Крис Хаслэм

Двенадцать шагов фанданго

Выражаю признательность спецпредставителю Gillon Aitken Associates г-же Кейт Шоу, главному редактору издательства Abacus Тиму Вайтингу и моему охочему до шуток другу Хенрику, где бы он ни находился.

Натали, моей партнерше по танцам

1

Луиза лихорадочно искала. Она металась среди облупленных стен кухни, как потускневший шарик для игры в пинг-понг, открывала крышки коробок, сметала с полок одежду, обшаривала любую поверхность в поисках каким-то удивительным образом исчезнувшей упаковки, забытой дозы наркоты, никогда и не существовавшей в действительности. Она костерила испанцев по-немецки, немцев — по-испански и кого-то еще — всем понятным односложным ругательством. Она не доверяла этому месту, не доверяла мне, не верила, что среди наших потрепанных обносков не притаилась хотя бы маленькая упаковка, припрятанная на черный день.

— Мерзавцы! — цедила Луиза сквозь зубы по-испански. — Сволочи! — Она трясла волосами, заколотыми на затылке в виде «конского хвоста», яростно обыскивая карманы моих неопрятных брюк. — Дерьмо! — ругалась она по-немецки, швыряя в потрескавшуюся стену поношенные джинсы с биркой «Вранглер», словно вымещая на мне свое отчаяние.

Я старался не замечать ее, уткнулся в последний июньский номер журнала Marie Claire, но понял, когда она наконец принялась мерить шагами комнату, что теперь мне лучше бы находиться где-нибудь рядом с заведением Дитера.

— Ты уверен, что больше ничего нет? — Луиза откинула челку со смуглого лица, обратила на меня жуткий блуждающий взгляд.

Если бы я немного подвинулся, то дал бы ей возможность заметить боль и обреченность в моих налитых кровью глазах, но я не сделал этого, поэтому ей пришлось ждать. Пока для нее это не смертельно. Пока еще нет. Что касается меня, я всегда мог добыть дозу или две у Тео. Луиза же нелегко сходилась с людьми и должна была получить основательную встряску, чтобы найти хмыря, готового поделиться с ней запасом наркоты.

Она шумно втянула воздух:

— Как насчет Тео?

Я уставился на нее, как игрушечный светильник-зайчик, крайне обеспокоенный своей очевидной неспособностью четко выразить мысль.

— Кто? — замешкался я. — Что Тео?.. — Усердно скребя череп, я пытался спрятать глаза, но она уже успела увидеть в них выражение вины.

— Как насчет Тео? — медленно, почти спокойно повторила она. — Он всегда оставляет немного про запас.

— Не в этот раз, — энергично замотал я головой и уставился в пол. — Я спрашивал у него прошлой ночью. Он совершенно пуст.

— Пойди и попроси снова. Скажи, что я верну ему вдвойне — полными дозами. И принеси прямо сюда. — Ее глаза засветились оптимизмом, рожденным надеждой на успешные поиски. — Иди немедленно! — потребовала она, подталкивая меня к одеялу, закрывавшему дверной проем.

Я согласился. Не хватало еще с ней спорить. И пообещал попытать счастья где-нибудь еще, если у Тео ничего не осталось. Это давало мне больше свободного времени.

Каждый раз, выходя из дому, я опасался потерять свою тень. Послеполуденное солнце жгло как пламя в сердцевине электродуговой сварки, испепеляло побеленные стены домов, обжигало блестящие консервные банки, которые мы использовали под цветочные горшки. Недосягаемая солнцу полоска постепенно расширялась на каменистой улице, протянувшейся между домами. Моргая подслеповатыми глазами, я побрел в ее тени. Уходящий вниз узкий переулок за левым поворотом повел вдоль другого ряда крохотных средневековых хижин, построенных бездомными бродягами скорее в целях безопасности, чем для удобства. Каждому следует иметь убежище, в котором можно было бы укрыться в случае опасности, и эти домишки служили укрытием для нищеты в течение последних одиннадцати столетий. Положение убежища на вершине скалы, возвышающейся над возделанными землями прибрежной Андалузии, гарантировало незыблемость его стен — только бродяги менялись.

