на песке, заниматься карате и флиртовать с мужчинами.

И пусть с Валентином (действительно, он какой-то недосягаемый, к тому же явный геронтофил) ее роман увял, так и не разгоревшись. Зато второй из имевшихся в спортивном городке мужчин, Евгений Мединов, оказывал Римме самые неприкрытые знаки внимания. Всегда угощал в баре, бежал к ее шезлонгу, если видел на пляже, и даже во время спаррингов – а их двоих, как самых подготовленных, инструктор всегда ставил вместе – постоянно норовил перевести захват в самое настоящее объятие…

Римма, однако, старалась держать Мединова на дистанции. Слишком он какой-то блестящий, одни шлепанцы с «дольче-габбаной» чего стоят. И хвастается все время: образованием, работой, путешествиями, машиной и даже котом – у него какой-то суперэлитный британец, видите ли, имеется, победитель множества выставок. Но ей никогда не нравились мужчины, в одиночку воспитывающие котов. Да и история с малышом Винсентом тоже очков Мединову не прибавила… Поэтому Римма не отвечала на ухаживания Евгения, а вечера стала проводить с компанией веселых студентов-аргентинцев, с которыми познакомилась на пляже.

Те приехали на Гоа безо всяких спортивных целей. Никакого карате и даже классов йоги, которые старается посетить любой прибывший в Индию, – просто много моря и дешевого рома, а еще катание на каяках, гонки на мотобайках и, почти каждый вечер, модные здесь транс-вечеринки, изрядно сдобренные «травкой».

Наркотики, транс и ром Римма не любила, а вот проехаться на мотобайке согласилась. Тут, в Индии, мопед – основное средство передвижения. Не для подростков, как в Европе, а для целых семей. Много раз девушка видела, как на мотике вчетвером едут: управляет папаша, прямо перед ним, у руля, – младенец, за спиной главы семейства – еще одно дите, постарше, а позади всех с трудом притулилась мать семейства. О шлемах, конечно, и речи нет, движение сумасшедшее, но все довольны.

На Гоа правил дорожного движения, заметила Римма, вроде как не существовало. И светофоры почти не встречались. Первым перекресток проезжал тот, кто больше, – автобус или грузовик. Далее наступал черед машин, потом – мотоциклов и мопедов. А последними (даже если они на главной дороге) всегда оставались бедняги-велосипедисты. И все здесь постоянно сигналили. Когда обгоняли, когда тормозили и просто так, от хорошего настроения…

Из их спортивной группы на мопеде один бесстрашный Валентин рисковал передвигаться. Остальные же, когда нужно было куда-то ехать, вызывали «тук-тук» – маленький смешной автомобильчик без дверей. Или крутили, по нещадной жаре, педали велосипеда. Отдыхающие, сидя вечерами в баре, постоянно делились услышанными на пляже страшными историями: кто из европейцев с мотобайка упал, сломал руку, а то и вовсе закончил свою жизнь под колесами фуры…

И когда бестолковая Люда, наследница Матильды, вдруг возжелала арендовать мотобайк («Ой, я, правда, никогда не пробовала, даже в Питере, но все ведь тут ездят! Cool, наверно!»), Джонсон, занимавшийся в том числе прокатом, отказал ей категорически. Сказал, как отрезал:

– Для езды на мотике надо родиться индийцем, а не хрупкой европейской девушкой.

Люда обиженно надула губки, но спорить не стала. А Римма, присутствовавшая при их разговоре, решила: сама-то она просто обязана освоить мопед. Хотя бы для того, чтоб утереть противной «белоснежке» нос.

И вот день настал.

Римма вместе со своими новыми друзьями-аргентинцами явилась в прокат – не к женоненавистнику Джонсону, а в другой. И за скромную сумму в пять долларов стала – на целый день! – обладательницей новенького мопеда. Вместе с ключами ей вручили пластиковый полулитровый стакан – для бензина. Кстати, забавная подробность: горючее на Гоа продают в обычных продуктовых ларьках, и если ты приходишь со своей тарой, предоставляют на него скидку.

Приятели-аргентинцы, правда, предлагали ей поехать с кем-то из них – пассажиром. В целях, как они сказали, безопасности и экономии. Однако экономия в пять долларов погоды не делала, а опыта у аргентинцев было не больше, чем у нее. Поэтому Римма решила: лучше самой убиться, чем стать жертвой неумелого водителя…

Наконец расселись и неуверенным караваном тронулись в путь. Ехать оказалось даже страшней, чем думалось: дороги узкие, а уж европейца за рулем мопеда считает своим долгом обогнать каждый уважающий себя индиец. Аргентинцы – даром что мужики – трусили отчаянно и тащились как черепахи. На каждом перекрестке их колонна задерживалась чуть не на десять минут, опасливо пропуская всех попутных и встречных…

Римма, к собственному удивлению, освоилась за рулем мотика раньше других и даже успевала озираться по сторонам. Сколько всего интересного можно увидеть, когда в твоем распоряжении личный транспорт! К вершине горы притулился маленький, но явно очень древний храм… Вот на дорогу выдвигаются священные в Индии коровы – несмотря на всю святость, страшно худые и почему-то с горбами, как у верблюдов… А вон тощий, весь просто светится, мальчик ловко забирается к самой верхушке пальмы и сбивает с нее кокосовые орехи… А еще девушка поглядывала на индийских женщин – Римме очень нравилось, с каким достоинством те носят свои сари. И на индийских мужчин, разумеется, тоже поглядывала – вдруг встретится достойный экземпляр? А то дамы из их группы болтают, что они очень сексуальные, Римме же пока не представилось возможности сию точку зрения принять или опровергнуть со знанием дела…

Когда приблизились к повороту на Черепаховый пляж – конечную точку их путешествия, – внимание Риммы привлекло кое-что еще. Их колонну вдруг обогнал мопед, управляла которым европейка. Стройная и явно молодая, красивая. Ее хрупкая фигурка, а особенно светлые волосы, забранные в конский хвост, очень напомнили Римме кого-то… Она машинально прибавила газу, мопед взревел. А блондинка, наоборот, начала притормаживать перед поворотом налево. Римма поравнялась с ней – и опешила: мотиком правила «белоснежка» Люда. Ее худенькие руки уверенно лежали на руле, по лицу блуждала счастливая улыбка… И вот она уже на совершенно безумной для мопеда скорости километров пятьдесят в час вошла в поворот и унеслась вдаль. И это девушка, которая, по ее собственным словам, никогда прежде не садилась за руль?

– Римма! Нам направо! – крикнул ей один из аргентинцев.

Но молодая сыщица сделала вид, что не расслышала. Решение пришло мгновенно. Она быстро – и почти профессионально – перестроилась из правого ряда, поворачивая вслед за коварной «белоснежкой». Девушка даже не подумала, как положено по неписаным индийским правилам, пропустить грузовик – тот просто опешил от подобного хамства, обиженно загудел…

Хрупкая фигурка «белоснежки» уже маячила далеко впереди. Неслась девица действительно словно безумная, но выходило у нее ловко: никого не подрезала, не виляла. Римма же, пока догоняла ее, пару раз мысленно простилась с жизнью и раза три нарвалась на интернациональный жест – поднятый кверху средний палец (а доброжелательные индийцы демонстрируют его лишь в самых крайних случаях). Но все же не упустила обманщицу Людмилу.

Девушки, одна за другой, благополучно миновали несколько опасных перекрестков и теперь двигались по второстепенной дороге, хитро петляющей меж утопающих в зелени небольших вилл. Море, по ощущению, скрывалось где-то рядом. «Белоснежка», похоже, тоже направлялась на один из пляжей – не на Черепаший, на другой. И дорогу она, совершенно очевидно, знала. Более того – все больше убеждалась Римма – сидела за рулем мопеда далеко не в первый раз, да и по Индии явно прежде передвигалась. По крайней мере, правые повороты, самые сложные для человека, привыкшего к европейской организации движения, Люда выполняла более чем уверенно.

Римме, водителю гораздо менее опытному, много раз хотелось сдаться, отпустить «белоснежку». Пусть себе катит куда хочет! Не хватало ей только разбиться. Ничего не скажешь, достойное будет завершение ее индийского приключения… Но тогда она так и не узнает, куда намылилась противная Людмила. Не откроет ее секрета. И та останется по всем статьям победительницей. Более богатой, более молодой, более красивой (вон официант Джонсон, прежде симпатизировавший ей, Римме, без зазрения совести теперь кадрится к «белоснежке»).

Но, к счастью, Люда наконец замедлила ход. Ее мопед ловко юркнул в узкий проулок меж двумя домиками. Римма повторила маневр. Еще несколько поворотов – и вот впереди открылся поразительной красоты совершенно пустынный пляж. На площадке перед ним Людмила резко затормозила. Римме, чтобы не попасться девчонке на глаза, пришлось свернуть влево, в еще один переулок. Есть риск потерять «белоснежку», но еще хуже – попасться той на глаза…

Проулок закончился тупиком. Римма заглушила мопед, прислонила его к стене и бросилась обратно, к морю. Бежала по пыльной грунтовке и думала: а что, собственно, дальше? Ведь народу на пляже никого, Людмила ее все равно увидит. И как, интересно, объяснить их, вроде случайную, встречу здесь?

Девушка добежала до площадки, где «белоснежка» бросила свой мопед, чуть приостановилась, чтобы перевести дыхание. Фигурка Людмилы уже маячила почти у самой воды. Вот будет хохма, если та просто отправилась на дикий пляж искупаться! Конечно, странно, что врала, будто на мопедах никогда прежде не ездила, но это ведь – не преступление…

Римма присела на пустынной площадке за Людиным мопедом – больше укрыться было негде. Чувствовала она себя, признаться, полной дурой. А «белоснежка» тем временем скинула с себя одежки и ринулась в океан. Действительно – просто купается девушка! Какая наглость! А Римма, между прочим, и дорогу, увлекшись погоней, совсем не запоминала, и непонятно теперь, как с этого отдаленного пляжа выбираться… Не «белоснежку» же о помощи просить!

Римма совсем уж было решила с позором возвращаться назад, когда вдруг увидела – к месту Людиного купания, опираясь на клюку, приближается согбенная фигура в черном. Нищенка! Нигде от них в Индии не скроешься, даже на совершенно безлюдном побережье… Будет сейчас «белоснежке» очередная слезливая история про сгоревший дом, голодных детей и прочее. Римма даже уходить передумала – захотелось посмотреть, как Людмила от назойливой приставаки станет отбиваться.

Однако разговор у нищенки с «белоснежкой» вышел совсем коротким. Людмила, выбравшись из воды, широко улыбнулась женщине в черном. А потом присела к брошенной на песок пляжной сумке и извлекла из нее… пачку долларов. Римма, не поверив, аж глазами захлопала, но видно было отчетливо: стопка зеленых купюр изрядная, тысяч на десять, не меньше. А нищенка, кажется, не удивлена и особо не обрадована – просто с достоинством приняла деньги. И вдруг «белоснежка» склонилась и поцеловала женщине руку, а та снисходительно потрепала ее по плечу.

На том их встреча закончилась. Людмила снова кинулась счастливым щенком в океан, а калека с клюкой, с неожиданной для своей немощи прытью, двинулась прочь с пляжа – прямо по направлению к площадке для мопедов.

Римме стало страшно. Вдруг показалось, что нищенка знает о ее присутствии, целенаправленно идет к ней, и бог весть как поступит с нежелательным свидетелем… Девушка постаралась слиться с мопедом, вжалась в него, горячо умоляя Всевышнего, чтобы страшная черная фигура проследовала мимо.

И ее молитвы были услышаны. Нищенка ее не заметила, пошагала по пыльной улице мимо.

Зато Римма ее узнала.

То была та самая женщина, что бродила несколько дней назад по территории их спортивного городка. И после чьего визита бесследно исчезли вороны.

* * *

Римма, разумеется, заплутала на обратном пути и добралась в свой городок лишь к вечеру. Дико усталая, голодная и пропыленная. Однако настрой был самым решительным. Даже переодеваться девушка не пошла. И на душ решила время не тратить. Вернула мопед в прокат – и немедленно отправилась в бар.

– Вам принести меню? – сдержанно улыбнулся Джонсон.

А ведь до того, как в их лагерь явилась противная «белоснежка», официант всегда помнил, что ужин она начинает с ананасового сока…

– Нет, Джонсон, – покачала головой Римма, – мне нужно срочно связаться с Джаем.

– Со следователем? – опешил официант. – Но ведь сейчас восемь вечера, рабочий день давно закончен, и…

– Позвони ему домой и скажи, что у меня для него очень важная информация. По поводу смерти Матильды. Я буду ждать его у себя в коттедже.

И Римма, забыв про ужин, двинулась прочь. Все равно никакой кусок в горло не полезет, пока она не избавится от своей внезапно обретенной информации…

Джай, на удивление, явился очень быстро – получаса не прошло. По традиции весь наглаженный, в ослепительно чистой рубашке («Наверное, это уже завтрашняя», – мелькнуло у Риммы). Устало опустился в кресло на террасе. Привычно отвел глаза от ее обнаженных коленок. Безупречно вежливо произнес:

– Слушаю вас, мэм. Что вы хотели мне сообщить?

– Я хотела задать вам вопрос, – улыбнулась девушка. – Вы по-прежнему уверены, что смерть Матильды была ненасильственной?

Глаза индийца – черные угольки в темноте тропической ночи – гневно сверкнули:

– Вы вызвали меня лишь потому, что вам стало любопытно?

А она небрежным жестом поправила упавшую (точнее, специально сброшенную) бретельку топа и – очень спокойно, очень последовательно – рассказала ему о своих сегодняшних приключениях. И закончила так:

– Я абсолютно уверена: это была та самая нищенка, что приходила в наш спортивный городок. И точно помню: в последний раз она появлялась здесь как раз в день смерти Матильды. А сегодня я своими глазами видела, как наследница погибшей вручила ей крупную сумму денег. Интересно, за что?

Римма победно уставилась на собеседника.

Его смуглое лицо почти сливалось с чернотой ночи и выглядело абсолютно бесстрастным. А потом Джай молча встал и велел Римме:

– Пройдемте в дом.

Девушка послушно поднялась. Распахнула перед гостем дверь. Включила свет.

Джай без лишних церемоний присел на ее незастеленную кровать и произнес:

– Идите сюда.

Прямо скажем, прозвучало несколько двусмысленно – с учетом ночи, пустого коттеджа и ее голых коленок.

Однако следователь всего лишь извлек из своего портфельчика фотографию. Протянул Римме. Спросил:

– Это она?

Римма взяла карточку и едва не выпустила ее из рук: на нее смотрело лицо той самой нищенки. Все в морщинах, правый глаз затянут бельмом, губы оскалены в зловещей улыбке.

– Она? – повторил Джай.

– Д-да… – пробормотала Римма.

– В таком случае вынужден констатировать: вы испортили мне вечер.

Джай убрал фотографию обратно в свой портфель. Надменно взглянул на потрясенную Римму и снизошел до объяснений:

– Женщину зовут Белинда. Она называет себя колдуньей и, возможно, ею и является. По крайней мере я ее талантов никогда не оспаривал. Сами понимаете, Римма, – следователь скупо улыбнулся, – с представителями оккультных профессий куда полезнее дружить, чем враждовать. Тем более что Белинда частенько предоставляет мне исключительно ценную информацию.

Он вновь перевел взгляд с лица Риммы на ее декольте, и девушке впервые захотелось не дразнить индийца, а купить наконец шестиметровое сари и замотаться в него с головой.

Джай, все еще снисходительно улыбаясь, продолжал:

– Возможно, сейчас я разглашу вам часть следственной тайны, но это, на мой взгляд, единственный способ умерить ваш пыл. Дело в том, что Белинда еще месяц назад сообщила мне: к ней обратилась русская девушка, некая Людмила. Та сказала, что премного наслышана о ее, Белинды, способностях – уничтожать людей силами колдовства или ядов. Или того и другого вместе. И очень просит избавить ее от некоей своей родственницы, которая как раз планирует в ближайшем будущем отправиться в Индию… Речь, как вы понимаете, идет о наших с вами общих знакомых. О той самой Людмиле и о ее тетушке по имени Матильда.

– Но, значит, девчонка была заказчиком убийства! – вскричала Римма.

– А его исполнителем – колдунья, – подхватил индиец. И пренебрежительно добавил: – Неужели сами не понимаете, насколько смешно звучит?

– Но если Белинда действительно убила? Не колдовством, а материалистическим методом? Отравила, например?

– Заверяю вас, – Джай поднялся, – на деле возможности Белинды исчерпываются уничтожением назойливых ворон. И к смерти Матильды она не имеет никакого отношения. Тем более, – следователь наградил Римму еще одним уничижительным взглядом, – что сегодня состоялось вскрытие. Госпожа Матильда действительно погибла от сердечного приступа. Заключение о смерти подписано компетентным патологоанатомом. Так что прошу вас, Римма: больше меня не беспокойте. Особенно по вечерам.

И индиец с достоинством удалился – на прощание скользнув еще одним взглядом по так ему полюбившимся Римминым коленкам.

А девушка рухнула на кровать и наконец расплакалась. Сказались и гонка на мопедах, и нервное напряжение, и воспоминание о страшном лице нищенки, до сих пор стоящем перед глазами… И еще на душе накипела дикая злость. На всяких удачливых – и насквозь лживых – «белоснежек». На ненадежных, трусливых и притом наглых мужчин. Ведь студенты-аргентинцы даже не потрудились узнать, удалось ли ей благополучно добраться домой. А самый, конечно, гад – похотливый следователь Джай, который строит из себя святого и правильного, но тем не менее постоянно косит на нее вожделеющим взглядом и, главное, уже второй раз выставил ее полной идиоткой. Или он прав – Матильда погибла своей смертью, а Римма только зря гонит волну?

* * *

Назавтра, после утренней тренировки, Валентин попросил своих учеников немного задержаться. И, ни на кого не глядя (Римме же казалось, что инструктор более всего избегает именно ее взгляда), объявил, что расследование по поводу обстоятельств смерти Матильды завершено. Причина ее гибели – обширный инфаркт. Наследники смогут забрать тело через несколько дней, по окончании всех формальностей.

– Мы все, и особенно я как организатор нашего семинара, глубоко скорбим по поводу случившегося. – Валентин наконец поднял глаза. – Официально заявляю, что впредь я буду еще более тщательно проводить отбор в свои группы. Теперь, помимо справки от терапевта, которую вы все предоставляете, участников семинара перед началом занятий будет обязательно осматривать врач.

Тренер обвел взглядом всех присутствующих. Задержал свой проникновенный взор на Римме… и у девушки вдруг вырвалось:

– Ну, хорошо. Пусть причина смерти – инфаркт. А не удалось ли следствию выяснить, что стало причиной инфаркта? Что его спровоцировало – у вполне здоровой женщины?

Она внимательно смотрела на инструктора и совершенно определенно увидела, как что-то дрогнуло, метнулось в его глазах…

– Знаете, Римма, – сухо заговорил Валентин после минутного молчания, – я думаю, что тому, кто сможет достоверно определить причины, гарантированно приводящие к инфаркту, наверняка дадут Нобелевскую премию. Спасибо. Все свободны…

И спортсмены – молчаливые, подавленные – потянулись прочь с тренировочной площадки. А когда Римма уже подходила к своему домику, ее нагнал Евгений Мединов. Девушка не ответила на его традиционную широчайшую улыбку, хмуро обронила:

– Ты чего-то хотел?

– Только спросить: ты на пляж собираешься?

– Собираюсь, – кивнула она. Окинула взглядом его всего – идеального, подтянутого, ухоженного и какого-то ненастоящего. И отрезала: – Но не с тобой.

– Жаль, – вздохнул Мединов. И вкрадчиво добавил: – А у меня к тебе дело есть…

– Какие у нас с тобой могут быть дела?

– Ну, ты ведь, кажется, взяла на себя роль частного сыщика… Желаешь знать, кто на самом деле убил Матильду?

– Тебе же сказали: у нее был обширный инфаркт, – бросила девушка.

– Да, Валентин так сказал, – твердо взглянул на нее Мединов. Понизил голос и вдруг спросил: – А ты знаешь, что Матильда с ним спала?

– Вот как? – насторожилась Римма. – А чего же ты раньше молчал?

– Не хотел ворошить грязное белье. И еще надеялся, что Джай, ну тот следователь, сам разберется. Но теперь вижу: он предпочел поступить как проще. И как выгоднее ему и… другим.

– Кому – другим?

Мединов не ответил. Задумчиво проговорил:

– Слышала ли ты когда-нибудь, Римма, про смертельные мармы?

– Смертельные – что? – опешила девушка.

– Про смертельные точки на теле человека. Прикосновение к ним – легкий удар, нажим или просто щипок – может привести к фатальным повреждениям, параличу – и даже мгновенной смерти. Как пишет великий индиец Сушрута, подобных точек у хомо сапиенс – сто восемь. И девятнадцать из них – чрезвычайно опасны. Например, талахридайя. Она находится на подошве, по линии среднего пальца. Если достаточно сильно надавить на нее, человек может умереть в течение нескольких часов. И главное, ни один патологоанатом не вычислит, что стало истинной причиной смерти.

– На что ты намекаешь, Женя? – тихо произнесла девушка.

– Лишь на то, что спецам по восточным единоборствам – каковым, безусловно, является наш замечательный инструктор Валентин, – все такие точки прекрасно известны. Подумай об этом, Римма.

Менеджер горько улыбнулся – и двинул прочь.

А девушка – вместо завтрака и даже вместо пляжа – долго сидела в своем коттеджике. Напряженно размышляла. Когда же солнце достигло зенита, наконец выбралась наружу. Стараясь не обращать внимания на дикую жару, поспешила в бар. И задала официанту Джонсону единственный вопрос.

Тот очень удивился, услышав его, но все же ответил. И тогда Римма потребовала:

– Мне нужно взять напрокат мопед. Прямо сейчас. И не смей говорить, что для этого мне нужно было родиться мужчиной – и индийцем!

* * *

Деревушка, где проживали мальчик Винсент и его старшие братья, оказалась совсем непохожей на курортные места с рядами роскошных вилл. То было затерянное в горах селение – с единственным фонарем на всю разбитую улицу и с убогими хижинами, крытыми кокосовыми листьями.

Явление европейского вида девушки произвело здесь настоящий фурор. Ее обступили чумазые детишки и истощенные старики – наперебой горланили, касались ее рук и одежды, просили рупию, конфетку и прокатиться на ее мопеде… Раздавать милостыню в Индии, Римма знала, нельзя – дашь хотя бы монетку одному, и остальные тогда на части разорвут. Но предоставить деревенским возможность заработать – почему бы и нет? И девушка очень раздельно и громко объявила:

– Дам десять рупий тому, кто приведет ко мне Винсента. Того самого, которого только что уволили из спортивного городка.

И по направлению к его хижине тут же застучали по земле, ей показалось, сотни босых пяток…

Когда ей удалось наконец остаться с Винсентом наедине, девушка показала пареньку совершенно немыслимую здесь купюру в пятьдесят долларов.

Тот жадно взглянул на деньги, потянулся к ним… Однако Римма быстро вернула банкноту в карман и спросила:

– Что ты искал в чемодане у того русского? У Евгения?

И ей показалось, все краски сошли с лица мальчика. Он прижал руки к груди:

– Мэм! Клянусь вам! Я никогда не брал ничего чужого!

– Ты рылся в его вещах, и Евгений тебя поймал, – отрезала она. – Зачем ты ворошил его чемодан?

– Мне… мне просто стало интересно… – опустил глаза парень.

Краски на его лице снова сменились, только что серые щеки теперь пылали. Винсент еле слышно пробормотал:

– Я… я часто так делал. Ведь у вас, европейцев, с собой всегда столько необычного! И я просил у Евгения прощения, уверял его, что не хотел ничего дурного!

– И что же необычного ты нашел в его вещах? – продолжала допытываться Римма.

– О-о-о… – Румянец на физиономии парня засиял еще ярче. – Там были и книги, и ваша русская водка, и красивые ручки, и калькулятор, и совершенно необычный фонарик, и много одежды!

– А что-нибудь реально необычное ты увидел? – не успокаивалась девушка. – Какие-то лекарства, например, или оружие?

– Был аспирин. Американский. И еще, – Винсент опустил глаза, – очень много презервативов.

М-да… Кажется, еще одно озарение (а когда она направлялась сюда, Римма не сомневалась, что ее по-настоящему озарило) оказалось полной ерундой.

И девушка со вздохом протянула парнишке обещанные пятьдесят долларов:

– Держи. Хотя ты и не заработал.

Мальчик недоверчиво взял купюру. Разглядел ее на свет. Попробовал на зуб. А потом взглянул в ее расстроенное лицо и пролепетал:

– Я вам совсем… совсем не помог?

– Нет, – пожала плечами Римма. – Но я ведь обещала тебе… Бери, бери. Пригодится.

И уже когда повернулась уходить, вдруг услышала:

– Мэм… а может… может, Еу-ге-ний разозлился из-за того, что… что я надоедал ему?

Римма резко обернулась:

– Надоедал? Что ты имеешь в виду?

– Ну… Я ведь обычно начинаю работу в пять, еще до рассвета, – подметаю территорию. А в тот день… ну, когда меня уволили… решил закончить побыстрее и вышел еще раньше, в четыре. Начал с площадки перед восьмым коттеджем. А когда нес ведро с мусором, столкнулся с Еу-ге-нием. Он очень рассердился, сказал, что я своей метлой и стуком мешаю всем спать, и пообещал, что пожалуется начальству. Я очень просил его этого не делать…

– Подожди-ка, – медленно произнесла Римма. – Из какого коттеджа вышел Евгений? Из своего? Из шестнадцатого?

– Я не видел, – вздохнул парнишка. – Но точно не из своего. Шестнадцатый ведь в низине, а Еу-ге-ний шел с горы. Там, где двадцать пятый и тридцать третий.

В тридцать третьем жила Матильда. И тем же утром, в одиннадцать, ее нашли мертвой…

* * *

Искушение сейчас же, немедленно связаться со следователем Джаем Римма преодолела. Хватит уже нарываться на его похотливые взгляды и снисходительные укоры! Да и что она может рассказать? Что Мединов, возможно, побывал ночью в коттедже Матильды? Той ночью, когда женщина умерла.

Но только где доказательства? Винсент ничего определенного не видел и подтвердить, что Евгений вышел именно из тридцать третьего коттеджа, не может. Да если и удастся доказать, что Мединов там был, – что дальше? Смерть Матильды, Джай утверждает, была естественной… Но все равно подозрительно! Ведь сразу после гибели женщины Мединов добился, под пустяковым предлогом, увольнения Винсента, а сегодня он – слишком явно, слишком в лоб – пытался убедить Римму, что в смерти Матильды повинен Валентин. Почему? Приметил, какими глазами Римма смотрит на инструктора, и решил бросить на Валентина, мужчину-по-всем-статьям, тень? Глупо…

В любом случае с Евгением, считала девушка, нужно как минимум побеседовать. Побеседовать очень жестко – как умеют делать только следователи.

Но только не посмеется ли опять над ее предложением Джай, как уже смеялся над всеми попытками Риммы помочь ему в расследовании? Может быть, прежде стоит задать вопросы Жене самой? Но тот – особенно если виновен – не ответит… А цеплять его не за что, припугнуть нечем. Винсент, в общем-то, не свидетель. Да и зачем Жене было убивать Матильду? Они ведь только здесь, на семинаре, и познакомились. Никаких дел вместе не вели. Не ссорились. В близкие отношения не вступали… Или, вдруг осенило Римму, она об этом просто не знает?

Но тогда, тогда…

Винсент по-прежнему стоял рядом. Как вышколенный слуга, он терпеливо ждал, пока белая госпожа дозволит ему идти.

Римма быстро заговорила:

– Послушай, где здесь поблизости есть Интернет?

– В Чауди, – откликнулся парень. Встретил ее непонимающий взгляд и объяснил: – Это городок километрах в двадцати отсюда. Я могу поехать с вами и показать.

Пока Римма ехала – позади Винсента, что оказалось куда приятнее, чем за рулем, – на своем мопеде, она составила в уме письмо, которое намерена была отправить начальнику, директору детективного агентства Павлу Синичкину:

«Дорогой Паша! Ты, наверное, считаешь, что я по-прежнему в депрессии? Или наоборот – излечиваю свою сердечную рану страстными тропическими романами? Так вот: ни то, ни другое. Я здесь работаю – причем пока, признаюсь честно, не очень удачно и, разумеется, бесплатно. И очень прошу тебя, в нарушение традиций – ведь обычно я выполняю все твои поручения, – на сей раз исполнить мою просьбу. Тут умерла одна русская туристка. Местные менты считают, что у нее просто случился инфаркт, но я думаю, что женщину убили. Более того – подозреваю, кто убил. Но не знаю, как мерзавца зацепить. На тебя последняя надежда. Пожалуйста, узнай: существуют ли какие-то точки соприкосновения у некоей Матильды Громовой, 1965 года рождения, проживавшей в Санкт-Петербурге, и у Евгения Мединова из Москвы, на вид – лет двадцати трех. Если удастся узнать, моя признательность тебе будет бесконечной. В любом случае ответь мне немедленно. С любовью, твой верный секретарь Римма – из тропиков, город Чауди».

Интернет-кафе в крошечном городишке оказалось пристойным. Работал кондиционер, подавали настоящий эспрессо, и сайты открывались мгновенно. Девушка просидела здесь целый час. Уже перед уходом она еще раз заглянула в свой почтовый ящик, нашла в нем ответ от Синичкина:

«Дорогая Римма! Твоя признательность мне не нужна. Лучше возвращайся отдохнувшей и излеченной на работу. А что смогу – узнаю. Однако имей в виду: самостоятельные расследования редко удавались даже доктору Ватсону. А миссис Хадсон они не удавались никогда. На всякий случай не выключай телефон. П.С.»

* * *

Звонок от Павла выхватил ее из небытия глубокой ночью.

Римма, не разлепляя глаз, взяла с тумбочки телефон, на ощупь нажала на «прием», хриплым со сна голосом пробормотала:

– Алло…

И услышала из трубки бодрый голос начальника:

– Эй, красавица! Просыпайся!

Девушка рывком села, метнула взгляд на светящийся циферблат часов: три часа ночи. Паша сроду не стал бы звонить в такое время, лишь бы подтвердить, что она ошиблась. И Римма радостно выдохнула:

– Ты что-то раскопал?

– И убил на это полдня своего рабочего времени, а оно, как ты знаешь, стоит весьма недешево, – проворчал начальник.

– Ну, Па-ашенька… – проворковала Римма.

– Пришлось дергать людей. Поднимать старые связи. Глотать пыль в архиве. И, главное, нарушить свой принцип: никогда не работать бесплатно.

– Ну, Па-ашенька! – повторила она. И провокационно добавила: – Ты же сам говорил: готов на что угодно, только чтоб вытащить меня из депрессии!

– Депрессию лечат любовью и вином, а ты в какую-то уголовную историю ввязалась, – парировал шеф.

– От любви и вина деградируют, – хмыкнула в ответ девушка. – А успехи в работе способны подвинуть на новые свершения. Ну что, угадала я? Преступник – Мединов?

– Да откуда ж я знаю! – вздохнул Синичкин.

У Риммы все внутри обмерло.

А начальник выдержал томительную, секунд на десять, паузу и сообщил:

– Но связь между Матильдой и Мединовым действительно имеется. И если бы ты только знала, чего мне стоило раскопать эту древнюю историю!

– Не повторяйтесь, Павел Сергеевич, – строго произнесла Римма.

– А вы, госпожа секретарь, не командуйте… Короче, ситуация следующая. Очень давно – сорок четыре года назад – твоя Матильда носила фамилию Мединова.

– Что-о?

– Ее мать с 1962 по 1965 год была замужем за неким Егором Кирилловичем Мединовым.

– Ты шутишь!

– Существует свидетельство об их браке, выданное 5 марта 1962 года отделом загс города Апатиты, и решение суда по поводу их развода – от 10 октября 1965 года. Суд, кстати, состоялся всего через пару месяцев после рождения Матильды.

– Обалдеть! Так, значит, Женька… – Римма запнулась.

– Женька – что? – вкрадчиво произнес Синичкин.

А действительно: что?

– Ну-у… – протянула Римма, – явно имеет… точнее, имел… к Матильде какое-то отношение…

– Или же просто ее однофамилец, – спокойно закончил Павел.

– Да брось, – отмахнулась девушка. – Таких совпадений не бывает!

– Но и обвинять его пока что не в чем.

– Подожди… – наморщила лоб девушка. – Так этот Женя, он Матильде кем приходится?

– Понятия не имею, – мгновенно откликнулся Павел.

– То есть как?

– А вот так. У меня на руках всего лишь копия решения суда, а тут значится: развести Игоря Кирилловича и Анастасию Егоровну Мединовых; присвоить Анастасии Мединовой ее девичью фамилию – Громова; изменить фамилию ее дочери с Мединовой на Громову; установить проживание детей: дочери Матильды – с матерью, сына Бориса – с отцом. Все.

– Постой! Ты сказал: сына Бориса? Значит, у Матильды есть брат? – вскричала Римма. – Родной?

– Похоже, что да.

– Но тогда это вдвойне странно!

– Странно? Почему?

– Да потому, что сюда уже явилась наследница. Девица. Какая-то седьмая вода на киселе, троюродная племянница, что ли. И утверждает, что более близких родственников, чем она, у Матильды нет.

– Брат мог умереть, – заметил Павел.

– А если жив?

– А если и жив, то Матильда вовсе не обязана вписывать его в свое завещание.

– Все равно ее брата нужно обязательно найти!

– Но где же его искать? Я выяснил: в 1971 году Игорь Кириллович Мединов вместе со своим сыном Борисом выбыли из города Апатиты. Дальше их след теряется.

Римма лихорадочно соображала. Секунды (между прочим, очень недешевые, роуминговые) мучительно тянулись. Наконец она произнесла:

– Послушай, Паша. А если… если зайти с другой стороны? Ведь Женька из Москвы. Я, правда, не знаю его отчества, но мне почему-то кажется, что он вполне может оказаться по отчеству Борисовичем. Фамилия не самая распространенная, наверняка Мединовых – не сотни. Проверь, а вдруг он действительно сын того самого Бориса?

– Уверен: Борисов Мединовых в столице наберется минимум десяток, – проворчал Синичкин. – И что, ты прикажешь их всех проверять? Повторюсь – бесплатно?

– Опять двадцать пять! Да компенсирую я тебе расходы! Из собственных средств!

– Так, уважаемая секретарь, вы, кажется, забываетесь.

– Ох, на колени бы перед тобой встала! Только ты ведь все равно этого не увидишь…

– А главное, не поверю, – буркнул шеф. И продолжил ворчать: – Ну и дурак же я! Надо было тебя за все твои причуды просто уволить… Ты буквально веревки из меня вьешь… – Однако в конце концов неохотно пообещал: – Ладно, постараюсь узнать. А ты пока сиди тихо. И не вздумай того Евгения сама раскалывать! Поняла?

Утро того же дня, Москва

Девять часов утра всегда было для него самым тяжелым временем. Временем, когда он особенно отчетливо понимал: его жизнь, перекореженная и переломанная с самого детства, не наладится уже никогда.

Его соседи по дому на заре всегда распахивали шторы – навстречу солнцу, навстречу новому дню. А Борис Мединов, даже если с вечера оставлял портьеры открытыми, к девяти утра их обязательно задергивал. Просто чтобы не видеть всех тех мелких штрихов, что сопутствуют началу нового дня.

Прямо напротив его дома располагался банк – не особо крутой, но все атрибуты преуспеяния имелись: секьюрити на входе, бронированная дверь, тонированные, дочиста вылизанные стекла операционного зала, парковка, на которую к девяти утра дружно съезжались недешевые машины сотрудников… На входе в помещение, как видел из своего окна Борис, имелось устройство, пробивающее время прихода-ухода, и потому служащие, кроме явных начальников, всегда спешили. И по многим лицам он читал: совсем не улыбалось людям идти на работу, тем более в такую рань. Иногда ему хотелось высунуться из окна и заорать на всю улицу: «Вы просто идиоты!»

Действительно, идиоты: не понимают своего счастья. Счастья идти на службу – нормальную, непыльную, с хорошей зарплатой, в просторный, кондиционированный офис. И не к шести тридцати, как впахивал на заводе он, а к девяти утра…

Борис Мединов когда-то тоже мечтал – как наверняка мечтали все эти чистенькие банковские клерки – выбиться в люди. У него не было ни образования, ни нормальных родителей, ни тех неограниченных возможностей, что предоставляла столица, но он все равно верил, что сможет пробиться. Пусть и без крепкого плеча.

И он справился бы – если бы не отец. Вот кто погубил всю его жизнь…

Борис помнил, очень смутно, что у них когда-то была нормальная семья. Был дом. Крытый скатертью стол. По субботам – кажется, пироги. И ласковые мамины руки, что гладили его перед сном… Но еще чаще, он тоже помнил, в доме вспыхивали скандалы. Борис, очень маленький тогда, не понимал, в чем суть, – это уже позже, когда он подрос, отец объяснил ему: мать гуляла. Направо, налево, при любой возможности, утром, вечером, всегда… Пока Боря был мальчиком, он безоговорочно верил отцу и осуждал распутную мать. И только гораздо позже, когда у него самого появились первые подружки, а отец – в зависимости от настроения – то злился, то гордился сыном за то, что у того одни девчонки на уме, парень задумался: а так ли уж была виновна мама? Тем более что (об этом Боря тоже узнал не сразу) как раз во время скандалов, предшествовавших разводу, мать ждала еще одного ребенка. Его сестру.

Отец поступил по-своему – навсегда разрушил их семью. И настоял, чтобы сын остался с ним, а жена вместе со своим вторым ребенком («Неизвестно от кого!» – говорил он) больше никогда не вторгалась в его жизнь.

Суд его иск удовлетворил. Одним махом лишил Бориса и матери, и сестрички, которую он мог бы защищать во дворе и припахивать, чтобы пришивала ему пуговицы и гладила рубашки… Бог весть, почему мать согласилась на отцовы условия. Может, действительно изменила и чувствовала вину. Или же просто решила не связываться. Сохранить рядом с собою дочь. И – пожертвовать сыном.

Когда Борису сравнялось шестнадцать, он решил сам во всем разобраться. Захотел найти мать и познакомиться наконец со своей родной сестрой. В конце концов, он имеет на это право. Однако юноша опрометчиво поделился своими планами с отцом – и тот сказал, как отрезал:

– Только попробуй! Вышвырну из дома!

Спорить с отцом – себе дороже, рука у того тяжелая. И уж если он что решил, то упрашивать бесполезно.

– У них – своя жизнь, у нас – своя, – говорил отец. – И наша, уверяю тебя, куда достойнее.

Хотя что в ней достойного? Колесили по всему Союзу. Батяня шоферил, но долго на одном месте не задерживался – скучно ему становилось. Судьбой сына управлял исключительно по собственному усмотрению: заставил после восьмого класса перейти в ПТУ (хотя Боря хотел учиться дальше) и даже специальность для него выбрал сам – оператор станков с числовым программным управлением. Посчитал, что профессия перспективная…

А когда Борис начал работать на заводе и активно обдумывал, как бы и куда сбежать от надоевшего деспотизма папаши, еще одна напасть случилась: родителя свалил инсульт. Тут уж как ни презирал Мединов-младший кровного родственника, а ухаживать пришлось: пять годочков – абсолютно без личной жизни плюс жуткие траты на всяких нянечек и медицинских сестер. И ждать, когда же наконец папаня коня не двинет.

Но годы-то – двадцать лет, самый сок! – своего требовали. Ходить по девкам никак не получалось – работа да папанина болезнь… Вот Боря и закрутил с одной из приходящих сиделок. Она была на десять с лишним лет его старше, зато смазливая. И целовалась умело, и дала без особых уговоров.

Месяцев через пять после начала их «служебного романа» «подружка» вдруг объявила, что ждет ребенка. И очень буднично, почти равнодушно добавила:

– Если аборт, то деньги давай, в бесплатную не пойду. А вообще-то и пожениться можно. У меня, кстати, бабка в Москве, давно к себе зовет, чтоб ухаживала. Говорит, что квартиру отпишет. Хочешь – вместе поедем.

И Борю вдруг словно черт дернул: почему бы и нет? И ребенка можно оставить, и в столицу – тем более! Осуществить наконец еще школьную мечту: поступить в институт, закончить его, стать инженером и ходить на работу не в цех, а в чистое, уставленное кульманами помещение. А что: он еще не стар, и всякие льготы для молодых рабочих имеются. Отец уже совсем слаб, помешать ему не сможет…

Однако все получилось у Бори ровно наполовину. И поженились, и в Москву переехали, и ребенок родился хороший – мальчик, Женька. Да только мечты об институте так и остались мечтами. Потому что, когда Борис уже собирал необходимые для поступления медицинские справки, вдруг выяснилось: он болен. Сердце. Врожденный, не распознанный вовремя порок. И ему не то что в институт поступать – даже по лестнице нужно подниматься осторожно и не больше чем на два пролета. О работе тоже придется забыть – сразу вторую группу инвалидности дали.

Жена, вместо того чтобы посочувствовать, когда узнала о диагнозе, прошипела:

– И чего я, дура, тебя в Москву с собой взяла? Здоровых мужиков, что ли, мало?

Но все же не бросила. Колотилась на двух работах, тянула сына и инвалида-мужа. Боря пытался помогать по хозяйству – убрать в квартире, приготовить, понянчить ребенка. Когда же не дождался от жены ни слова благодарности, стал выпивать. Сначала просто по стопарику, чтобы уснуть, потом все больше. Знал, что нельзя, а не мог удержаться. Жена терпела довольно долго, а потом подала на развод и на выселение. Сыну тогда было лет двенадцать. Спасибо, государство не дало инвалиду пропасть – выделило комнату в коммуналке.

И дальше жизнь пошла под откос. В минуты просветления Борис думал: все у него сложилось бы совсем по-другому, будь у него нормальная семья. Расти он не с деспотом-отцом, а с матерью и сестрой. Уж те, родная кровь, точно бы не бросили его на произвол судьбы, как это с легкостью сделала нелюбимая жена.

Однажды пришло решение: он должен найти своих давно потерянных, но таких близких родственников. Не для того чтобы просить у них помощи – Борис давно привык к неустроенности и принимал как должное, что никто ему ничем не обязан. Но одиночество его просто убивало… Ведь ни работы, ни друзей, ни, считай, семьи! С бывшей женой они не общались вовсе, а подросший сын Женька заглядывал крайне редко. Приносил тортик, коротко рассказывал об успехах на работе, равнодушно интересовался здоровьем отца, а больше им и говорить не о чем было. Борис отчетливо понимал: сын его просто стесняется. Ведь им, мальчишкам, если и нужен отец, то совсем не такой, как он. Не пьющий, еле выживающий на пенсию инвалид, а бизнесмен или, по меньшей мере, летчик гражданской авиации. Когда Борис решился наконец поведать сыну тайну, он надеялся, что это поможет ему обрести хотя бы какое-то подобие семьи. У него самого, возможно, появится мать и сестра, а у Женьки – тетка и бабушка. Они станут все вместе встречаться хоть иногда и поздравлять друг друга с праздниками… К тому же сам-то он не знал, как искать давно потерянных родственников, а сын часами просиживает в Интернете, должен знать, что к чему.

Но тот, выслушав отцовский рассказ, только хмыкнул:

– Прикольная история. Найти моих бабку с теткой, наверное, можно. Только на фига?

Борис даже опешил:

– Что ты имеешь в виду?

– Да зачем они нам? Чтоб явились из своих Апатитов в Москву да еще и на жилплощадь нашу претендовали?

Видно, лицо у Бориса в этот момент стало очень нехорошим – потому что Женька на всякий случай отодвинулся от родителя и примирительно закивал:

– Хорошо, хорошо, бать. Как, ты говоришь, их звали? Анастасия и Матильда Громовы? Попробую. Может, найду. Хотя вряд ли на них в Интернете есть хотя бы единственная ссылка…

А через неделю Женька снова явился. Не с дежурным вафельным тортиком, а с огромным бисквитом. Сияющий. С горящими глазами. И едва не с порога выпалил:

– Бать! Ты понимаешь, что ты гений? Непонятно только, чего ж ты раньше молчал!

Когда отец непонимающе уставился на него, триумфально заявил:

– Сидишь тут в своей халупе и ведать не ведаешь, кто на самом деле твоя родная сестра! Да она же – чертова богачка! Миллионерша!

– А… мама? – пробормотал Борис. – Моя мама?

– Да она-то померла уж сто лет назад, и не в ней вообще дело!

Женька снисходительно потрепал совсем растерявшегося отца по плечу и закончил:

– Тут вот в чем штука… Ты ведь у нас – нетрудоспособный инвалид. А значит, Матильде с тобой в любом случае поделиться придется. Закон, батя, строг – но это закон!

* * *

К двенадцати часам того же дня Павел Синичкин добрался наконец до убогой хрущевки, расположенной в шаге от МКАД. Местный участковый охотно рассказал ему об одном из своих подопечных – инвалиде Борисе Мединове, жалком пьянице. И предупредил, что тот сейчас, скорее всего, уже навеселе. Но Синичкин решил, что любой выпивоха, особенно употребляющий в одиночку, никогда не выгонит невесть откуда взявшегося возможного собеседника, особенно если тот придет с бутылкой. И не ошибся: Борис Мединов принял его с распростертыми объятиями. Когда выпили за знакомство и за хорошую погоду, дядька сам, почти без наводящих вопросов, начал повествовать историю своей не задавшейся жизни. О тиране-папаше, предательнице-жене и сыне, выросшем совсем не таким, каким хотелось его видеть.

– Он ведь, Женька, – жаловался Борис, – даже познакомиться мне с Матильдой не дал. Потерпи, говорит, отец, мы к ней не просителями явимся… А что задумал – не говорит. Только обещает, что скоро, мол, в золоте купаться будем…

* * *

Возможно, в российской тюрьме Евгений еще бы попробовал поломаться, но в индийской – раскололся быстро. Рассказал, как выведал у выпивохи-отца семейную тайну, как, ни на что не надеясь, вбил имя-фамилию своей тетки в поисковике Интернета и с удивлением обнаружил, что на нее существует больше ста ссылок. Кто бы мог подумать – его родная тетка Матильда откровенно преуспевает и является как минимум долларовой миллионершей!

Когда первые восторги прошли, Евгений стал думать, как прибрать к рукам хотя бы часть теткиного богатства. Просто навестить ее, предъявить несчастного инвалида Бориса, родного брата, и попросить о помощи? Но только все эти миллионеры (а с ними Евгений иногда сталкивался по своей работе) плевать хотели на бедных родственников и помогали им разве что жалкими грошами. Или, может, подать на тетку в суд? А тот обяжет ее содержать нетрудоспособного брата. Но у богачки Матильды наверняка целый штат опытных адвокатов, и они без труда добьются, чтобы иск остался без удовлетворения… По всему выходило, что проще всего – от тетки избавиться. Тем более что иных близких родственников у нее не имеется, а значит, ее родной брат, с учетом своей инвалидности, по-любому имеет право на обязательную долю наследства.

Но каким образом уничтожить Матильду? Заказать ее? Только где найти надежного человека? И, главное, чем ему платить… Или же просто положиться на судьбу и ждать, что Матильда откинет копыта сама? Но вдруг батяня помрет раньше, что тогда?

Евгений тщательно и тайно следил за жизнью тетушки и очень забеспокоился, когда выяснил, что у той вдруг разгорелся страстный роман с эффектным тренером по восточным единоборствам. Не выйдет ли Матильда замуж? Не оставит ли все свои денежки хлыщу? Право на обязательную долю наследства у ее брата есть, конечно, по-любому, но с хватким Валентином, чувствовал Женя, лучше не связываться. Тогда надо – мелькнула мысль – просто корыстолюбивого тренера подставить.

И Мединов-младший решил: он отправится вслед за теткой на семинар по карате. Риска тут никакого – Матильда понятия не имеет о его существовании. А он внимательно понаблюдает за ней. И, возможно, там же, в Индии, от нее избавится. Тем более что как избавиться – Женя уже знал. Он с детства занимался дзюдо и, помимо общеизвестных приемов, тщательно отрабатывал (пока на манекенах) те удары, что могли стать смертельными.

Евгений записался на семинар. Приехал в Индию. И, не выдавая себя, не спускал с Матильды глаз… Убедился, что та действительно как кошка влюблена в Валентина – и тот отвечает ей (точнее, ее деньгам) взаимностью. И однажды – после того как Матильда провела страстную ночь со своим тренером – решил действовать. Дождался, когда Валентин покинет коттедж своей возлюбленной. Тихонько вошел (двери в спортивном городке никогда не запирались) и просто резко ударил сладко спавшую после сексуальных утех тетку. Ударил по спине. Точно напротив сердца. Этот способ – среди многих других знакомых ему – он счел наиболее для себя безопасным. Гарантий, что удар окажется смертельным, конечно, не было, но спровоцировать инфаркт, Евгений знал, подобным образом можно. Особенно у человека не самого юного. И, главное, никаких орудий убийства, никаких доказательств, что убийство произошло. Ведь даже если после удара останется синяк – подумают, что Матильда заработала его на тренировке по карате. А умрет она от сердечного приступа. Тоже вероятно: для женщины ее возраста, которая вдруг стала, словно молоденькая, по двадцать пять раз отжиматься от пола и часами отрабатывать всякие мао-гири.

Евгению все удалось. Почти. Если бы не Винсент, которому так некстати приспичило подметать в четыре часа утра улицу… И если бы не Римма с ее самочинно начатым расследованием… И если бы не ее начальник Павел Синичкин, который смог быстро вытащить на свет давно, казалось, похороненную семейную историю.

* * *

Следователь Джай был безупречен. Все та же накрахмаленная рубашка, отглаженные брюки и начищенные ботинки. И никаких похотливых взглядов, хотя Римма, как водится, была одета откровенно, на сей раз в очень открытое платье.

Он церемонно произнес:

– Вы оказали следствию неоценимую помощь, мадам… Но могу я узнать одно: как вы догадались?

– Честно? – усмехнулась Римма. – Дедуктивный метод!

Джай тонко усмехнулся:

– Однако в ваших прежних подозрениях, я имею в виду насчет Валентина и Людмилы, вы руководствовались скорее эмоциями.

– Я и сейчас ими руководствовалась, – уголком рта улыбнулась Римма. – Просто не нравился мне этот Мединов, и точка. Слишком блестящий. Слишком нарядный. – И подпустила шпильку: – Почти такой, как вы.

Следователь не обиделся:

– Ну, я-то, в отличие от Мединова, не преступник.

– А вас я тоже подозревала, – призналась Римма. – Не исключала, что вы убийцу покрываете – слишком уж настаивали, причем сразу, что смерть Матильды была естественной. Но как мне было под вас копать – в Индии, на вашей территории? Проверить, нет ли связи между Матильдой и Мединовым, оказалось гораздо легче.

– Да уж, женская логика, – хмыкнул Джай.

– Но ведь именно благодаря ей мы нашли преступника, правда? – просияла в ответ девушка.

– Да, – кивнул Джай. – Вы просто молодец. Кстати! Английский вы знаете неплохо. И с разрешениями на работу у нас сейчас стало проще. Я мог бы похлопотать… Не хотите пойти ко мне в помощники?

– Нет уж, спасибо, – отказалась Римма. И добавила (получилось довольно эффектно): – Я, знаете ли, уже работаю в детективном агентстве.

Мандариновый июнь

– И так… победителем конкурса «Охота на Диму»… объявляется… Ася Акимушкина!

И «конферансье» – рыжая Катька из параллельной группы – принялась аплодировать.

– Йес! Ура! Банзай! – подхватили остальные девчонки.

Пожилая профессорша, случайно забредшая в студенческую курилку, поморщилась:

– Потише, деточки, не на базаре…

– И чего вы тут, правда, разорались? – досадливо поморщилась Ася.

– Так это ж мы от счастья неземного, – недобро пропела одна сокурсница. – Очень рады мы за тебя, Акимушкина.

– И желаем, чтоб вы прожили с Димочкой всю жизнь в любви да согласии, – подхватила другая, – покуда смерть не разлучит вас.

«Шипите, кобры, шипите», – усмехнулась про себя Ася. Она старалась, как учили на психологии, «настроиться на позитивный лад» – только не получалось. И больше всего ей хотелось схватить с подоконника «пепельницу», жестяную банку из-под кофе, – сейчас, после пятой пары, окурки заполняли ее под завязку – и швырнуть в стену, да так, чтоб противных девчонок засыпало содержимым с ног до головы.

Вот злобные мымры! Хотя однокурсниц тоже можно понять – в «охоте на Диму» участвовали всем коллективом, а победа досталась единолично ей, Асе. С ее обычным лицом, заурядной фигуркой и постоянной пропиской в поселке Марково Смоленской области.

Марково – местечко умирающее: два с половиной молодых мужика, да и те алкаши с юных лет. Девчонки оттуда, конечно, рвутся в город. В Смоленск, в Липецк. Ну а самый идеал – это, безусловно, Москва.

Когда Ася объявила, что поступила в институт в Белокаменной, мама сначала обняла ее так, что косточки захрустели. Потом заплакала. А отрыдавшись, воскликнула:

– Прошу тебя, сделай все – только чтоб сюда не возвращаться! Выходи за любого: пусть старик, пусть не красавец. Хоть кто, лишь бы за столицу зацепиться…

Столица из их Маркова казалась почти другой планетой. Глянцевая картинка, напоенная ароматом мандаринов. Ася и подумать боялась, что в этом душистом мирке найдется местечко и ей. Однако жизнь повела себя как отцовский «уазик»: вроде бы безнадежно застрял в колее, колеса зарылись по самую маковку, оставляй машину и веди трактор на выручку… И уже безнадежно, в последний раз даешь по газам – и вдруг визг шин, ошметки грязи из-под колес, и вот, глядишь, вырулили!

Так Ася и в столицу вырулила – нежданно-негаданно. И самого Димку Дементьева отхватила!

Димка на их факультете – не просто принц, а принц крови. Злые языки, правда, болтают, что принцем его папочка делает – бизнесмен большого влияния и денег – и сам Дима ничего собой не представляет. Однако красоты, бархатного голоса, да и ума у сыночка не отнять. Как пройдет по коридору, весь в «Хьюго Боссе», как улыбнется мимолетно синейшими глазами (злопыхатели говорят, что это у него контактные линзы такие), так сердечко и екает. И сразу чувствуешь себя тем, кто ты есть на самом деле: девчонкой без кола без двора – все богатство на двух полках общежитского шкафа умещается.

С Димкой даже в курилку сходить почтешь за счастье. Если позовет в кино – потом неделю возвышенные сны видишь. А уж дождаться, чтобы он сказал, как ей вчера: «А переезжай-ка, подруга, ко мне…»

– В смысле? – опешила тогда Ася.

– Хочу, чтобы ты у меня жила, – терпеливо повторил Дима. – Присмотримся друг к другу. Адаптируемся, как говорится, к личным привычкам. А осенью, если согласна, – поженимся.

– Поженимся? – глупо переспросила она.

– А ты не хочешь, что ли? – удивился он.

– Да нет, хочу, конечно… – Просто поверить было невозможно, что Димон не прикалывается!

– Ну тогда и разговоров нет. Сегодня собираешь манатки, а завтра я тебя перетаскиваю. Прямо с утра. Чтоб ты передумать не успела. – Димка ослепительно улыбнулся.

Вещи Ася паковала без азарта – прямо скажем, не верилось, что Дементьев предлагает всерьез. Однако на следующее утро к общаге и правда подкатила ослепительная «Тойота», а Димка взлетел на их этаж и забарабанил в дверь комнаты:

– Алё, девчонки: такси пришло!

Зашвырнул в багажник скромные Асины чемоданы, а через час она уже развешивала вещи в красивейшем зеркальном шкафу. И каждые пару минут бегала к окну – убедиться, что она не грезит. Что за тройными стеклопакетами – самая настоящая Тверская, полная дорогих машин и красивых женщин.

Так и балдела б хоть вечность, да Димка позвал:

– Аська, вылазь! Я кофе сварил.

И вот она уже проходит сквозь огромный холл, и Димка (он босиком, потому что полы во всей квартире подогреваются) предлагает:

– Вот, смотри: самое уютное место в кухне – тут, в уголке. Обычно я сам здесь сижу, но, если ты очень попросишь…

…Пока Ася «просила», кофе успел остыть. Но даже холодный, он оказался божественным. А главное: наливал его Дима в чашки нежнейшего фарфора из благородной, тусклого серебра, турки, и стояли чашки на старинном, красного дерева, столе, а за окном кипела центральная улица столицы…

– Супер, – выдохнула Ася.

– Если хочешь, по утрам в постель буду приносить, – благородно предложил Димка.

– Нет, Димон, я все же не понимаю… – покачала она головой.

– Чего?

И Ася честно сказала:

– Ну за тобой же все наши девчонки бегают. Москвички, красотки, таланты. А ты вдруг меня выбрал…

– Вот за то и выбрал! – хохотнул Дементьев. – За искренность. За душевность. За простоту. Да и внешность у тебя вполне ничего, зря ты.

Ася недоверчиво покачала головой.

– Ну, и еще мне отец давно говорит, чтоб я себе ограничитель скорости завел, – признался Димка.

– Это что значит?

– Да то, что я по жизни мчусь. На всей скорости, без тормозов. Ну, иногда меня и заносит… в канавы. А ты – девушка здравомыслящая. Вот и будешь меня притормаживать.

– Пиво, что ли, после пятой бутылки отбирать? – лукаво уточнила Ася.

– Ну, типа того, – вздохнул Дима. – Хотя самый кайф только после пятой и начинается…

– Ладно уж, не стони. Особо притеснять не буду, – заверила его Ася.

– И посуду мыть не заставишь?

– Нет. – Ася легко порхнула к раковине, включила воду. – Но разные поручения давать буду. Знаешь, какое на сегодня?..

– В кабак сходить. Отметить вместе с тобой начало семейной, так сказать, жизни, – охотно предположил Дима.

– Ничего подобного, – покачала головой Ася. – В первую очередь нужно на автосервис сгонять.

– Это еще зачем? – изумился Дементьев.

– Не слышишь, что ли, как твоя колымага скрежещет? – в свою очередь, удивилась Ася. – У тебя ж тормозные колодки в ноль стерты!

– Ты разбираешься в машинах? – захлопал глазами Дима. Кажется, ей чуть ли не впервые удалось его удивить. – Вот никогда бы не подумал…

– А тебя со мной еще ждет множество чудесных открытий, – пообещала Ася.

…И действительно старалась чуть не каждый день удивлять. То по хозяйству хлопотала: пироги с капустой пекла по секретному маминому рецепту или коктейль «Пять оргазмов» взбалтывала из книги эротической кулинарии. Или мебель в квартире переставляла – совсем слегка, но так, что потолки еще выше казались, а антикварная мебель – еще благороднее. Ну и помимо хозяйства: исполнить танец живота в ночном клубе. Исправить ошибки в Димкиной контрольной по английскому. Или сгорланить душевный «Шумел камыш» – в полный голос, под собственный аккомпанемент на старинном рояле…

– Ты, Аська, просто глупышка, – сказал ей Дементьев после месяца «семейной жизни».

– Вот еще новости! – возмутилась Ася (как-то незаметно, но робеть перед своим прекрасным принцем она уже перестала). – Почему?

– Да потому, что такой скромницей притворялась, – чуть не с досадой ответствовал Димка. – Я-то думал: простая деревенская девочка. Будешь моей бледной тенью. А у тебя, оказывается, груда разнообразных талантов…

– Ты этим недоволен? – царственно улыбнулась Ася (царственно улыбаться она тоже уже научилась).

– Ну что ты, солнышко! – Димка растроганно чмокнул ее в переносицу. – Я тобой горжусь.

…Саму Асю в ее новой жизни тоже ждали открытия. И мелкие – вроде того, что в джакузи, оказывается, валяться куда приятней, чем в почернелой от времени общежитской ванне. И посерьезней – что с этой элитой: самим Димкой, его друзьями, а пуще с его папашей – ухо нужно держать востро, иначе заклюют! Ну, и еще Ася, можно сказать, философское открытие сделала. Сформулировала она его так: чем больше блеску, тем пустее нутро. А она-то, дура, раньше считала: чем ярче бриллиант, тем ценнее. Но в Москве порядки оказались другие: тут только бижутерия «пыхает».

Взять хотя бы Димку: пока смотришь издалека – принц, натуральный принц. А поживи с ним почти что семьей – и узнаешь множество совсем не королевских подробностей. Вот, например, притча во девчоночьих языцех, его якобы шикарная фигура, а на самом-то деле тело у Димки дрябловатое, ни одной мышцы нет. А ослепительный вид создается умело подобранной одеждой – и Димка, кстати, даже выбрать ее сам не может, а раз в месяц делает покупки под чутким руководством своего папочки. А не менее ослепительная «Тойота», на которой Димон обожает изображать из себя крутого гонщика? Если присмотреться, непременно заметишь: несчастная машина вся в «шрамах» от неудачных парковок великого «Айртона Сенны». Ну и, наконец, ум. В институте почему-то никто не сомневался, что Дементьев чертовски умен, – но это тоже оказалось под большим вопросом… Нет, Димкины пятерки в институте, конечно, вполне честные, но подумаешь, доблесть: освоить немудреную учебную программу. А по жизни – когда, например, нужно принять мгновенное решение или придумать нестандартный, но ловкий ход – Димка сразу теряется…

Вот, скажем, все кругом хотят собственный бизнес делать – и Димочка, конечно, тоже пытается. Придумал, например, автомобильные наклейки на задние стекла продавать, с прикольными надписями – всякая глупость типа «Куда прешь?» или «В машине – кобра!». Не самая блестящая идея, но «чайники» на ржавых «шестерках», может быть, покупать и будут. Если дизайн сделать красивый да напечатать ярко. И что же? Дизайн Дима, как Ася его ни отговаривала, разработал сам – в итоге получилось на уровне стенгазеты. А напечатал, чтоб денег поменьше вложить, в забытой богом типографии «в полторы краски». Вышло, конечно, дешево – зато настолько тускло, что Димкины наклейки сразу же стали ассоциироваться у Аси с унылым, дождливым ноябрем…

Конечно, покупать наклейки никто не стал – сколько ни мотались Дима с верной Асей по автомобильным оптовикам да магазинам «Автозапчасти», они сумели впарить «на реализацию» полторы тыщи штук. Остальные восемь с половиной тысяч остались без пользы валяться, нераспакованные, под столом в Димкином обставленном антиквариатом кабинете. А одну, с коброй, он на свою «Тойоту» прицепил – как вечный памятник своим деловым талантам.

Ася решилась Димкиному папе намекнуть – они уже общались довольно коротко, большой босс даже разрешил его на «ты» величать, – чтобы тот сына хотя бы консультировал, раз запретить его дурацкие эксперименты не может. Но Дементьев-старший только расхохотался:

– Да пусть его! Нехай балуется. Деньги небольшие…

«Дал бы ты лучше мне хотя бы треть тех денег, которые твой сын на всякие глупости уже просадил», – грустно подумала Ася. Но просить отца Димы, конечно, ни о чем не стала.

И Димка с азартом продолжал свои эксперименты в области бизнеса. Рассылал наложенным платежом древнерусские заговоры, способные якобы раз и навсегда излечить от пьянства. (Текст заговора, конечно, придумал сам.) Продавал оптом «китайский Ливайс», но предусмотрительные оптовики всегда сначала брали одну пару на пробу. Выясняли, как уже выяснила и Ася, что джинсы безнадежно расползаются после первой же стирки. И больше к Диме не обращались.

А в самый разгар сессии он вихрем ворвался в библиотеку, где Ася корпела над «Экономикс» Макконнелла и Брю. Заглянул ей через плечо, прочитал:

– «Позитивная экономика формулирует научные представления об экономическом поведении…» Фу, Аська, какая тоска! Сплошная схоластика. А я тут такое дело проворачиваю, на сто миллионов!

И пренебрежительно захлопнул ее учебник – Ася даже не успела запомнить, на какой странице остановилась.

– Знаю я твои «сто миллионов»… – досадливо пробормотала она.

Впрочем, бормотала так тихо, что Димка переспросил:

– Что?

– Ладно, пойдем покурим. Расскажешь, – вздохнула Ася.

…Новый бизнес оказался под стать всем предыдущим – Димка решил взяться за оптовые поставки фруктов. Совсем неплохая идея, если заняться ею с умом. Однако первый шаг в новом бизнесе планировался такой: нужно было перегнать из Москвы в Краснодар фуру с мандаринами.

Ася так и села – прямо на щедро присыпанную пеплом скамеечку в курилке. И осторожно спросила:

– Димка, а ты подумал, что сейчас июнь? А Краснодар – это на юге, там уже, наверно, полно и клубники, и черешни. Зачем им мандарины?!

– Мандарины всегда нужны, – отмахнулся он. – Тем более что отдают их за сущие копейки. В любом случае я в убытке не останусь.

Ася лихорадочно соображала:

– Но почему именно в Краснодар?! Раз уж есть мандарины – давай отвезем их… хотя бы в Мурманск! Там до первых фруктов еще далеко, и мандарины действительно могут раскупить.

– Говорю ж тебе: все продумано! – снисходительно ответствовал Димка. – Если в Мурманск ехать – нужно фуру искать, бензин оплачивать, понимаешь, какие это расходы? А так – и грузовик, и даже бензин бесплатные получатся! И знаешь почему? – Он триумфально взглянул на Асю.

«Не удивлюсь, если выяснится, что ты угнал грузовик», – с долей презрения подумала она. Но покорно спросила:

– И почему же?

– Потому что я уже нашел фуру, которую нужно доставить именно в Краснодар. Тут знаешь в чем фишка? Шофер в Москву черешню привез и с аппендицитом свалился. А машина в Краснодаре нужна. Срочно. И они там мне ножки расцелуют, если я ее пригоню. Ну и против мандаринов моих, конечно, возражать не будут. Им-то что? Лишь бы фура в целости и сохранности прибыла. Так что смотри: кругом одна выгода. Мандарины я беру за копейки, фуру – на халяву. И продам свои фруктики, уверяю, с хорошей прибылью. Так что прошу дискуссию считать закрытой. Завтра с ранья отбываю, ты мне только бутербродов в дорогу сделай.

– Завтра же зачет! – пискнула Ася.

– Плевать я на него хотел! – фыркнул Димка. – Тут такое дело, сейчас обернемся – и на Канары поедем, заметь, на собственные средства, а ты о каких-то зачетах…

«Интересно, что скажет твой папа?» – подумала Ася.

Но озвучивать свой вопрос не стала: чего зря воздух сотрясать? Она и так не сомневалась, что Димкин отец поездку с мандаринами в солнечный Краснодар не одобрит…

…Но всю степень отцовского неудовольствия, оказывается, не смогла предсказать даже прозорливая Ася.

Этим вечером папаша пожаловал на Асину кулебяку – и Димка, конечно, тут же доложил ему о своих наполеоновских планах. Отец выслушал молча, а потом… Ася впервые видела обычно сдержанного большого босса в настоящей ярости. Он железным голосом приказал сыну пройти в кабинет, и началось… «Лопух», «Митрофанушка», «дегенерат» и даже «выродок» – вот какие слова доносились из-за неплотно прикрытой двери.

А когда красный от злости папаша вместе с бледным от огорчения Димочкой снова показались в столовой, отцовский приговор оказался таким:

– Ни в какой Краснодар Дмитрий, безусловно, не едет.

– Но говорю же тебе… – безнадежно начал Дима.

– Ма-а-алчать! – рыкнул отец.

Вот это тембр так тембр: с потолка даже кусочек вековой лепнины осыпался.

– Но как же быть с мандаринами? – пробормотала Ася. – Фура-то уже загружена…

– Нате вам! – Димин папа презрительно хлопнул по столу тощенькой пачкой долларов. – На покрытие убытков.

Деньги упали прямо в блюдо с роскошной недоеденной кулебякой. А отец поправил сбившийся в гневном порыве галстук и уже спокойно сказал:

– Если, Дмитрий, ты завтра не появишься на зачете… Я лично проверю. Тогда пеняй на себя.

И ушел.

А Димка растерянно убрал доллары из тарелки с кулебякой и нервно затеребил бахрому отутюженной Асей скатерти:

– Черт, деспот проклятый! Черт, черт, вот ведь черт! Да подавись ты своими деньгами!!! – Он яростно швырнул доллары на пол.

«Гневная вспышка номер два, – грустно подумала Ася. – Точнее: бледное подобие гневной вспышки номер один».

– Что ж делать-то, Аська, а? – пробормотал Димка.

И она тихо произнесла:

– А что остается? Ты ведь обо всем уже договорился, за мандарины заплатил, не выкидывать же их теперь?..

– Асенька, но я правда не смогу ехать, – безнадежно сказал Дима. – Ты еще не знаешь, что отец за человек… Во всем мире, по-моему, нет никого, кто ему перечить может…

– А кто говорит, что надо ехать тебе? – пожала плечами Ася. И не удержалась от шпильки: – К тому же тебе папа убытки уже компенсировал… А мандарины в Краснодар повезу я. Права у меня есть, и даже грузовые, в школе на УПК я «ЗИЛ» водить училась.

…Ровно через день – и уже за пятьсот километров от Москвы – Ася чувствовала себя самым несчастным человеком в мире. Рулить на грузовике, да по воспетым еще классиком русским дорогам оказалось сущим адом. Это тебе не послушная «Тойота» и не гладенькая Тверская. Тугой руль так и норовил вырваться из рук, каждый выжим сцепления превращался в подвиг Геракла, и еще Ася постоянно боялась, когда в поле зрения попадала разная мелочь типа «Оки» – как бы не раздавить, габариты-то у ее грузовика гигантские. А уж когда такая махина по недосмотру ухает в яму – все кости гремят.

«Эх, Димка, Димка. Даже отговорить меня не попытался… – грустно думала она. – Как ты все-таки мог, а? Почему отпустил меня? Одну, на грузовике, в такую дорогу! Это счастье еще, что мне пока везет! Гаишники – мирные, машина – в порядке. Но что, интересно, будет, если я вдруг колесо проколю? Или бандиты с меня оброк за проезд по их территории потребуют? И еще вопрос – где ночевать? Чтобы, пока я почиваю, мои мандарины не растащили?»

…Веселый июньский закат между тем потихоньку сменился ночью – последний раз вспыхнуло и закатилось до утра солнце, посерел прозрачный летний воздух, почернели кромки деревьев. Ася ехала по объездной дороге мимо Воронежа – выросший по струнке сосновый лес и россыпь пустых канистр и бутылок по обочинам. «Коллеги» – то бишь другие дальнобойщики – потихоньку устраивались на ночлег: рисковые – на «диких» площадках для отдыха, осторожные – подле постов ГАИ. Асю оба варианта, по правде сказать, не устраивали: в одиночку страшно, а в компании с другими водилами, явно голодными до женского общества, – еще страшней.

«Лучше до самого утра буду ехать, – решила она. – Пусть в темноте, пусть глаза уже слиплись – все равно. Пока еду, я от проблем убегаю. А встану – сейчас, в темноте, и проблемы тут же навалятся».

Но только остановиться ей пришлось все равно. Она ж не Димка, у нее нет такой Аси, которая бы в дорогу ее собрала. А самой ей сегодня с утра было не до того, чтобы запастись бутербродами и термосом с кофе. И потому сейчас, вечером, есть хотелось убийственно. Но без еды, знала Ася, человек может обходиться хоть три недели. А вот без воды – точнее, без доброго, чернейшего кофея – рулить проклятым грузовиком до безопасного утра она точно не сможет. Уснет. Ася даже представила: вот ее потерявшая управление фура сначала скользит по «пьяной» траектории вбок… падает, переворачивается… жалобно, ища асфальта, крутятся колеса… потом доктора с суровыми лицами пытаются вытащить ее тело из заклинившей двери кабины… а вездесущие мальчишки кидаются собирать рассыпавшиеся мандарины. И мандаринов этих – целое море. Пестрят, желтеют, слепят глаза…

«Похоже, я уже засыпаю», – перепугалась от воображаемой картинки Ася.

И, увидев первый же придорожный шалман, нажала на тормоза.

…Что удивительно, ей опять повезло – кафешка оказалась тихой и совсем мирной. Никаких горячих джигитов, потных коллег-водил и сомнительных юношей в спортивных костюмах – одна лишь сонная тетенька за стойкой бара.

– Кофе есть? – вихрем бросилась к ней Ася.

– Полно, – пожала плечами подавальщица. – Большую тебе чашку или маленькую?

– Мне… мне… вот такую. Для начала. – Ася ткнула пальцем в полулитровую пивную кружку.

– Серьезная заявка, – меланхолично проговорила тетенька. – И, наверно, двойной?

– А тройной можно? – просительно улыбнулась Ася.

– Не вопрос, – хмыкнула продавщица. И предложила: – Да ты садись, девушка. Я все принесу. Кофе и поесть, наверно?

– Да, – устало выдохнула Ася. И не села – рухнула на жесткий кафешечный стул (руки, уже по привычке, искали руля, а правая нога – педаль газа).

Впрочем, пивная кружка, полная щедрого, по-настоящему крепкого кофе, быстро привела ее в норму. И вторую порцию – уже не в пивной склянке, а в обычной чашечке – Ася пила неспешно, оглядывая кафе и в заляпанное оконце – его окрестности. Как тут, оказывается, красиво! Сосны стройнее, чем самые модные суперкрасотки. А воздух – прозрачный и чистый, даже несмотря на то, что мимо тысячи машин мчатся. Только все равно страшновато: в неизвестной кафешке, в ночи, а на обочине припаркованы ее мандарины. «Только б никого больше сюда не занесло», – боязливо думала Ася.

И вдруг, как назло, перед кафе притормозила еще одна машина. «Пассатик», не новый, пробег, судя по шуму, под двести тысяч, – машинально отметила Ася. – Будем надеяться, что местные мафиози на таких машинах не ездят».

Она не ошиблась: из «Пассата» вышел мирный на вид дедок. Серьезный, задумчивый, культурненький. Только борода несолидная – рыжая, как ее мандарины. Дедок тоже потребовал у подавальщицы кофе и, не обратив ни малейшего внимания на Асю, погрузился за соседний столик. Хлебает из своей чашки и хмурится: видно, что-то обдумывает. Ну а Ася, развлечения ради, все на него посматривает – целый же день, считай, в полном одиночестве: в дурацкой фуре даже магнитолы не оказалось. «Что, интересно, за дед? О чем так задумался? И куда едет? Может, он профессор? И переживает, что его студенты сессию плохо сдают? Или он доктор? И никак не может поставить диагноз сложному больному?.. Или…»

Мысли вдруг стали заплетаться. Вот старичок, вот его рыжая борода… а теперь мандарины, целое море мандаринов… а потом – все. Ася уснула.

– Вот странно: чтоб мой кофе – и не помог?.. – удивленно пробормотала тетенька за стойкой.

…Спала Ася коротко и сон видела тоже короткий. Даже не сон – видение. И была в нем она сама – только совсем не такая, как сейчас. Вроде бы и глаза ее, такие же серые, только вокруг них целые сети морщинок. И рот тоже – весь в складках, и подбородок обвислый. А фигура – так вообще ужас. Задница – словно мешок с отрубями. Ножищи – слоновьи. «Это мне, наверно, лет уже много», – в ужасе подумала Ася.

– Нет. Не так уж и много, – вдруг услышала она чей-то бесстрастный голос. – Всего тридцать один. На десять больше, чем сейчас.

– Но почему? – попыталась выкрикнуть Ася.

Однако голос, как это бывает во сне, ей не повиновался.

А дальше она вдруг увидела Димку. Димочку Дементьева. Но только он ли это? Жалкий, хуже, чем старожилы из их Маркова, мужичонка. Руки трясутся, веко дрожит в нервном тике. «Он пьет. Он сильно пьет», – в ужасе поняла Ася. И снова попыталась спросить:

– Но зачем тебе это, Дима?!

В этот раз ее услышали – услышал сам Дима. Он обратил к ней щербатый, ободранный рот и визгливо заголосил:

– Это все ты, сука! Это ты меня довела!!! Чтоб ты сдохла, дярёвня! Чтоб выблядки твои в огне сгорели! Всю жизнь мою, дармоеды, испоганили!

А дальше Ася увидела и «выблядков»: двух перепуганных детишек, мальчика и девочку. Малыши жались к ее ногам и жалобно плакали.

Дима же – точнее, жалкое подобие Димы – распалялся все больше и больше:

– Гнида ты подколодная! Это из-за тебя, только из-за тебя вся моя жизнь не задалась! Кабы не ты – у меня бы и бизнес был, и деньги, и уважение!..

Он наступал на нее, размахивал хилыми кулачками, Ася чувствовала тошнотворный запах перегара и гнилых зубов, но ни отстраниться, ни ответить не могла. Только в голове все повторялась-билась одна и та же мысль: «Боже, какой кошмар! Боже!!!»

И что самое ужасное – она отчего-то знала: этот ужас – не просто сон. Это – кошмарная явь, которая и вправду ждет ее через десять лет.

…Проснулась она, как и уснула, внезапно. Та же ночь, то же кафе. Только дедка за соседним столиком уже нет, а на часах – половина первого ночи, тетенька за стойкой совсем раззевалась. Ася похлопала глазами – как это ее так разморило? А вдруг, пока она дрыхла, ее фуру угнали?!

Она вскочила, бросилась к окну, но грузовик оказался на месте.

– Ф-фу… – облегченно выдохнула Ася.

– Пожалуй-ка, я тебе опять кофе сварю. Еще крепче, – задумчиво сказала подавальщица.

Прошло десять лет

Нынешний июнь выдался экстремальным: в тени жара за тридцать, а уж под солнцем, да в центре города, – там все пятьдесят. Москвичи, кто не смог удрать из столицы, прячутся по квартирам, терзают кондиционеры и завешивают окна мокрыми простынями. На улицах – почти никого, только машины в бесконечных пробках киснут. В торговле – мертвый сезон, одни продавцы мороженого процветают. И Лешка в который уже раз предлагает:

– Асенька, ну давай же поскорей отсюда сбежим!

Но Ася до поры только отмахивается – дел полно: то отчетность за полугодие, то поставщики хулиганят, то кондиционеры в одном из гипермаркетов полетели… Жару и заметить некогда.

– Смотри, госпожа Акимушкина, – пугал ее Леша. – Настоящей бизнес-каргой скоро станешь, морщинами обрастешь. Ты ведь и так уже три года толком не отдыхала!

– Некогда мне, – ворчала Ася. – Езжай, если хочешь, сам.

– Будто я в одиночку, без тебя, отдохну… – вздыхал он. И, конечно, никуда не ехал.

Но когда июнь отцветал, Ася все же сдалась. В конце концов, вообще не ездят в отпуск только те, у кого бизнес еще не налажен. А ее сеть гипермаркетов «Аким» давно держится в пятерке самых стабильных предприятий столицы. Да и Лешку жаль – он человек творческий, у него без отдыха застой в фантазиях может случиться.

– Ну, Лешка, ликуй: можем мчаться, – наконец объявила она. – Куда поедем?

– На Майорку, конечно, – пожал плечами Алексей.

Ася не стала спрашивать, почему именно туда, – Лешка лучше ее самой знает, чего ей в данный момент хочется. Ася только начинает мечтать о выходных, скажем, в Лондоне – а он уже будто ее мысли прочел, спрашивает, удобно ли ей вылететь в ближайшую пятницу. Ну а если уж получалось уехать надолго и далеко, то можно не сомневаться: Лешка сплетет их отпуск в канву самых ярчайших и совершенно непредсказуемых ощущений: не знаешь, ждет ли тебя пятизвездочный отель или придется жить в рыбацкой деревеньке или вовсе в палатке.

Сейчас Ася на всякий случай предупредила:

– Только, Леш, можно, чтоб на Майорке без экзотики? В смысле, с нормальной ванной и кондиционером?..

– Спокойно, мадемуазель Акимушкина, – улыбнулся Леша. – В этот раз мы с тобой будем жить в собственной квартире. В городке Вальдемосса, может, знаешь такой?

– А с каких это пор у нас там квартира? – удивилась Ася.

– А с таких, милочка, что я – известный фотограф. И мои фотки продаются за хорошие деньги. За очень хорошие.

– М-да, Лешка, ты не перестаешь меня удивлять, – вздохнула Ася.

…Леша Летяев появился в ее жизни давно. Очень давно. Почти сразу же, как только Ася рассталась с Димкой Дементьевым.

Ася ушла от Димы еще тем «мандариновым июнем». Тут же, как вернулась – слава создателю, уже не на фуре, а самолетом – из Краснодара.

Даже сейчас, по прошествии десяти лет, Ася не уставала удивляться тому, что авантюра с мандаринами все же закончилась для нее вполне благополучно. И до Краснодара она доехала, и мало кому нужные зимние фрукты умудрилась распродать. И вернулась в Москву с первыми серьезными и лично заработанными деньгами. И с твердым намерением отправить своего «прекрасного принца» в отставку.

Когда Ася объявила, что уходит, Дементьев опешил. Спросил с неподражаемой интонацией:

– Что значит – ты уходишь?

– То и значит: прошла любовь, завяли… мандарины, – пожала плечами Ася.

– Но тебе же негде жить! – недоуменно воскликнул он. – В общагу, что ли, вернешься?

– Для начала – в общагу. А дальше…

Ася хотела сказать, что она и дальше не пропадет, но Димка не дал ей договорить, перебил:

– А дальше – в свою дярёвню, что ли, поедешь?

«Дярёвня». Именно так, презрительно и злобно, говорил Димка-алкоголик из страшного сна в окрестностях Воронежа.

И Ася – она вообще-то хотела расстаться с ним по-хорошему – ледяным тоном отрезала:

– А куда я поеду дальше – тебя никоим образом не касается. Все, Димусик, оревуар.

И ушла.

Дальше, конечно, жизнь трепала ее по-всякому. И без копейки сидела, и на работу без прописки не брали. А когда взяли товароведом в крупный продуктовый магазин, ей тоже круто пришлось. Молодая и чужая – во взрослом, слаженном московском коллективе… Страшно вспомнить, чего стоило первое серьезное продвижение по службе. А первый магазин, в который ее назначили директором? А первый собственный магазин?..

Но было, конечно, и приятное «первое». Например, первое платье из бутика. Или – первая собственная квартира. Или – первая, она же и последняя, настоящая любовь – безвестный тогда фотограф Лешик Летяев…

– …О чем ты думаешь? – Лешка легонько тронул ее за уже загорелое плечо.

Ася растерянно поморгала: вот она «улетела»! Про все забыла – и про ужин, и про своего Лешеньку.

Они сидели в ресторане, в одном из многочисленных ресторанчиков Вальдемоссы. Этим вечером Асе захотелось «прогулять» новое вечернее платье, и потому заведение они выбрали дорогое.

Позади была уже целая неделя отдыха в этом уютном, усыпляющем городке, где толстых, аккуратно расчесанных кошек, кажется, было даже больше, чем людей. Лешкина квартира оказалась изумительной, море, куда они из горного поселка ездили каждый день, было спокойным и теплым, и жизнь протекала просто прекрасно.

– О чем я думаю? О мандаринах, Лешенька, – призналась Ася. – Я думаю о мандаринах. О том, что ровно десять лет назад все у меня началось именно с них.

И тут – как на заказ, как в сказке, как в кино! – в ресторанчик вошло целое семейство. О том, что они русские, стало понятно с первого взгляда. А со второго… Со второго – Ася узнала их.

Кажется, она побледнела, потому что чуткий Лешечка вскинулся:

– Что с тобой?

Но Ася – сказались годы, отданные жесткому бизнесу, – взяла себя в руки почти мгновенно. Понизила голос и объяснила:

– Да ничего не случилось. Просто, видишь, за дальний столик целая компания садится?

Леша удивленно кивнул. А Ася спокойно продолжала:

– Эта компания – наши, русские. И вот тот, что в желтой рубашке, – мой старинный приятель Дима Дементьев. Помнишь, я тебе о нем рассказывала?

– Тот, у кого квартира на Тверской? – недобро прищурился Леша.

– Ну да. А пожилой, в синей гавайке, – его отец-бизнесмен.

– Да ладно! – не поверил Лешка.

– Да говорю тебе! – улыбнулась Ася.

– Ну надо же! – недоверчиво произнес Алексей.

Он жадно, почти не скрываясь, уставился на дальний столик. И вот уж неуемный фотограф, кажется, тут же начал прикидывать, с какого ракурса обоих Дементьевых можно сфотографировать…

– Может быть, подойти поздороваться? – задумчиво произнесла Ася. – Или не стоит?

– Почему нет? – пожал плечами Лешка. – Подойди. – И гордо добавил: – Выглядишь ты шикарно. Пусть увидят, какое сокровище они потеряли!

– Да ну, с ними тетки. Жены, наверно. – Ася продолжала рассматривать компанию за дальним столиком. – И еще какие-то родственники…

И вдруг она снова осеклась.

– Что, Асенька? – опять насторожился Леша.

И Ася взяла себя в руки и сообщила:

– А еще, видишь? Такой интеллигентный старичок, на профессора похож? С бородой, рыжей, как мандарины?

– Вижу, – кивнул Леша. – Борода действительно знатная. Красит он ее, что ли?

– Так вот, с этим старичком я тоже однажды познакомилась. Причем при довольно странных обстоятельствах.

– Это при каких?

И Ася выдохнула:

– Он со мной тогда, в кафе под Воронежем, рядом сидел.

– Когда тебе страшный сон приснился? Про тебя и Диму? – уточнил Алексей. Ася ему о том кошмаре давно рассказала.

– Ну да. И я только теперь начинаю понимать…

Ася вскочила и, забыв про Лешика, бросилась к столику у входа.

Оба Дементьевых – и молодой, и старший – узнали ее мгновенно.

– Акимушкина… – пробормотал Дима.

– Асенька… – тепло улыбнулся его отец. – Вот это встреча! Ты тоже отдыхаешь здесь, в Вальдемоссе?

– Да, – выдохнула Ася. И зачем-то добавила, слегка приукрасив правду: – У меня здесь свой дом.

Сопровождавшие дамы тут же начали буравить Асю ревнивыми взглядами, а Дементьев-папаша немедленно скомандовал:

– Ну, так давай быстро перебирайся к нам, вместе поужинаем. Николай Петрович, будьте любезны, уступите даме свой стул…

«Старичок из Воронежа» повиновался. Асиного взгляда он избегал.

– Ну что ты смутилась, Асенька? – продолжал шуметь Дементьев-старший. – Садись же, рассказывай, как ты, что ты, я чертовски рад тебя видеть!

Ася вдруг решилась.

– Так вас зовут Николай Петрович? – обратилась она к старичку. – Могу я вас попросить на два слова? У меня к вам очень короткий разговор.

– Извольте, – проговорил старичок, метнув на старшего Дементьева одновременно и вопросительный, и умоляющий взгляд. От Аси не укрылось, как тот в ответ развел руками.

Они вместе с огненнобородым старичком вышли из кондиционированной прохлады ресторана в душновато-пряный вечер, на улочку, сплошь уставленную цветами в горшках.

– Скажите… – спросила Ася, избегая взгляда рыжебородого, – десять лет назад, в том кафе под Воронежем… мы ведь встретились с вами не случайно?

Старикашка не отвечал, вид у него был весьма виноватый, однако из-за спины Ася услышала густой бас:

– Далеко не случайно.

Она обернулась. Это был Дементьев-папа.

Он раскатисто, на всю улицу, расхохотался:

– Ты умная женщина, Асенька. И сама все уже давно поняла, ведь правда?

– Кем вы работаете, Николай Петрович? – тихо спросила Ася старичка.

Тот снова промолчал, и снова за него ответил Дементьев-старший:

– Николай Петрович – один из самых известных в стране экстрасенсов. И еще – он талантливейший гипнотизер. И, конечно, в том кафе Николай Петрович был по моей просьбе. От самой Москвы за тобой ехал. Ну и, извини, внушил тебе там кое-какие полезные мысли…

– Но зачем? – удивленно обратилась к Дементьеву-отцу Ася. – Зачем вы так хотели нас с Димой развести? За жилплощадь свою, что ли, боялись?

– И за жилплощадь, и за породу, – не чинясь, признался Димин отец. И галантно добавил: – Впрочем, теперь я понял, что ошибался. Выглядишь ты изумительно.

– Спасибо за запоздалое признание, – усмехнулась Ася.

– И сейчас, – радушно пророкотал старший Дементьев, – когда мы расставили все точки над i, предлагаю тебе вернуться в ресторан и отобедать вместе.

Когда они вошли в зал, ее Лешик сидел за своим столиком весь напряженный, взволнованный. Кажется, еще минута, и он бросится на выручку своей принцессе. Ася издалека улыбнулась и помахала ему: мол, все в порядке. Столик Дементьевых стоял ближе к входу. Папаня под руку подвел ее к нему. Дмитрий вскочил, засуетился:

– Давай, Асенька, проходи. Садись вот тут, рядом с папой…

Ася машинально отметила, что выглядит ее бывший «прекрасный принц» на твердую троечку – фигура оплыла, взгляд потухший, рот вялый… Да и спутница у него далеко не фонтан: типичная стервозина. Наверняка из Димочки веревки вьет, да еще ему и изменяет.

– Спасибо, Дима, я лучше вернусь к себе, – покачала головой Ася. – А вам отдельное спасибо, – поклонилась она Дементьеву-старшему. – Вы на самом деле даже не представляете, как много тогда, под Воронежем, для меня сделали.

– О чем она говорит, па? – непонимающе поднял брови Дима.

– Не твое дело, – привычно отмахнулся от него Дементьев-старший.

И Димка покорно, как десять лет назад, замолк.

– Вы ни в коем случае ни в чем не ошиблись, – задумчиво сказала Ася. Лукаво улыбнулась и добавила: – Я очень счастлива, что обошлась… без вашей благородной породы. До свидания.

Она отвернулась от семейства Дементьевых и, улыбаясь, пошла сквозь ресторанный зал к своему улыбающемуся в ответ Лешику.

Белые ночи, синие дни

Я погибла в прошлую пятницу.

А все потому, что меня никто не ждал.

Впрочем, расскажу свою историю по порядку. Несмотря на посттравматический синдром, я сохранила способность излагать мысли последовательно. И прекрасно помню, с чего мое дикое приключение началось.

Итак, я возвращалась в Москву из командировки…

По большому счету, во всем виноваты командировки. Денис давно зудел, что ему надоели мои бесконечные мотания по стране. Что он безумно хочет, чтобы я сидела дома. Хотя бы вечерами. И чтобы в нашем доме пахло свежеприготовленной едой: «Ладно, пусть не пирогами, я уже устал просить тебя испечь пироги… Делай мне по вечерам хотя бы, я не знаю, яичницу!..» «Ну, яичницу ты и сам можешь себе приготовить», – возразила я ему тогда. И, наверно, зря, потому что тут он совсем взбеленился: «Вот именно! Именно, что сам!.. Я сам готовлю себе яичницу, сам глажу себе рубашки, потом один ложусь в холодную постель – где тоже обнимаю себя сам!.. Тогда позволь узнать, дорогая Ксения, – бог знает сколько яду вложил он в эти последние два слова, – зачем ты мне нужна?!»