Внизу, на пустой площади, не было никакой тени, только медленно перемещающаяся тенистая стрелка, падающая от основания башни. Когда-то этот опаленный солнцем, пыльный четырехугольник был центром жизни обитателей городов, местом, где бродячие торговцы предлагали товары честным жителям городка за крепостными стенами. Именно здесь, на площади, разрешались споры, собирались налоги, делались заявления под тенью тянущихся над балконами навесов в мавританском стиле. Именно здесь платили дань всем, чем угодно, как это было принято в эпоху Эльсида. Однажды, пару лет назад, я попробовал корень мандрагоры и, шатаясь, полез на стену, сторожившую улочки как каменный часовой. С одной стороны я видел внизу площадь, с другой — долину. Добавлять мандрагору в чай рискованно, но иногда это стоит сделать, несмотря на боли в желудке, раздирающие брюшную полость, и продолжительную мрачную депрессию. Это был как раз такой случай, поскольку я, прогуливаясь по периметру стены и наблюдая широкие, обожженные солнцем поля долины Гвадаранки, с одной стороны, и узкие, высушенные улицы крепости — с другой, увидел все это в ретроспективе голливудских фильмов. Между прошлым и настоящим не было разницы. Люди XIII века оказывались такими же, как те, которых я встречаю сегодня на улицах и площадях деревень у подножия гор. Те же лица, тот же язык, те же сплетни, те же козы и те же ослы. Это несколько разочаровывало. Особенно потому, что я ожидал одного из тех прозрений о прошлом в духе Джима Моррисона, благодаря которому я воспарил бы над мавританской Андалузией, как свободный орлиный дух воинственного короля.

Кареглазые потомки тех трудолюбивых призраков и сейчас жили бы здесь, если бы не соблазн в виде удобных отдельных квартир и домиков, построенных в долине. Однажды я прочел, что сокращающиеся численностью пастухи, пасущие коз, и их бабушки, еще жившие в крепости в пятидесятых годах, были выселены из своих древних домов и помещены в новый город в долине в качестве наказания за участие в актах анархо-социалистического сопротивления в военные годы. Говорили, будто крепость стала настолько серьезной помехой для железной дороги, проходящей через долину, что этот район объявили запретной зоной, а его жителей подвергли насильственному выселению после кровавых репрессий превосходящих сил республиканцев. Возможно, где-нибудь так и было, но не здесь. Здесь, наверху, нет проточной воды. Нет телевидения, телефона и возможности купить лотерейный билет. До ближайшей автобусной остановки час пути на осле, а ближайший реальный врач находился еще дальше. Зимой западный ветер носится вокруг крепости, как потрепанные яхты вокруг Гибралтарской скалы, но не видит леса на расстоянии часа езды в любом направлении. Нет здесь и приличного бара. Морщинистые испанцы, оставившие этот древний памятник шулерам и хиппи, были слишком стары и немощны, но они, по крайней мере, оставались живыми, частично благодаря тому, что ориентировались на победителей в Гражданской войне. Те же, которые поддерживали другую сторону, покоятся в земле либо давно переселились на север: там их лица еще не примелькались. В наши дни пару десятков домиков, расположенных за мавританскими стенами, занимало загоревшее под солнцем нездоровое содружество преступников и их жертв, прибывших из разных мест. Мы были личностями, живущими без цели, а Тео, заключенный в башню паранойей наркомана, являлся нашим бессильным королем.

Лестница, ведущая в башню, была намного старше меня и поэтому всегда вызывала уважение. Основанием ее служила каменная конструкция, которая когда-то поднималась по спирали до верхнего помещения. Я преодолевал ступеньки, и лестница скрипела, как шаткий подвесной мост. Раз десять по пути вверх я останавливался. Лестница гнулась длинным боевым луком и, как того требовал обычай, оповещала о моем прибытии.

— Тео, — позвал я. — Это Мартин. Можно к тебе подняться?

— Да, да, — отозвался он через мгновение. — Поднимайся.