В общем, после ссоры – а я как раз собирала сумку для той, последней, поездки – он ушел. А те слова, что он сказал напоследок, оказались самыми злыми и самыми для меня горькими: «Раз ты не хочешь быть рядом – всегда! – может, мне поискать на это место другую женщину? Чтобы не я ее вечно ждал, а – она меня?»

Он ушел и даже дверью не хлопнул. И это было ужасно. Денис ведь уже дважды пытался убегать от меня. И оба раза шарахал дверью так, что штукатурка сыпалась. А я понимала: раз злится, значит, вернется. И он действительно оба раза возвращался. И приносил охапку цветов, и падал на колени, и просил прощения… Теперь же тихо затворившаяся за ним дверь означала, что случившееся – всерьез. И на сей раз он, пожалуй, ушел навсегда.

Всю неделю, что я провела в городе К***, на душе у меня скребли кошки. Несмотря на роскошную погоду, я отвергала все предложения местного руководства, которое пыталось зазвать меня то в ресторан на свежем воздухе, то на барбекю на брегах водохранилища. Я возвращалась в свой номер, смотрела старые фильмы по спутниковому каналу, иногда плакала и рано ложилась спать.

Командировка наконец кончилась – в пятницу вечером.

До аэропорта меня проводил директор одного из местных магазинов, из числа принадлежащих нашей мегасети, – я для него все-таки большое начальство. Когда я распрощалась с ним и прошла предполетный контроль, тут же позвонила к нам на квартиру. Разумеется, номер не отвечал – как не отвечал все последние пять вечеров. И тогда я набрала мобильный Дениса – чего не делала ни разу за те пять дней, что провела в К***.

Голос Дениса, звучавший в телефоне, был холоден и отчужден – хотя он прекрасно видел, чей номер высветился на определителе. А в трубке слышался гомон, веселые женские голоса, переливчатый смех.

– Да! Говорите! – сухо, безлично бросил Денис, и тогда я повесила трубку. Он своего добился. Вот теперь уж точно – с ним у меня все кончено.

А может, мой номер не определился на его мобильнике? При междугородных звонках такое бывает… Может, позвонить ему еще раз?

«Ну уж нет, – сказала я себе. – Все! Хватит! Баста! Я не буду перед ним заискивать и его добиваться. Кончено – значит, кончено. Прощай, мой дорогой Денис, прощай навсегда!..»

И знаете что? Когда я приняла это решение, мне вдруг сразу стало легче. «Да кому ты нужен!.. – чуть не вслух сказала я, адресуясь к своему теперь уже экс-любовнику. – Бездарь, никчемный художник, мазила!.. Ты думаешь, на тебе свет сошелся клином?.. А не кажется ли тебе, что свет сошелся клином скорее на мне – двадцатипятилетней, ответственной, много зарабатывающей, а главное – такой красивой и сексапильной?!»

И я пошла по лестнице на второй этаж, в предпосадочный зал. Волнующая походка, небрежные взмахи сумкой от настоящего «Вюиттона» – меня провожали не один и не два мужских взгляда… А я еще, дура, переживала из-за того, что меня бросил этот неудачник!

В зале отлета аэропорта К*** имелся уютный барчик – я знала о его существовании по своим прошлым визитам, когда приезжала сюда школить персонал местных магазинов, входящих в нашу сеть. Сейчас мне просто необходимо было слегка выпить. И для того, чтобы отпраздновать свое внутреннее освобождение от Дениса, – а в тот момент я верила, что оно наконец наступило, и для того, чтобы потом не страшно было лететь. Из К*** в столицу фланировали столь жуткие тарантайки, они так тряслись (или, как выражались аборигены, трусились) при взлете, а также в воздухе, не говоря уж о посадке, что путешествовать на них следовало только под легким (а может быть, даже под тяжелым) наркозом.

Я заказала в баре порцию коньяку. Все столики были заняты – пассажиры не хуже меня знали о летных качествах воздушных судов и усердно старались впасть в анабиоз. Пришлось устроиться на высоком табурете у стойки. Я сделала первый глоток, и почти сразу меня охватила неслыханная легкость. Как хорошо, что с Денисом покончено! Я готова была прокричать, пропеть: «Свободна! Свободна! Свободна наконец!..»

Рядом со мной на барный стул плюхнулся парень с большой кожаной сумкой в руках. Он был вполне симпатичным: рослым, загорелым, брутальным и пил двойной виски со льдом.

– Ваше здоровье, – обратился он ко мне.

– И ваше, – я приветственно приподняла бокал.

Дурак Денис, не понимает, сколь легко я могу найти ему замену.

Парни просто рыщут вокруг, желая прийти ему на смену!

– Куда летим? – спросил меня сосед с вискарем.

– В Москву, – безыскусно сказала я.

– Счастливая… – с явной, ничем не прикрытой завистью протянул незнакомец. Словно я назвала в качестве пункта назначения не Москву, а Венецию, или Париж, или Мальдивы.

Я со смехом бросила:

– Можно подумать, вы отправляетесь куда-нибудь в Оймякон!

Чувствовала я себя великолепно. Коньяк и мысль о том, что я теперь свободна от Дениса, стали оказывать свое волшебное действие.

– Да нет, я лечу в Питер, – бросил парень.

При этом он весь сморщился.

– В Питер? И вы еще недовольны?!

– А что делать?

– Да вы были когда-нибудь в Питере?! Это же чудесный город!.. Лучший, наверно, город на Земле!.. Боже, как же я люблю Питер! Разве можно его сравнить с нашей Белокаменной!..

– Возможно. Но мне-то надо в Москву.

– Тогда зачем вы, простите меня, летите в город на Неве? Кто вас туда гонит?

– Местные авиалинии. На Москву у них, видите ли, нет билетов. Ни на сегодня, ни на завтра, ни на послезавтра. Поэтому буду добираться кружным путем. Бешеной собаке шестьсот верст не крюк… «Там, где Нева становится морем, вижу я Крымский мост!..» – приятным баритоном пропел он.

– Да, – глубокомысленно заметила я, – с современными средствами транспорта Северная столица становится пригородом Первопрестольной. Или наоборот.

– Вот именно!.. Так что прилечу и рвану сразу из Пулкова на Московский вокзал, а там уж найдется хоть один билет на паровоз до Белокаменной.

– Вы настоящий авантюрист, – глубокомысленно изрекла я. И уточнила: – В хорошем смысле этого слова.

– А что остается делать? Мне завтра утром обязательно надо быть в Москве.

– А вот мне не надо, – вздохнула я, вспоминая свою пустую квартиру.

– Да? Что ж, – философски заметил собутыльник, – складывается ситуация, которая может служить аллегорией жизни вообще, в самом широком смысле этого слова.

– Это как? – не поняла я.

Парень усмехнулся.

– Те, кому место в самолете (или другое благо) безразлично, фактически отнимают его у того, кому оно позарез необходимо.

– А вы философ, – вслух заметила я, а про себя подумала: «Хайдеггер, блин!.. Деррида!..»

– Нет, я психолог.

Коньяк был допит, виски незнакомца тоже. Однако посадку еще не объявляли.

– Еще один коньяк и одно виски, – бросил парень барменше и пояснил: – Позвольте мне угостить вас.

В его глазах блеснул азартный огонек.

А когда барменша поставила перед нами бокалы, он вдруг молвил:

– Давайте поменяемся!

– Поменяемся? Чем?

– Нашими рейсами. Я полечу в Москву, а вы, раз уж вам так нравится Северная Пальмира, отправитесь по моему билету в Питер.

– Что за ерунда! – воскликнула я, пригубив вторую порцию коньяка.

– Абсолютно не ерунда! – горячечно выдохнул незнакомец. И заторопился: – Понимаете, все документы – паспорт, билет – у нас с вами уже проверили. На руках у каждого – только посадочный талон. По нему и пускают в самолет. Вы мне дадите свой посадочный, а я вам – свой. И вы полетите в Питер, а я – в Москву.

– А багаж?

– А у вас есть багаж?

– У меня нет. Все свое ношу с собой.

И я кивнула на сумку от «Вьюиттона». Пусть она куплена с дикой скидкой на суперраспродаже – не хватало еще, чтобы ее швыряли аэропортовские грузчики. Поэтому всеми правдами и неправдами я стараюсь протащить ее в самолет под видом ручной клади.

– У меня тоже нет никакого багажа!.. Поэтому давайте махнемся, а?.. Ваш самолет – на Питер – кстати, вылетает даже раньше моего, на Москву.

– Ну, вы и жулик!.. – засмеялась я. – Ладно: вам-то надо в столицу. Но объясните, пожалуйста, зачем этот чейндж[13] нужен мне?

– Как?! Вы же только что сказали, как любите Петербург. А там сейчас белые ночи. Красота неописуемая! Разводят мосты. Ночью светло, как днем…

– Не надо мне рассказывать. Я очень хорошо знаю Питер.

– Тем более! Соглашайтесь, милая девушка. А я вам оплачу обратную дорогу из Петербурга до Москвы. В вагоне «СВ». И еще, знаете, – у моего друга в Ленинграде совершенно пустая квартира. На канале Грибоедова. Я позвоню ему, и вы сможете поселиться там. С видом на канал и в двух шагах от Мариинки.

– Ну, это уж слишком. Как-нибудь я смогу оплатить себе гостиницу в Питере.

– Значит, в остальном вы согласны, – весело подытожил мой новый знакомый и шлепнул о стойку посадочный талон, а сверху – пятитысячную купюру. – Это вам на дорогу в Москву.

– Ну, вы наглец! – рассмеялась я, а рука уже сама потянулась в сумочку за посадочным талоном.

То, что я в итоге согласилась, вряд ли можно считать заслугой парня с его беззастенчивым напором. Скорее мое согласие было связано с тем, что в столице меня ждала моя пустая квартирка в Свиблове. А еще – мне ужасно захотелось сорваться. Внезапно, вдруг – уехать. Причем сорваться именно в Питер – как срывалась я туда на выходные и семь, и шесть, и пять лет назад. Неожиданно, стремительно, не предупредив никого – и даже Георгия – о своем приезде. Сесть в поезд и умчаться. И упасть ему как снег на голову. Обрушиться наглым звонком и рухнуть в его объятия прямо в коридоре…

Ужасно грустно, что в один прекрасный день срываться в Питер мне стало совершенно не нужно… И я подумала: вдруг еще можно что-то изменить?..

Меня захлестнула теплая волна ностальгии, и страшно захотелось, чтобы все стало как прежде: я – желторотая студентка, и он, петербуржец, взрослый, сильный, мужчина моей мечты, и мы идем с ним в обнимку по Мойке, а потом выходим на Дворцовую и садимся в «Ракету», и она мчит нас в Петродворец… И его объятия, и соленый ветер с моря…

Я даже не заметила, как мы с наглецом обменялись нашими посадочными талонами.

– Объявили посадку на рейс, – напомнил он мне. – На ваш рейс. В Петербург.

– Умеете вы уговаривать. – Я покачала головой.

– Работа такая. – Незнакомец не скрывал своей радости.

Мой посадочный исчез в кармане его летнего пиджака.

– Скажите хотя бы, почему вы так стремитесь в Москву?

– Меня там ждет невеста.

– Ах, вот оно что! – Я сползла со стульчика и подхватила свою сумку.

И против воли вспомнила, как Георгий однажды примчался ко мне из Питера – билетов не было – на трех перекладных электричках… В другой раз он гнал свой «Форд» по трассе Е-95 всю ночь, с вышедшей из строя печкой, а дело было ранней весной. И какой он приехал тогда ко мне замерзший, и как я отогревала его… Он тоже в пору нашей любви обожал срываться…

– Пожалуйста, дайте мне свой телефончик, – брякнул на прощание мой собеседник.

– Зачем? Вас же ждет не дождется в Белокаменной ваша невеста!..

– Ну, невеста невестой, а такие очаровательные девушки, как вы, исключительно редко встречаются.

– Летите уж к своей милой, Казанова. Так и быть. Помните мою доброту.

Я поспешила к выходу на посадку на питерский рейс.

А тут объявили и мой бывший, столичный: «Начинается посадка на рейс шесть два – два шесть «Южных авиалиний» до Москвы…»

…В следующий раз я услышала упоминание об этом рейсе уже в аэропорту Пулково. Я выходила из зала прилета. За окнами аэропорта, невзирая на десять вечера, шпарило солнце. И вдруг телевизор где-то на периферии моего сознания произнес: «…после взлета в аэропорту К*** потерпел аварию самолет «Южных авиалиний», следующий рейсом шестьдесят два – двадцать шесть до Москвы…»

Я остановилась как вкопанная. Сделала пять шагов по направлению к висящему под потолком телевизору. А дикторша оттуда невозмутимо вещала: «…По предварительным данным, все пассажиры и члены экипажа погибли. Как сообщили нашему корреспонденту в аэропорту города К***, самолет упал с высоты примерно трех тысяч метров на окраине станицы Т***ой. Из жителей станицы никто, к счастью, не пострадал. Число погибших и их имена сейчас уточняются. Мы следим за развитием событий и к следующему выпуску ждем подробности трагического инцидента от нашего корреспондента, который срочно выехал на место аварии…»

Ноги мои подкосились. Я без сил опустилась на пластиковый стульчик.

…Наверное, пулковский таксист еще никогда не возил столь странную пассажирку. Всю дорогу от аэропорта в центр я плакала. Плакала так горько, словно у меня погибла вся семья. В каком-то смысле так оно и было. Я оплакивала пассажиров рейса шесть два – два шесть и моего нового знакомого – я даже не успела узнать, как его зовут, – который своим дурацким обменом словно заслонил меня собой… Прикрыл, спас… И я оплакивала себя, оказавшуюся на волосок от смерти…

Но все-таки – я выжила. Чудом спаслась. Продолжала жить. И когда я наконец осознала это, я начала истерически хохотать и никак не могла остановиться. Таксист посматривал на меня в зеркало заднего вида, словно на сумасшедшую. Он с облегчением высадил чокнутую пассажирку у Московского вокзала.

Я вышла на площадь Восстания, и тут меня вдруг охватила такая эйфория!.. Невозможно даже передать словами всю глубину моей тогдашней радости. Я жива, жива!.. Народу на Невском полно, солнце только опустилось за крыши, но светло как днем – и я все это вижу, чувствую, наслаждаюсь!..

Я шла, сама не зная куда. Я прочесала пол-Невского, не понимая ничего, испытывая только бурлящую радость и небывалый подъем. Я не понимала, что мне сейчас надо делать и что будет дальше. Порой, в прогале Литейного или Фонтанки, меня освещало солнце, не упавшее еще за горизонт. Его мягкий свет ласкал мою кожу, Адмиралтейство горело путеводной звездой, а пение троллейбусов и шум моторов звучали как восхитительная музыка.

Наконец, где-то уже в районе Мойки, я вдруг ощутила дикую усталость и решила присесть в уличном кафе. В конце концов, помимо того, чтобы отдохнуть, надо было определиться. Понять: кто я, где я и что делать дальше.

Я заказала два вкуснющих питерских пирожных – какое значение имеют лишние калории по сравнению с тем необратимым, что могло со мной случиться всего пару часов назад!

В кафе оказалось полно народу. Много иностранцев. Все предвкушали белую ночь. Било двенадцать, а солнце только сваливалось за горизонт.

Прожевав восхитительные пирожные, запив их еще вчера запретным – диеты, диеты! – молочным коктейлем, я спросила себя: «Что же мне теперь делать?»

Первой мыслью было позвонить в Москву. Объявить, что я жива-здорова и со мной ничего страшного не случилось. Но потом я подумала: а кому, собственно, прикажете звонить? Денису? Но какое, спрашивается, теперь он имеет ко мне отношение?..

Вот интересно, что он станет делать, когда увидит мою фамилию в списке погибших? Ну, для начала всплакнет, конечно. Он ведь человек эмоциональный – художник… А вот что будет потом, когда пройдет первый шок и к нему вернется способность здраво мыслить? Наверное, вздохнет – как ни печально это осознавать, – причем с облегчением. И про себя подумает: «Теперь я смогу на законных основаниях, без угрызений совести, искать себе более подходящую пару… Девочку милую, послушную, домашнюю… Чтобы в моей квартире постоянно пахло пирогами…»

Мысль о сем была немножко горькой, однако, если быть честной перед самой собой, ведь и для меня Денис – не любовь всей моей жизни. Совсем не то, что мой давний питерский Георгий. Георгий – шквал, Денис – легкий ветерок. Я оказалась рядом с Диней почти случайно. Просто потому, что мы оба любили Кундеру, джаз и хороший кофе. Но этого разве достаточно, чтобы всю жизнь просидеть бок о бок и, как говорится, умереть в один день? И если б я остановилась на Денисе… Если б моя дальнейшая жизнь ограничилась только им… О, это было бы ужасно…

Бог с ним, с Диней, решила я. Умерла так умерла. Не буду я ему звонить – во всяком случае, пока.

Может, поставить в известность о моем чудесном воскрешении коллег, так сказать, товарищей (и товарок) по работе? Ну, во-первых, по всем правилам делового этикета сейчас уже явно поздно, за полночь. Во-вторых, скажем прямо, вряд ли известие о том, что я не скончалась, а жива-здорова, многим доставит радость. Уж точно не Машке. И не Серафиме – обе заклятые подруги, не скрываясь, метят на мое место. Воображаю, какая между ними грызня начнется, когда придет весть о моем безвременном отлете на небеса!.. Да и начальница отдела, Урсула, тоже вряд ли прольет много слез по неуживчивой и все оспаривающей подчиненной…

Остается мама… Но мама моя ох как далеко – аж в Сан-Франциско. После смерти отца она вышла замуж за патлатого миллионера и умотала с ним за океан. Ведет она там, судя по всему, совершенно рассеянный образ жизни. Две открытки, что она прислала мне за семь лет американской жизни, тому порукой. И это при всех тех возможностях общения, которые предоставляют нам нынче телефон, Интернет и IP-телефония…

Итак, подведем итоги. С грустью можно констатировать: никто в Москве по мне особо не заплачет… Если не считать, конечно, дежурные слезинки и фарисейские всхлипывания, положенные на похоронах…

Но ведь и я… Ведь и я тоже, если разобраться, не стану плакать-убиваться по моей прошлой жизни…

Какой-то важный вывод следовал из данной мысли – а вот какой именно, я не могла пока для себя сформулировать: сказывались напряжение и стрессы сегодняшнего дня.

Я расплатилась в кафе и опять побрела куда глаза глядят – на этот раз по Мойке.

Вот кто бы по-настоящему заплакал по мне… Как и я по нему… Разумеется, в те дни и годы, когда мы по-сумасшедшему были влюблены друг в друга… Георгий, моя питерская любовь…

Какие страсти тогда кипели на улочках Москвы, на проспектах града Петра, в акватории Финского залива, в поездах дальнего следования!.. Я была восторженная второкурсница, он – суровый двадцатисемилетний мореман, яхтсмен и яхтостроитель. В первый же день знакомства, когда я, наплевав на все принципы, позволила ему меня целовать на лавочке на Марсовом поле, он сказал, что любит, и предложил выйти за него замуж.

А потом началась жизнь на колесах, бешеные прыжки из Питера в Москву и обратно, раскаленные телефонные линии, безумие встреч и депрессуха расставаний. Мы не сомневались, что должны быть вместе, но никак не могли поделить столицы.

– Георгий, где мы с тобой будем жить?

– Ты же понимаешь, Ксенчик, я не смогу существовать в вашей Москве. Там нет моря – а значит, нет для меня работы. А следственно, нет и жизни. Для меня работа – это жизнь…

– А я?

– И ты, конечно. Но с одной тобой и без работы я буду скучен и неинтересен даже тебе.

– Ты мог бы строить яхты, например, на Пестовском водохранилище. Или на Клязьминском. Там полно яхт.

– На водохранилище?! Ты что, смеешься?! Ты еще скажи – на Яузе! На реке Пехорке! Нет уж!.. Во все времена жена следовала за мужем. Таков закон, таков порядок, и ни один двадцать первый век его не отменял! Поэтому переезжай-ка ты ко мне в Петербург.

– А институт? Ты даже не представляешь, с каким трудом я поступила! Сколько я занималась! Сколько денег мама потратила на репетиторов!

– Ты можешь перевестись. У нас в Питере полно хороших вузов.

– Да ты смеешься, что ли! Разве все они сравнятся с моим!..

После споров и ссор и даже швыряний друг в друга предметами обычно следовали жаркие объятия. А после жарких объятий мы опять искали консенсус. И вот однажды, в таком расслабленном состоянии, мы приняли стратегическое решение. Стратегически неверное, как впоследствии оказалось. Оно заключалось в следующем.

Во-первых, мы ждем, пока я не получу диплом. А потом я прошу распределения в Северную столицу, мы меняем на Питер мою квартирку и счастливо здесь живем-поживаем. Георгий по-прежнему строит свои яхты, а уж я-то, с дипломом престижнейшего вуза, как-нибудь найду работу и в Северной Пальмире.

А до тех счастливых времен мы решили оставить все как есть. И жить пока как жили – с регулярными наездами-налетами. То моими в Питер, то Георгия – в Москву.

План был хорош… Даже идеален… Да вот только, как все идеальные планы, в один прекрасный день он дал страшный сбой…

Однажды, когда я уже вышла на диплом и сорвалась к Георгию без предупреждения, в середине недели на «ЭР-200», и заявилась в его квартиру на Васильевском – дверь мне открыла другая женщина. В халате. И он, в одних трусах, яростно уписывал на кухне котлеты…

Тогда я была максималисткой. Я отвергла все извинения, покаяния и даже его стояние на коленях перед моей дверью – назавтра он примчался вслед за мной в Белокаменную…

Простила бы я его сейчас? Наверно, да. Я стала менее строгой и принципиальной? Нет, но теперь мне двадцать пять, а не двадцать один. А в двадцать один кажется: будут в дальнейшей жизни еще такие Георгии, и даже еще лучше будут. А вот в двадцать пять уже отчетливо понимаешь: он был лучшим, и никого, сравнимого с ним, у меня так и не появилось…

…Сама не замечая как, я добралась до Марсова поля. Мне хотелось найти ту лавочку под сиренью, где он, дурачок, впервые меня поцеловал, и признался в любви, и сделал предложение – все с промежутком в три минуты, в первый же день знакомства…

Но лавочек на Марсовом больше не было. Ни одной. Да и кусты сирени повырубили. Видимо, чтобы не создавать искушений влюбленным, выпивохам и бомжам…

В сумерках, в молочной пелене виднелись деревья Летнего сада и шпили Михайловского замка. И я вдруг ощутила такую дикую усталость – прямо хоть ложись у Вечного огня и засыпай. Сумка от «Вюиттона» тянула меня долу. Я даже не пожалела ее: поставила на пыльную землю.

Часики показывали половину второго ночи, и я поняла, что мне надо срочно подумать о крове, постели, ванной…

Отыскать частника в белую ночь не представило проблемы.

Гораздо труднее пришлось с гостиницей. Уже стемнело, а потом снова рассвело – а мы с водилой все гоняли по городу. Я, кстати, в очередной раз заметила, до чего же «наше все» – Пушкин был в своих стихах точен в мелочах. Писал два века назад товарищ про питерские ночи: «…Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса…» – и вправду, ровно полчаса прошло между петербуржским закатом и новым рассветом…

А я за эту короткую питерскую ночь успела прочесать пяток гостиниц – от понтовых на Невском до семейной в районе Лиговки. Мест не оказалось нигде.

Я была почти готова сдаться и проситься ночевать в зал транзитников на Московском. А еще там, говорят, какие-то вагоны-гостиницы имеются… Однако у дверей отеля «Октябрьский» ко мне подошла мягкая старушка. Она мне сразу понравилась.

– Что, девонька, комната нужна?

– Ох, нужна.

– Так пойдем ко мне. Не бойся, миленькая, я тебя не обижу. И денег лишних не возьму. А белье у меня все чистенькое, и ванну только что помыла, и вода горячая есть…

…Словом, утро следующего дня я встретила на шестом этаже доходного дома близ Московского вокзала.

Солнце беззастенчиво – словно и не работало ночь напролет – билось в окна, и даже плотные портьеры не были ему помехой. Я вскочила с кровати, раздвинула их, и светило ворвалось в комнату, сопровождаемое звоном трамваев на Лиговке.

Я по-прежнему пребывала в эйфории. Настроение было – лучше некуда. И я наконец сделала тот вывод, который внутренне готова была сформулировать еще вчера, но из-за стресса и усталости не могла его выразить.

Итак, если уж судьба (или Всевышний) подарила мне новую жизнь, зачем возвращаться к старой? Я всю жизнь любила город на Неве – зачем мне тусклое Свиблово? Меня с детства тянуло к небу и морю, я мечтала стать капитаном дальнего плавания или стюардессой – и только взрослые во главе с мамой уверили меня, что это блажь, и засунули в правильный институт: престижный, обещавший в будущем денежную работу и карьеру, но ужасно, между нами, скучный…

В прошлой жизни я была обречена на офисные будни и неспешное продвижение по карьерной лестнице. Сперва, через пару лет, я стану начальником отдела контроля качества, затем – вице-президентом компании. Потом я буду первым вице-президентом, а когда-нибудь, к пенсии, превращусь в партнера… Но где, спрашивается, в этой жизни небо и море? Простор, путешествия, соленые брызги, новые города и страны? Небо и море – то, что я любила с детства и во что меня повторно влюбил Георгий?

Неужели мне, с моей внешностью, мозгами и дипломом, не найдется местечка, скажем, на круизном судне? Или хотя бы на пароме, курсирующем в Хельсинки, Таллин или Киль?.. Или, может быть, на той новой яхте, что строит сейчас для кого-то Георгий?

В мою дверь осторожно постучали.

– Да-да? – бодро откликнулась я.

– Проснулась, деточка? – раздался голос старушки. – Тогда умывайся и приходи завтракать.

– А что, будет завтрак?

– Конечно! В настоящих гостиницах в нынешние времена ведь кормят завтраком! А у меня чем хуже?

Брекфаст у моей хозяйки превзошел любой гостиничный: омлет с ветчиной, оладушки с вареньем, овсянка, сыр с колбасой. Я уплетала, не задумываясь о калориях: что значит лишний килограмм веса или лишний сантиметр талии в сравнении с тем, что ни эти килограммы, ни эта талия могли уже вовсе не существовать на свете?!

– Ну, как, детонька? – осторожно спросила меня старушка после того, как я горячо поблагодарила ее за завтрак. – Дальше куда поедешь или у меня останешься?

– Конечно, у вас!

И я с легким сердцем оставила у хозяйки своего «Вюиттона» и отправилась заново осваивать мой любимый город. Мой новый город.

Город, в котором я теперь буду жить.

И еще хотела я совершить одно дельце…

Город меня не разочаровал. Точнее, очаровал снова. И очаровал – со страшной силой. Только в Питере можно нынче услышать такие обрывки разговоров в толпе:

– Ты знаешь, ведь счастье, я полагаю, является некой вневременной категорией…

– Мне кажется, Льоса наконец написал свой лучший роман…

– Может, нашему равнинному городу как раз и не хватает какого-нибудь небоскреба?..

И все это – с промежутком в семь минут, в толпе на Невском!.. Какой разительный контраст с Москвой, где все разговоры – только о деньгах и о понтах, и все вокруг – деньги или понты!..

Только в Питере можно увидеть дядьку в пижаме (!), прогуливающего на Литейном болонку.

Только в Питере мужик может устроиться в одиночку на гранитных ступеньках набережной с воблой и пивом и блаженно вкушать свой неспешный обед, подставляя лицо июньскому солнцу…

Только в Питере болельщики, словно где-нибудь в Севилье, едут на стадион, высунувшись из окон машин со своими знаменами и непрерывно сигналя…

Да, я знала, что здесь бывает зима, и ледяной ветер, высекающий слезы, и солнца не видно в мглистом тумане, а светло лишь три часа в день – но это не мешало мне находиться в эйфории и с каждым шагом уверяться в мысли, что сей град – мой!..

Однако со вторым пунктом моей новой жизни дело обстояло сложнее.

По домашнему телефону Георгия мне ответили, что он давно здесь не живет и его нового номера никто не знает. Его мобильный четырехлетней давности оказался наглухо отключен.

Наступило время обеда. Наш с Георгием любимый «лягушатник» на Невском был превращен в магазин – и я уселась в кафе, тоже с видом на Казанский собор, но на втором этаже свежеотреставрированного Дома книги. Тут-то ко мне и подсел редкостный красавец.

– Вы извините, но все столики заняты…

Я исподволь разглядела его: да, красавец, но при этом совсем не прекрасный во всех отношениях метросексуал, а брутальный мужчина в духе Бандероса. От него пахло незнакомой мне, но обвораживающей туалетной водой. И еще почему-то – морем…

И сердце вдруг толкнулось: а что, если он, этот незнакомец, – достойная замена моему, кажется, утраченному навсегда Георгию?

Через десять минут мы болтали с ним как старые приятели. Его взгляд был обволакивающим, как и его одеколон. От него так и исходили флюиды мужественности. Казалось, их могло хватить на всех теток в книжном кафе – однако его корпускулы любви имели единственный адрес и атаковали одну меня.

Я не стала раскрывать перед незнакомцем карты: просто туристка, приехала на выходные развеяться в Северную столицу. Он сказал, что работает в автобизнесе, и это могло означать все, что угодно. Может, он впаривает в крутом салоне новые «Вольво». А может, чинит старые «Жигули». Впрочем, какое это имеет значение – когда руки у него сильные, а пальцы тонкие, с ухоженными ногтями. И говорил он тоже как обволакивал: тембр голоса как у Высоцкого, а слова – нежные. Я почувствовала, что у меня замирает под ложечкой и холодеет внизу живота.

Он сказал:

– Хотите, я покажу вам Питер, какой вы ни разу не видели?

– Такого Питера нет. Я здесь была тридцать восемь тысяч раз и видела все.

– Вы себе льстите. А памятник Носу? А дом, где жил Раскольников? А котельная, где работал Цой?

Да пусть хоть котельная, с такими-то руками и голосом!.. И через пять минут мы сидели в его машине, очень достойной «Ауди» с кожаным салоном, и он пришпорил своих лошадей вдоль да по Невскому…

А когда был осмотрен – каюсь, изнутри кондиционированной прохлады авто – дом Раскольникова и уже назревал первый поцелуй, у моего рыцаря зазвонил телефон. Он взял трубу и вдруг гаркнул:

– Че ты мне звонишь?! Сам ни черта решить не можешь?!

Превращение ласкового кавалера в вопящего смерда оказалось столь стремительным, что я даже вздрогнула.

А дальше – не стесняясь ни меня, ни канала Грибоедова – он вдруг обрушил на своего собеседника – по-видимому, подчиненного – такой поток злобного мата, что у меня аж дыхание перехватило. Мой принц брызгал в трубку слюной, и на его лбу от злобы вздулась жилка. Казалось, он готов от ярости выпрыгнуть и из кожаного сиденья, и из льняных штанов. Таких зверских ругательств я не слышала даже от грузчиков нашей магазинной сети на всех просторах СНГ.

А когда он закончил, то преспокойно бросил трубку на «хэндс-фри» и почти ласково обратился ко мне:

– Ну, что – погнали дальше?

Мы объездили с ним еще штук шесть неизвестных питерских памятников – но я отклонила его предложение поужинать. И никаких поцелуев в авто больше у нас не назрело. С моей стороны и не могло назреть, как он ни ерзал.

По отношению к своему новому знакомому я вдруг стала холодна как лед, а когда он однажды дотронулся до меня своими сильными длинными пальцами – даже вздрогнула. Нет, я вовсе не пай-девочка, могу и сама для придания речи сочности запулить ненормативной лексикой – но я терпеть не могу хамелеонов. Со мной он, значит, ластится, как котик, на подчиненного орет, как разгневанный буйвол, а с начальством или с крутыми, наверно, скулит, как поджавшая хвост собака?..

Может, я слишком требовательна и несправедлива, но мы расстались просто друзьями (и даже обменялись телефончиками), но ни отвечать на звонки моего нового знакомого, ни встречаться с ним мне больше не хотелось…

…А потом начались будни. Я по-прежнему проживала у милой старушки на Лиговке. И оказалось, что в Питере – как, наверно, в любой точке на Земле – жизнь далеко не столь безоблачна, как кажется в первый день, когда утреннее солнце ломится в окна.

Я наведалась в порт. Меня манили синие просторы. У пирса стоял белоснежный паром. В криках чаек мне чудилось: «Плыви! Плыви!..» Но когда я, с третьего захода, добилась аудиенции в кадрах, мне предложили место буфетчицы на сухогрузе, уходящем в Арктику. И преподнесли сие как величайшее одолжение, за которое я должна расплатиться – желательно натурой, не выходя из начальственного кабинета.

Я уже планировала совершить инкогнито налет на столицу – за дипломом и трудовой книжкой – и снизить уровень своих притязаний до дилера в плавучем казино, как однажды на выходе из порта все-таки столкнулась нос к носу с ним…

– Ты… – только и произнес Георгий.

Я подтвердила:

– Да, это я.

– Как ты здесь?

– Вот хочу попроситься юнгой на твою яхту.

– Яхту?! – поразился он.

– Ты что, не строишь больше яхт?

– Нет.

– Что же ты делаешь в порту?

– Собираюсь в Барселону. Представителем «Роскомфлота».

Он нетерпеливо глянул на часы.

– Что, летишь на всех парусах? – спросила я.

– Признаться, да. На послезавтра куплен билет, а жене до сих пор еще визу не дали.

– Ты давно женат?

– Года четыре. А ты?

– А я только собираюсь, – соврала я.

– За кого?

– За одного яхтсмена.

Врать, так по-крупному!

– Я его знаю? – нервно спросил он.

– Нет, – сказала я.

Он сразу успокоился. И, кажется, даже, сволочь, искренне порадовался.

– Поздравляю. На свадьбу пригласишь?

– Мы лучше вместе с ним придем к тебе в Барселону на своей яхте.

– О, давай! Жена будет очень рада. И старший сын – тоже. Они скучают без яхт.

– А ты – скучаешь?

В вопросе был двойной смысл. Я имела в виду: скучаешь – по мне. А он услышал: скучаешь – без яхт.

– Я?.. Я, признаться, нет. Наверно, в молодости парусами объелся. Ну, ты извини, мне пора бежать. Еще куча дел осталась.

И Георгий, не оглядываясь, умчался куда-то мимо пакгаузов.

«Вот и все, – сказала я себе. – А я-то, идиотка, думала, что прошлое можно вернуть…»

Выходит, то, ради чего (если положить руку на сердце) я приехала в Питер, не случилось. И что мне здесь теперь делать, на продуваемых всеми ветрами – морскими ветрами! – проспектах?

Ветер с моря выбивал из глаз слезы.

…Но я уже не могла просто вернуться в Белокаменную, и явиться к Денису и на работу, и заявить всем: «Здравствуйте, это я. Я не умирала, я воскресла!» Я не хотела старой жизни!

И кто сказал, что в новой жизни будет легко? Я не должна оставлять попыток. Я буду сражаться, биться и строить ее, мою новую жизнь, – с солнцем, небом и морем.

А пока… Пока… Что ж, я могу расслабиться… Деньги есть: я сняла со своих кредиток все наличные – бог его знает, что там, в банках, делают со счетами безвременно ушедших… Белые ночи не кончились, и у меня есть время подумать: каким путем я все-таки могу добраться до той синевы – неба ли, моря, – которая с детства манит меня… Ведь океан прекрасен, даже если рядом нет Георгия.

Назавтра, решила я, объявляется День Забвения и Избытия Горечи. А это значит – поход в салон красоты, и шопинг, и новые визиты в «Идеальные чашки» и «Сладкоежки». Я буду делать все, чтобы развеяться, забыть Георгия, теперь уже навсегда, и поднять себе настроение…

Однако у бабулиного подъезда на Лиговке я увидела нечто, от чего у меня в пятки ухнуло сердце.

Первой моей мыслью было бежать, но ноги приросли к асфальту.

А тут и он повернулся. И увидел меня.

И бросился ко мне. И заключил в объятия. И заплакал. А потом стал медленно сползать по мне, становясь на колени, но по-прежнему не отпуская меня из кольца своих рук.

– Боже мой… – простонал он.

Да, это был он. Денис.

– Боже мой, это ты. Это правда. Ты жива.

Мне оставалось только глупо улыбаться и плакать – от его слез и его верности.

– Я нашел тебя, – только и шептал он. – Боже! Ты жива.

– Да, это я, и я жива, – по-идиотски ответила я.

– Как хорошо! – продолжал бормотать он. – Я не верил, не верил, не верил!.. Господи, как же я тебя искал!.. Я бы умер, если б не нашел тебя… Тебя не опознали… Слава богу… А потом та самая барменша… В зале отлета в аэропорту… Она слышала краем уха ваш разговор с тем парнем и рассказала мне о вашем обмене… Ксюшечка моя, милая! Ты жива!..

Денис то смеялся, то плакал, стоя на коленях и уткнувшись лицом мне в лоно.

– Надо мной все смеялись, а я бросился в Питер… Все гостиницы обошел, все кафе… А потом мне подсказали про бабу Зину… Господи, зачем ты со мной это сделала? Почему ты хотя бы не позвонила? Ты совсем не любишь меня, да?..

– Встань, – сказала я сквозь слезы, но он ничего не слышал, и только бормотал:

– Я тебя нашел, и теперь неважно, любишь ли ты, я буду любить тебя так, что хватит на двоих, и я никуда не отпущу тебя, и даже рук никогда не разниму… Ты моя, моя, моя!.. Слышишь: теперь ты навсегда моя!..

А я не могла ничего ответить Денису, потому что тоже плакала – и молча пыталась поднять его с колен, потому что было ужасно неудобно: мы стояли ровно посреди питерского двора-колодца, и кое-где в окнах уже стали появляться первые любопытствующие лица.

– Динька, а ты стал совсем другой… – пробормотала я.

Он обнял меня еще крепче, а я выдавила:

– И, наверно, проголодался ужасно… – И сквозь слезы улыбнулась и запустила руки в его шевелюру: – Пойдем, я тебе что-нибудь приготовлю… Баба Зина разрешит… Для начала хотя бы яичницу…

$1 000 000 наличными

Из рассказов Павла Синичкина, частного детектива

Павел Синичкин, частный детектив, человек совсем не старый, а, напротив, в самом расцвете сил, весьма любил рассказывать истории из своей милицейской юности, а также нынешней практики. Своими байками он и на девчонок впечатление производил, и среди парней самоутверждался, и нам, авторам детективных романов, словно бы нос утирал: живая жизнь, дескать, интереснее любых ваших придумок.

Вот и сейчас, когда компания поела-выпила-размягчела, Синичкин начал свою очередную историю.

– Дело было еще во времена моей курсантской юности. Послали меня тогда на практику в один степной городишко. Только и было там достопримечательностей, что яблоневые сады, одинокая сосновая роща да комбинат по переработке радиоактивных отходов, в котором время от времени случались выбросы всяких нехороших веществ в атмосферу…

А надо сказать, – отметил детектив, – стоял тогда месяц май. Природа была в великолепии. Цвели яблоневые сады, и степь была покрыта ковром из тюльпанов…

– Синичкина на описания природы потянуло, – негромко заметил один из слушателей. – Прям Тургенев какой-то…

Павел эту реплику, однако, услышал. И прореагировал.

Он наставил на болтуна свой длинный палец.

– Прошу вас не прерывать, а слушать. Паче что в чем разгадка данной истории, я в итоге спрошу у вас…

Ехидина был посрамлен, и Синичкин в полной тишине продолжал:

– Итак, в один из прекрасных солнечных дней конца мая в городке свершилось дерзкое ограбление. Банда из четырех налетчиков напала на местное отделение крупного банка, похитила из него деньги, золотые и серебряные слитки на общую сумму более миллиона долларов и растворилась в ночи.

Ну, естественно, весь город, а особливо местную милицию, поставили на уши. Объявили усиление, и мы, в том числе и я, желторотый курсант, работали круглыми сутками.

К сожалению, налетчики не оставили решительно никаких следов. Ни единого отпечатка пальца, ни одного изображения на видеокамерах (записи они просто ухитрились взять с собой), ни малейших данных от агентуры: кто это сделал и где пропавшие деньги.

Единственной зацепкой стали показания двух свидетелей, которые видели в ночь дерзкого ограбления рядом с банком старый автомобиль «Ауди» черного цвета. Нас всех, весь наличный состав, бросили на поиски лимузина.

Вскоре удалось его отыскать в одном из тупичков, прилегающих к железнодорожному вокзалу. Удивительно, что налетчики его не сожгли – видимо, просто не успели.

Мы пробили номер машины и выяснили, что «Ауди» определить преступников нам не поможет, потому что уже неделю числится в угоне. Никаких следов своего пребывания в нем – пальчиков или личных вещей – налетчики не оставили.

Авто притащили на эвакуаторе во двор городского УВД – где, на счастье, в тот момент как раз оказался я. Вместе со старшими коллегами я, конечно, обошел лимузин со всех сторон и внимательно осмотрел его. А потом…

Потом я провел по крыше «аудюхи» пальцем, понюхал его, облизал – и в ту же минуту во всеуслышание заявил, невзирая на язвительные реплики и даже хохот собравшихся коллег:

– Я знаю, где налетчики спрятали деньги.

Несмотря на негативную реакцию моего непосредственного начальства, я, юный курсантик, отправился прямиком к начальнику городского УВД, полковнику Смирненко, и доложил ему, что практически раскрыл преступление.

Смирненко выслушал мои аргументы со всем вниманием и даже дал мне в подчинение целый взвод солдат для дальнейших поисков.

Короче говоря, я оказался прав. Розыски наши в итоге увенчались успехом. Мы нашли практически все спрятанные деньги и ценности именно там, где указал я. На спрятанных банковских упаковках – о чудо! – обнаружился отпечаток пальца одного из налетчиков.

Пробили палец по картотеке – оказалось, что он принадлежит ранее судимому жителю города гражданину З. Вскоре З. взяли, на допросах он быстро раскололся и потащил за собой подельников. Все деньги и ценности вернули. Бандитов, как я узнал позже, судили и дали им немалые сроки.

А начальник городского УВД Смирненко написал в «вышку», где я тогда учился, рапорт обо мне, выдержанный в самых восторженных тонах, и в столицу, на четвертый курс, я вернулся героем…

Но это все лирика, – прервал самого себя Синичкин и обратился к собравшимся: – Вас же, дорогие мои, я прошу объяснить: каким образом мне удалось раскрыть то дерзкое преступление?..

– Вся штука, конечно, заключается во внешнем виде «Ауди», – важно заметил один из слушателей.

– Я знаю!.. – нетерпеливо перебив его, выкрикнула самая юная участница посиделок Оленька. – Синичкин упоминал о комбинате по уничтожению радиоактивных отходов, который находился неподалеку от того города. Вот Паша и заметил на крыше «Ауди» следы радиации! Значит, тачка какое-то время стояла рядом с комбинатом и деньги были закопаны там. Правильно, Паша? – обратилась она к частному сыщику.

– Да будет вам известно, юная леди, – снисходительно молвил детектив, – радиация невидима, нечувствительна и неопределима на вкус. Зачем мне понадобилось проводить пальцем по крыше авто, а затем еще нюхать и облизывать его? Радиацию этак не распробуешь!..

Оленька покраснела и обиженно умолкла.

– Ты упоминал, – обратился к Синичкину другой участник сабантуя, – что машину нашли в тупике рядом с железнодорожным вокзалом… Может, на крыше осела угольная пыль?

Паша иронически хмыкнул.

– Но ведь у нас по железным дорогам давно не колесят паровозы. Все больше – электровозы с тепловозами…

– Представь себе, я знаю, – язвительно отбился собеседник. – Однако в каждом пассажирском вагоне тем не менее имеется печка, которая топится углем…

– В жаркие дни конца мая? – изогнул рот в усмешке Синичкин, и второй отгадчик тоже был посрамлен и огорченно умолк.

– Минуточку! – воскликнул третий участник вечеринки. – Паша не случайно намекал, что его рассказ о красотах местной природы неспроста. И упоминание о яблоневом саде, находящемся поблизости и цветущем в ту пору, тоже не случайно. Значит, наш уважаемый рассказчик нашел тогда на крыше «Ауди» осыпавшиеся лепестки яблоневого цветка и сделал вывод, что сокровища налетчики закопали в саду.

Автор версии победительно осмотрел нас.

Однако частный детектив возразил:

– Но зачем тогда мне понадобилось, как я упомянул в рассказе, проводить по крыше пальцем, нюхать его, а потом облизывать? Яблоневые лепестки – они либо валяются на крыше машины, либо нет… Хотя ход вашей мысли мне нравится…

И тут в разговор вступила постоянная участница наших вечеринок, красотка Леночка, к которой Синичкин питал нежные (и, кажется, до сих пор неразделенные) чувства:

– Знаете, господа-товарищи, я думаю, что Паша недаром упомянул, что рядом с городом имелась сосновая роща. Вы не замечали: примерно в то же время, когда начинается цветение яблони, обычно зацветают и хвойники. Пыльца сосен обильна и летуча, и если «Ауди» стояла в роще хотя бы пару часов, она запросто могла покрыть крышу черной машины… И если ее понюхать и тем более облизать, как, невзирая на правила санитарии, сделал наш доблестный детектив, – пыльца эта отчетливо пахнет сосной. Поэтому ответ на очередную загадку Павла, по-моему, прост: бандиты закопали награбленное в сосновой роще. Там он деньги вместе со своим взводом и нашел…

– Браво, Леночка! – воскликнул частный детектив. – Все именно так и было. Пять баллов! Ты совершенно права!.. – И обратился ко всем присутствующим: – Вот пример женщины не только очаровательной, но и чертовски сообразительной!..

И он встал из-за стола, подошел к девушке и нежно поцеловал ее руку.

Парасейл по-русски

И зачем Римма согласилась на бесплатную путевку в этот дурацкий санаторий!..

Отдыхать в одиночку на российском курорте – удовольствие сомнительное. Будь они вдвоем с подружкой – хотя бы на экскурсии вместе ездили. И по дискотекам ходили бы. А когда одна как перст – каждый джигит в возрасте от пятнадцати до сорока считает своим долгом приклеиться, ни по парку не пройдешь, ни в кафешке не посидишь…

Но Римма, двадцатипятилетняя, в меру симпатичная и стройная девушка, нашла выход даже из этой непростой ситуации. Не зря же она в детективном агентстве служит, пусть и простой секретаршей. Решила: любви ни с кем из окружающих, поддатых и наглых, по определению возникнуть не может. Но покровитель, друг, спутник все равно необходим. Чтоб быть при ком-то, чтоб хотя бы на пляже не приставали. Значит, нужно найти: пусть никчемного, но – нетребовательного.

Главное – грамотно поставить задачу, и своего покровителя она нашла без труда, познакомились с ним на пляже. Римма вышла на пирс – полюбоваться на плещущихся в глубине ставридок. А к причалу как раз швартовался старенький, плохо покрашенный катерок. За штурвалом – одинокий дядечка, а над бортом плещется гордый транспарант: «ПАРАШУТ!»

Местный, видимо, вариант парасейлинга. Римка не удержалась – фыркнула. Дядечка за штурвалом обиженно спросил, чего смешного. Ну, она и объяснила: мол, надо хоть рекламу без ошибок написать.

– А ты возьми и сама напиши! – вдруг предложил он. – Краска у меня есть…

И Римма неожиданно для себя согласилась. Целый час тщательно выводила по холсту: «ПАРАШЮТ». И, пока старалась, выяснила, что хозяина аттракциона зовут дядей Мишей. За плечами – пятьдесят прожитых лет, из них добрая половина – в алкогольном угаре. Сам парашютным спортом никогда не занимался («Что я, дурак?»). Зато не раз от других слышал, что, если таскать народ за катером, можно заколотить немалые деньги. Вот и организовал развлечение на собственное усмотрение, страх и риск. Катер достался от деда. Старый купол дядя Миша купил у знакомого десантника. Трос заказал у водных лыжников. И начал катать народ. И ничего. Летают. Все довольны. И денежка капает.

Римка, когда была в Турции, парасейлинг пробовала. До чего, как говорится, разительная разница! Там – катер со специальной платформой для мягкого старта. Команда из троих человек – руководитель полета, водитель катера и помощник. Специально разработанный для водных развлечений купол. Всякие фенечки вроде высотомера и защитных очков… А у нас – единственный, всегда поддатенький дядя Миша… И давно снятый с производства российский купол «ПО-16» – для полетов за катером уж точно не приспособленный.

Но дружить с дядей Мишей оказалось полезно. Пусть выглядит он затрапезно, скрывать лысину даже и не пытается, зато руки не распускает. Раз попробовал – Римка так зашипела, что дядя Миша скис и поклялся, что впредь – дружба и только дружба. А ей ничего другого и не надо. Плюс: удобно. На дядь-Мишином катере всегда можно загорать, не уворачиваясь от приставаний местных джигитов. И купаться в открытом море. И поболтать есть с кем…

Иногда, правда, дяде Мише приходилось отвлекаться на работу. Но много времени она не занимала. Когда появлялся очередной клиент, минут десять он тратил на инструктаж («В воздухе не орать, когда в море нырнешь – воду не заглатывать»…). Ну, и полчаса – само катание. (Иногда дольше – если клиенткой оказывалась хорошенькая девушка. Дядя Миша пусть и безуспешно, а покадрить красоток любил.)

Вот и сегодня, похоже, нужно будет работать. Только они с дядь Мишей расположились на корме позагорать, как совсем некстати на катерок завалилась веселая компания. Четверо. Два парня, две девчонки. Молодые. Поддатенькие. Римма помнила, что в Турции, если чувствовался хоть минимальный запах спиртного, к парасейлу не допускали. Но наш дядя Миша на подобные мелочи внимания не обращает – знай свой аттракцион нахваливает. А ребята, пусть и пьяненькие, оказались въедливыми. Долго расспрашивали про безопасность да про длину буксировочного троса… Особенно один выделялся – огромный, под два метра ростом, в тельняшке и со значком ВДВ. Все повторял: «Бардак! Разгильдяйство! Будь я прапор – прикрыл бы твои прыжки в две секунды!»

А второй, с виду скромник, в очочках, одолевал хозяина катера глупыми шутками:

– И это, дядя, ты называешь куполом? Да на нем разве взлетишь?! Только на чехол для машины и годится…

Девицы тоже были хороши. Одна, в мини-юбке и крошечном топике, игнорируя своих спутников, самым наглым образом клеилась к дяде Мише. Тот, дурачок, млел, рассыпался в комплиментах, а девка победоносно взглядывала на Римму: на, мол, утрись, как я легко твоего мужика увела! Не станешь ведь оправдываться, что дядь Миша – не такое сокровище, чтоб о нем страдать.

Вторая девка тоже была одета с вызовом – маечка в неприличную обтяжку, через всю грудь – игривая надпись: «Neptune Wave» («Волна Нептуна»), на обнаженной загорелой руке – пижонский серебряный браслет в виде непонятного переплетения из трех шпилек. Но хотя бы держится скромнее – сидит себе тихонько на корме, глаза печальные.

А самое главное: целый час эти четверо на катерке проболтались. А кататься никто в итоге не захотел. Только время на них потеряли – доходу же не получили никакого. Хорошо хоть сразу за компанией на катерок еще один клиент явился. Парень оказался конкретный – сразу заявил, что пришел полетать. И дядь-Мишин инструктаж даже слушать не стал. Буркнул: «Давайте уже к делу».

Ну, дядь Миша болтать никогда особо не любил. Молча кивнул. Швырнул парню купол и завел свой катерок. Ух, а сегодня качает! Не зря, видно, на санаторном пляже висит предупреждение, что шторм три балла. И купаться, а также выходить в море на плавсредствах не рекомендуется.

Но дяде Мише на правила, как всегда, наплевать. Он надеется, что пронесет. И Римма с замиранием сердца наблюдала, как ветхий парашют неохотно и неуверенно наполняется воздухом…

Однако раздолбаям вроде дяди Миши везет – и взлет, несмотря на сильный ветер, прошел вполне нормально. Парень под куполом завис на высоте метров семидесяти, держался уверенно: ножки скрестил, головой вертел, не орал. Ну, дядя Миша с Риммой на него и внимание обращать перестали. Стоят у штурвала и обсуждают, имеет ли смысл сегодня на закате на ставридку выйти.

И вдруг… По корме что-то с силой хлестнуло. Оба вскинули головы и в ужасе замерли: трос! Оборвался и с такой силой по катеру хлопнул, что на стали образовалась вмятина.

А купол со съежившимся под ним пассажиром лишился опоры и начал стремительно терять высоту.

– Сейчас убьется… – испуганно пробормотала Римка.

Шторм, как назло, усиливался. И, как ни пытался парашютист встать против ветра, ничего у него не выходило. Его болтало, крутило, купол то наполнялся воздухом, то сдувался почти как тряпка… И метрах в двадцати от земли сложился совсем. А пассажир камнем вошел в воду.

– Конец… – потрясенно выдохнула Римка.

…Но им опять повезло. Хоть и раздолбай дядя Миша, а спасательный жилет заставил клиента надеть. Поэтому тело они нашли быстро и без труда. Тут же начали искусственное дыхание и еще непрямой массаж сердца делать. Да и с берега инцидент заметили, и, когда потерпевшие швартовались, у причала их уже ждала «Скорая», а к пирсу бежали люди в белых халатах.

– Может, спасете… – обреченно пробормотал дядя Миша.

Врачи не ответили: ситуация с парашютистом явно была серьезной. Его быстро погрузили в машину и увезли, а к потрясенному дяде Мише подступили милиционеры.

– Допрыгался ты со своим аттракционом, – зловеще предрек первый из них. – Даже если выживет клиент – статья выходит серьезная. И срок по ней немалый.

А второй, с некоторым даже сочувствием, спросил:

– Как же так?.. Ты ж по технике безопасности трос должен был перед каждым полетом проверять!

– Да я проверял… – виновато покачал головой дядя Миша.

«Ага, – мелькнуло у Римки. – Последний раз – две недели назад».

– Ладно, дядя. Показывай свою лодку, – важно велел первый мент. – Будем вещдоки изымать…

А какие тут вещдоки? Один прохудившийся трос и есть, больше у дяди Миши никакого оборудования не имелось.

И вдруг Римка заметила то, чего прежде, за долгие прогулки на дядь-Мишином катере, не видела никогда: на корме, под скамьей, валяется странной формы нож. С изогнутым в форме вопросительного знака лезвием.

Где-то она уже видела такие… Где-то раньше – но никак не здесь, не на несолидном дядь-Мишином аттракционе… Ну, конечно же! Патрик Свейзи! Он поигрывал таким в своей звездной роли – в фильме «На гребне волны»!

И тогда девушка выпалила – перекрывая и шум шторма, и грозные голоса милиционеров:

– Я все поняла! Дядя Миша не виноват! Трос перерезали!

– Кто?! – вопросительно воззрились на нее милиционеры.

Дядя Миша тоже смотрел пораженно.

А Римма уверенно ответила:

– Я знаю – кто.

Владелец и директор детективного агентства Паша Синичкин сидел в своей любимой позе: в кожаном кресле, ноги – на столешнице. А его секретарша Римка, загорелая и веселая после черноморского отдыха, возбужденно рассекала по кабинету и очень гордо повторяла:

– Вот, Павел Сергеевич, берите пример! Я хотя и в отпуске, а человека от тюрьмы спасла!

– Судя по тому, что ты рассказала, тюрьма твоему дяде Мише, может быть, и на пользу пошла бы, – назидательно произнес Синичкин.

– Все равно: он не виноват, – упрямо повторила девушка. – И трос сам по себе оборваться не мог.

– Он что – был сертифицированный? – насмешливо уточнил Синичкин.

– Ясное дело, нет. Но – крепкий. И привязывал его дядь Миша умело, каким-то особым морским узлом… Вот я и подумала: а случайно ли на катерок перед этим злосчастным клиентом целая компания приходила? Торчали целый час, но кататься не стали. Не мог ли кто-то из этих четверых трос перерезать? Но кто? И зачем? И тут меня осенило. На футболке у одной из девиц, самой скромной, было написано: «Neptune Wave». Может быть, просто – «Волна Нептуна». А еще я вспомнила, что так марка высотомеров называется. Профессиональных. Которыми парашютисты пользуются. А с какой стати у обычной курортницы вдруг оказалась такая футболка? Если это просто совпадение – то очень странное. И еще. На руке у нее браслетик имелся. Переплетение из трех шпилек. Парашютных… Поэтому, если все в комплексе рассматривать, вполне могло быть, что девица имеет отношение к парашютному спорту, к настоящему, к прыжкам с большой высоты.

– А какая связь? – скептически произнес Синичкин.

Но Римма не обиделась. Торжествующе продолжила:

– А связь такая, что этот парень, наш клиент… Он, похоже, тоже парашютист. Когда за катером летел, очень он уверенно выглядел. Обычно-то народ полной раскорякой болтается. Ноги – в разные стороны. А этот – подобрался, конечности скрестил. Совсем не похож был на «чайника». Да и потом, когда трос оборвался, он явно не растерялся. Все время пытался против ветра встать. Как в парашютном спорте положено, чтобы посадка помягче была… Но мы-то его этому не учили! Дядя Миша – тот еще «парашютист». Сам не прыгал ни разу. Об этом правиле вообще, по-моему, и не знает.

– И что? Допустим, парень когда-то прыгал. Пусть даже профессионально. И, когда трос оборвался, делал все, чтоб спастись…

– Но если трос порвался сам, откуда тогда на катерке взялся стропорез?! – триумфально выкрикнула Римка. – Профессиональный! Да у дяди Миши такой штучки сроду не было! Я это точно знаю, потому что как раз накануне помогала ему катер мыть! И никаким стропорезом тогда даже не пахло. А тут вдруг появился. А из посторонних только эта компания на катере и была. Не иначе эта девица, парашютистка, принесла. И, пока на корме сидела, трос и подрезала!..

– Но зачем ей это было нужно? – пожал плечами Синичкин.

– А затем, – предположила я, – что парень – ну, наш клиент, который едва не разбился, – ее хахаль. Или бывший, или только что поссорились. Вот она и решила ему отомстить. По-своему. По-парашютному. Менты, конечно, мне не поверили. Но на всякий случай стали проверять. И что ты думаешь: нашли девицу! Курорт-то маленький, все как на ладони! К тому же она и не скрывалась. Сама в больницу пришла, под дверью реанимации сидела, пока нашего клиента откачивали… Ее взяли в оборот – она и раскололась. Действительно: поссорились. Он сказал, что завтра уезжает. Но перед отъездом обязательно дядь-Мишин аттракцион испробует – уже без нее, потому что надоела. Вот она и решила ему в отместку устроить шоу. Перерезать трос. Разбиться, думала, он не разобьется, все-таки профессионал, но в штаны, когда трос порвется, обязательно наложит. Но шутка получилась так себе. На троечку. Небо, как говорят те же парашютисты, ошибок не прощает.

– А что с парнем? Спасли? – поинтересовался Синичкин.

– Спасти-то спасли, – поморщилась Римка. – Но, наверно, он инвалидом останется… А у дяди Миши, хотя он не виноват ни в чем, нервный срыв. В смысле, запой. И аттракцион он свой, конечно, закрыл. Теперь, сказал, никаких парашютов, буду только на рыбалку народ вывозить.

Она вздохнула. Погрустнела…

Впрочем, долгие раздумья – это не для Римки. Уже через минуту на ее лице вновь расцвела улыбка, и девушка произнесла:

– Одного жаль: сама я на дядь-Мишином парашюте полетать так и не решилась. А чего было бояться?! На самом-то деле, если никто тебе не мстит, аттракцион вполне безопасный!

Лягушка

Летняя сказка

Зеркало в ванной – лучшая вещь в квартире. Волшебное оно, что ли? Или просто света здесь мало? Поглядишься в него – и душа аж поет. Чем не царевна? Глаза – огромные, взгляд – надменный, волосы – роскошные. Только дворца не хватает.

Марина улыбнулась своему отражению. Хорошо быть красивой! И вообще – все у нее хорошо. И друг, Костик, – классный, и работа – шикарная, а уж отпуск в такую жару – еще лучше, весь отдел обзавидовался! И у Костика – тоже отпуск, и они – вместе поедут на море! Или – в горы, или… решим, решим! Как хорошо, когда солнце плавит асфальт, а ты сидишь себе в прохладной квартире и выбираешь, куда поехать отдыхать. На Мальдивы, конечно, не хватит, но есть Турция, с чистым и теплым морем, с кебабом и обжигающим кофе. Есть Египет – разноцветные рыбки, акваланги, пахлава и свежевыжатый сок на завтрак. А Испания – паэлья, сангрия, фламенко? А Италия – настоящая пицца и лучшие в мире шмотки! И совсем скоро столичная бледность сменится загаром, а слегка располневшие бедра похудеют в морских волнах, и Костик, она знала, начнет злиться, когда в ее сторону станут поглядывать восхищенные иностранцы.

– Костик, ну давай поскорей выбирать, куда едем! – приставала она.

А Костик, зануда, все размышляет. Он все время такой: сначала раз сто отмерит. Посомневается. Все просчитает…

Знакомый психолог сказал Марине, чтоб она на Костю не злилась: «Закон компенсации, милочка. Ты – шебутная, он – спокойный. У тебя в голове – ветер, у него – компьютер. Терпи, лапочка, с твоим характером тебе такой друг и нужен. Ты – гоночный болид, а он – твой ограничитель скорости».

Сначала Марина покорно ждала. Подсовывала Костяну рекламные проспекты. Расхваливала скромную простоту Европы и экзотику Азии. Но тот упорно темнил. Заводил странные разговоры о «поддержке отечественного производителя». Выступал с монологами об «экономичном планировании бюджета». Расхваливал «первозданные красоты российской природы».

Марина расстроилась и насторожилась: «Неужели куда в глушь позовет? К деревенской родне?! Или, того хуже, в поход на байдарках?!!»

Байдарки Марина ненавидела лютой ненавистью. «Раз так – поеду сама. И подцеплю симпатичного мулата», – мрачно решила она.

Но в пятницу, в последний рабочий день, Костик улыбался столь широко и счастливо, что у Марины на душе потеплело. Лукошко с привозной, синтетической клубникой, вино, свежекупленные махровые полотенца… И триумфальный взмах самолетными билетами:

– Мы едем в поселок моего детства! В Абрикосовку!

– Куда-куда? – встрепенулась Марина.

– На Черное море!

– В Турцию?

– Нет, на наше Черное море, на Кавказ! Я туда в школе на каникулы ездил! Знаешь, как там шикарно!

* * *

Поселок Абрикосовка прятался меж невысоких лесистых гор. Из аэропорта долго ехали перевалами, дорога то карабкалась вверх, то, извиваясь, ухала вниз. Водила, нанятый в аэропорту Краснодара, форсил пред столичными гостями. Ревел движком, визжал тормозами, пылил по обочине, обгоняя справа тихоходные фуры. Костя упорно и безуспешно просил шофера «слегка сбавить газ». Марина жадно вдыхала озоновый запах гор и далекого моря.

– Кость, а водные мотоциклы там будут? – кричала она сквозь рев мотора.

Костя сиял, обещал ей и мотоциклы, и парашюты, и «акулу» – пластмассовую колбасу, на которой можно кататься, прицепившись к мощной моторке.

– А ресторанчики? А массаж? А теннис? – не отставала Марина.

– Все, все, милая, будет!

И Костя закрывал ей рот поцелуем, и рука его ласково ползла по Марининой коленке, и водила тактично прекращал посматривать на них в зеркальце…

Абрикосовка встретила ярким закатным солнцем и запахом перезрелой клубники. Марина увидела смешной маленький рынок, прилавки, заваленные клубничными горами, отдыхающих с перемазанными ягодой лицами…

– Клубнику! – выкрикнула она.

– Будет! – радостно откликнулся Костя.

– Сейчас!

– Своя клубника будет! Прямо с грядки!

Машина пронеслась по центральной улице, свернула в переулок, потом – в следующий, забираясь все выше и выше.

– А где же море? – удивилась Марина.

– Море близко! Здесь все близко! Вот здесь, пожалуйста, остановите…

Марина, обалдевшая от дороги, от самолета и горных перевалов, выпрыгнула из машины. Водитель заглушил мотор, в уши ударила восхитительная, немосковская, тишина – только далекий петух возвещал о наступлении вечера. Костя расплачивался, Марина жадно разглядывала окрестности. Какие милые домики! И навесы, все увитые виноградом! И шезлонги в уютных дворах, пред цветочными клумбами… Им навстречу уже спешила хозяйка, целовала Костю, причитала, каким он стал взрослым, любопытно разглядывала Марину… Отвела их в отдельный домик. Маленький, квадратный, он стоял на пригорке, полускрытый инжировыми деревьями. Со стола улыбались коротконогие южные розы, в открытые окна бился теплый морской сквозняк.

– Распакуемся? – предложил Костя.

– Нет, на море!

– Так одежда помнется же!

– Уже помялась! Купаться! Купаться!

Костя хотел возразить. Но взглянул ей в лицо и безропотно полез в чемодан за плавками-полотенцами.

– Пирог! Специально пекла! – запротестовала хозяйка, когда они вышли из домика.

– Антонина Матвеевна, милая, мы не голодные, мы купаться, велосипед мой цел? – зачастил Костя.

Женщина улыбнулась. Прикрыла пирог полотенцем. Вздохнула:

– Цела, цела твоя развалина. Бери вон, в сарае. А Марина пусть на моем ехает.

И они понеслись сквозь южный вечер, мимо белых пятен домов, по висячему мостику через обмелевшую речку, по старинному парку, где терпко пахло эвкалиптами… Море ждало их, нежно шелестело теплой водой. Они сдали велосипеды милой пляжной сторожихе, и бросились в пену несильных волн, и поплыли наперегонки, и Марина выкрикнула, задыхаясь от скорости и терпкого запаха йода:

– Костик! Ты просто супер!

* * *

Марине было двадцать три, Костику – столько же. Но людям сторонним казалось, что ей – лет шестнадцать, а ему – ближе к тридцати. Марина – бесшабашный матрос. Плывет по жизни нахально, без карты и курса, спотыкается о рифы, дрейфует на опасных льдинах. Экзамен? Спишу. Работа? Найду по объявлению. Даже в отпуск и то ушла внезапно. Просто потому, что очень захотелось. Костику такого разгильдяйства не понять. Он совсем не такой, он капитан, у него все серьезно, с компасом и секстантом. Марина любила Костика, но иногда так на него злилась! Случайно достаются билеты на моднейшую премьеру, а Костик не может, у него в расписании курсы английского. «Да плюнь ты на них! Подумаешь, разик пропустишь! Нагонишь потом!» – горячится Марина. А Костик хмурится, молчит – и идет-таки на свои скучные курсы. Или направляются они в пиццерию, там рекламная акция, салат-бар плюс пиво почти забесплатно. Весело, музыка, пиво хмелит, вкусная еда радует, Костя сыплет комплиментами. Официантка приносит карту десертов, а там – чудо-мороженое, с орехами, шоколадом, черносливинами. Разве удержишься? Костя, конечно, платит за ледяное чудо. Но злится:

– Мариночка, солнце, ну пойми! Мне не жалко этих шести долларов! Но дома я тебе такое же мороженое за полдоллара сделаю!

Ну что с ним поделаешь, с этим Костей… Ведь действительно – вроде не жадный. Просто зануда.

В Абрикосовке Костик изо всех сил старался вести себя идеально. Но занудство все равно иногда побеждало. Берут они, например, водный велосипед, и норд-ост уносит их чуть не в Турцию. Весело? Весело! А Костик ворчит, что обгорели и заплатили в итоге за целых пять часов проката. Или вот парашют, с которым можно болтаться за моторкой. Классно же! А Костя – давай причитать:

– Мариночка! Опасно! Парашют подозрительный, лодочник, кажется, пьяный…

Но все-таки Костя старался, он изо всех сил старался. Они посещали местные ресторанчики с сомнительного вида шашлыками, пили кофе по-восточному, играли в теннис в самое дорогое, предвечернее время. Костя ей даже кукурузу на пляже покупал – по десять рублей за кочан, хотя на грядке у их квартирной хозяйки имелись сотни абсолютно бесплатных початков.

Антонина Матвеевна их баловала. Закармливала пирогами и тонкими, как пергамент, блинчиками. Варила вкуснейшие супы из собственных овощей. Украшала свежесобранную клубнику шапочкой взбитых сливок. Костя в обмен чинил ей чайники-утюги-розетки, и даже лентяйка Марина слегка приобщилась к хозяйству, нашла свою прелесть в поливании огорода: настоящий бег с препятствиями. Дотянуться до баклажанчиков, скрывшихся в дальнем углу… Балансируя на носочках, миновать россыпь клубничин…

Настоящие споры-ссоры начались только через неделю. Миляге Антонине Матвеевне пришлось срочно уехать в Краснодар к заболевшей внучке, и в первое же самостоятельное утро Костик потребовал каши.

– Каши? – удивилась Марина. – Зачем?! Есть же клубника, и булки мы вчера на пляже купили…

– Не хочу булок, – закапризничал Костя. – Тебе что, сложно кашу сварить?

Марине было несложно. Знать бы только, как это делается… Кажется, в молоко нужно сыпать манку… В общем, каши не получилось. В графу «убытки» попали: литр молока, два стакана крупы и новенькая кастрюлька. Костя сначала ворчал, потом смеялся. А вечером они снова поссорились. У Костика оторвалась пуговка на любимых шортах, а неумеха Марина пришила ее так, что пуговица снова отвалилась и безвозвратно затерялась где-то в винограднике, где они занимались любовью.

– Неужели тебя мама таким элементарным вещам не учила? – искренне недоумевал Костя.

Из-за пуговицы он расстроился, она какая-то особая была, с чьим-то там гербом.

– Если ты такой умный, сам и пришивай! – огрызалась Марина.

– Но это женское дело, – возражал он. – Мои сестры и готовить умеют, и шьют, и вяжут…

– Зато сидят в школьных училках, – парировала Марина. – А у меня – университетский диплом, карьера, зарплата, перспективы.

– Ну, а если дети пойдут? – возражал рассудительный Костя. – Как же ты им будешь кашу варить?

Марина пока не задумывалась о детях. Будут дети – будем и думать. А сейчас ей просто хотелось вдосталь напиться свободы, моря, танцев, легкого грузинского вина. Костька же портит ей все настроение своими занудными разговорами. «Вот они, издержки Абрикосовки, – грустно думала Марина. – Поехали б в Турцию – и никакой каши варить не пришлось бы. А пуговицу любая горничная за доллар бы пришила…»

Но, к счастью, Костя, раздобревший от отдыха, недолго кручинился о своей эксклюзивной пуговке. Марину простил, шорты заколол булавкой, и они отправились в самый модный абрикосовский ресторан – в устье реки, под могучими тополями. Захватили самый лучший угловой столик, ели баклажанчики с орехами, запивали их терпким домашним вином, танцевали под фальшивое, но искреннее пение местного оркестра: «Как уп-пои-ии-тельны в России вечера…» Марина прижималась к крепкому Костиному плечу, и чувствовала его сильные руки на своей талии, и думала нежно: «Ах ты, зануда… Но зато с тобой так надежно…» На Абрикосовку наваливалась ночь, разыгрался ветер. Тревожно шумели тополя, вдалеке сердилось-шумело море. Марина и Костя, веселые и чуть-чуть пьяные, шли пешком домой, навстречу теплому, буйному норд-осту, и абрикосовские собаки радостно лаяли им вслед… Брести от ресторанчика до дому оказалось далеко, они шли почти час. Уставшие, не стали даже пить чаю, быстро поцеловались на ночь, плюхнулись по кроватям и провалились в сладкий отпускной сон. Ветер трепал занавески, шелестел брошенной на стуле одеждой и играл их волосами…

* * *

Лягушка проснулась поздним вечером. Спала она всегда в зарослях винограда, днями здесь темно и прохладно. Только тут и можно жить, когда такая жара кругом! А сейчас, когда закатилось солнце и воет-волнуется ветер, пора выходить на прогулку! Лягушка полупала глазками, потянула лапки. Прыг – и она уже в цветнике. Прыг – попала на теплый после жаркого дня бордюр. А это еще что за тряпки развеваются на ветру? А за ними – черный, теплый квадрат… Прыг-прыг, ее подхватывает кто-то сильный, ничего себе, какие порывы ветра, и она уже падает на что-то мягкое, жаркое. Прыг, прыг…

– Ой, мама, мама! – раздается громкий, отчаянный визг.

– Марина! Что? Что?!! – вскакивает с постели Костя.

– Ай! Кто это! Костя! Костя!!!

Он спотыкается о брошенную у кровати шлепку, врезается в стул… дотягивается наконец до выключателя. Смеется.

– Марин, успокойся… Это лягушка! Всего-навсего лягушка! В окно, наверно, запрыгнула.

– Лягушка?!

Она с ужасом смотрит на темно-зеленый бугорок в его ладонях. Лягушка сидит смирно, мерцает глазами-бусинками, шевелит перепончатыми лапками.

– Фу, гадость какая! – с отвращением говорит Марина.

И эта дрянь прыгала по ее щеке!

– Почему гадость? – не соглашается Костя. – Смотри, какая она хорошенькая…

Марину передернуло. И снова она подумала: «Зачем, зачем я поехала в эту глупую Абрикосовку! Каши, пуговки, теперь того пуще – по дому лягушки прыгают!» И Костя, кажется, считает, что это в порядке вещей! Поглаживает гостью по спинке, приговаривает:

– Испугалась, малышка, бедная…

Просто смотреть противно!

Он подходит ближе к Марине:

– Ну что ты боишься? Смотри, какая она аккуратненькая… Хочешь – потрогай.

– Убери ее! – взвизгивает Марина. Нервы от этого Костика уже на пределе! – Сам своих лягушек трогай! Или целуйся с ними!!!

Костя спокойно отвечает:

– А что? Вот возьму и поцелую.

К ужасу Марины, он наклоняется и чмокает лягушатину в холодный болотный нос.

– Фу, не могу смотреть!

Марина в ужасе отступает, прыгает на кровать, вжимается носом в стену. И вдруг слышит мягкий, хорошо поставленный женский голос:

– Приветствую тебя, повелитель…

Она приподнимается. Что за наваждение?! Входная дверь распахнута, и на пороге стоит девушка в дурацком кокошнике и с дурацкой косой. Ее платье стелется по полу, глаза опущены долу, но, надо признать, девка чудо как хороша. Костька на нее во все глаза уставился.

– А ну, пшла вон отсюда, – выпаливает Марина.

Ну и дурацкий же сон ей снится! Но гостья на нее – ноль внимания. Подгребает к Костьке (бедрами, зараза, так и трясет!), преклоняет пред ним колени. Ее коса – густая, дрянь! – волочится по полу.

– Что вам угодно, мой повелитель?

Марина хочет вскочить с кровати, но у нее не получается, ее к ней будто приклеили. А Костик меж тем принимает девахин поцелуй и вежливо спрашивает:

– Девушка, вам кого?

– Как кого? Вас, – хлопает бесстыжими зенками она. – Я теперь ваша собственность.

Современное, не сказочное слово «собственность» режет Марине ухо. Она презрительно говорит:

– Под царевну-лягушку косишь, шалава?!

Девка по-прежнему на нее фунт презрения. Пялится на Костика, как на бога, приговаривает мягким речитативом:

– Господину угодно массаж? Или ванну с розовым маслом? Может быть, ужин, чай? – Она понижает голос и интимно добавляет: – Или желаете – меня?..

А Костька, гад, пялится ей на сиськи и благостно внимает!

– Так, а ну пошли вон отсюда! Оба! – рявкает Марина.

Девица слушается. Она встает с колен, протягивает Косте холеную белую руку… Он, млея, подхватывает ее под локоток… Стукнула дверь. Ушли… За окном по-прежнему бесится ветер. Марина щиплет себя за ладонь: проснись, проснись скорее! Но не выходит. Все остается по-прежнему: и свет в комнате, и пустая Костина кровать, и даже его забытые пляжные шлепки… И тогда Марина оборачивается к стене и начинает горько плакать.

* * *

Проснулась Марина поздно. Ни следа вчерашнего шторма. В окна ломится солнце, нахально чирикают воробьи.

– Костька… Кость… – говорит она, не раскрывая глаз. – А какой мне дурацкий сон снился…

Ответа нет. Марина подскакивает на кровати. Постель Кости пуста, и его одинокая шлепка из вчерашнего сна застыла на том же самом месте. А в комнате до сих пор горит электрический свет.

– Что за чушь… – бормочет Марина.

Торопливо накидывает халат, бросается во двор… Костик босиком колдует над электрической плиткой, бьет в сковородку яйца. Она бежит к нему, не разбирая дороги, топча хозяйкины цветы. Обнимает, утыкается носом в крепкое плечо:

– Костик, милый! Ты тут!

Он удивленно откликается:

– А где же мне быть?

Отстраняется, солит свою яичницу, предлагает:

– Ты завтракать будешь?

Марина радостно, чуть не плача, шепчет:

– Буду, конечно, буду! Ты только подожди, я сейчас тебе кофе сварю. А хочешь, гренок пожарю? С молоком, сахаром, знаешь, какие вкусные?!

– Чего это с тобой? – не понимает он.

Яичница на сковородке подгорает и разъяренно шипит.

– Уйди, уйди, Костян. Я дожарю, – торопливо говорит Марина.

– Да ты не умеешь! – улыбается Костя.

– Умею! – решительно отвечает она. И твердым шепотом добавляет: – А не умею – так научусь.

* * *

Освоить яичницу, гренки и кашу оказалось совсем несложно. И даже забавно. Кухонная наука – это вам не скучное шитво, здесь и пофантазировать можно, и эксперименты поставить. В конце концов, и царевны должны уметь готовить! Добавляешь в яичницу болгарский перчик, помидорчики, кинзу – вот тебе и испанский колорит, Костик аж урчит от восторга. А как кардинально улучшаются гренки, если посыпать их домашним овечьим сыром! Марина даже сметанник собственноручно испекла, хотя Костя пугал, что выпечка – это высшая стадия кулинарного искусства. Но у Марины пирог с первого раза вышел что надо: и взошел, и пропекся, и не подгорел.

Костик долго не верил в сказочное превращение Марины-лентяйки в Марину-хозяйку. Смотрел на нее подозрительно, ждал подвоха. Но, как и все мужики, к хорошему вскоре привык. И когда Марина, подвязанная кокетливым фартучком, плюхала перед ним блюдо с аппетитными гренками и подносила кофе, его плечи расправлялись от важности…

Отпуск продолжался. Днями пропадали на пляже, вечерами – по дискотекам и ресторанчикам. Марина изменилась и в светской жизни. Костя только глазами хлопал, когда вместо безапелляционного «купи два «бочкарева» она ласково спрашивала:

– Костюш, я б «бочкарева» выпила… А ты какое пиво хочешь?

Или:

– Ой, из «Титаника» песня… Может быть, потанцуем?

– Что с тобой стало, Маришка? – недоумевал Костя. – Ты такая мягкая стала, ласковая…

– Тебе не нравится? – кокетливо улыбалась она.

– Что ты! Тебе это очень идет…

Он подозрительно взглядывал на ее довольное, разглаженное лицо и добавлял:

– Может… ты того, залетела?

Она хохотала:

– Не дождешься!

И добавляла тихо:

– А может быть, и дождешься. Через годик-другой…

Костя кивал:

– Согласен. Через два года нам по двадцать пять будет. Самое время для первенца.

«Вечно ты со своими планами-графиками», – раздраженно думала Марина. Но молчала. Она больше не станет его подкалывать, не станет с ним спорить. Потому что дурацкий, явственный, остро-правдивый сон про царевну-лягушку никак не идет из головы…

В последний день отпуска они проторчали на пляже с двенадцати до пяти, в самое жаркое время. Марина пряталась от солнца то в море, то под зонтиком, а Костя, решивший увезти с юга эксклюзивный загар, отчаянно обгорел. О прощальном походе в ресторан пришлось забыть. Костя еле добрел до дома и рухнул в постель. Марина мазала его кефиром и прикладывала ко лбу прохладное полотенце. Но все равно у Кости поднялась температура, кожа заполыхала красными пятнами, он лежал грустный и тихонько постанывал. Марина напоила его чаем со льдом, сунула таблеточку аспирина… И решила: домашние средства здесь не помогут. Косте нужен крем от солнечных ожогов. И она его достанет. Чего бы это ей ни стоило.

В ближнем к дому сельпо о подобных кремах даже не слыхивали. Но одна из покупательниц вошла в положение, напрягла извилины и отправила Марину в центр поселка, к рынку: там, кажется, целый лоток со всякими кремами есть.

Марина бодро прошествовала через Абрикосовку и без труда отыскала на рыночной площади палатку, украшенную крупной вывеской: «ОЖОГАМ ОТ СОЛНЦА – БОЙ!» Отлично, цивилизация, оказывается, докатилась и до Абрикосовки. И французские кремы есть, и польские, и даже эмульсия нового поколения, где-то она про нее читала, что ожоги заживают в момент.

– Мне «Эвелину», и «Амбр Солер», и…

Она подняла глаза на продавщицу и ойкнула.

За лотком стояла царевна-лягушка! Только уже без кокошника и без роскошной косы. Обычные, выжженные югом патлы и довольно-таки толстоватые ноги, обтянутые мини-юбчонкой. И громадные сиськи, так и лезут наружу из-под грошовой маечки. Вот уродина!

Девушки смотрели друг на друга. Марина – ошарашенно, «лягушка» – смущенно.

– Ты… ты…

– Здравствуйте, Марина, – пролепетала продавщица.

Марина, все еще охваченная суеверным ужасом, прошептала:

– Ты кто?

– Я – Костина подруга, – опустила глаза «лягушка».

– В каком это смысле?!

– С детства. Мы играли вместе…

– И что? – наступала Марина.

– Давно не виделись. И вот он приехал. И мы встретились. Случайно. На улице.

– И?!

– Кофе попили. В кафе. Он меня пригласил. Вспоминали, как мы в детстве в театр играли. Он и попросил меня… – «Лягушка»-продавщица осеклась, опустила глаза. Прошептала: – Попросил… Разыграть вас… – А потом вдруг закричала: – У нас с ним ничего не было! Мы вас просто разыграли, и все!..

– Спасибо за представление, – ледяным тоном произнесла Марина. И резко отвернулась.

Эх, дура я, дура! Стараюсь! Готовлю! Ластюсь! Думала, высшие силы мне предупреждение послали – чтоб любила Костика, берегла, ценила! А вместо сна-вещуна – провинциальная комедия! Но как все срежиссировали хорошо, черти! И я, идиотка, поверила! Ну нет, я вам этого так не оставлю!

Марина властно сказала:

– «Эвелину» мне дай, «Амбр Солер» и эмульсию. Да не суетись ты – не эту! Вон, синяя упаковка…

«Лягушка» послушно и суетливо побросала тюбики в пакет.

– Вот ваши крема… – прошептала она. – Извините, Марина, пожалуйста… Мы же хотели как лучше…

– Кому – лучше?! – выкрикнула Марина.

Отвернулась от горе-царевны и двинулась прочь с рынка.

Устроить Косте скандал – немедленно? Или чуть подождать? До выздоровления?

* * *

То ли чудо-эмульсия, то ли ласковые Маринины руки быстро подняли Костика на ноги. В полночь, когда южная луна засияла в полную силу, они уже сидели в гамаке в зарослях винограда. Вдыхали теплые запахи, слушали сверчков, следили за светлячками. Вдалеке по-прежнему шумело море, но шумело уже не для них, завтра с утра они улетают.

– Сказка… Настоящая сказка… – бормотал Костя. Обнимал ее, целовал, гладил.

Марина отдавалась его сильным объятиям. Мысли метались: «Предатель. Но как целуется! Зануда. Иван-дурак хренов. Местечковый шутник…»

– О чем ты думаешь, милая?

– Да так… просто считаю звезды.

«Сказка. Костик придумал для себя сказку. Что ж, завязка у сказки вышла. Только чем она закончится?»

Марина тоже обнимала Костика, и прятала лицо на его сильной груди, и шептала:

– Какой ты красивый и сильный…

И слова ее были правдой. А мысли все равно летят вскачь.

«Это было даже забавно – готовить гренки, пришивать пуговицы. Любопытно хоть раз в году побыть послушной царевной-лягушкой, золушкой-рабыней. Но в Москве он от меня этих глупостей не дождется! Да и вообще – останусь ли я с ним в Москве? Зануда. Хлюпик. Хотя нет, в Абрикосовке он возмужал, раскрылился… И даже почти не нудит. Так что в итоге вышло, что всем хорошо? А что? Я готовку и шитво освоила, а Костик со своим занудством вроде покончил. Прямо хоть новый раздел семейной психотерапии основывай – сказкотерапию».

– Ты меня любишь, Маришка? – между тем требует Костя.

И Марина, не колеблясь, отвечает:

– Здесь, в Абрикосовке, – люблю.

Она решила: тут, в приморском поселке, сказка закончится, как и положено в сказке, хеппи-эндом. А вот что будет в Москве? Посмотрим.

Может, там водятся другие сказочные персонажи? Ну, например, Гарун аль-Рашид. Или – Кот в сапогах.

Или – принц на белом коне.

Черный конек

Летом и осенью 1999 года Черноморское побережье Кавказа потрясла серия загадочных убийств.

Убивали молодых мужчин. Только и исключительно мужчин. За два месяца погибло пять человек. Самому старшему было тридцать девять лет. Самому молодому – двадцать три. Трупы их обнаруживали по всему побережью от Геленджика до Адлера.

У последнего из убитых (его нашли в волнах прибоя неподалеку от курортного местечка Бетта) в кулаке была зажата шахматная фигура – черный конь.

* * *

Я сидел за столиком с видом на море.

Легкая дымка. Морось. Шумный прибой. Рюмка водки.

Что еще нужно, чтобы скоротать сентябрьский приморский вечерок!

Кафе было маленьким, на пять столиков. За соседним столом поместились три краснолицые курортницы. Они хихикали над своим шампанским и временами кидали на меня откровенные взгляды. От их недвусмысленных позывных я покрывался испариной.

Вот дурынды! Я передвинул стул и стал смотреть в сторону набережной. Махом допил кофе. Закурил. Помахал официантке. Она подтащилась. Я протянул ей купюру. «Принеси мне еще кофе. Сдачу оставь себе».

По набережной под хмурым небом расхаживали немногочисленные курортники, рискнувшие взять отпуск в бархатный сезон. Лица у них были такие, будто их обдурили на четыре кулака.

Мне здесь тоже, право, надоело. Пора домой.

Завтра еще поторчу в этой Бетте. А послезавтра залью в мою старушку «Ауди-80» полный бак, наберу канистры – и пора, пора в Москву!

И тут в кафешку вошел человек, который круто изменил мой маршрут.

То была девушка. Среди расхлябанных курортников она выделялась, словно синичка меж индюшками. Точеная фигурка. Милое личико. Живые искрящиеся глаза. Простой полотняный костюмчик (ценой этак долларов триста). Боже!

Она продефилировала к стойке и спросила коньяку. Затем оглянулась и мельком осмотрела кафешку.

Все столики были заняты. Курортники деловито заправлялись шашлыком и водкой. Или снимались, как те три дамочки. И я.

Черт возьми, я не мог ее упустить.

Наши глаза встретились. Я засиял в сто пятьдесят киловатт. Она слегка улыбнулась в ответ и двинулась к моему столику. Господи, направь ее стройные ножки!

– Я вам не помешаю? – спросила она.

Голос у нее был низким, чуть хрипловатым. Этот голос свел меня с ума – если я еще не был достаточно сумасшедшим.

– Вы мне поможете, – попытался сострить я.

Она мило рассмеялась, усаживаясь.

Бармен принес ей коньяку. Официантка поставила кофе для меня.

– Здесь лучший кофе во всем поселке, – проинформировал я незнакомку.

– Знают секрет? – Она улыбнулась и пригубила коньяк.

– Не жалеют заварки.

– Вы здесь старожил?

– Я гурман. Люблю настоящий кофе. Люблю готовить.

– Яичницу?

– Соте из баклажанов. Салат из креветок с ананасами. Осетрину в кляре.

– Звучит аппетитно.

– Друзьям нравится. И девушкам – тоже.

– Дайте списать рецептик. Креветки с ананасами – весьма романтично.

– Хотите удивить мужа?

– Удивлять можно не только мужа… – сказала она. – Пейте кофе, он совсем остыл.

– Может, выпьете со мной чего покрепче?

– Я уже пью.

– Одна рюмочка не спасает от холода.

Она покачала головой и откровенно взглянула мне в глаза:

– Я люблю делать глупости на трезвую голову.

Мне показалось, что я ослышался. Я не нашелся, что ответить, и сделал долгий глоток кофе. Мой дружок, и без того давно уже пробудившийся от ее низкого голоса и обещающих глаз, совсем распоясался.

– Какого рода глупости вы предпочитаете? – спросил я внезапно охрипшим голосом.

Я смотрел ей в глаза. Она не ответила. Усмехнулась и допила коньяк. Над столиком повисло молчание.

Море расшумелось еще пуще. Три курортницы, бросая на мою собеседницу ледяные взоры, принялись собираться.

– Вы умеете гадать на кофейной гуще? – вдруг спросила она.

– Не люблю гадать. Чему быть, того не миновать.

– Вы фаталист? Печорин?

Я усмехнулся:

– Скорей Максим Максимыч.

– А я гадаю. По книгам. По рукам… А все-таки лучше всего выходит по кофе. Дай мне твою чашку.

Я не ослышался. Она сказала мне «ты». Я был покорен. Я был в полоне. Безропотно передвинул ей по столу чашку.

Она слегка покрутила гущу, а затем быстрым движением опрокинула чашку на блюдце.

Уже совсем стемнело – только качался от ветра фонарь перед входом в наше кафе да грохотало море. По набережной зябко проходили курортники в накинутых на плечи кофтах. Ветер трепетал рукавами.

Незнакомка резко перевернула чашку и сосредоточенно уставилась на кофейный узор. Прошла минута. Вдруг она побледнела и резким движением отодвинула блюдце.

– Что там?

– Хочешь – смотри.

Я придвинул чашку к себе. Всмотрелся.

– О! Там написана фамилия будущего президента!

– Не смешно, – строго сказала она. – Смотри лучше.

– Чей-то рот. Широко открыт. Кто-то кричит!

– Это женский рот.

– Ну и что? – Я внимательно взглянул ей в глаза. – Женщины кричат по разным причинам.

Она отвела глаза. Она по-прежнему была бледна.

– Пойдем отсюда, – вдруг сказала она.

– Я знаю хороший ресторанчик.

– Нет. Проводи меня домой.