Держась ближе к стене, я поднялся по нескольким уцелевшим ступенькам наверх. Ноги подкашивались от головокружения и напряжения. Тео встретил меня у занавески, он распрямил плечи и вытянул руку, пытаясь помешать пройти за ним в комнату. К сожалению для нас обоих, он был слишком тощ, и я мельком заметил Мамута, стоявшего спиной ко мне на груде подушек. Он теребил руками свой пояс.

— Все в порядке, Мамут? — обратился я к нему бодрым голосом. Полуобернувшись, он едва заметно кивнул.

Я вновь взглянул на Тео. Наши взгляды встретились. Он не обращал внимания на насекомое, ползшее через его бровь. Лицо Тео превосходило бледностью лица всех людей, которых я знал, потому что он никогда не выходил наружу. Всегда развлекался дома, балансируя между боязнью открытого пространства и усталостью от гостей.

— Чем занимаешься, Тео? — спросил я дружелюбно, выбрав самую обаятельную улыбку из своей коллекции, пожимая ему руку.

Момент был ответственный. Каждый знал, что после полудня в пятницу единственным человеком в городе, располагавшим хотя бы понюшкой белого порошка, был Тео. Он понимал, что каждый знает это, но мне было важно, чтобы до его причудливого немецкого рассудка не дошло, что я пришел выпрашивать у него дозу наркоты. Этого требовала не только нужда, но и моя гордость. Я всегда пользовался особым расположением Тео, компенсировал нехватку денег и продуктов избытком остроумия, интеллекта и обаяния. Я не входил в число других безнадежных искателей удачи, поднимающихся вверх по лестнице со своими фальшивыми печалями, расчетами на его сочувствие и доброту. Я старался быть изобретательным, часто заходил к нему, когда не нуждался в его услугах, просто для того, чтобы взглянуть, как он обращается с другими визитерами, и чтобы создать повод для посещения его дома в том случае, если буду в чем-то нуждаться. Я изображал случайное посещение с четвертью грамма, или около этого, порошка, а также интриговал его словами:

— У меня немного порошка, Тео, но, черт побери, все, что мое, — твое! Давай разделим дозу поровну.

В девяти случаях из десяти он отказывался принять мое предложение и настаивал, чтобы я помог ему в распределении десятиграммовой упаковки. Но даже если он так поступал, меня это не слишком огорчало. Будем честными — я бы никогда не принес ему свою четверть грамма, если бы она действительно была последней.

Люди, подобные Мамуту, торговали телом за наркотики, но ведь Мамуту было всего шестнадцать лет, он не мог торговать чем-то еще. Сейчас он сидел на подушках, поправляя мешковатые джинсы и разминая закрутку с марихуаной. Тео выглядел разочарованным, он походил на зрителя, застигнутого врасплох разрывом киноленты, но был оживлен. Он держал руку на моем плече, пока мы пересекали комнату, чтобы остановиться у высокого арочного окна.

Перед нами, по ту сторону площади, расположенной примерно в ста футах внизу, за воротами и толстыми стенами сверкала под лучами послеполуденного солнца долина. Удлиненные тени от горных цепей, усеянных валунами, двигались по земле подобно темному приливу, покрывающему золотистую пшеницу, которую выращивали на западном берегу впадающей в море Гвадаранки. Поля за рекой еще заливал солнечный свет. Шелестящие колосья как бы кивали в знак одобрения того, что земля покатыми прибрежными холмами поднималась к смешанным рощам оливковых и цитрусовых деревьев. Дымка грязноватого тумана висела над прибрежным шоссе, вытянувшимся в ленту городом Коста, над поверхностью Средиземного моря, в котором, подобно толстому среднему пальцу воинственной колониальной длани, возвышались скала Гибралтар.

За скалой море приобретало серебристый цвет, подсвечивало танкеры и грузовые суда, проходившие через пролив, а на дальнем берегу, на побережье Марокко высился горный хребет Атлас. Тео застыл в неподвижности.

— Поразительно, — удивился он, — невероятно! Видеть так много и так далеко, видеть другой континент! — Он произносил «другой» как «друкой».