– У меня машина.

– Тогда довези.

Мы вышли из кафе и пошли через набережную к моей старухе-«Ауди». Девушка молчала, зябко обхватив себя руками.

Я открыл перед ней дверцу и усадил в теплое авто, нагретое за день. Сел рядом с ней. Включил зажигание. В машине было темно.

– Дай мне сигарету, – глухо сказала она.

– Лучше я тебя поцелую.

Она не ответила.

Я повернулся к ней, погладил по щеке и поцеловал в губы. Она ответила на поцелуй. Затем обняла меня за шею правой рукой и стала целовать – сильно, страстно.

Когда кончилось дыхание, я оторвался от нее и хриплым голосом сказал:

– Говори, куда ехать.

* * *

Дом стоял на обрыве. Где-то там, внизу, грохотало море.

Мы въехали во двор. Каменный трехэтажный дом не светился ни одним окном.

Мы вышли из машины. Девушка взяла меня за руку и повлекла к ступенькам. Отворила мощную дубовую дверь. Мы вошли. Она не стала зажигать свет. В темноте дом казался огромным.

Я обнял ее. Тело было упругим и гладким. Я гладил ее и целовал – губы, шею, плечи. Я потерял голову.

– Подожди, – шептала она, – не спеши…

Я стал расстегивать пуговицы на ее костюмчике. Она была вся мягкая и податливая под льняной тканью. Лифчика не было. Моя рука коснулась ее прохладной груди.

– Ну не торопись же ты… – задыхаясь, говорила девушка.

Я нашарил «молнию» юбки. Стал дергать ее.

Она вдруг с силой ударила меня кулачками в грудь. Я отлетел.

Она залепила мне пощечину и неожиданно закричала:

– Не торопись, я тебе говорю!

И тут в доме вспыхнул свет. Яркий свет.

Инстинктивно я зажмурил глаза, а когда вновь открыл их, то увидел: моя пассия, раскрасневшаяся, наводит порядок в одежде. Ярчайшая люстра освещает огромный высокий зал. В зале пустынно. Потухший камин. А посреди – два кожаных кресла. Между ними – шахматный столик.

Дубовая лестница ведет на второй этаж.

А на верхней ступени стоит маленький человечек, весь в черном, и держит пистолет.

– С прибытием, – низким голосом сказал человечек и стал медленно спускаться по лестнице, держа меня на прицеле.

Он был маленького роста с огромной головой и огромной грудной клеткой. Туловище его было слегка скособочено. Одну ногу он приволакивал. Голубые водянистые глаза – ясные, умные, беспощадные глаза! – были устремлены прямо на меня.

– Добро пожаловать, – радушно осклабясь, говорил, спускаясь, человечек. – Рад видеть вас у нас в гостях. Меня зовут Юрий Юрьевич. А это, – он кивнул в сторону незнакомки, – моя жена.

Она стояла, закрыв глаза и прислонившись к дверному косяку. Лицо ее раскраснелось, дыхание никак не могло успокоиться.

– Ее зовут Ядвига, – продолжал калека, спустившись с лестницы. – Вы, впрочем, с ней уже, наверно, знакомы… А вас как величать?

– Павел.

– Вот и чудненько… Яденька, солнышко мое, возьми еще один пистолетик. А то парень крепкий, того гляди брыкаться начнет.

Моя прелесть беспрекословно оторвалась от стены, подошла к шахматному столику и достала из потайного ящичка пистолет.

– Ты на него направь, на него…

И опять прекрасная незнакомка выполнила команду монстра.

– Присядем, – молвил калека и сделал приглашающий жест в сторону кресел.

Я пожал плечами и уселся в одно из них. Юрий Юрьевич взгромоздился на другое.

Ядвига отошла к окну. Ее точеная фигурка была напряжена. Губы плотно сжаты. Однако пистолет в ее руках направлен точно на меня.

– А вы человек авантюрный, – молвил хозяин. – Ехать неизвестно с кем, в ночь, неизвестно куда…

Он укоризненно покачал своей огромной головой и противно захихикал.

– Ну, а раз уж вы сюда прибыли – придется вам… Тем паче вы, кажется, человек азартный… Играть любите? – Он строго вперился в меня своими жесткими глазами.

Я пожал плечами.

– Ну, любите – не любите, а придется. – Он опять захихикал. – Мы-то вот с Ядечкой играть о-очень любим… Это, знаете ли, не дает соскучиться – здесь, в этом доме… Дом большой, на горе… Море шумит… ветер воет… тоскливо… Верно я говорю?

Я промолчал.

– А игра у нас будет простая. Ты, Пашуня, человек, видно, интеллигентный. В шахматы играть умеешь… Так почему бы нам не сгонять партию?.. А?.. Скоротать вечерок?

Я пожал плечами:

– А почему не в дурака?

– Слишком случайная игра.

– В преферанс?

– Вдвоем неинтересно. А Ядька не умеет. Так что пусть будут шахматы.

– Воля ваша. Я к вам не напрашивался.

– Ты на Ядьку напрашивался. – Калека ухмыльнулся. – Вот и сыграем на Ядьку. Если выиграешь – получишь ее…

– А если ты выиграешь – ты ее получишь?

– Ха. Ха. Ха, – деревянно рассмеялся хозяин. – Ценю твой юмор. Но она и так моя. Поэтому, если я выиграю, я получу твою жизнь. Как тебе такие условия? Любовь или смерть – хорошие ставки… будоражат…

– А если я откажусь?

– Ну, – засмеялся он, – знаешь такое правило: отказавшемуся от игры засчитывается поражение… Яденька нам сейчас кофейку сварганит… Смотри, какая лапуля – хороший приз, а?

* * *

Рассказчик закурил.

– Ну, а что было дальше? – нетерпеливо спросил я.

– А я все думал, – усмехнулся Павел, – зачем это полковник Ходасевич включил в нашу опербригаду одних шахматистов… А я, учти, чемпион управления, кандидат в мастера…

– Ну, а если бы он оказался мастером?

Павел хитро улыбнулся и не ответил.

Тут из кухни вышла молодая Пашина жена, поставила перед нами чашки с кофе. Я заметил, сколь ласково она на секунду прикоснулась к его плечу.

И каким страстным взглядом проводил он ее точеную фигурку – стройную, как шахматный конек.

Королевская ложа

В Королевский теннисный клуб меня привел Вик.

Он был настойчив и шумен:

– Совсем зачахла! Сидишь сычихой!

Я уверяла его, что вовсе не чахну: у меня дома есть телевизор и запасы хорошего кофе. Но Вик неумолимо тряс дорогой стрижкой:

– Тебе надо развеяться!

И вот я стою в неуютном коротком платье на теннисном корте. По другую сторону сетки мечется Вик. Его широкие шорты трепещут на весеннем ветру, он возмущенно машет на меня ракеткой, кричит:

– Набегай! Набегай на мяч, говорю! Обходи его справа и набегай.

Как это – обходить и набегать, – я не представляю. Все время кажется, что проклятый Вик целится мне прямо в нос. И я отпрыгиваю от упругих желтых кругляшков.

– Ты совсем потеряла форму! – возмущенно кричит он.

У корта толпятся высокомерные любопытные. Королевский теннисный клуб – элитарное, закрытое заведение. Иностранные дипломаты снисходительно наблюдают, как я спасаюсь от мяча. Персонал – все в одинаковых белых костюмах – старательно прячет ухмылки. Что мне сейчас полагается сделать? Швырнуть ракетку об землю?

К счастью, Вика отвлекает знакомая компания. Он забывает про меня, лезет обниматься. Ветер доносит: «Вы в ресторан? А я вот недотепу привел, пытаюсь обучить!»

Скотина он, этот Вик. Я бочком, с ракеткой под мышкой, выхожу с корта. Ныряю в сосновую аллею, без сил падаю на лавочку. В глазах мелькают желтые мячики. Я грустно откладываю ракетку, мимоходом замечаю: не очень-то мне идет короткое теннисное платье. Руки худые, а ноги… пожалуй, полноватые. Нет, просто нетренированные. Мышц мало осталось. Раньше надо было за себя браться, когда менеджерши уговаривали – пойдемте с нами на шейпинг, пойдемте с нами в бассейн…

В сосновой аллее одиноко и тихо. Здесь нет официанток с соком на подносах, нет бизнесменов, покрытых фальшивым загаром. Я закрываю глаза. В нос бьется весенний воздух – свежесть вперемешку с хвоей.

– Прячетесь?

У моей лавочки стоит молодой мужчина. Штаны и футболка – белые. Я говорю и стараюсь, чтобы вышло гневно:

– Спасибо, мне ничего не нужно.

Он плюхается рядом:

– А я ничего и не предлагаю. Учиться теннису вам бесполезно.

– Кто вы такой?

Он пожимает плечами:

– Местный тренер. Занимаюсь с богатыми курочками.

Глаза у него глубокие, карие. В них отражаются сосны.

Я отодвигаюсь на другой конец лавочки:

– Пардон, мсье… Тренеры меня не интересуют.

Знаем-с, читывали романы, читывали – эти жиголо так и норовят прыгнуть в постельку к богачкам. Или к тем, кого они считают богачками.

Он говорит с ноткой гордости:

– На самом деле я студент. Закончу учебу – буду программистом. А здесь так, подрабатываю.

– Очень рада за вас!

Когда же он наконец отвалит?..

– А вы кто? Певица? По телевизору вроде вас видел.

Мог, конечно, и видеть. Только не на сцене. Я по другой части.

Глаза у него замечательные. А в остальном – мышцы да смазливая морда. Халявщик.

Я встаю. Нужно привыкать быть высокомерной.

– Спасибо за компанию… юноша.

На лавочке у корта нетерпеливо вертится Вик.

– На-астик? Ну куда ты делась?

Я категорически отказываюсь вернуться на корт. Вик сдается. Ведет меня в ресторан (улитки, между прочим, несвежие). Затем отвозит домой. Когда я выхожу из машины, он кричит мне вдогонку:

– Эх ты, спортсменка! Ну и сиди перед своим ящиком!

* * *

Понедельник начался в семь утра. Ленинградское шоссе было забито, и в Шереметьево я чуть не опоздала. Джайлс прилетел сонный и желчный: его соседом в самолете оказался нестерпимо болтливый коммивояжер. «Пришлось обещать, что куплю у него партию принтеров… А где я буду жить? Опять в «Балчуге»? Фу, там так шумно. Ой, у тебя все та же машина! Ей же уже два года! Полтора? Ну, все равно пора менять». Он ворчал всю дорогу до гостиницы. Я старалась не смотреть на его кислую физию со следами недавней подтяжки. Хорошо бы Джайлс успел отдохнуть до обеда, когда мы начнем работать.

В офис я приехала в десять. Утренним затишьем и не пахло. Бизнес кипел, телефоны разрывались, на меня сыпались обычные проблемы. Сына издателя Ткаченко в монтанском колледже замели с марихуаной. Дочка композитора Ходакова в истерике звонила из Англии и жалилась, что она постоянно ходит голодной, а от овсянки ее тошнит. «Наверняка залетела. От местного тренера по теннису», – подумала я, слушая ее кислый слезливый голосок. Надо будет позвонить директору школы. Попросить, чтобы девчонку срочно посмотрел врач.

К одиннадцати стали подходить клиенты. Все как обычно: «Можно сначала аванс, а остальное потом? Я жду денежных поступлений со дня на день… Вы гарантируете, что она не начнет там курить? И… в общем… не заведет себе приятеля?..»

Дочка клиента сидит рядышком. Чистое, без косметики, лицо, скромная юбка по коленки, глазки потуплены. А из-под пуха ресниц так и брызжут искорки: «Эх, вырвусь отсюда! Буду в Штатах учиться! О-о, как я там развернусь!!!»

Приезжает Джайлс. Он выспался и шныряет по всему офису. Роется в рекламных буклетах. Просматривает видеотеку. Инспектирует менеджеров и даже проверяет, достаточна ли память у наших компьютеров. Джайлсу Седдонсу все можно. Он – директор американской корпорации, практически монополист на все школьное образование в Штатах. Если Джайлс возьмет нас в свои представители… Я улыбаюсь ему: «У нас на сегодня большие планы. Большой театр и ужин в «Черной кошке»… Да, так и называется – «Black Cat».

Жаль, что некогда наложить свежий макияж. И вечернее платье я в офис привезти не догадалась. А в Большом театре у нас королевские места – ложа литеры D, первый ряд. Билеты стоили по триста долларов каждый. Джайлс ахает: «Вау! Здесь сидят президенты!»

– А ты и есть президент, – подлизываюсь я.

Как хорошо, что не поскупилась на правительственную ложу.

Давали «Анюту». В главной роли – Ананиашвили. Джайлс раскинулся в своем кресле, прикрыл глаза под грустную увертюру. Мне в ухо сзади прошипели: «Пардон, мадам».

К своим местам в ложе пробирались дородная тетя в бриллиантах и молодой смазливый парень. Я сразу же узнала его. Это был тренер из Королевского теннисного клуба.

Подняли занавес. «Анюта» – грустный балет. Первая картина – похороны. На сцене – церковь, гроб, люди в черном. У Джайлса – вот тебе и акула капитализма! – на глазах слезы выступили. Он казался очень стареньким – как мой дед, дремлющий на лавочке под солнцем. А молодой тренер – он сидел по другую сторону от меня – прошелестел в ухо:

– Привет, малышка!

– Псыть!

Я так на кота цыкаю. Когда он новую мебель когтями дерет.

Тренер на цыканье не отреагировал:

– Меня, кстати, Владик зовут. А вас?

Его спутница элегантно спустила с колен холеную бриллиантовую руку и ущипнула невежу за бок. Вадик глухо пискнул и замолк. Похороны закончились. Я увлеклась сценой на бульваре. Ветреную Анюту обхаживает красавец-студент, а старый чиновник пыхтит от страсти и размахивает дорогим букетом.

Джайлс пытался дирижировать в такт музыке. Дорогая спутница тренера Владика одобрительно покачивала головой. А Владик, кажется, пересчитывал хрустальные подвески на театральной люстре.

В антракте в ложу явилась русская красавица – официантка с длинной русой косой. Она предлагала икру и шампанское. Джайлс, который, похоже, именно так и представлял себе красивую жизнь по-русски, заказал два ведерка: в одном – бутылка, в другом – черная икра. Официантка широко улыбнулась. Заказ был исполнен мгновенно. А счет девушка сунула мне в руку – умница, понимает, что к чему. Еще двести баксов. Джайлс, ты просто обязан взять меня в свои представители.

Владик и его пожилая подруга весь антракт где-то шлялись и вернулись лишь с первыми аккордами нового действия. Он отодвинулся на безопасное расстояние от шипучей спутницы и опять склонился ко мне:

– Так как вас все же зовут?

Я отвернулась. Владик не отставал:

– Я все равно узнаю. Хочу пригласить вас в кино.

В полумраке театра он смотрелся красиво. Молодой, беззаботный, сильный. Не то что мой дряхленький Джайлс, которому уже не помогают ни массажи, ни ежедневный теннис. Этот Владик по-своему неглупый, жизнь правильно строит. Работает тренером в дорогом клубе, прогуливает по театрам бриллиантовых старушек. И одновременно кадрится к соседке по правительственной ложе. Я-то моложе. Но тоже с деньгами.

– Так как насчет кино? Я балет терпеть ненавижу.

Он воровато оглянулся на свою спутницу и слегка коснулся моей руки.

Анютин муж на сцене получил от его сиятельства орден и принялся прыгать от счастья. Я на секунду отвлеклась от его победного танца и с достоинством прошептала:

– Владик! Оставьте меня в покое!

Не нужна мне его гора мышц.

* * *

Неделька выдалась сумасшедшей. Мы с Джайлсом подписали договор о намерениях, и он отбыл в свою Америку. На прощанье высокопарно сказал: «Теперь ваша фирма выходит на новый виток развития». Пока никаких витков не наблюдалось. Обычная текучка. Английское посольство не дает визу девочке по фамилии Гордиевская – требует подтвердить, что она не является родственницей знаменитого шпиона. Секретарша Машенька, как обычно, путает факсы и блеет по-английски так, что сам черт не разберет. Звонят из заграничных школ: где оплата? Почему дети не хотят ежедневно стирать футболки? Я всех умасливаю и строю, примиряю и покрикиваю. К вечеру пятницы сил нет ни на что. Я возвращаюсь домой в десять вечера. Темно и грустно. Только кот с укоризной мерцает глазами. И даже на колени не идет – сердится, что целыми днями сидит один. Я откупаюсь от обиженного зверя новым сногсшибательным кормом и плюхаюсь на диван – обшивку кот ободрал окончательно. Телевизор? Газеты? Поужинать?

Звонит телефон. Хорошо, что трубка лежит рядом – к аппарату я бы не потащилась.

– Настя? Это Владик.

– Какой Владик? – Клиентов с таким именем у нашей фирмы нет.

– Из Большого театра Владик. Вы обещали сходить со мной в кино.

Я не могу удержаться от усталого смеха:

– Да неужели?

– Ну правда, давайте сходим. Я и билеты уже купил. Завтра, на два часа дня. Вы как раз выспитесь…

– Откуда ты узнал мой телефон?

– Виктор дал.

Вик, ну и подлюга! Дает мой номер каким-то тренерам! Впрочем, он давно говорит, что мне пора замуж. Или хотя бы получить порцию, как он выражается, мужских витаминов.

А правда, когда я последний раз была в кино? В институте, наверно. И то на младших курсах. Сейчас развлечения другие. Ужин – там, казино – сям. И все время – с дедами. Когда я последний раз встречалась с кем-то младше полтинника?

– Хорошо, – вздыхаю я. И сама перед собой оправдываюсь: «Ну и пусть он халявщик. И жиголо. Зато молодой и красивый. И вежливый. А в ресторан я его не поведу. И покупать ему ничего не буду. Кино – и все тут. Может, по бутылочке пива выпьем в буфете…»

* * *

Владик явился, сгибаясь под тяжестью огромной корзинки с розами.

– Это вам, Настя. Поздравляю!

– С чем же?

Цветы меня впечатлили. Мы даже инспекторшам в налоговую и то носим букеты поскромнее.

– Как – с чем? Весна на улице! Красота, солнце. И вы такая красивая, солнечная!

– Стипендии хватило? – Я спускаю его с небес на землю.

– Какой стипендии? А, это, – он кивает на корзинку, – да, как раз. Вся стипуха и ушла. Только на пиво осталось.

Мы волочем цветы в мою машину. Потом покупаем пиво. До сеанса еще час времени.

– Ты же говорил, что начало в два?

– Соврал! – легко признается он. – Хотел поболтать немного. По бульвару пройтись. Вам свежий воздух нужен. – Владик внимательно смотрит мне в глаза.

Я тщательно накрасилась. Цвет лица изумительный. Но ненастоящий. Хорошая пудра плюс немного румян. А Владик пышет здоровьем. Конечно, его работенка в теннисном клубе явно попроще моей.

Он берет меня под руку:

– Вы всегда так работаете?

– В смысле?

– Ну, я вам домой столько раз звонил… И все время никто не отвечает. А после десяти я набирать стеснялся.

– Я прихожу только в одиннадцать. И вообще, Владик… называй меня на «ты». Мне только двадцать семь, – выдаю я страшную тайну. (На самом деле мне чуть за тридцать.)

– А мне – двадцать пять! Идеальный, кстати, возраст. У меня мама на два года старше папы. И брат моложе своей жены.

Ого, мы уже говорим о совместной жизни!

Явно рано. Но идти об руку с ним мне нравится. Шаг у него легкий, осанка шикарная – я изо всех сил стараюсь тоже распрямить плечи. На бульваре легко и шумно. Озоруют подростки, старушечки прогуливают пуделей. Я мельком посматриваю на прохожих. Почти у всех в глазах отражаются весна и солнце. Все с нетерпением ждут отпусков, пляжей, дач. Кажется, только я думаю о том, что летом у нас на фирме постоянный аврал. Дети ездят на каникулы по всему миру, а я разрываюсь, чтобы за всем уследить.

– Нравится… тебе, – Владик поколебался, отказываясь от «выканья», – твоя работа? Ты заграничным образованием занимаешься? Ездишь, наверно, много?

– Сейчас уже не езжу. Некогда. Менеджеров отправляю, – честно признаюсь я.

В его глазах сверкает удивление.

– Есть возможность развеяться – и ты не едешь?

– Я буду шляться по заграницам – здесь на фирме бардак устроят. Да и потом какое там развлечение в этих разъездах. Не на экскурсии же! Школы посмотреть надо. С директорами пообщаться. С детьми поговорить. Больше ни на что времени не остается.

– А я люблю ездить, – честно говорит он.

– С кем ты ездишь? И куда? – не очень вежливо спрашиваю я. Интересно, признается, что за границу его вывозят богатые дамочки?

Владик немного смущается:

– Я езжу… на стажировки от института. Во всей Европе уже был. И в Штатах.

Так я и поверила тому, что в наших институтах еще остались заграничные стажировки! Владик явно врет. Спросить, что ли, его впрямую? Нет, зачем расстраивать. И самой расстраиваться. Ведь с ним легко и молодо. Когда в кино он берет меня за руку, я чувствую себя юной и глупой студенткой. Мне даже удается – на весь сеанс! – забыть о том, что в понедельник у нас налоговая проверка, а со вторника мы начинаем оформлять документы на летние каникулы.

А когда мы выходим из киношки, я даже начинаю завидовать тем, у кого нет ни собственной фирмы, ни денег…

Но я, конечно, никогда не променяю свое дело на симпатягу Владика. И не буду тратить на него деньги, которые можно вложить в развитие бизнеса. Или в собственную новую машину. Он, кажется, это понимает. Мы скомканно прощаемся. В машине удушающе пахнет его розами. Я спешно возвращаюсь домой. На автоответчике сообщение Джайлса: «Настя, дорогая. Через неделю, в пятницу, я буду в Лондоне. Мне очень надо с тобой поговорить. Ты не могла бы прилететь? Я заказал тебе номер в «Рице».

* * *

Рабочая неделя завертела и закрутила. Я напрочь забыла о встрече с Джайлсом. Опомнилась только в четверг – пришлось переплатить за билет вдвое. А вот про Владика иногда вспоминала. Особенно когда напротив меня в кабинете восседал очередной богатый папик. Папики были все на одно лицо: важный вид, шелковый галстук и руки в старческих пятнах. Я им кивала и улыбалась, а в глазах мелькал Владик. Его стройные ноги в джинсах. Юное беззащитное лицо. Глаза. Вечерами, возвращаясь домой, включала автоответчик. Он не звонил. «Понял, что со мной ничего не светит. Что халява не пройдет», – утешала себя я. И расстраивалась. Тянуло на философские мысли: «Зачем мне все это? Бесконечная работа, встречи, тусовки? Что будет дальше – когда мне исполнится сорок, пятьдесят, шестьдесят?»

В четверг ночным рейсом я улетела в Лондон. Номер в «Рице» оказался двухкомнатным – с цветами, картинами и шоколадкой на подушке. Я добросовестно расшвыряла одежду по всему пространству, плюхнулась в кресло и задумалась: «Что это с Джайлсом? Зачем он меня позвал? Почему заказал номер люкс? Неужели начинается тот новый виток в бизнесе, о котором он говорил? Или же мне самой придется платить за это великолепие? Но тогда это свинство. Выкладывать по две штуки за ночь в отеле я еще не привыкла».

Спать не хотелось, глушить в одиночку джин с тоником тоже. Я натянула джинсы с футболкой и выбралась из рицевского великолепия в лондонскую ночь. Портье в лобби проводили меня недоуменными взглядами. Пожалуй, я первый жилец люкса, который одет не в вечернее платье.

В захудалом барчике я познакомилась с девчонками из России. Студентки, живут в общаге, в Лондон приехали тусоваться.

– А ты сюда зачем?

– Да тоже тусоваться, – решительно ответила я.

Мы всю ночь проторчали на дискотеке. Оказалось, что я еще неплохо танцую. По крайней мере, молодежь на меня косилась. Предлагала прогуляться на чашечку кофе. На медленных танцах я падала в крепкие объятия молодых лондонцев и чувствовала себя юной и глупой.

В гостиницу вернулась поздно. Занималась заря. У стойки портье стоял Джайлс – он только что прилетел. Меня он не узнал – привык, что я всегда рассекаю в юбках ниже колена. Ну и отлично. Я поднялась в свой номер, приняла душ и бросилась в четырехместную кровать. На душе было легко и молодо. Телефон я отключила. С Джайлсом ничего не случится, если он подождет, пока я высплюсь.

* * *

За обедом Джайлс меня огорошил:

– Давай сегодня не будем о бизнесе, ладно?

Я глупо спросила:

– Но зачем ты меня сюда позвал?

Он простодушно ответил:

– Решил, что тебе надо отдохнуть. Погуляем вместе по Лондону. Развеемся.

Какие они все заботливые! Что Вик, что тренер Владик. Теперь и Джайлс туда же. Все пекутся о моем отдыхе.

Я грустно вздохнула. Честно говоря, были мысли, что мистер Седдонс предложит мне что-нибудь новенькое. Например, инвестировать капитал в мою фирму. Или, на крайний случай, бесплатную стажировку в Гарварде. А он – погуляем, развеемся… Фу.

Джайлс продолжал:

– Я запланировал большую программу. Сегодня вечером – балет. Завтра – едем на побережье. В воскресенье – финал Уимблдонского турнира. Я забронировал ложу.

Я капризно – как и полагается девушке, которую привезли развлекать, – проныла:

– Теннис? Скучища.

– Но ведь это финал! Как ты не понимаешь? Будут королева, министры! – обиделся Джайлс.

Все как всегда. Элитарный отдых в обществе элитарных бизнесменов. С языка просилось: «А спать мне с тобой придется?»

Но я промолчала.

Джайлс ответил на мой вопрос в тот же день, за ужином.

Когда принесли десерт, Джайлс полез в карман пиджака.

– Только не сигару, умоляю! – воскликнула я.

Он вытянул коричневую «Гавану» и желтую коробочку. Перекинул ее через стол:

– Открой!

На черном бархате мне улыбался бриллиант. В оправе из белого золота. Я подняла глаза. Джайлс раскуривал вонючую сигару. Он выдохнул дым и вкрадчиво спросил:

– Ты ведь выйдешь за меня замуж?

* * *

Выходные летели в легком лондонском тумане. Я улыбалась Джайлсу, внимала его планам:

– Жить будем на два дома. В Нью-Йорке и в Москве. Только не в твоей халупке, ладно? Купим коттедж. Твою фирму придется расширить – с таким штатом ты с потоком не справишься. Будешь отправлять в Штаты по пятьдесят человек в месяц.

Вау! Вот это размах! Деньжищ будет – туча!

Джайлс продолжал:

– Впрочем, если не хочешь – не работай. Я подготовил брачный контракт. Тебе полагается сто тысяч в год – на личные расходы. Надеюсь, этого хватит…

Фантастика! А еще говорят, что американцы – жлобы!

Но я привыкла играть. И ни на что сразу не соглашаться. Ласково потрепала Джайлса по имплантированным волосенкам. Провела пальцем по его крашеным бровям:

– Милый! Я пока ничего не обещала…

* * *

В Уимблдон мы ехали в лимузине. Розовом – а-ля Пугачева. Цвет машины совершенно не подходил к моему зеленому платью. Джайлс ворковал под сонный шорох кондиционера:

– Настьенька? Ну, что ты решила?

Лимузин с кондиционером мне нравился. Покорные нотки в голосе Джайлса – тоже. А вот сам он – не очень. В окна машины билось июньское солнце и безжалостно освещало морщины на лице моего жениха. А пальцы, которыми он шелестел по моей руке, были жесткими, как наждачка.

Я улыбнулась, вдохнула побольше освеженного воздуха. Спросила, стараясь, чтобы получилось капризно:

– Зачем ты меня сюда везешь? Охота была печься на трибуне…

Джайлс важно ответил:

– У нас билеты в королевскую ложу. Там зонтики от солнца.

– Ну тогда ладно, – смилостивилась я. – Кстати, кто сегодня играет?

Джайлс нажал кнопку связи с водителем. Стекло опустилось, шофер протянул программку. Джайлс нацепил очки:

– Так, финал… Агасси против Бодрова.

– Агасси знаю. А этот, второй, наш, что ли?

– Ваш. Из России. – В голосе Джайлса затрепетало уважение. – Открытие сезона. Это его первый турнир.

Агасси я видела и знала, что обыграть его может только Сампрас. Ну или, может быть, Кафельников. Честно говоря, мне совсем не улыбалось наблюдать, как соотечественник Джайлса размажет по корту какого-то нашего Бодрова, которому случайно удалось добраться до финала.

Мы вошли на стадион.

Молодежь разместилась на трибунах. В преддверии игры тянула пивко и кадрилась. Мы прошествовали в ложу. По соседству восседали солидные дядечки в компании молодых девиц. Здесь было чинно и скучно.

На трибунах отчаянно заорали: на корт выходил Агасси. Я вскочила, присоединилась к хору молодых голосов… Джентльмены из соседних лож – они остались сидеть – с осуждением уставились на меня. Джайлс, кажется, был скандализован:

– Настя, пожалуйста, сядь…

Ну и нравы в этих королевских ложах.

Я оскорбленно села на место.

С трибун опять заорали – на сей раз потише. На корт выходил противник Агасси. Я отвернулась от Джайлса.

А тот продолжал тянуть свое:

– Настя, так вы принимаете мое предложение?

Открытие сезона. Россиянин Бодров в этот момент повернулся в сторону королевской ложи.

Я, наверно, смотрелась лягушкой – в зеленом платье, глаза вытаращены, рот открыт…

А Владик Бодров, мой знакомый по московскому теннисному клубу, слегка поклонился в нашу сторону и послал воздушный поцелуй. Английская королева – ее ложа была рядом с нашей – наверняка подумала, что поцелуй адресован ей.

Но я-то знала, что «студент-программист» и «тренер», российская теннисная надежда Владик Бодров шлет его мне.

Я скрестила пальцы на удачу, вскочила и отчаянно, на весь Уимблдон, прокричала:

– Давай, Владик! Я с тобой!

Форель

Наташа не ответила на его поцелуй. Она крепко спала и улыбалась во сне. Андрей осторожно выбрался из-под одеяла. Ему не хотелось ее будить. Наташа пошевелилась, устраиваясь поуютней. Она выглядела юной, беззащитной и безмятежной.

Только Наташа имела смелость спать, когда он вставал на работу. Другие – прошлые – женщины поднимались обыкновенно за час до него. Накладывали макияж, одевались в кокетливые фартучки и подавали идеальный завтрак. Они им подчеркнуто дорожили. А Наташа в семь утра сладко спала. Андрей еще раз поцеловал ее. Наташа, не открывая глаз, обняла его и прошептала:

– Давай спать дальше?

…Если бы он мог! Андрей подоткнул одеяло, в последний раз взглянул на нее и прошел на кухню.

На кухонном столе стоял стакан апельсинового сока. И булочка с маком, накрытая пластмассовой крышкой. Пластмасса запотела: булочку принесли ночью, еще горячей. А кухарка с горничной приходят к десяти… Андрей залпом выпил свежевыжатый сок. Булочка – все еще теплая – показалась удивительно вкусной. Наташа была совершенно непредсказуемой…

Андрей спускался по лестнице почти бегом: «Как мальчишка, ей-богу». Он приветливо поздоровался с Мареком, который уже стоял у подъезда с зонтом в руках. Марек вяло ответил на его улыбку, уселся в водительское кресло и завел мотор.

– Чего киснешь? – Андрею хотелось петь.

– Дронкин ночью вылетел в Сочи, – деревянно отрапортовал Марек.

* * *

Дронкин был одноклассником Андрея. Соседом по парте, лучшим другом и главным соперником.

Потом они поступили в один институт. И снова сидели рядом на лекциях и семинарах. Снова доказывали друг другу, кто из них лучший.

Они соперничали на дискотеках, обхаживая одних и тех же красавиц. Соревновались на занятиях – когда каждый старался, чтобы его доклад признали самым талантливым. На теннисном корте. И на турнирах по шахматам. И на экзаменах…

А теперь два друга-соперника, Андрей Барсенев и Игорь Дронкин, стали партнерами. Они оба именовались «президентами», владели равными пакетами акций и сидели в одинаковых по размеру и отделке кабинетах. Казалось, друзья заключили мир на вечные времена.

* * *

Андрей с трудом дождался десяти. Позвонил домой. Услышал веселый Наташин голос:

– Апартаменты Барсеневых!

Ему не нравилось слово «апартаменты». Но он позволял Наташе именовать квартиру так, как ей было угодно. Андрей строго спросил:

– Откуда взялась булочка?

Наташа засмеялась:

– Мы же на Белорусской живем!

– Ну и что? – Он не понимал.

– Так хлебозавод рядом. Они всю ночь работают.

– И ты…

– Я занималась до пяти. Голова распухла. Решила прогуляться.

– Сумасшедшая… – проворчал Андрей.

– Тебе не понравилась булочка? – простодушно поинтересовалась Наташа.

На нее невозможно было сердиться. Он хотел сказать, что ему не нравится, что Наташа разгуливает одна по ночам. Но вместо этого Андрей задал другой вопрос. И другим – совсем не ворчливым – тоном:

– А сколько ты сама съела?

Она расхохоталась:

– Не в бровь, а в глаз! Три!

– Значит, сегодня на тренажеры пойдешь, – заключил Андрей.

– Угу. К двум. А потом к косметичке.

Он понял правильно: сейчас у Наташи период «работы над собой». И весь сегодняшний день она проторчит в салоне красоты. А к вечеру будет красивой и свежей.

* * *

Он познакомился с Наташей у порога своего казино.

Двое рабочих устанавливали на постамент «Форд Фокус» – очередную завлекаловку, приз самому удачливому игроку. Барсенев и Дронкин вполглаза наблюдали за процессом и обсуждали текущие дела. Наташа – в узких джинсах и с рюкзачком за плечами – остановилась перед машиной. Подошла поближе, провела пальцем по крылу. Один из рабочих рявкнул:

– Эй, ты, вали отсюда!

Наташа презрительно взглянула в его сторону и ничего не сказала. Она восхищенно рассматривала «Форд». Дронкин толкнул Андрея в бок:

– Полтора метра!

– Что-что?

– Ноги. Не меньше полутора.

Дронкин – уж он-то знал толк, лично подбирал в штат красоток-крупье – сделал рабочему страшные глаза и ласково спросил девушку:

– Прокатиться не желаете?

Она недоуменно посмотрела на него и спросила:

– Зачем?

Дронкин не ожидал такого вопроса. А девушка махнула рукой на точно такой же «Форд», припаркованный у тротуара, и объяснила:

– Я цвет выбирала две недели! Думала, у меня уж точно лучший. – Она разочарованно вздохнула: – А лучший-то у вас…

…Девушка не отказалась выпить в баре кофейку. Но визитную карточку оставила только Андрею. Дождалась, когда Дронкин на секунду отвлечется, и сунула Барсеневу желтую картонку. Андрей поспешно спрятал карточку в карман и рассмотрел ее только в машине. На плотной бумаге значилось:

Наталия Костомарова,

студентка.

Телефон 746-08-24

Он позвонил студентке Костомаровой в тот же вечер. А на следующий день договорился, что Наташин «Форд» обменяют на ту машину, что разыгрывало казино.

* * *

Наташа оказалась девушкой-загадкой. Девушкой, абсолютно непохожей на всех его бывших. Она не капризничала, не напрашивалась на дорогие подарки и однажды решительно заявила, что совершенно не собирается замуж. У нее совсем другие интересы. И самый главный интерес – делать, что нравится. Хочу – учусь, хочу – работаю, хочу – занимаюсь собой. Средства, слава богу, позволяют. Сейчас, например, она решила писать диссертацию по классической филологии.

Андрей легкомысленно сказал:

– Да кому это нужно!

Наташа ответила ему гневным монологом, смысл которого заключался в том, что это нужно лично ей.

– А «Форд» ты на стипендию купила? – не поверил Барсенев.

– Не, заработала, – Наташа лукаво улыбнулась и добавила: – Тысячу сама заработала. Переводчиком. А еще пятнадцать предки добавили. Они у меня в Лондоне живут. Большие люди!

Андрей грешным делом не поверил – ни про аспирантуру, ни про богатых родителей. Поручил Мареку проверить.

Тот охотно взялся за работу – непредсказуемая Наташа ему не понравилась с первого взгляда.

Сам Андрей тоже не переставал удивляться ее непостоянству.

Иногда она сутками просиживала в библиотеках, азартно копаясь в фолиантах. Иногда ей все надоедало, и она уютно устраивалась на диване с женским романом и бутылочкой пива. Заявляла, что этот диссер ей уже поперек горла. А бывало, на нее нападала охота хозяйничать. Она давала выходной кухарке и колдовала на кухне. Квартира наполнялась запахами незнакомых Андрею соусов и специй.

Готовила она – когда находил стих – действительно фантастически. Чего стоила хотя бы та форель в белом соусе! В тот вечер он забыл о долгом рабочем дне, и об очередных неприятностях с налоговой, и о том, что ему уже почти сорок… Умял под белое бордо двух огромных рыбин, сияющих золотистой поджаристой корочкой.

– Наташа, давай я тебе ресторан куплю? – предложил он.

У Андрея и помещение было на примете – отреставрированный особняк на Цветном бульваре.

Она сразу же отказалась:

– Не-а… Целыми днями там придется торчать. А как же моя филология?

Наташа смотрела, как он ест ее форель. Потом подала кофе и мечтательно сказала:

– Эх, еще была бы форель не мороженая… Ты б вообще язык проглотил…

* * *

Марек сутулился в угловом кресле. Он присутствовал при телефонном разговоре с Наташей и не сдержал кривой улыбки. Андрей знал, что его охранник-водитель-консультант Марек не любит Наташу. Мареку было спокойней, когда шеф жил с обычными телками. С телками без загадок. Аспирантка же на личном «Форде» выглядела непривычно, а потому подозрительно.

Марек добросовестно выполнил задание хозяина – раздобыл информацию о Наташе. Ее родители действительно долго жили в Лондоне, она в самом деле закончила с красным дипломом филфак МГУ и теперь училась там же в аспирантуре. С ней все было чисто. Подозрительно чисто. Она и на Дронкина – который по традиции клеился ко всем девушкам Андрея – не обратила никакого внимания. И даже сообщила Барсеневу, что Дронкин пытался подарить ей кольцо с бриллиантом.

Марек, проверенный и ответственный охранник, сам не знал, чего он боялся. Но он боялся. Боялся за хозяина и за себя. А он привык доверять своему чутью.

Было только начало одиннадцатого. А Андрей уже чувствовал себя усталым. Голову саднила навязчивая мысль: зачем его друг-недруг Дронкин полетел в Сочи? Напрашивался единственный ответ: Дронкин отправился туда для того, чтобы оказаться первым. Он всю жизнь делал все, только бы оказаться первым.

* * *

На втором курсе Андрей Барсенев и Игорь Дронкин всерьез увлеклись теннисом. Три раза в неделю они занимались в институтской секции, а по утрам стучали мячиками о стенку. Обоих тренер записал в перспективные: подписывал им освобождения от занятий и пророчил спортивное будущее. Ближе к лету, прямо перед сессией, Финансовая академия объявила свой собственный открытый чемпионат по теннису. В нем участвовали тридцать два студента, но тренер не сомневался, что в финале схлестнутся Андрей и Игорь. Они оба совсем забросили учебу. Стали бегать по утрам. Тренировались каждый день. Шлифовали подачу. Пили витамины.

В день финала они встретились в институтском буфете. Андрей пил минералку, а Игорь – черный кофе. «Ну, за победу!» – предложил шутливый тост Дронкин. «За мою победу!» – парировал Барсенев.

Барсенев проиграл финал с убийственным счетом 0:6, 0:6. У него, мало сказать, не шла игра. Он умирал. В глазах двоилось, кружилась голова, тошнило, ноги были как ватные…

Он почувствовал себя больным через полчаса после того, как выпил минералки в компании с другом-соперником Игорем… Игорем, который на корте оказался как огурчик… Непонятное недомогание к вечеру прошло без следа. Тренер, которому Андрей попытался все объяснить, презрительно развел руками:

– Переходный возраст, Барсенев… У молодых такое бывает. Может, ты не выспался?

Обвинять Игоря Андрей не решился. И сам был ни в чем не уверен, и доказательств не имелось – не будут же на вузовском первенстве учинять допинг-контроль!

* * *

…Барсенев и Дронкин планировали отправиться в Сочи через две недели. Вдвоем. Для того чтобы завершить строительство своей «империи азарта», им не хватало двадцати процентов акций. Акции принадлежали сочинскому авторитету Жмыхову. Жмыхов не возражал против продажи, но хотел получить за свои акции максимум. Экономисты уже просчитывали, сколько империя Барсенева – Дронкина сможет заплатить ему без очевидного для себя ущерба.

Вопрос считался почти решенным: Андрей и Игорь не сомневались, что им удастся сговориться со Жмыховым. Это вопрос времени. И денег.

До сегодняшней ночи все было просто. Но Дронкин вдруг вылетел в Сочи. Самостоятельно. Не поставив в известность Барсенева. Это означало только одно – Игорь хочет договориться со Жмыховым за спиной своего партнера по бизнесу.

Андрей повернулся к верному Мареку:

– Где он остановился?

– В «Рэдиссон-Лазурной». Люкс на шестом этаже.

– Машина?

– Арендовал «мерс». Без водителя.

– Жмыхов?

– Никуда не выходил. С утра сидит на своей вилле в Красной Поляне.

Марек действительно знал все. И следил за всем.

Андрей устало махнул ему:

– Держи меня в курсе.

Марек поднялся. Андрей склонился к монитору. Цифры танцевали пьяное танго.

* * *

В одиннадцать утра Наташа была полностью готова. Новое белоснежно-чистое белье и любимые кляйновские джинсы с футболкой. Кожаная куртка и удобные мокасины. В рюкзачке – паспорт, права, косметичка и мобильный телефон.

Она вошла в лифт и нажала кнопку с надписью G – что означало «гараж». У нее оставалось полтора часа.

* * *

Ланч казался безвкусным. Парная телятина отдавала кониной. Салат почему-то пах бензином. И такой обед обойдется ему в сто двадцать долларов! Воистину его Наташа – колдунья. Никакой самый крутой ресторан с ней и рядом не валялся. Никто не умеет готовить так, как она.

Она всегда представляла Андрею счета за сделанные ею покупки. Он смеялся: «Зачем?» Она серьезно отвечала: «Чтобы ты знал, какая я экономная!» Ему было плевать на грошовую экономию. Но Наташа, надо отдать ей должное, могла приготовить восхитительный ужин, затратив на покупки не более двадцати «гринов».

Андрей отодвинул тарелку и попросил принести кофе. Официантка кокетливо попеняла:

– Вы совсем не поели!

Он отослал ее, не ответив на улыбку.

Зазвонил телефон. Это был Марек. Его голос звучал странно:

– Андрей Владимирович… Только, пожалуйста, без вопросов. Подъезжайте прямо сейчас в «Посольство красоты».

Барсенев хотел вскипеть. Он не позволял никому – даже верному Мареку – ломать свои планы на день. Но было в его голосе нечто… Андрей выдохнул:

– Что-то с Наташей?

– Не совсем. Пожалуйста, выезжайте прямо сейчас. Я вас жду.

* * *

– Нет, Костомарова сегодня никуда не записана. Если хотите, я могу позвать косметичку… Что вы, на тренажеры она вообще ходит по вторникам и четвергам. Нет, и в солярий она не собиралась…

Администраторша растерянно смотрела на Барсенева. Марек дышал за его плечом.

Андрей выхватил мобильный телефон. Наташа ответила со второго звонка. Голос запыхавшийся:

– Андрейчик, солнце… Я только что с тренажеров… Дай хоть душ приму!

Барсенев стоял в холле «Посольства красоты» и провожал взглядом уставших девушек, которые гурьбой выходили из тренажерного зала. Было три часа дня. Он не сдержался – отодвинул администраторшу и заглянул в зал. Пусто.

Андрей ничего не сказал. Они с Мареком молча вышли из салона. И только на лестнице Барсенев спросил:

– Ты знаешь, где она?

– Знаю. Вылетела в Адлер рейсом в 12.30. Самолет приземлился полчаса назад. Я звонил в справочную.

* * *

В начале октября в Сочи наконец началось бабье лето. Курортники с облегчением поснимали свитера и направились на пляжи. Кафешники вновь вынесли на улицу столики-зонтики.

В два часа дня Дронкин на арендованном «Мерседесе» выехал из подземного гаража «Рэдиссон-Лазурной». Он вырулил на Курортный проспект и не спеша направился в сторону центра. За вишневым «мерсом» осторожно следовала белая «девятка» с местными номерами.

Дронкин ехал осторожно, ловко уворачиваясь от южных лихачей на потрепанных «Волгах». В два пятнадцать он припарковался на платной стоянке возле гостиницы «Москва». Закрыл машину и, помахивая борсеткой, отправился в сторону набережной. Проходя мимо летнего кафе «Платан», Дронкин взглянул на меню, пару секунд поколебался и вошел внутрь.

…Самолет из Москвы приземлился в половине третьего. Пассажиры вышли без десяти минут три. Наташа шла в толпе и чему-то улыбалась. Она уверенно отмахнулась от назойливых таксистов и обратилась с вопросом к человеку в летной форме. Тот показал ей на неприметный боковой коридор. Наталья поблагодарила и ускорила шаг.

Двое в спортивных костюмах поспешили за ней.

* * *

Марек сидел в своем крохотном кабинетике и принимал донесения. Андрей скинул пиджак, распустил галстук и беспрерывно курил.