Я кивнул в знак согласия.

— Да, стыдно не видеть, как Гельмут и Микки возвращаются из Лос-Молиноса с моим запасом наркоты. — Я бросил взгляд на лицо Тео, чтобы проверить его реакцию на мои слова.

Он улыбнулся:

— Полагаю, у них могут быть проблемы с национальной гвардией там, на побережье. А может, им перегородил дорогу какой-нибудь грузовик или что-нибудь еще?

— Очень надеюсь, что ничего такого не случилось, — проворчал я, отворачиваясь от окна. — Я вложил в них кучу денег.

Тонкие арийские брови Тео взметнулись вверх.

— Не беспокойся. Думаю, Гельмут и Микки не глупы. Они вернутся. Значит, Гельмут работает теперь на тебя.

Я не понял, вопрос это или констатация факта, поэтому проигнорировал его слова. Тео взял у Мамута сигарету и передал мне. Я глубоко затянулся, потом еще раз.

— Предпочел бы что-нибудь посильнее этого. — Я вернул сигарету Тео.

Он сделал затяжку и произнес уголком рта:

— Тебе нужна доза?

У меня екнуло сердце. Мне понравились его слова. Мне вообще нравился этот парень. Нравилось находиться здесь наверху, в его прекрасной башне с ужасной коллекцией «Мечта танжерца», нравились его длинные ногти на пальцах, книги, выстроенные длинными рядами, астральные карты, унаследованные от одной из матерей, его по-детски чмокающие губы.

— Гмм?

Он подошел к книжному шкафу и достал алюминиевую коробку для кинопленки.

— Спрашиваю, ты хочешь дозу?

Я пожал плечами.

— Решай сам. Могу обойтись, — сказал я, словно меня это мало волновало.

Я видел, как люди тащатся по сточной канаве за дозой кокаина. Униженные или бессовестные, они заглядывали в рот какого-нибудь мерзкого наркодельца и лизали его ботинки за возможность кайфа. Я не стану так низко падать. Пока — не стану. Я отнесся к предложению дозы как отнесся бы к предложенному пиву: принял его элегантно и рассеянно, едва ли выдавая волнение, но, как только Тео занялся приготовлением кокаина, заметил, что белые дорожки порошка, выстроенные на мраморном подносе, неравной длины. Тео что-то говорил, свертывая банкнот в тысячу песет, но я не слушал. Я изучал три дорожки как начинающий наркоман, пытающийся определить, какая из горок белого порошка длинней и толще, поскольку знал, что тевтонское воспитание Тео заставит его блюсти этикет — предложить поднос сначала гостю. Этот важный ритуал вежливости был бы нарушен, если бы я, приняв поднос, потратил хотя бы мгновение на оценку доз, потому что создалось бы впечатление, будто я попытался воспользоваться великодушием хозяина дома с целью обеспечить себе наибольшую порцию порошка. Моя задача в этом непрописанном ритуале, следовательно, заключалась в том, чтобы соблюсти учтивость и определить, какая из доз больше, до того, как мне предложат поднос. Таким образом, всем показалось бы, что я выбирал наугад. Я облизал губы. Тео передал мне поднос и соломинку.

— Отлично, — произнес я будничным тоном.

— Кажется, левая доза немного больше, чем другие, — заметил таким же тоном Тео.

Я вздохнул и занюхал среднюю полоску. Слизывая с десен крупицы порошка, оторвал взгляд от подноса и перенес его в другую сторону.

— Большую дозу возьми себе, Тео, — сказал с улыбкой. Немного нашлось бы наркоманов, способных на такую вежливость.

Мы расселись с онемевшими деснами и холодными носами на подушках Тео. Я не мог не подумать о том, насколько бы больше получил кайфа, если бы занюхал левую дозу, но, учитывая все обстоятельства, жаловаться было не на что. Мамут ходил по комнате, определял очертания каменных глыб, при помощи которых его мусульманские праотцы сложили эту башню, глядел вдаль, за равнину, на заснеженные горы Атласа, там находилась родина его предков. Он отвлекался таким образом от культурной беседы и необходимости ее поддерживать. Постепенно растущее возбуждение победило в нем желание ошиваться рядом со взрослыми парнями. Под смехотворным предлогом он покинул комнату. Тео вытянул шею, чтобы понаблюдать, как гость уходит, затем взглянул на меня. Его светлые усы разошлись в задумчивой, почти отеческой улыбке.