Ему сорок лет. Позади десять лет в жестоком бизнесе. Позади бесчисленные разочарования. Позади всепоглощающее отчаяние. Позади неверие в свои силы.

Ему казалось, что он все уже знает, все уже проходил. И страсть, и отчаянье, и победу, и предательство… Выходит, он ошибался…

Несмотря ни на что, он до последнего дня верил Дронкину. И Наташе тоже верил.

А эти двое сейчас встречались в Сочи. Встречались за его спиной.

Зачем? И имеет ли отношение к встрече бандит Жмыхов? Или это для них просто романтическое путешествие?

Андрей скрипнул зубами и набрал номер приемной Дронкина. Секретарша на голубом глазу отчиталась, что ее шеф на переговорах под Волоколамском – «там зона приема слабая, мобильный берет плохо».

А Наташенька так же умело врет, что гоняет на тренажерах в «Посольстве красоты»…

Марек оторвался от телефона. Доложил – в его голосе прозвучало что-то похожее на соболезнование:

– Наталья в пятнадцать тридцать вылетела на вертолете «Ми-2» из Сочи в неизвестном направлении.

– Твои ребята с ней?

– Невозможно. Вертолет зафрахтован на частное лицо. Пассажиров не берут.

– Что Дронкин? – спокойно спросил Андрей.

Марек сбавил тон:

– Дронкина упустили. Он вышел через служебный вход кафе «Платан» и у своей машины не появлялся.

Андрей тяжело сел в кресло:

– Давай заначку.

Марек понимал шефа с полуслова. Он тут же вытащил из ящика стола плоскую фляжку с «Мартелем».

Андрей сделал добрый глоток.

Снова зазвонил телефон.

Марек с непроницаемым лицом выслушал доклад своих подчиненных и положил трубку:

– В шестнадцать ноль-ноль на посадочной площадке виллы Жмыхова приземлился вертолет «Ми-2».

* * *

Андрей вернулся домой в двенадцатом часу вечера. Вся квартира была залита светом. Наташа встретила его в коридоре. Она сияла. Андрей с трудом выдавил:

– Ты?..

Она искренне удивилась:

– А где же мне быть? В такое-то время?

«Не догадывается, что я обо всем знаю, – горько подумал Андрей. – Но какова артистка!»

Наташа светилась непонимающей улыбкой. Ее кожа отливала легким бархатистым загаром.

– Ты была в солярии? – значительно спросил он.

– Ага. Двадцать минут погрелась, – простодушно ответила Наташа.

Она и вправду не подозревала, что он все знает, и продолжала его дурить!

Поторопила:

– Ну, чего ты встал в коридоре… Пошли скорей, у меня для тебя сюрприз.

Он, как в полусне, прошел за ней в столовую.

Белое вино, свечи, нарезанный лимон, серебряные приборы.

– Мой скорей руки, а то переспеет. – Наташа ринулась на кухню.

Вернулась с фарфоровым блюдом. Андрей не чувствовал соблазнительного запаха.

– Да что с тобой сегодня? – удивилась Наташа. – Ты только понюхай! Это же форель! Настоящая! Сегодня утром в озере плавала… Помнишь, я давно тебе обещала?

Она ловко положила на его тарелку златокожую рыбину и продолжала:

– Знаешь, где я сегодня была? В Сочи!!!

Она хотела насладиться произведенным эффектом, но Андрей оторопело молчал. Наташа продолжала:

– Ты же все учишь, что не нужно экономить по мелочам, вот я и решила шикануть. Полетела в Сочи! Представляешь?! А потом на вертолете – в Красную Поляну. Это в горах, полчаса лету… Там форелевое хозяйство. Реки чистые-чистые… На горах снег… Я купила пять рыбин… Они упаковали их в лед… И я сразу назад! Как раз к ужину!.. Вот так, мой дорогой, видишь, как я тебя балую? Как политбюро – Суслова… Только дешевле… Представляешь, Андрюш, за все про все я потратила вместе с билетами сто пятьдесят долларов… Не дороже, чем ужин в ресторане… Только вот в ушах от самолетов шумит… Ну, чего ты молчишь?.. Ты не рад?..

– А Дронкин?

Наташа обиженно вскочила из-за стола:

– При чем тут Дронкин? Я его уже месяц не видела, с того фуршета у Дьяковых!

Барсенев прошептал:

– Игорь Дронкин тоже улетел в Сочи. И мне ничего не сказал. Я думал…

Она закончила за него:

– …что мы вместе?

На ее глазах выступили слезы.

– Я так старалась… хотела угостить тебя настоящей форелью… А ты со своей глупой ревностью… Я, честное слово, сама летала. Хочешь – проверь? Я тебе номер вертолета скажу. Или в рыбсовхоз позвони. Там дядечка, Михаил Львович… Он меня должен помнить…

Андрей смотрел на свою Наташу, на рыбу в белом соусе, на идеально сервированный стол. Как ему хотелось ей верить!

И он поверил. Или сделал вид, что поверил.

Рыба и в самом деле оказалась восхитительно нежной.

…Марек позвонил в полночь. Он растерянно сказал:

– Есть новости. Дронкина нашли.

– Что значит – нашли?

Наташа, утомленная, спала у него на плече. Андрей рывком высвободился – она не проснулась, только пробормотала что-то обиженно.

– Нашли его тело, – бесстрастно отвечал в трубке Марек. – В районе Красной Поляны. Он убит выстрелом в голову.

* * *

Через неделю Андрей Барсенев и Наташа прилетели в Адлер. Жмыхов прислал за ними личный вертолет и сам встретил гостей на посадочной площадке. Поздоровался с Андреем, галантно поцеловал Наталье руку. Провел их на веранду. После дежурных комплиментов и аперитива Жмыхов почти ласково, но безапелляционно сказал Наташе:

– Вы посмотрите дом, погуляйте по саду… Если хотите – в доме есть бассейн…

Наташа все поняла и оставила мужчин одних.

Жмыхов сказал:

– Давай без предисловий. Я хочу десять «зеленых» «лимонов».

Этого Барсенев не ожидал. Он планировал заплатить максимум пять. Барсенев покачал головой:

– Крутовато.

Жмыхов прищурился:

– Не въезжаешь? Пять «лимонов» – за казино. И пять – за твоего, так сказать, приятеля, который хотел тебя кинуть. Сюда приезжал, со мной хотел встретиться… Как его? Дронкин, кажется?

– Так это ты?.. – воскликнул Андрей и после секундной паузы добавил: – Ну что ж, пусть земля ему пухом… Баба с возу – кобыле легче… Помянем…

Он выпил, не чокаясь, неразбавленного виски.

– Скажи спасибо, что девку твою тогда не тронули, – продолжил Жмыхов.

– А что?

– Да была с ней большая непонятка. То ли она с Дронкиным приехала, то ли она его пасет, то ли прикрывает… Полдня разбирались… А она, оказывается, за форелью прилетела!.. Воистину: бабы – безумный народ…

Андрей издалека смотрел на тоненькую Наташину фигурку. Она гуляла по саду, собирая опавшие листья. Сердце его вдруг сжалось от любви, нежности и тревоги за нее.

– Форелью хоть тебя кормила? – усмехнулся Жмыхов.

Слова бандита долетали до Андрея как сквозь вату.

– Да-да… – рассеянно сказал он. И добавил, как в полусне: – Было вкусно…

Любовь и диплом

Весна и диплом. Кто придумал, что они приходят вместе? Легкость и скука. Свежесть и пыль. Совершенно несовместимые вещи.

Впрочем, для диплома у Лизы пока есть только папка – эффектная, с «мраморными» разводами и золотой вязью. Ну, и множество мыслей в голове – безусловно умных, но, как говорит ее научный руководитель, совершенно бессистемных.

Да и весна, если честно, пока тоже неуловима. Лишь небо стало чуть ярче, и воробьи с каждым днем чирикают все нахальней. Но снегу все равно еще полно, и бабуля выходит к завтраку в шерстяных почти по колени носочках и сердится, что Лиза норовит умчаться в университет без шапки.

– Уже мимозами пахнет, какие могут быть шапки?! – увещевает ее внучка.

Но бабушка неутомима: пугает менингитом или пророчит, что волосы посекутся. И приходится бросать в рюкзак, вдобавок к тяжелым карточкам, еще и бесполезную шапку.

Карточки – куски плотного картона с цитатами и названиями умных книг – страшная беда. Их Лизе навязала Елена Кирилловна. Железная Ленка. Руководитель дипломного проекта.

Ленка Кирилловна, захоти она, могла бы стать хоть Маргарет Тэтчер, хоть ректором универа: такая она вся сухая, непреклонная, строгая. Однако дослужилась всего лишь до кандидата наук и старшего преподавателя на кафедре рекламы. Хоть и умна. Так умна, что от одного ее присутствия мысли путаются и хочется, словно ты еще школьница, заболеть, а потом выпросить у доброго доктора справку с «двухнедельным освобождением от диплома». Но как ни освобождайся, а диплом все равно защищать, и от Кирилловны никуда не деться, не просить же, чтобы тебе руководителя заменили. Может, конечно, и заменят, только потом Железная Ленка, она ж все равно будет присутствовать на защите, такое устроит… Вот и приходится позволять, чтобы тебя угнетали. А угнетает Кирилловна профессионально, не хуже злого плантатора из «Хижины дяди Тома». Ты ей, как паинька, букетище роз на Восьмое марта и пожелания любви вкупе со счастьем, а она розы равнодушненько так в сторонку и скрипит:

– Бойтесь данайцев, дары приносящих… Когда первая глава-то будет готова, а, Елизавета?

А какая может быть первая глава, если весь февраль, после сессии, Лиза только раскачивалась, а сейчас, под Восьмое марта, и вовсе появилась тысяча более важных, чем диплом, дел? Надо и новую юбку купить, и волосы подмелировать, и татуировочкой из хны в честь праздника обзавестись, ну и, конечно, согласовать расписание, чтобы и Димка, и Андрей, и Ник Никыч в обиде не остались, чтобы со всеми успеть повстречаться. Со всеми, кстати, – ничего серьезного, с Ник Никычем – даже до поцелуев дело не дошло, но осаждают ее упорно все трое. И отказывать им, конечно, жаль. Андрюшка – хохмач, хранилище анекдотов. Димка – танцует страстно, как языческий бог. Ну а Ник Никыч из них самый скучный, зато подарки от души дарит – если шейный платочек, так из натурального шелка, если кольцо – то серебряное.

С Ник Никычем в итоге договорились на утро («А с обеда и допоздна у нас с бабулей культурная программа. Семейный обед, а вечером, понимаешь ли, филармония»). Андрюшку Лиза втиснула в дневное время – договорились гулять по парку и смотреть, как грачи прилетели. Ну а Димке повезло больше всех – пусть сопровождает ее в кофейню и в клуб ведет – за язык его не тянули, сам хвалился, что у него флаерсов полные карманы.

А бабуля краем уха слушает, как внучка вдохновенно назначает свидания, и только усмехается:

– Нахаленок ты, Лизочка! Издеваешься над мальчишками… Тебе хоть кто-то из них нравится?

– Нет, не очень. Но цветы-то нам с тобой нужны? И подарки? – вопрошает Лиза. И, хоть бабуля и не укоряет ее, обещает: – Вот переживем праздник – и сразу за диплом засяду, честно!

А пока можно и дурака повалять. Например, построить из дипломных карточек карточный домик и украсить его мимозными ветками.

– Смотри, ба, какая инсталляция! – хвалится Лиза.

Бабуля склоняется над хлипким сооружением, цепляет на нос очки, читает на одной из карточек:

– «Вот так квас, в самый раз! Баварский, со льдом, – даром денег не берем!..» Это, Лизочка, что?

– Это, бабуль, рекламу так в девятнадцатом веке делали, – вздыхает внучка. – А я вот теперь мучаюсь. Систематизирую…

– Уж такая измученная…

Бабуля любовно смотрит на веселую внучку (а что грустить, если весна и поклонников целых трое?). И склоняется к еще одной карточке, читает:

– «Целуй ту руку, которую не можешь укусить». Царь Соломон. – И удивляется: – А это здесь при чем?

– А это, ба, афоризм. Он был одним из источников рекламы, – вздыхая, объясняет Лиза. – От афоризмов, считается, современные рекламные девизы пошли. Ну, как? Умная я?

– Не очень, – неожиданно возражает бабуля.

– Это еще почему?

– Афоризмов, что ли, на свете мало? – пожимает плечами бабушка. – Зачем было именно этот выписывать?

– Да ладно тебе, он классный! – хохочет внучка.

– Я бы на месте твоей Кирилловны обиделась, – поджимает аккуратные губки старушка.

Про Железную Ленку бабушка знает – Лиза ей чуть не каждый вечер жалуется.

– Не, ба, она каменная, – возражает внучка. – Ее такой ерундой не проймешь. Я ей даже знаешь что подсунула? Конфуция: «У обыкновенной женщины – ум курицы. А у необыкновенной – двух куриц». Я думала – она примет это на свой счет и взовьется…

– Неразумно, – осудила бабушка.

– Ха! Да ей хоть бы хны! Прочитала – и спокойно так говорит: «На мой взгляд, Конфуций не прав».

– Лизочка, а она замужем? – неожиданно спрашивает бабушка.

– Да ты с ума сошла! – пугается внучка.

– Нет? – уточняет бабуля.

– Вообще-то я точно не знаю… – теряется Лиза. – Но только кому ж такой сухарь нужен?! У нас ее даже декан боится… И кольца у нее нет. Сохлые, голые пальчики.

– Сохлые? А сколько ж ей лет? – не отстает старушка.

– Да она как мумия! Без возраста…

– А точнее?

– Ну, еще не очень старая, конечно. Лет тридцать пять. Но очки у нее страшней, чем у тебя. И волосы в пучке. И юбка всегда черная. В общем, мрак.

…И чувства юмора у Елены Кирилловны никакого.

Вот, например, велела она Лизе для той же первой главы собрать коллекцию иностранных слоганов: «на английском, на французском… в общем, на всех языках, которыми вы владеете». Тоже мне нашла полиглотку – у Лизы один «инглиш», и то со скрипом. И газет зарубежных они с бабушкой, разумеется, не выписывают. Так что пришлось, вместо того чтобы бродить по весенним улицам и смотреть, как снежная каша потихоньку обращается в ручьи, торчать в библиотеке за американскими газетами. Одно утешение: в Иностранке полно симпатичных, чистеньких иностранцев, в основном мужеска пола. С каждого, кто пытался подклеиться, Лиза требовала рекламный девиз – и молодые люди честно морщили лбы, вспоминали, да и на нее поглядывали с уважением: вот, мол, какие в России есть серьезные и ответственные студентки. Слоганов, на радость Елене Кирилловне, набралось на полблокнота, и вечером Лиза, истинная пай-девочка, угнездилась на диване в обнимку со словарями: переводить.

Бабушка обрадовалась: внучка в кои-то веки дома – и взялась по такому поводу печь оладушки… да только Андрюха помешал. Заявился без звонка, но с ворохом мимоз и свежих анекдотов. Уничтожил большую часть оладьев, разрумянился, повеселел – и ну над ее слоганами издеваться. Хмурит лоб, рвется, для солидности, нацепить на нос бабушкины очки, прокашливается, будто заправский лектор:

– Так, дословный перевод… «Печенье «Бэла» – самый полезный продукт десятилетия»… ну, это скучно. Пишите, Елизавета: «Кто печенье «Бэла» жрет, тот здоровеньким помрет». Готово?.. Так, следующий: «Порадуйте супругу новой машиной!» Господи, одна беда от этих жен. Ну ладно, запиши так: «Вся в слезах моя жена – тачку грохнула она!»

…Отбыл Андрюха поздно, уже первые воробьи начали чирикать, а слоганы так и остались без нормального перевода. Лиза, вздыхая над крепким кофе и словарями, пыталась сделать хоть что-то – утреннюю консультацию с Железной Ленкой ведь не отменишь! И в итоге выполнила задание серединка на половинку: где подстрочный перевод дала, а где и Андрюшкины шуточки записала.

Елена Кирилловна – по случаю раннего утра особенно сухая и хмурая, – разумеется, пришла в ярость:

– «Духи «Октавия» – королевская вспышка для красавицы»?! Елизавета, вы хоть сами-то понимаете, что пишете?

– Понимаю, – отчаянно защищалась Лиза. – «Flash royal for pretty woman», как еще-то перевести? «Флэш» – по-русски вспышка, «рояль» – королевский, что неправильно-то?

– Вы, Елизавета, в казино когда-нибудь бывали? – вдруг спросила Кирилловна неожиданно жалостливым тоном.

– Где?! – опешила Лиза.

– Ясно, – вздохнула Железная Ленка. И объяснила: – «Флэш рояль» – это устойчивое словосочетание. Означает наивысшую выигрышную комбинацию в покере. Десять, валет, дама, король, туз одной масти. Оплачивается сто к одному. Странно, что вы не знаете таких элементарных вещей.

Ну, Кирилловна! Ну, растоптала!

– И часто вам, Елена Кирилловна, «флэш рояли» выпадают? – не удержалась Лиза. – Каждый раз, наверно, как казино посещаете?

А про себя подумала: «Да в казино же этот, как его… фейсконтроль. И туда в таких бесформенных юбках определенно не пускают».

Железная Елена оставила ее реплику без ответа.

– В общем, так, Лиза. Нужно все переделать. К завтрашнему дню. И пожалуйста, повнимательнее. Без «королевских вспышек».

Снисходительная улыбка. Ненакрашенные губы презрительно сжаты, и на их фоне убогая белая кофточка (учителя-народники, наверно, в таких же ходили) кажется особенно блеклой.

«А ведь Ник Никыч меня сегодня на горных лыжах кататься звал… – в отчаянии подумала Лиза. – А у Димки – флаерсы в новый рок-клуб…»

– Может быть, лучше послезавтра? Чтобы я успела как следует все проработать? – предложила Лиза.

– Нет. Завтра в девять ноль-ноль, – отрезала неумолимая Кирилловна. – Задание на самом деле элементарное.

И поцокала прочь – прямая, непреклонная, со смешным, заколотым примитивными шпильками пучком.

Лиза не удержалась – показала ей вслед язык. И, вздыхая, полезла в сумочку за мобильником – отменять и горные лыжи, да, пожалуй, и ночной клуб.

На следующее утро – от целого дня за словарями она, кажется, сама иссохла! – Лиза снова спешила на встречу с Кирилловной. Настроения, конечно, никакого, глаза щиплет – даже бабушкины компрессы из спитого чая не помогли. Зато ученая дама – будто в нее по закону компенсации все Лизины силы перетекли – сегодня пребывала в благодушии. Один раз даже – верите, нет? – неохотно разомкнула неумолимые губы и похвалила:

– Ведь можете, когда захотите! Почему только так редко, а?

Лиза тяжело вздохнула, пробормотала:

– Так весна же, Елена Кирилловна…

– В смысле? – Удивленно вздергивает брови, мимолетно смотрит в окно, на дождь со снегом и хлесткий ветер.

– Ну, все оживает, – попыталась объяснить Лиза. – Обновляется. Поэтому тяжело за учебниками сидеть. Хочется чего-то особенного. Нового. Хотя бы просто бродить по бульварам и ждать, пока выглянут подснежники. А вместо этого приходится в библиотеке торчать.

И тут Кирилловна выдала, со смеху можно умереть:

– Во-первых, в Москве подснежники не растут. А во-вторых, разве диплом – это не новое? Не особенное? Тема у вас интересная, материала по ней много…

Лиза только вздохнула. Не объяснять же, что даже вчера, корпя над переводами слоганов, она то и дело поднимала глаза от словарей – и улетала. Куда-то вдаль, в неизведанное. Где пахнет магнолиями и морем, где небо – словно бархат, тканный золотом звезд. И где все мужчины, даже ее немудреные поклонники, Андрюшка, Димон и Ник Никыч, носят элегантные фраки и склоняются перед дамами в сдержанных поклонах.

– Или у вас, Лиза, несчастная любовь? – вдруг спросила Елена Кирилловна.

Вопрос прозвучал с нескрываемой иронией.

«Что бы ты понимала в любви!» – хмыкнула про себя Елизавета. И снова вздохнула и честно ответила:

– Нет никакой любви. Просто постоянно тянет куда-то. И хочется чего-то… А чего именно – даже сформулировать не могу…

Впрочем, тут же о своей откровенности пожалела, потому что Елена Кирилловна не преминула уколоть:

– Да, формулируете вы пока еще плохо. Будьте добры, к следующему разу…

И потянулся список – девять рекомендуемых книг, собрать и перевести еще не менее ста рекламных девизов и тезисы по первой главе наконец подготовить. В общем, весна точно пройдет мимо – за окном солнце и вольный ветер, а ты в библиотеках киснешь… Поскорее бы уж спихнуть этот диплом – и на работу пойти. Настоящей рекламой заниматься, а не по учебникам. Конечно, работа в рекламном бизнесе – тоже не сахар, но там хотя бы таких Железных Ленок нет. Придирчивых. Въедливых. В немодных, ниже колена, черных юбках.

…После консультации Лизу подхватил однокурсник и поклонник Димка. Шли по бульвару. Димон хвалился:

– Я диплом уже, считай, сварганил. Вношу последние штрихи и авторский стиль.

– Да ладно гнать, – усмехнулась Лиза.

А то она не знает Димона – тот либо пиво пьет, либо в чатах заседает. Чаще совмещает оба дела одновременно.

– Могу тебе по «мылу» скинуть, если не веришь, – обиделся Димка. – Стопроцентный диплом, на сто страниц, как в лучших домах.

– Прикалываешься, – по-прежнему не верила Лиза. – Ты – и уже написал диплом?!

– Ну… не то чтобы я его, конечно, писал, – дал задний ход однокурсник. – Но в Интернете на мою тему пять дипломов имеется. Я их нашел. Скачал. И сделал, не побоюсь этого слова, гениальную компиляцию.

– Ну и впарят тебе два балла за плагиат, – отрезала Лиза. – Думаешь, преподы в Интернет не ходят?

– Так у меня ж Федотыч! Грибок Федотыч, раритет факультета, – фыркнул Димка. – Ты представляешь его в Интернете?! Не помнишь, что ли, как он на лекции сказал, что компьютеры – порождение дьявола?! Я тогда и решил, что, сто пудов, к нему на диплом пойду…

– Ты дальновидный, – вздохнула Лиза.

– М-да, твоя-то Железная Ленка в компах, сто пудов, рубит, – посочувствовал Димон.

– С чего ты взял?

– Видел, как она с лэпь-топью управляется. Лихо.

– А где у нас на факультете лэпь-топи? – удивилась Лиза. – У них на кафедре вообще гроб, первый «пентюх» стоит…

– А у нее, похоже, свой. И, скажу тебе, не дешевенький, штуки на четыре.

– Да ладно!

– Говорю ж тебе, сам видел. Сидит Железная Ленка на подоконнике, лэпь-топь на коленках, и только цокот стоит!

– Чем цокот?

– Когтями.

– Да нет у нее когтей – обрезанные! – буркнула Лиза.

– Ты ее не любишь? – поинтересовался проницательный Димка.

Лиза только плечами пожала.

– А Венька из моей группы твою Кирилловну обожает. Говорит, что у нее лордоз – исключительный.

– Чего?!

– Ну, задница, по-нашему.

– Да нет у нее вообще никакой задницы! Доска одна! – отрезала Лиза. Где там эти идиоты мальчишки лордоз разглядели?! Она буркнула: – Ладно, Димон. Доведи меня до библиотеки, и чао.

А вечером, после того как целый день тосковала над книгами, она жаловалась бабушке:

– Я уже сама в доску превращаюсь. И в легких у меня грибок заводится.

– Какой еще грибок?

– От книжной пыли.

Но даже старушка, самая любимая ее бабулечка, – и та теперь поет в дудку Железной Елены:

– Ничего, Лизочка, потерпи. Зато диплом у тебя будет достойный.

– Да кому он нужен, этот диплом?! – чуть не взвыла Лиза. – Я хочу рекламу классную делать, а не в фолиантах копаться! И в клуб ночной хочу! И на горных лыжах!

И тут бабуля вдруг выдала:

– А по мне – лучше над дипломом сидеть, чем на таких оболтусов время тратить.

– О чем ты, ба?! – опешила Лиза.

– Да о поклонниках твоих, – отрезала старушка. – Примитивные создания, все трое. Что Андрей, что Дима. Что Николай Николаевич. Разве тебе такие мужчины нужны?..

– Да они классные… – начала Лиза – и осеклась. Поняла, что спорит только из духа противоречия. И вспомнила, как лежит ночами без сна и мечтает совсем о других. О сильных, красивых, мудрых. С внимательным взглядом, с чуткими руками, с умными шутками…

На душе вдруг стало пусто и, несмотря на разгорающуюся весну, тоскливо. Она понурила голову:

– Ты права, ба… Только где ж этих других взять?..

– Ничего, Лизочка, все у тебя еще будет, – утешила ее старушка. И снова начала о грустном: – Вот напишешь диплом, устроишься на хорошую работу – там и встретишь кого-нибудь… Или в аспирантуру поступишь, с кем-нибудь из ученых познакомишься…

С кем-нибудь типа Железной Ленки – только в брюках?! Нет уж, увольте.

В общем, скучно все. Плохо. Одна бабуля у нее радость, но не проживешь же всю жизнь на пару со старушкой! Нужны и «иные сферы», как умно выражается Железная Ленка.

И тут Лизу вдруг осенило.

– Знаешь, бабуль, а схожу-ка я на собеседование в «Ясперс энд бразерс», – вдруг решила она. – Что я, в самом деле, тяну?! Прямо сейчас схожу, не буду диплома ждать.

– А что это за зверь такой, «Ясперс»? – заинтересовалась старушка.

– Это рекламное агентство, американское, очень известное. Они у нас на факе давно объявление повесили, что старшекурсников приглашают, да я все не решалась…

– Сходи, – одобрила бабушка. И лукаво улыбнулась: – Да ты же жалуешься, что у тебя времени ни на что не хватает. Ни на диплом, ни на клубы, ни на горные лыжи?

– Время я найду, – пообещала Лиза.

…«Ясперс энд бразерс» впечатлял с первого взгляда. Огромное здание с тонированными, чисто промытыми стеклами. Модный индустриальный дизайн – по потолку бегут фальшивые трубы, а в приемной – настоящий хай-тек, стеклянные столики, угловатые кресла. И деловитый, веселый рекламный шум. Курьеры с видеокассетами, большие боссы с дорогой кожей портфелей, рядовые сотрудники с небрежными перышками «Монбланов» в карманах пиджаков.

«Вот этот мир мне нравится! Сразу видно, что люди делом заняты, – тут же решила Лиза. – Не то что наш факультет с его убогой теорией…»

Она ждала у рецепшн, пока ее вызовут на собеседование, и жадно разглядывала самодостаточных и красивых людей, как она надеялась, своих будущих сослуживцев. Вот пробежала девушка с цепким взглядом и на высоченных, будто Эйфелевы башенки, каблуках. Явно не глупей Кирилловны с ее убогим пучком, зато выглядит как шикарно и зарабатывает наверняка больше в разы! А вот седовласый мужчина в идеальном костюме с роскошной папкой в руках. Возраста – такого же, как их факультетский Федотыч, но разве такой скажет, что «компьютеры – это от дьявола»?

«Я хочу быть вместе с ними!» – думала Лиза. Но захочет ли ее этот мир? Возьмут ли?

– Елизавета? – К ней спешила хорошенькая ассистентка. – Пойдемте со мной, вас ждут.

На бесшумном скоростном лифте она вознесла Лизу на пятый этаж. Провела в пустую, гулкую комнату со смешным семиугольным столом. И протянула ей папку:

– Прошу вас.

– Что это? – не поняла Лиза.

– Задание первого тура, – объяснила ассистентка.

– Придумывать слоганы? – обрадовалась Лиза.

– Нет. Первый тур – это теория. В задании три пункта. Перевести десять слоганов с английского на русский. Перевести статью о современной рекламе и написать краткое «саммэри». И ответить на пятнадцать вопросов по истории рекламы. Времени у вас будет час.

– Ничего себе! Как в институте! – вырвалось у Лизы.

– Сложнее. Многие преподаватели – и то не справляются, – доверительно сообщила ассистентка. Нажала кнопку электронного таймера на стене и заявила: – Время пошло.

– …В общем, бабуль, натуральный зачет, – жаловалась вечером Лиза. – Одна разница: в универе над тобой Ломоносов усмехается – ну, знаешь, этот памятник у нас под окнами, а здесь – Пушкин.

– Пушкин, на мой взгляд, симпатичнее, – улыбнулась бабушка. – Ну, а молодые люди в этом «Ясперсе» есть?

– Есть, – мечтательно вздохнула Лиза. Слегка покраснела и добавила: – Только мне больше всех не молодой понравился. В смысле, не совсем молодой – ему лет сорок. Супермужик, просто фантастика!

– И кто же он?

– Брюс Маккаген. Директор этого «Ясперса», – небрежно ответствовала Лиза.

Брюса Маккагена Лиза видела только мельком – шеф забежал пожать ей руку, когда выяснилось, что она, отвечая на тест, показала какой-то особенно сногсшибательный результат.

– Горжусь, что ко мне приходят такие соискатели, – улыбнулся ей Маккаген (какие глаза – одновременно и ясные, как весенний рассвет, и мудрые!). – За вами, Лиза, большое будущее. – Она таяла от его комплиментов, но еще больше – от сильной, мускулистой фигуры. – Поздравляю: вы прошли на второй тур.

Всего-то! А она думала, что уже в штате. С отдельным кабинетом и немалым окладом.

– Но я надеюсь, что вы справитесь и со следующим заданием. – Маккаген обволок ее счастливейшей, какая бывает только у успешных иностранцев, улыбкой. – Желаю вам, Лиза, удачи!

«И тебе удачи – уберечься от моих чар, – подумала она. – Вот попаду к вам в агентство – держись тогда, Брюс Маккаген!»

Впрочем, пока в агентство ее никто не зовет. Только папочку с логотипом «Ясперса» на руки выдали. А в ней – творческое задание: придумать рекламную концепцию каким-то дохлым конфеткам. Пожеланий к конфетной рекламе целый вагон – клиент хочет, чтобы и ярко, и метко, и стильно… Но в то же время множество слов под запретом (чтобы не пересечься с конкурентами), стихами говорить нельзя, детей в рекламе использовать нельзя, и бюджет скудный – то есть никаких съемок в тропиках, как в рекламе «Баунти», тоже не планировать…

«Но я все равно придумаю что-то обалденное!» – пообещала себе Лиза, все еще под впечатлением от красавца Маккагена.

Однако дни мчались, остатки снега давно стаяли, деревья готовились выпустить почки, а с рекламой конфет у нее ничего не выходило. Просто парадокс какой-то! Вроде всю жизнь мечтала – наслаждаться креативной работой. И вот оно, первое реальное творческое задание, а у нее ничего не получается. Лиза вертела задание и так и эдак. Думала под музыку и в тишине. Прокручивала в памяти всю когда-то виденную рекламу или, наоборот, пыталась от нее отрешиться. Советовалась с друзьями и с бабушкой… Но вспышки, идеи как не было, так и нет. Зато набивший оскомину диплом, наоборот, вдруг «пошел». Задумки и хаотичные мысли неожиданно выстроились в изящную логическую цепочку, и Железная Ленка ее теперь чуть не на каждой консультации нахваливает… Только толку-то? Кому он нужен, этот диплом? Ну, будет хорошим, ну, в аспирантуру позовут, под мудрое руководство той же Железной Ленки, – только Лизе эта скучнятина задаром не нужна. Ей не в науку хочется, а в шикарный «Ясперс»… Но без рекламы злосчастных конфет о «Ясперсе» можно забыть, а она никак не получается, хоть убейся. Писать «очаровательную чушь», просто чтобы хоть что-то сделать, ей не хотелось – Маккаген в ней тогда сразу разочаруется… В общем, тупик. Даже Железная Ленка, бесстрастная ко всему, кроме науки, и та заметила: ее подопечную что-то беспокоит. Спросила как-то со своим вечным ехидством:

– Что за печаль в глазах, Елизавета? Дождались все-таки несчастной любви?

– Нет никакой любви, – вздохнула Лиза.

– А что же вас еще может беспокоить? – продолжала издеваться научная руководительница.

– Мне надо рекламу придумать, а ничего не выходит.

Железная Ленка вдруг заинтересовалась:

– Рекламу? Какую, для чего?

– Рекламу конфет.

– Помочь? – неожиданно предложила Елена Кирилловна.

– Боюсь, это не ваш конек, – вздохнула Лиза. – Задание абсолютно практическое. Никакой теории.

– Тем не менее давайте попробуем, – не отставала ученая дама.

«Да что ты там понимаешь в настоящей, живой рекламе?» – досадливо подумала Лиза. И вяло протянула Елене Кирилловне уже изрядно затертую папочку:

– Ну, попробуйте…

* * *

«Это не совсем плагиат, – утешала себя Лиза. – Плагиат – это когда ты списываешь слово в слово, а я кое-что изменила… Дополнила и расширила. Да и потом: спросила же Ленку – могу я использовать эту концепцию? Она только усмехнулась: «Да делайте что хотите, Елизавета! Я просто развлекалась!» Хорошенькие у научных дам развлечения…»

Реклама конфет, которую придумала неловкая, смешная в своей вечной черной юбке Железная Ленка, была по-настоящему замечательной. Лиза не сомневалась: Маккаген (красавец американец ей до сих пор снился) ее оценит. Немного нехорошо, конечно, что автор рекламы не она, а ее научная руководительница. Но, во-первых, Брюс, как надеялась Лиза, об этом не узнает. А во-вторых, задача любого начальника (Елизавета, кстати, не сомневалась, что в начальники она выбьется очень скоро) – найти толкового исполнителя и вдохновить его на работу. Как она и поступила с Железной Ленкой.

Маккаген изучил концепцию рекламы конфет и, как и ожидалось, пришел в восторг. Лизе тут же предложили место в «Ясперсе». И, конечно, она согласилась.

– Правда, у меня пока нет диплома… – призналась она будущему шефу.

– Мы подождем, – с энтузиазмом откликнулся Маккаген. – Но на работу в «Ясперс» вас оформим, если не возражаете, прямо сейчас, а то вдруг конкуренты переманят?

Лиза зарделась от удовольствия.

Она сидела напротив Брюса в удобном кожаном кресле и любовалась широченной улыбкой и обаятельной физиономией босса. А Маккаген увлеченно рассказывал Лизе, какая жизнь ее ждет под могучим крылышком «Ясперса». Оказывается, каждый год минимум два раза ей придется ездить на семинары и курсы повышения квалификации («Занятия, к сожалению, проходят за границей, и это не всегда удобно», – сообщил Маккаген). И еще: рабочий день в агентстве ненормированный («Мы не заставляем творческих людей являться на работу к девяти, но иногда, конечно, приходится оставаться в офисе и до позднего вечера»).

– Зарплата в нашем российском филиале пока меньше, чем в головном офисе в Штатах, – сообщил напоследок Брюс. – Но я надеюсь, что тысяча долларов, только для начала, вас устроит.

Еще бы ее эта сумма не устроила! До сегодняшнего дня жили на ее стипендию, бабулину пенсию да на редкие, хаотичные подработки.

Лиза снова не смогла сдержать глупой, счастливой улыбки.

Брюс встал:

– Ну что ж, Лиза, тогда добро пожаловать в наш коллектив!

Он протянул ей сильную, теплую руку. Лиза робко вложила в нее свою ладошку. Маккаген на миллидолю секунды задумался – и приложился к ней губами! Фантастика!

– Брюс, ты неисправим! – вдруг раздалось из-за спины.

Голос, женский голос, был странно знакомым. Лиза обернулась – и поняла, что ей просто снится сон…

А Брюс – уже непонятно, во сне или наяву – с достоинством завершил поцелуй Лизиной руки и поспешил к порогу своего кабинета. Лиза же сдвинуться с места не могла, так и стояла посреди комнаты, словно соляной столб. А у входной двери в кожаное логово Брюса… широко улыбалась Железная Ленка! Лизина научная руководительница.

Но только она ли это? Разве у Елены Кирилловны есть такой роскошный, чистой шерсти, костюм? И сиреневая в облипочку кофточка под костюмом? И элегантные туфли на каблуках? И куда делись старые, смешные очки, и почему ее волосы распущены по плечам, а не собраны в привычный пучок?.. И самое главное – разве Железная Ленка умеет так улыбаться?

А Брюс тем временем поцеловал руку и Елене Кирилловне. И довольно-таки фамильярно похлопал ее пониже спины. Лиза незаметно щипала себя за ладонь – все пыталась проснуться.

– Я хочу вас познакомить… – сказал Брюс.

– Мы… мы знакомы… – пролепетала Лиза, но получилось так тихо, что американец ее не услышал.

– Это Лиза, – представил Маккаген. – Автор той самой концепции. Я беру ее на работу.

– А, реклама конфет! Читала, читала… – беспечно откликнулась Елена Кирилловна. И весело и понимающе подмигнула Елизавете.

Нет. Начинать новую жизнь с обмана она не будет.

– Дело в том, что… – залепетала Елизавета. – Я хочу объяснить, что…

Но Маккаген, еще не закончивший представления, ее перебил:

– А это – Елена. То есть Елена Кирилловна. Она – исполнительный директор нашего рекламного агентства. И, – Брюс чуть помялся, – моя жена.

– Как? – вырвалось у Лизы.

– Он тебе тоже понравился? – весело поинтересовалась Елена Кирилловна.

– Почему, девушки, вы так по-свойски? – нахмурился Брюс. – Вы что, знакомы?

– Лиза – моя дипломница, – пояснила Железная (впрочем, сейчас-то она железной совсем не была) Ленка.

– Ах вот, значит, как! – воскликнул Брюс. И обидно для Лизы добавил: – Значит, вот оно все откуда, а я-то голову ломал!..

Тут у господина Маккагена зазвонил мобильный телефон, он жизнерадостно закричал по-английски: «Sorry!» – и отбежал в сторонку. Лиза с Еленой Кирилловной остались «тет-а-тет», то есть, в переводе с французского, с глазу на глаз.

– Но почему вы мне никогда ничего не говорили?.. – воскликнула Лиза. – Про агентство, про… про мужа?

– Зачем? – пожала плечами Елена Кирилловна.

– И в этой юбке ужасной ходили, в очках, с пучком… – вырвалось у Лизы.

– Ну-у, у нас же на факультете все преподаватели так ходят, – усмехнулась Елена Кирилловна. – Я просто не хотела выделяться.

– А я… я смеялась над вами… – покаянно прошептала Лиза.

– Но больше не смеешься? – весело поинтересовалась Елена Кирилловна.

– Нет-нет, что вы! Но я хотела сказать… Сказать Брюсу про рекламу конфет… На самом деле…

А тут и новый босс, чужой муж Брюс закончил свой телефонный диалог и, сияя улыбкой, присоединился к ним.

– Ах да… – Елена Кирилловна обернулась к Брюсу. – Лиза хотела тебе признаться, что это я немного помогла ей с конфетной концепцией. Подтолкнула в правильном направлении. Но главную часть работы она выполнила сама…

– Неправда! – пискнула Лиза.

Железная Ленка сделала ей страшные глаза и закончила:

– В общем, Брюс, тебе очень повезло с твоей новой сотрудницей.

Лучший друг

– Я сделаю для тебя все, что попросишь. Хочешь звезду с неба? Любую достану, только выбирай!

Лиза еле удержалась, чтоб не фыркнуть. Чего только не наслушаешься на этом пляже! Она выглянула из-за пальмы: по песку бредет очередная влюбленная парочка. На пальцах – новенькие обручальные кольца, на физиономиях – пьяные от счастья улыбки. Обнимаются и воркуют.

– Да, милый! Я хочу вон ту звезду, красненькую! – Девица тычет пальчиком в сторону Марса.

– Конечно, дорогая. Для тебя – все, что угодно!

Так и хочется прокомментировать: «А не надорвешься – Марс на Землю тащить?!»

Впрочем, что поделаешь, если остров создан специально для молодоженов… По всему свету люди женятся, а потом сразу в самолет и сюда, «ханемунить» (от слова «honeymoon», то бишь медовый месяц). Весь остров в крошечных пальмах, и при каждой – табличка: это деревце посадила молодая пара из Японии, а это – из Италии. В общем, царствует культ любви. И даже древние пенсионеры, что приезжают на остров погреть старые косточки, – и те заражаются атмосферой и начинают целоваться под пальмами.

Культ любви Лизу раздражал. Зато островной антураж завораживал. Самая лупоглазая луна во Вселенной и самый белый песок на Земле. Здесь можно часами сидеть на пляже. Смотреть, как где-то далеко, по кромке неба, хулиганят всполохи грозы. И слушать, как волнуется океан. Он ведь живой, он шелестит, пришептывает… Наверно, о том, что любовь – это такая мелочь перед лицом вечности.

Лиза в любовь не верила.

«Ромео с Джульеттой» она считала самой бредовой книгой на Земле и на счастливых молодоженов, бороздящих пляж, смотрела свысока. Не понимают еще, во что ввязались. Любовь-морковь, медовый месяц, звезда с неба – боже, какая ерунда! А кому нужна эта любовь, если через пару недель после свадьбы мужья начинают ворчать на грязь в квартире, а максимум через год – кататься по саунам с посторонними девицами?

В общем, Лиза совсем не завидовала тем, кто проводил на их островке медовый месяц. Да, сейчас они счастливы, воркуют про звезды и целуются даже во время раннего завтрака. Но через неделю они отсюда уедут. А уже через пару месяцев поймут: любовь – это тяжелая напасть. И чем она сильней сейчас, тем горше будет потом, когда дело дойдет до разрыва. Как сказала одна Лизина подруга после скандального развода, увенчавшего страстный роман и скоропалительное замужество: «Ну, если уж даже моя любовь кончилась так плохо, значит, я в этой жизни ничего не понимаю…»

А что тут понимать? Секрета нет. С мужчинами нужно просто дружить. Нужно, чтобы они тебе доверяли. Полагались на тебя. Во всем с тобой советовались. А любовь приложится. Как, например, у них с Андреем. Никаких цветов, никаких комплиментов, никакого «я готов целовать песок, по которому ты ходила». Зато за ним она – как за каменной стеной. А сам Андрей постоянно восклицает (и явно не врет): «Как с тобой легко, Лиза! Всегда мечтал о такой подруге!»

Андрей не обещает ей достать звезду, замуж не зовет и подарков не делает. В их отношениях ничего романтического, даже секс и тот только для здоровья. Но Андрей, за версту видать, без Лизы жить не может. С кем, кроме нее, ему советоваться: как подсидеть противного коллегу, какую машину купить, какой костюм выбрать? Кто его будет утешать, и успокаивать, и поддерживать? Иногда обидно, конечно, выступать в роли вечной няньки. Хотя… если тебя на Мальдивы берут, можно и нянькой поработать.

Ох и обзавидовались же подруги, когда она рассказала им про приглашение Андрея: фешенебельный курорт, пятизвездочное бунгало, ужины при свечах на пляже… «Везет тебе, Лизка! Мы вон своих крокодилов даже на Турцию раскрутить не можем…»

Вот так вот. Зато у каждой из подруг есть любовь. И звезды с неба им сто раз обещали. Только реально даже в Турцию не могут свозить. А у нее любви нет, зато есть возможность снисходительно ответить: «Да мы бы с Андреем, конечно, и в Анталию поехали, туда лететь ближе, но он считает, что в Турции дайвинг плохой. Так что придется уж на Мальдивы…»

А про то, что Андрей так устает на своем дурацком дайвинге, что в десять вечера уже без задних ног дрыхнет, Лиза подругам не расскажет. Тем более что ей и без него неплохо: наедине с океаном и горячим после дневной жары песком. Одиночество на берегу чистейшего океана дорогого стоит. Жаль только, что, куда ни спрячешься, обязательно наткнешься на влюбленную парочку…

Снова шорох: еще кто-то бредет. И чего людям не спится, как ее Андрюшке?

Лиза снова выглянула из-за пальмы. Вот интересно: по пляжу идет одиночка. Мужчина – молодой, стройный. Фигура – красивая и знакомая.

Лиза пригляделась и узнала: это же Абдулла, официант из их ресторана! Интересно, куда его несет глубокой ночью? Ему же в шесть утра на работу вставать!

Лиза поневоле залюбовалась: какая шикарная походка! Какие мускулистые ноги! Да, туземцы все писаные красавцы, а Абдулла особенно. Как принесет бокал вина, как улыбнется своими шальными черными глазами, так в душе сразу что-то закипает. И изо всех сил сдерживаешься, чтобы не коснуться, вроде как случайно, его сильного, стройного торса. Даже Андрей подметил, прикололся:

– А ты, Лизхен, к нашему официанту неравнодушна!

И она честно ответила:

– Угу, восхищаюсь. Только на расстоянии. Как Давидом или Адонисом.

– Ну, насчет Давида ты ошибаешься, – усмехнулся Андрей. – Абдулла твой скорее альфонс. Смотри вон, как он старую швейцарку обхаживает…

Лиза посмотрела: Андрей прав, противно. Тетке уже за пятьдесят, а Абдулла перед ней и расшаркивается, и вина ежеминутно подливает, и дряблую ручку жмет. Действительно, продажная тварь. Но какой красавец!

«А сейчас ты куда идешь? Неужели к швейцарской старухе?» – заинтересовалась Лиза. Выбралась из-под своей пальмы и осторожно, прячась в тени пальм, пошла вслед за Абдуллой.

Он ее не замечал. Не ожидал, наверно, что теплой ночью у кого-то на уме не романтика, а здоровое любопытство. Лиза без труда «довела» официанта до конечной точки. Абдулла остановился возле одного из бунгало – из тех, что проходят по категории «супер-де-люкс» и расположены прямо в океане, на сваях.

Официант присел на дощатый помост и издал странный, гортанный звук: «Куырл… куырл…»

«Крик чайки имитирует, – догадалась Лиза. – Вызывает кого-то. Интересно, а кто в этом бунгало живет? Та самая старая швейцарка? Впрочем, сейчас узнаем».

Долго ждать не пришлось. Тихо скрипнула дверь, и на помосте показалась девушка. Явно не та старуха-швейцарка – какая-то молодая. Купальник, парео, распущенные светлые волосы. В свете луны ее точеная фигурка смотрелась как у Венеры. Легко ступая, она бросилась к Абдулле, обняла, прижалась…

«Катька, – узнала Лиза. – То бишь Кэти. Ах ты, негодяйка!»

…Кэти и Стивен сидели в ресторане за соседним столиком. Очередные молодожены. Она – красавица, он – тоже красавец, только бывший. А сейчас ему лет шестьдесят. Животик, плешь, морщины. Но, конечно, богатый.

– У меня свой компьютерный бизнес, – сказал он Андрею. – Фирма такая-то…

Андрей потом прокомментировал:

– Не «Майкрософт», конечно, но тоже ничего. Такой бизнес не один миллион стоит. Да, дорого эта Кэт продалась. Впрочем, чего еще ждать от Барби-блондинки?!

«Вот этого и ждать, – закончила мысль Лиза. – Продалась одному, а спит с другим».

Абдулла с Кэти тем временем устали целоваться на ходу. И прятаться никуда не стали. Наплевали на мальдивское правило, что секс – только в бунгало или на необитаемом острове. Упали на песок, небрежно отшвырнули дорогое шелковое парео…

«Начинается порнушка, – поняла Лиза. – Вот стерва эта Кэти! Да и Абдулла тоже хорош. Фу!»

И она тихонько, прячась в тени пальм, двинулась к своему бунгало. Андрея она не потревожила. Тот сладко спал (по лицу бродит глупая улыбка, наверно, его возлюбленные цветные рыбки снятся). А Лиза долго ворочалась на своей половине «кингсайзовой» кровати. На душе было гадко.

Следующий день начался как обычно. Андрей заказал завтрак в номер и, по традиции, умял два омлета: и свой, и Лизин. Прежде чем слопать, спросил: «Ты правда не будешь?» Пришлось отвечать: «Что ты, я не хочу, ешь! А то вдруг на тебя акула нападет и сил не хватит отбиться!»

Потом Лиза консультировала Андрея, какой защитный крем выбрать, – настояла на «сороковке», «а то опять спина обгорит». Потом сводила его в магазинчик и заставила купить специальные «антикоралловые» ботинки: «Сколько ж можно ноги царапать, так и до сепсиса недалеко!» Андрей со всем согласился, кремом обмазался, ботинки приобрел и, довольный, убежал на свой дайвинг. А Лиза еще немного повалялась и пошла бродить по острову. Гуляла и думала, чем бы ей сегодня заняться. Полежать на пляже? Сходить на массаж? Пойти в бар и посмаковать свежевыжатый сок? Или, может быть, взять на прокат каноэ и угрести далеко в океан, где до сих пор бушуют остатки шторма?

Когда проходила мимо теннисного корта, услышала: кто-то цокает ракеткой по мячику. А ответных ударов не слышно. Сам с собой, что ли, играет? Из любопытства заглянула. Ба, Стивен! Престарелый богач. И действительно один. Принес целую корзинку мячей и отрабатывает подачу. Поставил по другую сторону сетки пластмассовый стул и целится в него.

– Привет, – вежливо поздоровалась Лиза.

– Привет, – откликнулся Стивен. Его голос срывался: тяжело, поди, в таком возрасте по мячику-то лупить.

«Церемонии выполнены, можно ретироваться». Но вместо этого Лиза скрипнула дверью и вошла на корт:

– Хотите, я вам помогу, Стивен? Или ваши подачи поотбиваю, или на счет сыграем?

Стивен, кажется, удивился: привык уже, что Лиза всегда или одна, или при своем кавалере. Когда идет в одиночку, выглядит неприступно, а когда вместе – преданно смотрит Андрею в рот. На озадаченном лице читалось: «Девушка, что с вами случилось?»

«Не объяснять же, что мне тебя просто жаль, – раздраженно подумала Лиза. – Из-за того, что над своей Кэт трясешься, а она с официантом гуляет!»

– Ну, я пойду за ракеткой? – предложила Лиза.

– Не нужно, – откликнулся Стивен и подвел ее к здоровенной сумке. – У меня три, все очень хорошие. Выбирайте любую.

«Живут же люди! – позавидовала Лиза. Каждая из ракеток Стивена стоила как минимум пятьсот баксов. – А Кэти, гадина, не ценит! Где она, интересно, сейчас? Опять со своим Абдуллой?»

– Ну, Стив, держитесь, – Лиза обольстительно улыбнулась. – Я вас сокрушу!

– Приятно, когда тебя крушит такая красивая девушка, – дежурно откликнулся Стив.

«Врешь. Не считаешь ты меня красивой. У тебя одна Кэти на уме».

Но Кэти хоть и красавица, а глупышка. Не понимает, что супруга-богача надо ценить…

«Что ж, это мы тебе устроим», – решила Лиза. Ценить мужчин она умела.

Лиза играла со Стивеном очень продуманно: сначала вырвется вперед, загоняет, а как только видит, что старикашка устал, сразу сбавляет темп и дает ему выиграть. А заметит, что Стив совсем запыхался, тогда говорит:

– Ох, Стивен, вы меня так загоняли! Давайте посидим, отдохнем!

– Конечно, отдохните, Лиза! – радуется Стивен.

Садится рядом и начинает болтать. А Лиза слушает его с неослабевающим вниманием, глядит в глаза, задает вопросы… В общем, совсем не удивительно, что уже через час Стивен смотрел на нее совсем другими глазами. И говорил точно так же, как Андрей:

– Как же с вами легко, Лиза!

А Лиза думала: «Как же мне тебя жаль, дурака!»

Она как следует рассмотрела Стивена: старик, совсем старик! Как ни старается носиться по корту, а от животика ему уже никогда не избавиться. И кожа висит складками, как у шарпея. И глаза словно у усталой собаки. В общем, куда уж ему до Абдуллы. «Может, посоветовать ему, чтобы он своей Катьке по морде заехал? То есть по фейсу?.. Нет, глупо. Во-первых, он от нее без ума и никогда не поверит, что она с Абдуллой шляется, пока носом не ткнешь. А во-вторых, иностранцы – они культурные, жен не бьют».

Только и оставалось самой несчастного Стивена жалеть и изо всех сил поднимать ему самооценку: «Вы такой умный! И в то же время такой спортивный! Ваш теннис – это вообще нечто особенное! Скажите, это не вы случайно тренировали Лейтона Хьюитта?»

Андрей появился в тот момент, когда старикашка окончательно возомнил себя теннисным гуру и показывал Лизе давно изученный и отработанный удар слева.

Вошел на корт, удивленно поздоровался:

– Привет! Чем это вы занимаетесь?

Старикашка смутился, Лиза спокойно ответила:

– Не видишь, что ли? Теннисом. А как твой дайвинг?

– Видел мурену. И двух черепах, – отчитался Андрей. – Ну что, Лиза, идем на ленч? – Он по-хозяйски положил руку на ее плечо.

Стивен сразу скис, сунул ракетку в сумку.

– Обедай без меня, – попросила Лиза. – Мы еще удар слева не отработали.

Андрей так и обмер. Смотрит на нее, будто спрашивает: «Что-что ты сказала?! Эй, мы так не договаривались!» Но она упрямо повторила:

– Я не хочу обедать, слишком жарко. Ты ешь, а я скоро подойду.

Андрей пожал плечами:

– Что ж, как скажешь.

И вышел с корта. А Стив посмотрел на нее – вид как у собачонки, которой сахарную косточку дали! – и тихо сказал:

– Спасибо вам, Лиза… Я очень надеюсь, что ваш молодой человек не рассердится. Говорят, что русские такие ревнивые…

Лиза усмехнулась:

– Не волнуйтесь, Стивен. У нас, россиянок, теперь тоже полная свобода.

…Но на самом деле Лиза, конечно, боялась, что Андрей обидится и закатит ей сцену. Однако никаких заявлений с его стороны не последовало. Наоборот – Андрей пригласил ее поужинать на пляже. «Там такая реклама вкусная висит: «Морское барбекю – омары, устрицы, барракуда – плюс шабли…»

– Спасибо, Андрей, – благодарно сказала Лиза.

– За что спасибо? – удивился он. – Я сам знаешь как омара хочу!

«Омара и красивую эскорт-гёрл», – закончила за него Лиза.

Барбекю стоило дорого, народу на него соблазнилось немного, но Стив со своей Катькой, разумеется, присутствовали.

Андрей был возбужден и счастлив. Рассказывал Лизе, какая страшная пасть у мурены и как инструктор хвалит его дайверские успехи. Лиза послушно кивала и восхищалась, а сама поглядывала на Стивена и Кэт. На Стивена посматривала с жалостью, а на Катьку и злилась, и завидовала ей. До чего же классно эта Барби выглядит! Фигурку будто боги отлили. Волосы словно само солнце подарило. И живет как хочет: старый муж выполняет любые прихоти, а красавец Абдулла за его спиной посылает ей томные взгляды…

– Смотри, задаст тебе Кэт, – вдруг сказал Андрей.

– А? Что? – не поняла Лиза.

– Зря ты Стивена окучиваешь. Кэт – девушка опасная. Приревнует – и лицо тебе расцарапает.

– А ты больше на своем дайвинге торчи, – вдруг буркнула Лиза. – Я ведь целыми днями одна.

– Ну и что же? – прищурился Андрей.

– А то. Смотри, дождешься: я не только со Стивеном – еще и с нашим официантом подружусь.

И сама испугалась: как это у нее вырвалось? Ведь сроду не говорила с Андреем в таком тоне! Тот тоже удивился, захлопал глазами:

– Но ты же никогда не возражала! Сама говорила, что тебе и одной не скучно!

– Ладно, проехали, – вздохнула Лиза.

И вдруг увидела: Кэт встала из-за стола и направляется к ним.

– Ну вот, я тебя предупреждал! – скорбно вздохнул Андрей.

Кэт наградила его своим раздевающим кошачьим взглядом, промурлыкала:

– Привет, Андрэ, шикарно выглядишь, тебе так идет легкий загар…

Глаза у Андрея тут же зажглись – как у рыси, когда она на кролика нападает. Но Кэт произведенным эффектом даже не насладилась. Она обратилась к Лизе:

– Извини, пожалуйста, можно тебя на минутку?

– Конечно, – пожала плечами Лиза.

Пусть Катька только попробует ей что-нибудь высказать! Она ей так и ответит: «Чья бы корова мычала!.. А будешь квакать – все Стивену расскажу про твои ночные прогулки с Абдуллой».

– Пойдем в бар, я угощу тебя коктейлем! – беззаботно предложила Кэт.

«Странная какая-то! Стив с Андреем сидят за ужином, смотрят на нас вопросительно, а мы вдруг уйдем пить коктейли?!»

– Не хочу. Говори, что хотела, – строго сказала Лиза.

Кэт ласково коснулась ее руки:

– Ты на меня сердишься? Почему?

«Разве ей объяснишь почему?! Все равно ведь не поймет. Решит своими куриными мозгами, что мне просто завидно…»

– Говори, что нужно, – повторила Лиза.

– Ты пойдешь завтра играть в теннис со Стивом? – вдруг спросила Кэт.

Лиза слегка растерялась:

– А что?..

Кэт хмыкнула:

– Вау, да ты испугалась!

«Вот богиня противная!»

– Чего мне тебя бояться! – дернула плечом Лиза.

– Вот и умница, не бойся, – надменно произнесла Кэти. – А насчет тенниса – я тебя вот о чем попрошу: играй с ним с десяти до двенадцати, о’кей?

– А до часу нельзя? – издевательски спросила Лиза.

– Да хоть до двух! – отрезала Кэт. И обезоруживающе улыбнулась: – Мне главное, чтобы он раньше двенадцати не пришел!

Лиза тихо спросила:

– Слушай, Кэт… А тебе не стыдно?

Та аж отпрянула, непонимающе захлопала глазами:

– Стыдно? Что-то я не поняла, о чем ты. Ты имеешь в виду… стыд, shame?

– Ладно, Кэти, – вздохнула Лиза. – Может быть, я с ним и поиграю.

– Ну, пожалуйста, скажи, что точно! – заныла куколка. – Тебе что, сложно меня выручить? У самой, что ли, ничего такого никогда не было?

«Не было». И Лиза сухо сказала:

– Ничего не обещаю.

И пошла к своему столику.

– Что она тебе сказала? – потребовал Андрей.

Лиза только плечом дернула:

– Ничего особенного.

– Секрет, значит… – сделал вывод Андрей.

На печальной мордочке читалось: «А вот у меня от тебя секретов нет. Я тебе все свои проблемы выкладываю!»

Лиза усмехнулась:

– Ну, считай, что секрет… Ты доел? Пойдем?

Андрей взглянул в сторону десертного бара: явно хочет за пятым куском торта сходить. Что ж, пусть лопает, спешить им некуда… Лиза уже приготовилась наблюдать, как Андрей развозит по тарелке взбитые сливки, но тот вдруг поднялся:

– Пойдем. Посидим в баре.

– В баре? – удивилась Лиза.

Андрей никогда не водил ее в бар. Говорил, что устает от громкой музыки и от горластых иностранцев. Да и коктейли на острове стоили, будто сделаны из птичьего молока.

– А почему мы не можем сходить в бар? – отчего-то разозлился Андрей. – Там сегодня туземцы выступают. Очень интересно, мальдивские песни и пляски.

«Да нужны они тебе сто лет, эти пляски!» – едва не воскликнула Лиза. Но вдруг увидела: Стивен и Катька тоже идут в сторону бара. И Катька оборачивается, шлет ласковые взгляды… А Андрюшка, дурачок, наверно, принимает их на свой счет. Думает, что она к нему кадрится. Ну и наивные же эти мужчины!

– Конечно, пойдем в бар, раз ты хочешь, – покорно сказала Лиза. – Мальдивская музыка – это, наверно, интересно…

Мальдивская музыка оказалась несусветным грохотом.

Оркестром из девяти туземцев заправлял, разумеется, красавец Абдулла. В национальном костюме, в белоснежной повязке, перехватившей смоляные волосы, он смотрелся не просто принцем – прекрасным туземным королем. Все туристки, особенно те, кто постарше, не сводили с Абдуллы восхищенных взглядов. Однако он смотрел только на Кэт и очень радовался, когда она дарила ему развратную ухмылочку.

Андрей, дурачок, тоже вовсю старался, посылал куколке Барби томные взгляды… И та, скромно потупив реснички, улыбалась и ему.

Стивен, как и полагается мужу, ничего не замечал, а Лизе вдруг стало обидно. Ей-богу: возишься с этим Андреем, обхаживаешь, заботишься, а он, даже не маскируясь, балдеет от блондинистой красотки. Но еще больше Лиза злилась на саму красотку. Вот как хорошо устроилась! Ни с кем ей возиться не нужно, ни под кого подлаживаться не требуется… Муж – миллионер, любовник – красавец, и даже Андрюха на нее стойку сделал.

Высказать Андрею, что ли, свое «фэ»? Хотя зачем? Не ее стиль.

…Абдулла кончил солировать, выслушал аплодисменты, объявил:

– Теперь мы поступим так: давайте посмотрим, кто из вас, бледнолицых, – истинный мальдивец!

Спрыгнул со сцены и пошел меж столиков – вытягивать на танцплощадку тех девиц, кто посимпатичней и побогаче. Девицы глупо хихикали, улыбались Абдулле, но танцевать отказывались. Понятное дело, страшно: под барабаны танцевать – это вам не под «Спайс гёрлс».

Оркестрик застучал что-то особенно шумное и зажигательное. Андрей страдальчески скривился и зажал уши. Пробурчал:

– Надоело мне. Пойдем домой, Лиза.

Но тут к их столику подошел Абдулла, без энтузиазма предложил:

– Come on, madam!

А сам не сводит глаз с мымры Катьки.

– Не сходи с ума, – предостерег ее Андрей. – Да и поздно уже, спать пора.

– Хочешь спать – иди и спи, – отрезала Лиза.

И очаровательно, почти затмив Кэт, улыбнулась смазливому официанту.

– Я станцую, Абдулла. Но только в том случае, если вы составите мне компанию.

Тот бросил на Кэт тоскливый взгляд и грустно сказал:

– Конечно, мадам. Как прикажете.

И неохотно взял Лизу под руку.

«Ну, сейчас я вам покажу!» – весело подумала Лиза.

Она не сомневалась: ни одна из туристок, включая красотку Кэт, не понимает специфики туземных танцев. Не знает, что для них нужна потрясающая координация движений. И особое чувство ритма. И гибкие суставы. Плюс, конечно, талант и опыт.

«Будем считать, что все это у меня есть! – приказала себе Лиза. – Зря я, что ли, в школе танцев третий год мучаюсь?!»

Она вышла на сцену и на секунду замерла, чтобы поймать ритм… А потом все исчезло. Только мелькал океан, и верхушки пальм, и черные тени летучих лисиц. И еще изумленное и растерянное лицо Андрея…

Весь следующий день Лиза ощущала себя королевой. К ней подходили иностранные старики и старухи:

– Мы вчера видели, как вы танцуете! Это потрясающе, столько огня, столько жизни!

Девицы бросали на нее ревнивые взгляды, официанты, включая Абдуллу, так и вились возле их столика, и даже Катька снизошла, небрежно похвалила:

– А ты ничего попой трясешь, молодец.

Зато Андрей сегодня был сух и хмур. Пожаловался Лизе:

– Что-то настроения совсем нет, даже на дайвинг не хочется…

«Неужели ревнует?» – подумала Лиза.

Но причина плохого настроения оказалась куда более прозаической:

– Я так плохо спал после этого мальдивского грохота… Голова прямо чугунная.

В его глазах так и читалось: «Пожалей меня! Приласкай!»

Но ласкать, жалеть и подлизываться отчего-то совершенно не хотелось. И Лиза сухо сказала:

– Да ладно тебе, Андрей, не капризничай. Езжай на свой дайвинг.

– А как же ты? – вдруг спросил он.

«Разве тебя когда-нибудь интересовало – как я?!»

И Лиза ответила:

– А я пока со Стивеном в теннис сыграю.

– Да-да, конечно, – грустно сказал Андрей.

И ушел. Даже не стал советоваться, какую сегодня футболку надеть и стоит ли брать с собой фотоаппарат для подводных съемок.

«Дуется, – поняла Лиза. – Ну и господь с ним».

На самом деле играть в теннис ей совсем не хотелось: слишком жарко. И лень. Да и Стивен с его морщинами и брюшком – не самое эстетичное зрелище. Ну а главное, не хочется развратную Катьку покрывать. И Лиза решила: на корт она не пойдет. А вот на пляж, да под тенистую пальму, да с книжечкой и банкой ледяного пива из бара…

Так она и поступила. Раскинулась на лежаке, с наслаждением вдохнула соленый воздух, улыбнулась крабику, который тут же приполз на нее любоваться… Только расслабилась, как за спиной раздалось:

– Привет!

– Привет, – вздохнула Лиза.

Опять Стивен. Право слово, на краба и то смотреть интересней.

– Вы позволите, если я сяду рядом?

Он без приглашения опустился на соседний лежак.

– Извините, что я вам надоедаю, Лиза… но я бы хотел с вами посоветоваться.

– Посоветоваться? – удивилась она. – О чем? В компьютерном бизнесе я, увы, полный ноль.

– Нет-нет, дело не в моем бизнесе…

Стивен опустил голову. Сейчас он выглядел не пожилым и респектабельным, а просто несчастным и старым.

– Лиза, понимаете… я ведь люблю ее… Кэт…

Вот это огорошил! Только Лиза-то тут при чем? И она сухо ответила:

– Ну и любите, кто вам мешает!

– Понимаете, Лиза, я так беспокоюсь, что Кэт… Кэт…

«Мне изменяет», – ожидала услышать Лиза.

Однако Стивен сказал:

– …что Кэт со мной скучно.

Лиза не удержалась и фыркнула:

– И только! Подумаешь, проблема!

– Я уже немолод, – продолжал Стивен, – я не могу выдерживать эти бесконечные танцы, ночные прогулки, путешествия…

– Не понимаю, при чем здесь я? – пожала плечами Лиза. – Вы что, предлагаете, чтобы я прогуливала вашу Катю? На танцы и на экскурсии?

Она еле удерживалась, чтобы не рассмеяться. Кэт просит ее увести Стивена, а Стивен – увести Катю. Полный маразм!

– Нет, что вы, я ни о чем вас не прошу, – совсем поник Стивен. – Я просто люблю ее… И так хочу, чтоб и она меня… как это сказать… оценила…

– Тогда дарите ей бриллианты, – фыркнула Лиза. – Чем больше карат, тем выше будет благодарность.

– Я постоянно дарю ей бриллианты, – вздохнул Стивен. – Но они ее радуют только пару дней…

«Эх, мне бы такого Стивена!»

– Ну, тогда… тогда… сделайте ей малыша! В смысле – ребенка. Вот и будет у вашей Кэт постоянное занятие – стирать пеленки, то-се…

– Боюсь, это ее тоже не увлечет, – грустно сказал миллионер. – Кэт любит романтику, мишуру – в общем, сказку, а маленький ребенок – это такая проза…

– Н-ну, тогда… – Лиза против воли начала фантазировать, – устройте ей сказку! Например, приплывите за ней на яхте. Представляете: сидит ваша Катя за вечерним коктейлем, а тут вы: паруса раздуваются, снасти скрипят…

– Да-да, я понимаю… Только дело в том, что у меня есть яхта. Но Кэт ее терпеть не может. Говорит, что ей так скучно на этой посудине.

– Стивен, но я правда не знаю! – взмолилась Лиза. Она что ему – психоаналитик? Да и раз Катька – гулена, никакой психоаналитик Стивену не поможет. Только развод.

Но Стивен не отставал:

– Лиза, пожалуйста, ну придумайте что-нибудь! Что-то, что бы ее встряхнуло, развеселило, зажгло!

«Да твою Катю только Абдулла и зажигает… И вообще непонятно: почему я должна разбираться в ваших проблемах?»

– Вы такая умная, Лиза, – ответил на ее мысль Стивен. – Даже не просто умная, а мудрая!.. Вы обязательно что-нибудь придумаете!

Вот напасть на ее голову! Но Стивена с понурой седой башкой так жаль…

– Значит, яхта не годится. А самолет? – предложила Лиза.

– Какой самолет? – не понял Стивен.

– Да маленький, какие сюда, на остров, летают, – объяснила Лиза. – Вот смотрите: сидит ваша Кэт в баре, за вечерним коктейлем. И вдруг видит: низко-низко, прямо над головами, пролетает самолет. Потом приземляется на воду, у причала. Оттуда выходите вы, хватаете свою Кэт в охапку и увозите.

– Куда? – озадаченно спросил Стивен.

М-да, с фантазией у старичка не очень.

– На необитаемый остров. Вы что, не знаете, что на Мальдивах полно необитаемых островов? Те же песочек и пальмы, только народу никого. Ну а там вы уж найдете чем заняться. Очень, по-моему, экзотично.

– Но я не умею водить самолет, – растерянно сказал Стивен.

– Подумаешь, проблема. Наймите пилота.

– Да и самолет возле нашего острова не посадишь, здесь мелко. Они ведь в открытом море, у специального причала приземляются… – продолжал нудить старикашка.

– Ну, Стивен, вы меня разочаровываете, – вздохнула Лиза. – Кажется, я начинаю понимать, почему Кэт с вами скучает. Конечно, сажать самолет прямо у острова – это риск. Но разве вы не знаете, что молодые девушки любят, когда ради них рискуют?

– Лиза, а вам не обидно? – вдруг спросил ее Стивен.

– Обидно? В каком смысле? – теперь пришла ее очередь недоумевать.

– Ну, вы такая красивая. Замечательно играете в теннис, прекрасно танцуете… а ваш молодой человек, ваш Андрэ… он совсем не обращает на вас внимания. Целый день где-то в океане, а вы сидите одна…

– Вы ничего не понимаете, Стивен, – отрезала Лиза. – Это у вас с Кэт, – она иронически усмехнулась, – так сказать, любовь. А мы с Андреем – друзья. И друзьям совсем не обязательно целыми днями бродить по пляжу и целоваться.

– И бриллианты… друзьям тоже дарить не принято? – проницательно спросил Стивен.

Лиза не ответила.

– Бриллиант. Прозрачный, как слеза, чистый, как сама любовь! – не отставал Стивен.

– Да кому они нужны! – усмехнулась Лиза.

– Ладно, Лиза. Я все понял. – Стивен поднялся с лежака. – Спасибо вам за консультацию.

– Не за что, Стивен.

Она проводила его взглядом: вышагивает по песку тяжело и ногу подволакивает – артрит, наверно… Совсем старенький. Но такой глупый! Ничему его жизнь не научила… До сих пор верит в то, что в жизни бывает любовь… «То ли дело мы с Андреем, – привычно подумала Лиза. – Лучшие друзья, и никакой любви!»

Но эта давняя, уютная мысль впервые не принесла ей облегчения.

…На следующий день Лизин лучший друг Андрей привычно спросил, когда принесли завтрак:

– Можно я съем твой омлет? А то у меня сегодня сложное погружение, на целых двадцать метров, нужно много калорий.

Не дожидаясь ответа, потянулся к ее тарелке.

– Извини, Андрей, – холодно ответила она. – Мы здесь уже пятый день, а я омлет так и не попробовала. Если тебе нужны калории, кушай булки.

– Булки?.. – разочарованно протянул он. – Но омлет-то вкуснее!

– Слушай, Андрей! – рассердилась Лиза. – Я тебе что – мамочка?

– Да ладно, не злись, – примирительно сказал он, налегая на булку. – Слушай, а мне сегодня нужно кремом от загара мазаться?

Обычно Лиза внимательно осматривала его спину – нет ли ожогов – и говорила, какую степень защиты выбрать. Но сегодня она только плечом дернула:

– Решай сам, ладно?

Ушла в ванную, долго валялась в пенной воде и грустила. А когда выбралась, Андрей уже исчез. Лиза машинально отметила, что защитные ботинки он забыл – опять ноги о кораллы обдерет. Бежать, что ли, за ним? Еще вчера она бы так и поступила. Но сегодня – совсем не хочется. «Он же забыл, не я!»

И Лиза грустно подумала: «Кажется, наша дружба дала трещину…»

Она целый день сидела на пляже. Читала скучную книгу, смотрела на уже надоевший океан и привычно злилась, когда мимо проходили влюбленные парочки. «Пожалуй, зря я приехала сюда с лучшим другом. И вообще: как-то неправильно я живу. Тоже мне, выбрала себе роль: приживалка при Андрее. Кэт – и та лучше устроилась, продается не за путевку, а за бриллианты да яхты…»

В общем, настроение было – хуже некуда. А тут еще и Стивен масла в огонь подлил, прискакал, глаза горят:

– Лиза, я все устроил!

– О чем вы, Стивен? – холодно спросила она.

– Ну, о вашей идее с самолетом! Вы правы, это будет поразительно! Пожалуйста, пригласите Кэт в бар сегодня, после ленча!

«Ну вот. Опять сидеть и смотреть, как у других разворачивается любовь…»

И Лиза грустно сказала:

– Хорошо, Стивен, конечно. Мы придем.

…Кэт с удовольствием согласилась «выпить по коктейлю».

– Что, твой Андрэ опять на дайвинг умотал? А Стивен на теннисном корте. Все пытается, бедняжка, форму поддерживать…

Она снисходительно улыбнулась. Заказала себе термоядерный «Негрони» и начала болтать:

– Я этого Стивена год назад подцепила. В ночном клубе, представляешь? Кругом одни студенты, панки какие-то – и он, в костюмчике, с галстуком! Ну, я с ним пару раз потанцевала, просто для смеха, а он голову потерял! Встретились на следующий день, он меня в дорогой ресторан пригласил, а потом вдруг огорошивает: давай, мол, поженимся! Я и подумала: а почему нет? Старик, конечно, зато денег – куры не клюют. Смотри, какое мне колечко позавчера подарил! – Она помахала перед Лизиным носом внушительным бриллиантом. – А тебе твой Андрэ бриллианты дарит?

– Нет, – пожала плечами Лиза и тут же нанесла ответный удар: – Зато мой Андрей твоему Стивену во внуки годится. А свой бизнес у него тоже есть.

– Это да, это конечно, – сразу погрустнела Кэт. И вдруг воскликнула: – Смотри, смотри, самолет!

Лиза уже и сама увидела: к острову приближалась спортивная «Сессна». Самолет летел низко, чуть не касаясь воды, распугивая купальщиков, и держал курс прямо на бар.

– Псих какой-то! – восхищенно воскликнула Кэт. – Он же сейчас в остров врежется!

Но «Сессна» никуда не врезалась. Заложила лихой вираж и мягко села на воду – в десяти метрах от берега, прямо у причала для лодок и катеров.

– Вот это класс! – выдохнула Кэт. – Вот это я понимаю: мужик!

«Не ошиблась я, когда советовала Стивену, как ее поразить», – вздохнула Лиза и отвернулась.

– Выходит, выходит! – завизжала Кэт. – Ой…

«Увидела Стивена, – поняла Лиза и чуть не заплакала от обиды. – Ну почему одним – все, а другим – только Андрюшки-нытики?!»

– Везет же кому-то, – вдруг прошипела Кэт.

Лиза удивленно обернулась.

Возле их столика стоял Андрей. Узкие шорты, шоколадный загар, в руках – летный шлем и наушники.

Он вежливо улыбнулся Кэт и обратился к Лизе:

– Карета подана. Необитаемый остров ждет.

Потом сбился с пафосного тона и добавил:

– Только давай быстрей, а то здесь парковка самолетов запрещена! Могут лицензию отобрать!

– Ты… ты…

Он схватил ее за руку. И, пока бежали по пирсу, крикнул в ухо:

– Я же – твой друг!

Быстро запрыгнули в кабину, Андрей попросил:

– Лучше пристегнись, а то я тот еще летун…

И, взревев двигателем, оторвал самолет от воды.

– Но как ты узнал? – прокричала сквозь шум моторов пораженная Лиза.

– Как, как… – проворчал Андрей. Ему явно не хотелось развивать эту тему.

– Тебе что, Стивен рассказал?

– Да он мне настоящую взбучку устроил! – перекричал рев мотора Андрей. – Дырку в голове сделал, что я тебя не ценю! Ну, и… Я и подумал, что он, в общем-то, прав!

Самолет быстро, так что уши закладывало, набрал высоту и лег на курс.

– Вон он, необитаемый остров! – показал Андрей. – Ох, мы там такое устроим! У меня с собой ледяное шампанское и ананасы! Ты ведь любишь ананасы в шампанском?

Лиза задумчиво сказала:

– Что-то ты как-то странно себя ведешь…

– Странно? – усмехнулся Андрей и взглянул ей в глаза: – Но ты же мой лучший друг! Все, Елизавета, не отвлекай. Начинаю снижаться.

Маленькая «Сессна» пошла на посадку.

Внизу миллионами искорок сиял океан. А пальмы на необитаемом острове насмешливо шелестели: «Еще одна сладкая парочка… Какая же мелочь ваша любовь перед лицом вечности!»

Человек без лица

Тихий, прозрачный вечер примирял Настю с жизнью.

Галдели бестолковые грачи, облачка в низком небе играли в салки, и воздух был такой пушистый и сладкий, хоть продавай его вразвес, словно торт в хорошей кофейне…

Настя валялась на свежескошенной траве и чувствовала себя частью неспешной деревенской жизни. О городе напоминал только сотовый телефон – его она таскала с собой даже в деревне: сильна была дурацкая привычка. «Ты б еще компьютер в поле брала», – смеялась над ней тетя Нина. «А что, вот отдохну немного – и буду брать!» – грозилась Настя. Но пока ее ноутбук лежал в избе, в древнем советском сейфе, рядом с дядь-Петиными охотничьими ружьями.

Ни думать, ни читать, ни звонить в Москву не хотелось. Только вдыхать пахнущий сеном воздух, и лениво следить за шустрыми облачками, и наблюдать, как жирный грач вытягивает из земли очередного червя…

Насте нравилось валяться на сене за околицей. Ни людей, ни машин, ни даже тракторов – только поле, и лес, и заросшее березами кладбище.

«По кладбищу одна не ходи», – пугал ее дядя Петя. Настя согласно кивала и с интересом бродила между могилок, рассматривала портреты: старушки в платочках и деды с лихо закрученными усами. «Им тут спокойно, – думала Настя. – Не то что в Москве, где кладбища близ дорог или аэродромов».

Столичная суета отсюда, из села Колокольного, представлялась безумным и выматывающим хаосом. Вот сейчас – девять вечера. В это время Настя обычно уходит с работы и прикидывает, пока едет домой, планы на завтра. А потом, пробившись через час пик, быстро ужинает и сидит за компьютером – до ломоты в глазах и смятения мыслей, так что потом ворочаешься с боку на бок чуть не до рассвета, когда уже снова нужно вставать и нестись в офис…

А в Колокольном время шло тягуче, лениво, перетекало из утра в день, изо дня – в вечер, а потом в ночь… Время казалось чем-то малозначимым, несущественным, а вечными были только поле, и воздух, и ленивый шепот деревьев.

Настя сладко потянулась. Вот и еще один день прошел, пора домой – ужинать молодой картошечкой и малосольными огурчиками, пить смешную, с запахом мяты, самогонку и кормить сеном лошадь Минутку (единственная ее здесь обязанность).

Уже наступили сумерки. Лес подернулся серой дымкой, избы уютно засветились окошками. Кладбище, днем такое милое, теперь утопает во мраке – только памятники белеют. При свете дня погост приветливый, а сейчас, вечером… Сейчас – проскочить бы побыстрее мимо… Мало ли что… Тем более что нервы расшатаны.

Настя, стараясь смотреть в сторону, спешно шла мимо кладбища. Но все ж не удержалась, глянула.

И снова увидела ее. Фигуру в белом. Кажется, женщина. Горестно склоненная голова. Лица не видно. Кажется, и нет его, лица. Только руки с тонкими костлявыми пальцами молитвенно протянуты к ней, к Насте…

* * *

«У вас явная депрессия, – приговорил ее доктор. – Разве можно, голубушка, так себя нагружать?»

Сама к доктору Настя не пошла бы ни за что. Заплатить сто долларов за психоаналитика ее уговорил Олежек. А Настя бы и дальше примирялась с тем, что голова раскалывается все чаще, и настроение хуже некуда, и ночами ей не спится, все слышится, что по пустой квартире кто-то бродит. Но Олег властно сказал: «Здоровье у тебя, Настя, одно, его беречь надо. Смотри, время сейчас упустишь, а потом и до глюков дойдет, загремишь прямиком в психушку».

Настя не сказала Олежеку, что галлюцинации у нее уже были, но к врачу пойти согласилась.

Отчего расшатались нервы – долго гадать не пришлось. Слишком много она на себя взвалила. Вполне могла бы выбрать и поклонника попроще, и на работе – сидела б тихим менеджером до самой пенсии. Но нет: так стремилась к успеху, что сама себя загнала.

Настя работала в агентстве недвижимости. Начинала простым клерком, на рожон не лезла, присматривалась, анализировала, тихонечко проводила малозначительные сделки… Но невозможно было не замечать, что творится вокруг. Вроде агентство и сильное, и богатое, и опытное, а сколько сделок срывается! Настя не уставала поражаться хаосу, царившему в среде риелторов. Вроде база данных по жилью практически безразмерна, умещается лишь в самый многопамятный компьютер, и менеджеры опытные, с сертификатами, – а клиенты часто уходят ни с чем. И почему уходят – по одной лишь глупости да по безалаберности! Просит, скажем, заказчик «двушку» среднего класса, а его начинают водить то по убогим «хрущобам», то по пижонским новостройкам. Или заказывает клиент квартиру на Косинской улице, а его по ошибке везут на другой конец города, на Касимовскую!

«Наша проблема – от нашего богатства, – решила Настя. – Слишком большой выбор. В одной базе данных теснятся и апартаменты в сталинских высотках, и жалкие «гостиничные» с трехметровой кухней. Менеджеры не могут найти нужный вариант из многих тысяч предложений. А проблема-то – решаема!»

Именно она и предложила очевидное: систематизацию. В одну директорию поместить «сталинки», в другую – «хрущевки», в третью – «брежневки» и так далее… И не просто предложила, а написала соответствующую программу – даром, что ли, в МИФИ училась!

Ее инициатива пришлась начальству по вкусу. В поощрение Настю возвысили до ответственных сделок, а потом и до руководства отделом «брежневок».

«Брежневки» – жилье в девяти– и двенадцатиэтажных панельных домах – покупали небогатые, въедливые, занудливые клиенты. Насте доставалось за все – будто это она строила крошечные кухни, бестолково планировала комнаты «распашонкой» и потолки высотой два шестьдесят, от которых развивается клаустрофобия. Приходилось оправдываться и за комаров, что зимой и летом гнездятся в подвалах, и за вид из окон: вечно на автотрассы, железные дороги, заводы. Однако клиенты хоть и ворчали, но шли к Насте сплошным потоком: «Рекомендовали нам именно вас, девушка, очень рекомендовали. Говорят, вы чудеса творите».

Двадцать – двадцать пять сделок в месяц приносили Насте уверенность в своих силах и живые деньги американскими зелеными купюрами. С каждой проданной «брежневки» капал ей реальный немалый процент.

Настя отказалась от извечных сосисок и перешла на парное мясо и круглогодичные фрукты. Не уставала поражаться искусству дорогих модельеров, с удовольствием покупая одежки и мягкую, удобную обувь. Не экономя, отремонтировала квартиру, обставив ее дорогой уютной мебелью. С радостью выехала пару раз в Европу. И наконец-то отправила в отставку неудачника Макса.

Макс прилепился к ней еще на первом курсе: кареглазый, вечно тоскливый, с нервными пальцами. В общем, вылитый Грушницкий. Один в нем плюс и был – Настю он любил всякую: и нестриженую, и в джинсах, и в дурном настроении.

Вместо Макса появился Олежек – обаятельный, ироничный, успешный парень, работавший системным администратором в американской фирме.

Олежек, не чета Максу, всегда держал Настю в колком, волнующем тонусе. Рядом с ним нельзя было позволить себе чуть заметное пятнышко на кофте, подрастрепавшуюся прическу, дурное настроение… Олег предпочитал идеальных девушек – и Настя изо всех сил стремилась соответствовать идеалу. Тяжело, конечно, после работы пыхтеть в тренажерном зале, и задыхаться под маской из грязи Мертвого моря, и до рези в глазах листать модные журналы… Зато под цепким взглядом Олега Настя выбросила три пары нелепых, не по фигуре, джинсов, безжалостно отказалась от удобнейших мокасин без каблуков – в пользу острых шпилек… И оборотилась в наистильнейшую во всем риелторском сообществе девушку.

Даже генеральный директор – и тот заметил ее преображение, позвал на ленч в «Циркус», пообещал: «Готовься, Анастасия, я тебя скоро со «вторички» на элитную недвижимость переброшу. Слишком ты хороша для спальных районов, не там тебе место, а в Барвихах – Николиных Горах. Особняками у меня торговать будешь».

А особняки ценой под миллион (или за миллион) и маклеру процент дают ого-го, не то что «брежневки». Вот Настя вечерами и взялась изучать рынок дорогих коттеджей – готовилась.

И доготовилась.

Нервы расшатались незаметно.

Сначала ее перестала радовать работа. Настя до крови сжимала губы, чтоб не облаять норовистых покупателей, с ненавистью смотрела на заливающийся телефон, и даже приятнейший профессиональный момент – клиентское чистосердечное «спасибо» – вызывал лишь зевоту и скуку.

Потом Настю начали раздражать любимые некогда магазины с белозубыми продавщицами. Она честно шла за новым костюмом, смотрела, мерила – и ничего не покупала. Привыкшие к ее золотой кредитке продавщицы посматривали со снисходительным сочувствием – что, мол, богачка-скороспелка, разорилась?

Настя чуть не в слезах выбегала из магазина, шла поднять тонус в кофейню – и понимала, что даже не чувствует нежнейшего вкуса «Черного леса» и капуччино… И все трудней становилось держать вечную улыбку и широко распахнутые глаза, когда она встречалась с Олегом.

Олег первым почувствовал: с подругой что-то происходит. Он перестал традиционно над ней посмеиваться. Тревожно смотрел в Настины грустные глаза. И посоветовал обратиться к доктору:

– Настена, тебе не идет быть хмурой. Ты устала, перетрудилась. Сходи к врачу, он тебе витаминчиков выпишет – пропьешь курс и станешь как новенькая!

Но доктор сказал сурово:

– Вам, Анастасия Евгеньевна, не витамины пить надо, а невроз лечить. Но в клинику лечь вы же не согласитесь?

Она замотала головой:

– Ни за что.

– Тогда немедленно – немедленно, слышите! – уезжайте. Полный покой: спать, есть и гулять. Организм у вас молодой, безо всяких таблеток справится. Только на жару, на море вам не надо. Лучше в Швейцарию или в Германию. Что называется, к водам. В Висбадене вот есть замечательный санаторий…

Доктор своим диагнозом Настю не потряс. Она и сама понимала: с ней что-то происходит. Что-то непонятное, страшноватое… Хорошо, она о фигуре в белом, о человеке без лица врачу не рассказала – тот бы ей живо не в Висбаден, а в Кащенко путевку выписал! А теперь, ура, объяснение ее хандре появилось: виноваты проклятые нервы. Что ж, велят ехать на воды – поедем на воды. Пусть организм, как велел ему доктор, справляется сам. В отпуске она уже два года не была, имеет полное право.

Настя подошла к ближайшему банкомату, сунула кредитку, запросила выписку со счета… М-да, негусто – жалкая тысчонка. Как она могла забыть! Точно: у нее что-то с памятью. Может, болезнь Альцгеймера?

Как раз на днях ей выпала возможность перевести сбережения в швейцарский банк. Грех отказываться от счета в «Банке Люцерна», его не каждому открывают, а только по рекомендации. Настя и решила, раз рекомендацию дают – в России сбережения не оставлять, денег она еще заработает, а баксики пусть лежат на черный день или на пенсию.

Значит, с Висбаденами не получится – не кредит же брать. Впрочем, не очень-то и хотелось – что за радость сидеть в санатории, пусть зарубежном, в компании подагрических старичков. К тому же Настя, признаться, никогда толком за кордоном не отдыхала. Все время напрягалась, когда говорила на чужом языке – наследие советской школы, где иностранному учили до полного отвращения.

И тут Настя вспомнила про свой, доморощенный, санаторий. Село Колокольное, Саратовская губерния, родная тетка Нина, ее муж дядя Петя, хозяйство, речка, бесконечные леса, тишина… И верный, со времен школьных каникул, поклонник Андрюха. Рассказывали, он сейчас стал трактористом – наверное, много пьет, жена его поколачивает и рожает ему детей, интересно будет на него посмотреть…

Так Настя и оказалась в Колокольном.

Встретили ее шумно и радостно. Один дядя Петя, приехавший к поезду на телеге, чего стоил! А дорога со станции в Колокольное – чемоданы от «Вюиттона» ерзали в сене, как поросята, когда кобыла Минутка переходила на галоп.

К Настиному приезду закололи молодую свинью, и на пороге дома ее встречали три ужасающе жирных кота – негодяи так облопались требухи, что на лапах не стояли, валились на бок. Спотыкаясь о нахальных животных, выскочила тетя Нина, обняла Настю, запричитала: «Как былиночка стала, одни косточки… Бледненька-ая!.. А что это за брючки у тебя такие, все в лохмотьях!..» (Это о новой модели от Лакруа.)

Настя ела фантастически вкусные свиные ребрышки, и тщетно просила заменить самогонку хотя бы на московскую водку, и сердилась на дядю с тетей за то, что они уступили ей лучшую комнату в доме, где стояла кровать с метровой периной и кучей подушек.

Наутро от ядреной самогонки у нее болела голова, и она отправилась вылеживать похмелье на сеновал. Дядя Петя, озабоченный здоровьем племянницы, трогательно принес литровую чашку с крепким кофе, и Настя благодарно подумала: «Ну какой Висбаден сравнится с моим Колокольным?»

…Время для Насти потекло легко и бездумно. К хозяйству тетя Нина ее не подпускала – «маникюры свои попортишь». Только и разрешала задать сена Настиной любимице кобыле Минутке. «Давай, теть Нин, я хоть корову тебе подою!» – «Корову?! Да не надо. Она тебя хвостом исхлещет».

Настя возилась с дядькиными охотничьими собаками, расчесывала их, баловала привезенным из Москвы «Педигри». Играла с маленькими племянницами – катала вместе с ними на игрушечном грузовике теть-Нининых кроликов. Много гуляла. Встретилась с друзьями детства. Андрей, ее школьный воздыхатель, вырос в белокурого красавца, лихого тракториста, – форсил, гонял по полям с такой скоростью, что Настя чуть из кабины не вылетала.

Кундера с Мураками так и остались лежать в чемоданах – Настя набросилась на теть-Нинино чтиво, любовные романы, и дядь-Петины пособия по охоте. А вечерами она с дядькой выходила в овраг и лупила из мелкашки по консервным банкам, к восторгу детворы и собак. Ей снова полюбились драные джинсы и небрежный «хвост» вместо стильной прически. А банька на задах огорода расслабляла так, что куда там джакузи! «Видел бы меня сейчас чистюля Олежек!» – ухмылялась Настя, возвращаясь с огорода, вся перепачканная перезрелой клубникой.

Только одна беда: белый человек не исчезал.

Первый раз Настя увидела человека без лица еще в Москве, ночью, в окне своей квартиры. Жуткое лицо, без глаз, без носа, вглядывалось в нее из ночной темноты… Настя дико закричала – лицо отпрянуло прочь…

В тот вечер ночевать она пошла к соседке…

Больше чужое лицо в окне не появлялось, – но все равно с тех пор ей в собственной квартире было тревожно. Вечерами так просто жутко.

Правда, доктор сказал, что у нее расшатались нервы… А раз нервы раздрызганы – вот и чудится всякая муть. Но здесь-то, в Колокольном, с нервами у нее полный порядок! И голова не болит, и ничто не раздражает, не бесит – наоборот, все время классное настроение!

И вот снова – белая фигура на деревенском кладбище.

Настя никому тогда не сказала, почему вернулась с вечерней прогулки дрожащая, бледная. Коротко ответила на теть-Нинины вопросы: «Замерзла». Мужественно тяпнула самогонки, уснула и с тех пор больше одна в поля не ходила. Болталась во дворе, паслась в огороде, играла с племянницами.

…Телефон зазвонил, когда они с девчушками принялись за постройку домика из сена (дядя Петя ворчал, что почем зря растаскивают Минуткин корм).

Малышки с восторгом подпели электронной мелодии и принялись напряженно вслушиваться в разговор.

– Анастасия Евгеньевна! Это Дми…

– Дмитрий Васильевич, любимый банкир, как не узнать!

– Вы сегодня веселая…

– Да я ж в отпуске! На водах, в Висбадене.

– Ах как жаль!

– Почему же? Говорите свободно, у меня безлимитный тариф.

– Не хотел я вас расстраивать… Но сообщить обязан. Анастасия Евгеньевна, у нас в банке произошла небольшая проблема…

– Какая?

– Попытка компьютерного взлома. К счастью, служба безопасности вовремя среагировала, и хакера мы заблокировали.

– Так какая же это проблема? Поздравляю, оперативно работаете!

– Хакер успел ввести запрос на перевод денег. Первым он запрашивал именно ваш счет. И еще – он точно угадал сумму. Ту, которая лежала на вашем счету еще недавно. Что вы уже перевели от нас – в «Банк Люцерна». Собственно, именно это нас и спасло: система предупреждения немедленно высветила сигнал, что со счета в автоматическом режиме запрашивается та сумма, которой на нем нет.

– Та-ак…

– Вам, наверное, стоит вспомнить, кто столь точно был осведомлен о вашем финансовом положении.

– Я поняла, Дмитрий Васильевич. Спасибо, что позвонили.

Настя рассеянно нажала на кнопку отбоя. Да, дела… А осведомлены-то о ее финансовом положении оказались многие…

Какой только бес ее тогда под локоть толкнул!

Настя со стыдом и досадой вспомнила недавнюю встречу выпускников: пять лет со дня окончания инженерно-физического. Бывшие однокурсники тогда слегка перебрали, и Настина давняя врагиня, отличница Жанка, начала хвастать мужем-миллионером. Удержаться у Насти не получилось, пришлось зазнайку припечатать:

– Чем миллион, который надо отрабатывать, – лучше сто тысяч самой заработать!

И гордо вытащила из сумочки выписку со своего счета (как раз в тот день взяла). Эффектным жестом бросила на стол. Бумага пошла по рукам… Сколько ж народу ту выписку, столь опрометчиво продемонстрированную, видело? Да уж немало! Колян, Димон, и та же умытая Настей Жанка, и начкурса, и отставленный Настин поклонник Макс… И тот же Олежка… И кстати! Даже в ее агентстве кто-то мог бы, если захотел, эту злосчастную выписку изучить. Настя долго таскала ее (зачем, спрашивается?!) с собой в сумке – а сумочку беззаботно оставляла на рабочем столе…

«А кто из знающих мог по-хакерски попытаться меня ограбить?» – спросила себя Настя. И сама себе ответила: «Да каждый второй и мог!» Образование им всем позволяет… Все-таки МИФИ – это школа. Настя сама (пару лет назад, в пору полного безденежья) «троянские» вирусы благополучным разиням засылала, подворовывала с «виповских» счетов интернетное время. Это не банк, конечно, ограбить, но… Да у них весь курс хакерством баловался!

Словом, ищи теперь ветра в поле. Но боже, какое счастье, что денег на ее счету не оказалось! Ведь тогда б система предупреждения, о которой говорил Дмитрий Васильевич, не сработала, и весь ее капитал ушел бы неизвестно куда.

Настя устало потерла виски. Здесь, в Колокольном, она уж и забыла, как это неприятно, когда болит голова…

– Тетенька Настенька, ну иди же скорей, – защебетали обиженные племянницы. – Позвала нас домик строить, а сама… То по телефону болтаешь, то думу думаешь!

– Иду, девочки, – рассеянно улыбнулась Настя.

И тут телефон зазвонил снова. Девчушки дружно скорчили рожицы. Настя глянула на определитель номера. Батюшки, сам генеральный! Неужели собирается из отпуска отзывать?

– Да, Арсен Юрьевич, – деловито откликнулась она.

– Анастасия Евгеньевна? У меня для вас новости. Не самые лучшие новости.

– И у вас тоже? – не удержавшись, ляпнула она.

Повисла двухсекундная пауза. Генеральный молчал. Наконец сбавил тон на менее официальный и продолжил:

– Настя, у нас чрезвычайное происшествие. Несем прямые убытки, а в прессе уже пошел про нас черный пиар.

– Что? Что случилось? – тревожно спросила Настя.

– Нашу базу данных разослали по Интернету во все риелторские агентства. В графе «предмет сообщения» написали: «эксклюзивный подарок»…

– Кто… Кто это сделал? – с трудом выдавила Настя.

База данных на десятки тысяч квартир, принадлежавшая их агентству, охранялась почище сверхсекретного объекта. Настин принцип сортировки квартир плюс ежедневно обновлявшиеся данные стоили баснословных денег. Ходили слухи, что генеральному вроде предлагали за базу двести штук «зеленых», но тот, естественно, отказался.

Арсен Юрьевич выдержал едкую паузу. И выдохнул:

– Похоже, сделала это ты.

– Я?!

– Извини, но обратный адрес во всех письмах указан твой, Настя. И рассылали базу с твоего рабочего компьютера…

– Но меня и на работе-то нет! – отчаянно вскрикнула Настя.

Генеральный, явно подготовившийся к разговору, парировал:

– А я думаю, твой ноутбук легко стыкуется с твоим компьютером в офисе – был бы телефон. Лэп-топ, насколько я знаю, ты взяла с собой. Как, впрочем, и сотовый.

– Но зачем, Арсен Юрьевич? Объясните: зачем мне это делать?! – Настя изо всех сил старалась, чтобы голос ее не дрожал.

– А это уж у тебя надо спрашивать, – холодно произнес он.

В трубке завыли короткие гудки. Настя в ярости отшвырнула телефон. Племянницы углядели по ее лицу, что надвигается буря, и поспешно ретировались.

– Дядь Петь! Дядь Петь! – заорала Настя. – Где ключ от сейфа?

– Что, Настенька, что? – всполохнулась на ее крик тетка.

А дядя Петя успокаивающе похлопал ее по плечу и молча протянул ключ. Настя дрожащей рукой отперла замок… Вот он, ее ноутбук, лежит на полке, крышка подернулась дымкой пыли.

– Мы его не трогали… – растерянно и виновато проговорила тетя Нина.

Настя дрожащей рукой включила компьютер. Нетерпеливо дождалась окончания загрузки. Открыла опцию «статистика включений»… Все верно: последний раз лэп-топ включали еще в Москве, две недели назад.

– Но как же так? – растерянно пробормотала она.

– Настя, что случилось? – потребовала тетка. – Что-то по работе?

Настя, закусив губу, кивнула.

– Тебя подставили? – прозорливо спросила тетя.

И снова Настя кивнула.

– Жизнь ваша московская такая, – утешающе сказала тетка. – Но ничего – ты сильная. Ты разберешься.

А дядя Петя ласково похлопал ее по плечу и, не мучая вопросами, посоветовал:

– Сначала выясни, кто. А когда выяснишь, – он широким жестом махнул на открытый сейф с ружьями, – мы его пристрелим.

* * *

«Дядька прав. Это – враг», – думала Настя, сосредоточенно шагая через поле. Она еле отбилась от теткиных хлопот. Отказалась от валерьянки, постельки и самогонки. Какая постелька, если весь ее мир рушится! «Оставь ее. Пусть погуляет. Подумает», – приказал жене дядя Петя. И вот Настя, снова бредя по любимому полю за околицей, впервые за время отпуска не баловала мозги деревенской безмятежностью, а сосредоточенно думала.

«Враг. Бьет по всем фронтам. Лишает и работы, и денег. Значит, непримиримый. И, собака, как тонко ударил! Явно готовился, всю жизнь мою изучил! И сумму на счету знал, и в офисный компьютер проник! Значит, надо подумать, кто из моих знакомых мог знать – одновременно! – и о моих деньгах, и о том, как войти в мой рабочий компьютер».

Настя вытащила блокнот и ручку. Написала: «сумма на счете». Немного напрягла память и составила список однокурсников, ставших свидетелями ее опрометчивого бахвальства. Список вышел изрядный – семеро. «Но такие новости – «однокурсница разбогатела!» – разлетаются со скоростью света! – сверкнула запоздалая мысль. – И о моем счете в банке, и о примерной сумме на нем знает уже полпотока плюс однокурсничьи родственники и друзья!»

Настя в отчаянии смяла список, швырнула на траву. Бог с ней, с экологией, когда вся ее жизнь в мусор летит!

«Ладно, пойдем другим путем. Кто мог проникнуть в мой офисный компьютер?»

А тут и думать нечего – весь отдел мог. В ее комнате сидело четверо, все, разумеется, имели допуск к агентской базе данных. Понятия «свой компьютер» в отделе, строго говоря, даже не существовало. Работали на той машине, что ближе. А за Настин, самый мощный в отделе комп вообще вечная война была. И пароль ее, словечко guerilla, вовсе не был вселенским секретом.

«Что ж я шефу-то этого не сказала!» – мелькнула запоздалая мысль. Рука потянулась к телефону, но Настя себя одернула. Рано звонить. И глупо.

«Ну и что мы имеем? Первое множество – со встречи выпускников – никак не пересекается с множеством вторым, с моими коллегами. Или… Или пересекается? Может, какой-то мой бывший однокурсник связан с кем-то из моих коллег? И они совместно решили меня закопать?

Но зачем? По какой причине? Неужели просто так? За удачную карьеру, чтоб не задавалась?»

Нет, что-то не складывается. Не может она поверить, что кто-то решил уничтожить ее просто так. Практически ни за что.

И тут в голове вспыхнуло: Олежек!

Только он знал о ней все. Знал о сумме на счете. (О переводе денег в Швейцарию Настя не сказала даже ему.) И пароль для ее компьютера – английское словцо guerilla – она тоже ему выдала: просто к слову пришлось. Олег еще хмыкнул: «Тоже мне, Настена-партизанка!» И… и… Это он посоветовал ей обратиться к врачу! И дал телефон доктора – сказал, что это лучший психоаналитик Москвы! А врач запугал ее тем, что нужно немедленно ехать в отпуск!

Да Олег просто расчищал себе пространство для маневра, выдавливал ее из Москвы! А она, дура, и правда поверила, что ей нервы нужно лечить!

Но зачем же он это делает?

Настя горько усмехнулась – теперь, когда она потеряла работу, причины не имели никакого значения.

Вокруг нее по-прежнему безмятежно зеленели поля и шептали о чем-то возвышенном деревья, но глупая деревенская красота больше не радовала. «Все. Больше никаких «санаториев», – решила Настя. – Нужно срочно убираться отсюда. И спасать то, что еще можно спасти».

Она поднялась, в последний раз окинула взглядом лесок, уходящее в перспективу небо, задумчивое, сонное кладбище… На Колокольное снова наплывали сумерки.

А на одной из могил снова маячила, мерцала в вечерней дымке изломанная, страшная, белая фигура без лица…

Настин крик всполохнул безмятежных грачей, птицы взвились с деревьев, галдя и роняя перья.

* * *

– Дядя Петя, завтра я уезжаю, – сообщила Настя, едва вошла в дом.

– И думать, Настена, не смей, ты и в себя прийти не успела! – возмутилась тетя Нина.

А дядя Петя деловито спросил:

– Ну что, решила, кого пристрелить?

– Решила, – улыбнулась Настя.

– Если докажешь, что действовала в состоянии аффекта, больше трех лет не дадут, – со знанием дела прокомментировал он.

– Немедленно замолчи, Петр! – прикрикнула на него жена. И побежала суетиться, собирать Насте бесчисленные соленья-варенья-компоты.

– Дядь Петь, пошли на крыльцо, перекурим, – позвала Настя. – У меня к тебе дело. Секретное.

* * *

Село Колокольное уснуло. Басисто храпел дядя Петя, ему нежно подсвистывала тетка. Что-то бормотали во сне племяшки – Настя на цыпочках прошла в их комнату, укрыла девчушек поплотнее. Одни коты вальяжно шастали по дому, подстерегая рассеянных мышей.

Не спала и Настя. Сидела у окна, не закрыв ставен и призывно распахнув форточку. Чтоб ее не было видно с улицы, спряталась за ширмой. На коленях лежало охотничье ружье. Она напряженно вслушивалась в темноту. Когда казалось, что по двору шелестят шаги, принималась сладко посапывать, будто спит… И изо всех сил старалась не заснуть по-настоящему. Но… Миновала полночь, полпервого, час – никого. И глаза слипались отчаянно…

Кажется, она задремала – потому что очнулась от противного скрипа стекла. Она вскинула к окну сонные, испуганные глаза – и снова увидала его. Белый человек. Человек без лица. Мертвая маска без глаз, безо рта, без носа!.. И по стеклу отстукивает тревожный ритм костлявая, с длинными ногтями, рука.

«Ну, здравствуй, зайчик!» – прошептала Настя. Вскинула ружье. Прицелилась пониже подбородка. И жахнула в окно дуплетом.

* * *

Крик был жалким, совсем не мужским. Будто бы голосила глупая баба.

– Убили! Помогите!

Настя и дядя Петя выскочили во двор. Дядька сдернул с плеч ночного гостя, корчившегося на земле, белый балахон. С лица его сорвал серый дамский чулок.

– Макс? – в ужасе прошептала Настя.

В глазах ее отставленного поклонника застыли жалкие слезы.

– Ты убила меня, сука! – причитал он, хватаясь руками за грудь.

– Никто тебя не убивал, – презрительно буркнул дядька. – Ружье заряжено солью!

А Настя, оправившись от шока, склонилась к Максу:

– Так это ты?! То самое привидение?! И в Москве, и здесь, на кладбище?

Она в ярости схватила его за плечи:

– Чуть до инфаркта не довел, сволочь! А ну говори! Зачем? Какого ляда ты это затеял?

– Помоги мне, Настя, – жалобно заныл Макс, – у меня вся грудь горит!

– Перебьешься. Сначала скажи: зачем?

Макс на мгновение перестал скулить и прошипел:

– Затем! Затем, что меня никто не смеет бросать, ясно? А ты, фря, решила, что теперь кру-та-а-я! Что я тебе больше не нужен!

– И что? Ты думал, если я без денег, без работы и с расшатанными нервами – я к тебе вернусь?

– Ну разумеется! А кому ты еще будешь нужна, – презрительно проговорил он.

– Ты так думаешь? – усмехнулась Настя. – Ладно, проехали. Еще вопросец. Как ты в мой офисный компьютер пролез?

– Делов-то! – фыркнул Макс. – Взломать банк было куда сложнее. Но ты, сука, денежки куда-то перепрятала…

– В Швейцарию, Максик, в Люцерн. А тамошний банк тебе не взломать – кишочка тонка…

– Врача, Настена… Помоги…

– Мы еще не закончили. Долго ты тут, в деревне, ошивался? Где жил? Кто тебе помогал?

– Да никто мне не помогал! В лесу я жил, за кладбищем, в палатке! Тушенку жрал!

– Во дурак-то… – печально вздохнула Настя.

– Сама ты дура! И сучка! – злобно прокричал, почти не владея собой, Макс.

– Но, но! – взял парня за плечо дядя Петя. – Иди давай в дом, Настена!.. А с этим крокодилом я сам разберусь.

– Хорошо, дядь Петь… – пролепетала Настя.

Теперь, когда напряжение последних дней спало, она почувствовала, что силы на нуле и ее всю колотит – то ли от усталости, то ли от пережитого страха.

Она прижалась к дядькиной груди и прошептала:

– За что мне это? За что?

– За то, что ты сильная, Настька, – усмехнулся охотник.

– И… И что же мне теперь делать?

– Да ничего. Иди отдыхай. А с чудиком твоим мы сейчас побеседуем. Он мне бумагу подпишет, какую я ему скажу. Про все свои художества… Покажешь ее в Москве своему шефу. И будешь работать себе дальше.

– А я… а я думала, что у меня… галлюцинации, – вздохнула Настя, с отвращением глядя на унылую фигуру Макса, на валяющийся у его ног белый балахон…

Презрительно пнула босой ногой серый чулок и с усмешкой добавила:

– Тоже мне – человек без лица!

Шторм и штиль

За окном басисто поют теплоходы и шелестят волны. Бухта закована в гранит набережной. Море – соль пополам с соляркой. Море – оно совсем рядом, оно родное – и в штиль, и в шторм.

А дома пахнет свежим хлебом, и вялеными ставридками, и немного нафталином.

Дед, по старой морской привычке, вставал с рассветом – «посмотреть, какой дует ветер». Он кипятил полный чайник воды, подметал в коридоре и ходил в булочную. Потом просыпалась Таня. Прямо в пижамке выбиралась на кухню – к теплым булкам и горячему чаю. Слушала уютный перестук ходиков и привычное ворчание деда: «Опять вчера в полночь явилась… Не выспалась. Зеленушка…»

Зеленушками назывались рыбешки, что водились в бухте рядом со стоком канализации. Их не ели даже кошки.

Таня отставляла свой чай и бросалась к зеркалу: неужели она и вправду зеленая? Убеждалась, что привычный «морской» румянец на месте, гневно взглядывала на деда, а тот снисходительно хмыкал, спрашивал:

– Все мужа ищешь… юнга?

Дед назвал внучку юнгой, когда она только родилась. Сейчас Таня выросла, но он упорно не хотел повышать ее в морском звании. Говорил, что даже до матроса не доросла.

– На работе задержали, – неуверенно отвечала деду Таня.

– Свисти-свисти, – фыркал дед. – А то мне с балкона не видно, чем вы там на лавочке занимаетесь…

На лавочке во дворе ничего особенного не происходило. Ну, обнимались, целовались, конечно.

Бабушка Таню за кавалеров не ругала. А вот дед сердился, цитировал Лермонтова: «И жить торопится, и чувствовать спешит…»

Бабушка выходила к завтраку позже всех. Зато всегда в свежем халатике, причесанная, губы чуть тронуты помадой. Тане всякий раз становилось стыдно за свою пижаму и лохматые со сна волосы. Дед улыбался жене, говорил ей: «Доброе утро!» Таня была готова отдать все на свете, чтобы кто-то посмотрел на нее так же влюбленно и так же нежно поздоровался с ней когда-нибудь утром…

…Дед с Таниными кавалерами был строг. Когда они заявлялись к ним домой, демонстративно закрывался в комнате. Или вообще уходил на прогулку. Говорил: «Юнгам кавалеров не положено!» А бабушка с внучкиными ухажерами охотно общалась. Она открывала с неожиданной стороны даже самых безнадежных. Курсант военно-морского училища вдруг признавался бабуле, что любит сентиментального Ремарка, и свободно цитировал «Трех товарищей». А твердокаменный десантник галантно подливал бабушке чай и целовал ее худенькую ручку с изящным маникюром.

– Бабуль, ты колдунья! – восхищалась Таня. – Пиковая дама!

– Нет, я не пиковая. Я червовая, – возражала бабушка.

Она ласково смотрела на Таню и – сквозь нее. Бабушкин взгляд скользил по фотографиям, которыми были увешаны все стены. Бабушка – молодая: счастливая, с зонтиком, с пуделем… Старые черно-белые снимки из давно прошедшей жизни.

– О чем ты думаешь? – требовала Таня.

Бабушка молчала, не признавалась. Потом говорила со вздохом:

– Этот десантник… он неплохой парень. Но ты не спеши, Танечка.

– Вот вы с дедом заладили! – сердилась внучка. – Все не спеши да не спеши! Что же мне – в старых девах сидеть?

Бабушка обещала:

– Я тебе другого наколдую. Настоящего мужчину. Хорошего.

– Такого, как дед? – ревниво спрашивала Таня.

– Даже лучше! – заверяла бабушка.

А дед притворно сердился:

– Что? Что ты сказала? Лучше меня?

…В Южнороссийске, где они жили, росли пирамидальные тополя и серебрилось на ветру море. У Татьяны все удавалось с работой (она служила переводчицей в пароходстве). А вот с кавалерами дела обстояли неважно. Портовый, вечно спешащий город. Местные молодые люди тоже спешили, торопили Татьяну. Кто звал ее в постель, кто сразу замуж. А она все ждала чего-то. Чего-то такого, как у бабушки с дедом. Чтобы можно было прожить рядом полжизни и в старости сказать, как говорила бабуля: «Вот вижу в окно: идет с работы мой Саша. И на душе тепло-тепло сразу становится…»

– Откуда у вас такая любовь? – допрашивала Таня бабушку.

Старушка только плечами пожимала, трепала внучку по волосам.

Таня знала наизусть семейную историю о встрече бабушки с дедом.

Саня нашел свою любовь на пирсе.

Пирс выдавался далеко в море, на нем сладко пахло засохшими мидиями и йодными водорослями.

Бабушка, как сейчас Таня, все ждала чего-то… Она любила по вечерам стоять на пирсе и смотреть на бухту. Недоброжелатели хмыкали: «Прямо «Алые паруса»! Прынца высматривает!» А друзья предупреждали, что на пирсе опасно – слишком безлюдно, можно напороться на хулигана.

Саня, загорелый, с обожженными солнцем волосами, проходил мимо на моторке. Увидел одинокий стройный силуэт, белое платье на фоне заката, в руках – смешной кружевной зонтик. Решил рассмотреть поближе, лихо пришвартовался и… Бабушка рассказывала Тане: «Просто голову потерял. Завалил меня своей рыбой. Под окнами дежурил. Всех поклонников разогнал!»

Впрочем, сам дед говорил об истории их знакомства по-другому:

– Окрутила она меня. Опоила. Стреножила. Не смог от нее драпака дать…

Они поженились. Дед ходил в море – сначала простым матросом, потом выучился и дорос до старшего помощника капитана. Бабушка служила в детской больнице, брала по две ставки – врачей не хватало, да и деньги в семье нелишние. Они постоянно друг друга ждали — то дед в рейсе, то бабушка на дежурстве. Каждая встреча – праздник, он дарил ей цветы, а она клеила ему из фольги рыбок-«самодуров», приманки, на которые хорошо шла глупая ставрида…

Их сын – то есть Танин папа – воспитывал себя сам, болтался во дворе и иногда прогуливал школу. Как полагается нормальному южнороссийскому парню, ходил на моторке, искал сокровища и ржавые пистолеты, оставшиеся с войны. Но удивил всех – особенно соседку, у которой регулярно трусил жерделевое дерево: поступил в МИФИ, получил красный диплом и оказался талантливым программистом.

«Мы были так заняты, что не заметили, как он вырос», – вздыхала бабушка.

Похожая судьба, казалось, ждала и Таню – ее папа с мамой тоже были постоянно заняты своей московской жизнью: диссертации, выпуски, ответственные проекты – не до дочки…

Но тут бабушка с дедом одновременно вышли на пенсию и чуть не силой изъяли Татьяну у родителей. «Пусть хоть у нее нормальное детство будет! А то ходит ребенок с ключом на шее… Супчик ест из термоса…»

Таня не возражала. В Южнороссийске – лучше, чем в холодной, безликой Москве. Здесь тепло, есть море и подвалы в старых домах, где обязательно найдется какой-нибудь клад! Татьяна ходила с дедом на рыбалку и чинила с ним снасти. Вечерами секретничала с бабушкой и училась у нее печь изумительные пирожки. А родители – они ведь часто приезжают в гости!

Папа с мамой были действительно деловыми людьми, серьезными и занятыми. Но о дочке не забывали. Таня часто получала от них длинные, нежные письма. И подарки.

Последним подарком оказался компьютер.

Ноутбук серебристо-ракетного цвета нарушил патриархальный интерьер квартиры. Он выглядел инопланетным гостем, когда стоял на зеленой скатерти с кисточками, по соседству с вязаными салфетками и плетеными корзинками.

Компьютер – на удивление! – сразу же полюбился деду.

Его сын-программист по этому поводу гордо сказал: «Моя кровь!»

Дед начал с примитивных игрушек типа «Поля чудес» или гонок, потом освоил «стрелялки». Затем принялся изучать Интернет. Глубокой ночью дед, стараясь не шаркать, пробирался в Танину комнату, изымал лэп-топ и переносил его на кухню. Заваривал себе чай и выходил в Сеть. Таня с бабушкой засекали деда на сайтах, мало подходящих его возрасту: то на страничке роллеров, то за просмотром эротических картинок. Бабуля сердилась: седина в бороду… А Таня втайне от бабушки оплачивала внушительные счета, которые выставляли интернет-провайдеры.

Сама Таня использовала компьютер в основном как службу знакомств. Она завела обширную электронную переписку с педантичными немцами и деловыми американцами, получала послания из Италии, Греции и даже из Кот-д’Ивуара. Бабушка часто присаживалась рядом, когда Таня просматривала «электромэйлы». Приглядывалась к фотографиям «женихов», просила внучку переводить с английского письма. Давала советы: чье послание проигнорировать, кому – ответить. И всегда в итоге оказывалась права. Однажды Таня втайне от бабушки вступила в переписку с программистом из Сиэтла, которого бабуля сразу же почему-то назвала «парнем с гнильцой». Таня не чувствовала в далеком корреспонденте никакой гнильцы, пока однажды не получила от него пространного описания вечеринки с групповым сексом. Пришлось признать, что бабуля опять оказалась права, и заблокировать сиэтлский адрес.

…Теперь за вечерним чаем разговор обязательно касался компьютерных тем. Дед делился свежими новостями, почерпнутыми из «паутины». Таня с юмором рассказывала о своих брачных корреспондентах. Бабушка спрашивала, когда наконец кто-нибудь из них приедет в гости. Таня жаловалась: «Кандидатов полно. Но все какие-то старикашки. Или халявщики. Пишет мне тут один: готов посетить тебя и Россию, только денег на гостиницу нет. Можно, говорит, я поживу у вас?»

– Откуда он взялся, нахал? – сердился дед.

– Мексиканец. Луис-Альберто, – Таня подмигивала бабушке, любительнице мексиканских сериалов.

Однажды бабуля между делом спросила:

– А с французами ты переписываешься?

Таня пожала плечами:

– Нет. Ален Делон ведь уже старенький. И французского я не знаю…

– Попробуй, – посоветовала бабушка.

Дед нахмурился над своим подстаканником, сердито звякнул ложечкой.

– Чего ты? – удивилась внучка.

Дед не ответил, только плечом сердито дернул. Бабушка ловко перевела разговор на другую тему.

Таня в тот же день нашла французскую службу знакомств.

Французы оказались не такими уж ветреными и вполне образованными. Многие из них были готовы переписываться на английском. А некто Пьер Дюваль прислал письмо, написанное латинскими буквами, но на вполне приличном русском. «Изучаю язык в университете… Читаю на русском… Хотел переписываться, чтобы не забывать живой язык… В обмен могу научить французскому».

– Деловое письмо. Хорошее, – прокомментировала бабушка.

– Да на кой мне французский? Там времена еще сложней, чем в английском! – фыркнула Таня.

Но Пьеру она все-таки написала, рассказала о себе и о своей семье. Сдобрила письмо изрядной порцией русского сленга. Пусть французик помучается…

Пьер тут же ответил. Рассказал, что живет под Парижем, в собственном доме. Учится в университете, на факультете классической филологии. Родители работают в другом городе.

В постскриптуме Пьер просил объяснить, что означает слово «клевый» и имеет ли оно отношение к ловле рыбы.

За ужином Таня показала письмо бабушке с дедом.

– Веселый парень, хороший, – прокомментировала бабуля.

– Лягушатник, – пробурчал под нос дед. И твердо выдержал гневный бабушкин взгляд.

Таня с Пьером стали переписываться. Обменялись фотографиями. Пьер оказался блондином с карими глазами и веснушками.

– Симпатяга, – оценила бабушка.

– Свистун! Мало им Кутузов жару задал, – буркнул дед.

Таня не выдержала:

– Дедуль! Ты же был во Франции. Сам рассказывал – там вино хорошее. И люди не то что у нас – веселые, все время шутят… Разве плохо? Чего ты на Пьера взъелся?

– Да ладно тебе, Танечка! Дед тоже просто шу-тит, – раздельно и строго сказала бабушка.

Заочное знакомство продолжалось. Пьер уже не ограничивался электронными письмами. Дважды в неделю он звонил по телефону и каждый раз очаровательно спрашивал, есть ли у Тани время «немного совершенствовать его русский». Он рассказывал ей про выставку авангардистов в частной галерее на Монмартре, и про Елисейские Поля, где даже в два часа ночи автомобильные пробки, и про маленькое кафе, где за чашечкой кофе он читает Достоевского и Бунина…

Таня радовалась его звонкам и болтала с Пьером до тех пор, пока бабушка не делала ей страшные глаза и не шептала: «Хватит тебе француза разорять!»

Через несколько месяцев после знакомства Пьер прислал ценную бандероль. В ней содержались изящные кофейные чашки, заботливо спрятанные в гнездышки из пенопласта, и приглашение во Францию. В список приглашенных, заверенный двумя печатями, были включены трое: Таня, бабушка и дед.

Отчего-то Таня не стала рассказывать о бандероли за ужином. Они быстро попили чаю, дед хмурился, куксился, жаловался на давление, рано ушел спать. В окно рвался свежий весенний вечер, только что расцвели яблони. Пахло юной зеленью и морем. Таня с бабушкой пошли прогуляться на набережную. Чайки страдали бессонницей, галдели, пикировали, охотились за рассеянными рыбками. Тане отчего-то было тревожно. Сбиваясь и волнуясь, она рассказала бабушке о приглашении. Добавила робко: «Мне бы так хотелось поехать… Только страшно. Я чувствую, что он, Пьер, хороший… Но кто знает…»

Бабушка задумчиво смотрела на весеннее море. Произнесла с улыбкой:

– Молодец Пьер. Заботливый. Приглашение на троих прислал…

Таню осенило:

– Может, все вместе и поедем?

– Дед не захочет, – твердо сказала бабушка. – А вот я – могла бы.

– Ты? И на самолете полетишь?

– И полечу! – отважно отвечала бабуля.

Вопреки Таниным опасениям дед не рассердился из-за того, что они едут во Францию. Только как-то стих, приумолк, перестал шумно распекать Таню за то, что в ее комнате опять «речной бардак». (Дед всегда ратовал за «морской», то есть идеальный, порядок.) Кажется, ему не хотелось отпускать их, и бабушка даже собиралась сдать свой билет и остаться… Но дед решительно сказал:

– Глупости, езжай. Не отпускать же девочку одну!

И Таня с бабушкой улетели в Париж, к симпатичному веснушчатому Пьеру.

…Они сразу узнали его, только увидев в аэропорту. Потому что Пьер, единственный из встречающих, стоял с солидным букетом роз. Он робко клюнул Таню в щечку и с достоинством поцеловал руку бабушке.

– Поехали? Дед очень вас ждет, взялся сам готовить луковый суп…

– Дед?

– Да… Я живу вместе со своим – как это вы говорите? – дедулей…

Пьер раньше не говорил Тане, что живет с дедом. Наверно, к слову не пришлось. Что ж – тем лучше. И у бабушки кавалер будет!

Пьер усадил их в крошечный «Пежо-206» и, не заезжая в Париж, повез в городок со сложным названием Анган-ле-Бен. «Как у вас говорят – дыра. Только три ресторана. Зато тихо и не криминально».

Городок оказался таким намытым, словно улицы только что натерли морским песком. А дом – старым, ухоженным, многокомнатным.

Дед Пьера, сухопарый Жак, ждал их у ворот. Таня едва взглянула на старика, как сразу почувствовала: чертовски богат, может быть, даже богаче, чем директор пароходства, где она служит. Впрочем, богатей Жак едва взглянул на Таню и обратил все внимание на бабушку. Взял ее под руку:

– Пойдемте, я покажу вашу комнату…

Таня с удовольствием отметила, что французский дед – сутулый и хромает. А бабушка рядом с ним – как девочка, стройная и хрупкая.

Пьер и дед Жак оказались, на Танин взгляд, «совсем не иностранцами». Общаться с ними было проще, чем с иными парнями из Южнороссийска. Оба прекрасно говорили по-русски, не по-западному много читали, были хорошо образованны и пытались рассказывать анекдоты про Чапаева и Анку-пулеметчицу. Обед пролетел даже, казалось, веселей, чем родные южнороссийские чаепития.

На закате Таня и Пьер вышли в сад, который бабушка сразу же по приезде нарекла «носовым платочком» – настолько он оказался крошечным.

Еще за обедом Таня рассказывала Пьеру о советских «шести сотках». И сейчас они отправились промерять участок шагами. Вышло, что бедняга Пьер живет вдвое хуже нашенского типового дачника: ютится на несчастных трех соточках.

– Скромное счастье респектабельного француза! – фыркнула Таня.

– Зато по утрам нам приносят молоко и багеты… ну, длинные батоны, – защищался Пьер.

– Нам тоже приносят, – вдохновенно фантазировала Таня. – Молоко, правда, пакетное, но хлеб зато вкусней вашего.

В конце концов, это почти правда. Какая разница, что продукты в дом доставляет не разносчик, а дед!

– Посидим в беседке? – предложил Пьер.

Тане не очень хотелось сидеть на жесткой беседочной лавке.

– Может, лучше на траве?

Пьер удивился:

– На траве? Мы же зазелю… зазюлюню… в общем, испачкаем одежду!

– Зато мягко. И романтично! – возразила Таня.

Пьер вздохнул и покорно уселся чистыми джинсами в густую траву. Они сидели рядом и наблюдали, как осторожно наползают сумерки, крадут день и солнце. Говорить не хотелось. Вдруг Пьер прошептал:

– Смотри!

На пороге дома показались Танина бабушка и дед Жак. Они тоже смотрели вверх, на побежденное солнце.

– Раньше дед никогда не выходил после обеда! – удивленно сказал Пьер. – Говорил, что становится сыро…

Таня только плечами пожала. Почему-то она не удивилась тому, что французский дед нарушил свои незыблемые традиции ради русской бабушки. Бабушка и сейчас хоть куда, сведет с ума хоть француза, хоть немца.

– Идут сюда! – сообщил Пьер. И горячо зашептал: – Слушай, давай останемся. Они нас все равно не заметят, трава высокая. А дед на ухо туговат…

– Подслушивать нехорошо, – осуждающе протянула Таня, хотя, впрочем, тоже не собиралась выходить из засады.

Пьеров дед осторожно придерживал Танину бабушку под локоток. «Ишь, рыцарь хренов… Куда только сутулость подевалась», – быстро подумала Таня.

Ей на мгновение стало остро жалко своего деда, оставшегося дома. Он сейчас один, стоит на балконе, смотрит на море, вдыхает запахи солярки и соли, ждет…

– Может, у наших ребят все сложится? – услышала Таня слова бабушки.

Пьер пунцово, заметно даже в сумерках, покраснел…

– Возможно, и у нас с тобой – также? – ответил французский дед. Его голос звучал взволнованно, он с трудом подбирал русские слова, хотя за обедом говорил почти свободно.

– Оставь это, Жак, – жестко сказала бабушка.

«Ой, они уже на «ты»!» – удивилась Таня. И обрадовалась бабулиной резкости. Обрадовалась за родного, новороссийского деда. Бабушка никогда его не бросит. Даже ради богатого подлизы Жака.

А Пьеров дед не отставал:

– Мы имеем право… Мы можем. Давай закончим жизнь так, как нравится. Пожалуйста, останься. Пожалуйста.

Пьер подался вперед – глаза выпучены, рот приоткрыт: настоящий лягушонок. Тане показалось, что сейчас он выскочит из их убежища, подбежит к деду и крикнет: «Ну, старина, ты даешь!»

– Жак, я не останусь, – твердо сказала бабушка. И мечтательно улыбнулась: – А помнишь, как мы с тобой ушли в горы?.. Каким свежим был воздух, как дрожали на ветру паутинки? И ты собирал одуванчики, а я плела из них венки…

«Горы? Одуванчики?» – Таня повертела головой, отгоняя наваждение.

– Они оба сошли с ума! У нас тут нет гор! – горячо прошептал Пьер.

Таня молчала. Она лихорадочно думала.

Когда? Когда ее бабушка могла встречаться с дедом Пьера? Во время войны? Исключено, ей тогда было лет десять. После? Но когда, где?

Так вот почему бабуля решила поехать вместе с Таней во Францию! Но постойте: она ведь не знала, что Пьер живет с дедом. Или – делала вид, что не знала?!

Пьер, кажется, начал догадываться. А Таня в ужасе подумала: «А вдруг мы с ним – родственники?»

Но она тут же вспомнила фотографию, сделанную на последней рыбалке. Таня с дедом стоят у руля катера с гордым именем «Альбатрос», и у обоих развеваются на ветру волосы, и они так похожи – глазами, овалами лиц, улыбками, что все называют ее «дедовой внучкой». Нет, никаких мексиканских страстей о потерянном дедуле-богаче, к счастью, не предвидится. Но почему все-таки бабушка ей ничего не сказала?!

…Сумерки стремительно наступали. Уже не разобрать лиц бабушки и деда, только смытые контуры и взволнованные слова.

– А помнишь, ты подарил мне платок? Батистовый, с кружевом? – Бабушка негромко смеется. – У меня раньше никогда не было таких красивых вещей… Вот он, смотри. Совсем старенький стал, рассыпается…

Звук поцелуя. Не страстного, не киношного. Просто губы нежно, слегка касаются губ.

– Останься, пожалуйста, – звучит в ночных сумерках старый мужской голос…

* * *

Таня с бабушкой возвращались домой рейсом «Эйр Франс». Летели первым классом. Бабушка достала из сумочки неиспользованные аэрофлотовские билеты, озабоченно спросила Таню:

– Как сделать, чтобы наш дед не узнал, что они нас послали первым классом?

Таня вырвала из российских билетов листки с надписью «Париж – Москва», разорвала их на мелкие кусочки.

– Выброси в окно, – посоветовала бабушка.

Таня засмеялась:

– Бабуль, мы же не в поезде… Здесь окно не откроешь.

Самолет поднимался все выше над Францией – аккуратной, стройной, выбритой, чистой… Черепичные крыши превращались в размытые красные пятна.

– Спасибо тебе, – вдруг улыбнулась бабушка.

– За что? – удивилась Таня.

– За Францию… За то, что взяла меня с собой… Подумать только, Жак объездил весь мир, а я… А я первый раз добралась до заграницы…

Бабушка вздохнула. Она выглядела усталой, но такой одухотворенно-красивой, что рядом с ней меркли даже расфуфыренные стюардессы, обслуживающие салон первого класса.

– Жак, какой он морщинистый… – вздохнула бабушка. – Неужели я такая же старая?..

Таня начала успокаивать бабулю, но та накрыла ее руку своей мягкой ладонью, призывая к молчанию. Бабушка сказала так тихо, что ее голос еле пробился через рев самолетных турбин:

– Танечка… Я очень давно знаю Жака Дюваля.

Таня мучительно покраснела и призналась:

– Я в курсе… Мы подслушивали. Прятались за беседкой.

Бабушка с достоинством кивнула:

– Я видела. Это только у Жака зрение слабовато… Так вот. Мы познакомились с ним в пятьдесят седьмом году. В Москве тогда был молодежный фестиваль, полно иностранцев… Одна делегация добралась и до нас, до Южнороссийска. Французы приехали в пароходство, перенимать опыт. Мы познакомились с Жаком…

– Знаю, на пирсе! – брякнула Таня.

– Правильно. На пирсе, как и с твоим дедом, – улыбнулась бабушка. – Саня тогда ушел в рейс, твоего папу отправили в станицу, на молоко… Я скучала и опять стала ходить на пирс, смотрела на море… Жак стоял в самом конце, удил рыбу. Представляешь – темнота, канализация рядом – а он ловит! Причем на «самодур». С пирса – и на «самодур», представляешь?

Таня не удержалась, фыркнула. Вот «чайник»! На «самодур» и с моторки не всегда поймаешь – не то что с пирса. Впрочем, что взять с этих французов! В их Анган-ле-Бене моря нет.

Бабушка продолжила:

– В общем, я испугалась, думаю – сумасшедший! Пошла обратно. А он свою снасть свернул – и за мной. Лопочет по-французски, за руку берет… Так и шел почти до самого дома… Я боялась, говорила ему: комсомол, КГБ, контакты с иностранцем… В общем, кое-как объяснила, что к чему. Отстал. Но назавтра подкараулил, когда я утром шла в больницу…

Таня нетерпеливо ждала продолжения. Но бабушка, помолчав, сказала коротко:

– Он провел в Южнороссийске всего неделю. Нам было хорошо вместе… Жак хотел бросить все и остаться, я еле уговорила его уехать вместе с делегацией. Он уехал. Но сказал… сказал, что так этого не оставит. Обещал писать…

– И не написал? – выдохнула Таня.

– Писал, – вздохнула бабушка. – Он сейчас дал прочитать мне копии – девяносто семь писем. Писал… Я не получила ни одного. Железный занавес… И во въездной визе ему отказывали… А меня тоже за границу не пускали… Так все и кончилось.

– Но ты любила его?! – воскликнула Таня.

Вопрос остался без ответа. Стюардесса молча принесла кофе и удалилась, бросив на них любопытный взгляд.

Наконец бабушка произнесла:

– Танечка… Я же обещала тебе настоящего мужчину. И, кажется, нашла его… Ведь это я дала Пьеру твой – как вы это называете? – электронный адрес… Сначала я написала по обычной почте Жаку. Написала без всякой надежды – по тому адресу, что он мне оставил сорок лет назад. Несколько строк – я жива, замужем, у меня сын и красавица внучка…

Ее взгляд потеплел.

– Как хорошо, что Пьер не согласился отдать деда в пансион… Жак тут же мне ответил. Писал, что все помнит, помнил все эти годы, что специально не менял адреса, все ждал, когда я появлюсь…

Бабушка махнула рукой и попросила стюардессу:

– Девушка, принесите белого вина.

– A glass of white wine, please, – машинально перевела Таня.

– Ах, да… Она же по-русски не понимает… – спохватилась бабушка. – В общем, Жак очень хотел, чтобы я осталась во Франции. «Я всью жизнь учил рюсский. Хотел говорить с тобой», – процитировала она. И добавила еле слышно: – Он очень хороший человек. Надежный. Добрый. Богатый.

– А как же… а как же наш дед? – выдохнула Таня.

И тут бабушка на нее рассердилась. Рассердилась едва ли не впервые в жизни.

– Татьяна! Мы, кажется, летим домой. И я очень надеюсь, что наш дед ни о чем не узнает.

Таня облегченно вздохнула и спросила сквозь слезы:

– А как ты думаешь… если мы с Пьером поженимся… дед прилетит во Францию на свадьбу?

– Не знаю, Танечка, не знаю… – после паузы сказала бабушка. – Дед, может, и прилетит… Но я с Жаком больше встречаться не хотела бы… Все давно прошло… Слишком давно…

Примечания

1

Корабль Марина VII. Судовая роль: г-н Домнин Иван, капитан; г-жа Иванова Инна, помощник капитана; г-н Воскобойников Петр, матрос; г-н Воскобойников Артем, матрос.

2

Синекура – здесь: хорошо оплачиваемая работа, не требующая особых усилий.

3

Герой романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней». Совершает кругосветное путешествие, цель которого – обогнуть земной шар за указанное время и тем самым выиграть пари.

4

Мариной обычно называют порт, специально предназначенный для стоянки яхт.

5

Принайтовать (мор.) – прикрепить тросом.

6

Собачья вахта – та, что начинается с четырех часов утра.

7

Кокпит – открытое помещение на небольшом судне.

8

Красная ракета (или же файер) – международный сигнал бедствия.

9

Леер – туго натянутый трос.

10

Кайтинг – запуск воздушных змеев.

11

Кусочки сыра в зеленом соусе.

12

Лепешка с чесночно-сырной начинкой.

13

Обмен (англ.)

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Ласковое солнце, нежный бриз (сборник)

Ласковое солнце, нежный бриз

Страна вечного лета

Мандариновый июнь

Белые ночи, синие дни

$1 000 000 наличными Из рассказов Павла Синичкина, частного детектива

Парасейл по-русски

Лягушка Летняя сказка

Черный конек

Королевская ложа

Форель

Любовь и диплом

Лучший друг

Человек без лица

Шторм и штиль

Примечания