— Теперь парень пойдет играть в футбол с мальчишками, но он слишком резв и набьет им много голов.

Я встал, прошел к окну и глянул вниз на площадь. Да, подумалось мне, настоящий маленький Марадона, но что он собирается делать, когда вырастет, когда достигнет восемнадцатилетнего возраста и станет слишком старым для Тео с его изменчивыми вкусами? Что он будет делать, когда Тео окончательно с ним расплатится и вернет его в свой квартал — с привычкой к дорогим удовольствиям и без всякой надежды на их удовлетворение? Может, не стоит задумываться? Может, хорошо, что он живет сегодняшним днем и наслаждается, пока не поздно, быстро проходящим детством? Тео, однако, наверняка задумывался на этим.

— Сколько денег ты вложил в Гельмута и Микки? — поинтересовался Тео.

Я перенес взгляд на середину долины, повел его через пшеничные поля вдоль русла реки, пока не уперся в шоссе. Дорога шла сквозь чащу сосен и пробкового дуба. Именно там должны были прятаться гвардейцы, покуривая, потея в своих застегиваемых и расстегиваемых темно-зеленых пуленепробиваемых жилетах, переговариваясь по рации, прислонившись к деревьям, незаметно появляясь из своих убежищ и придумывая основательные предлоги для освобождения задержанных водителей за усыпляющие таблетки в девять миллиграммов. Я отошел от окна и устроился среди подушек.

— Деньги доверены ему, — поправил я Тео. — И это один восемь ноль, — бормотал я. Некоторые люди предпочли бы не задавать такие нескромные вопросы. Но к Тео это не относилось.

— На тридцать граммов?

— Да, около этого.

— Может, тебе следовало найти других людей, готовых рискнуть, — предположил Тео, как будто эти люди не рисковали.

Я пожал плечами.

— Гельмут хочет освоить этот бизнес. Я не прочь научить его. Все просто. — Тон моего голоса давал понять: «Не надо давить, хиппи!»

Я взял сигарету и закурил.

— Сделаю из десяти доз тридцать и продам их на побережье по двенадцать тысяч за грамм. — Не очень дорого, но именно так мне нравится вести дела. Я мог неплохо существовать, обращая один восемьдесят в три шестьдесят в течение трех дней.

Английские наркоманы с бо́льшим удовольствием ведут дела на побережье с соотечественниками, чем с сомнительными местными субъектами, которые могут их обмануть. Дело не в том, что я был с ними абсолютно честен, но, по крайней мере, я дурил их по-английски. Даже если я делал из десяти доз сорок, итог сделок был для них здесь благоприятнее, чем дома. Я мог бы легко расширить свой бизнес, закупая пятьдесят, сто, даже пятьсот граммов наркоты за раз, но в этом случае я потерял бы почву под ногами и, вероятно, закончил бы плохо. Я передал сигарету Тео. Тот ухмыльнулся.

— Мартин, дружок, ты должен успокоиться. Ты взвинчен, как духовой оркестр… — Он нахмурился и бросил взгляд на потолок.

Я хихикнул, протер глаза, потом виски — и снова глаза.

— Картежник. Взвинчен, как картежник, полагаю. Виноват. — Я взглянул на приятеля, отчаянно моргая. — Это все из-за проклятого ожидания. — В голове у меня гудело, словно заработала бензопила. Возникла потребность переключить нервную энергию, пробужденную кокаином, на какое-нибудь положительное действие. Я вскочил, немного пошатывало от курения закрутки, начиненной марихуаной. — Тео, я должен идти. Сидение здесь действует мне на нервы. Хочу завалиться к Дитеру и узнать от кого-нибудь, что происходит. Пойдешь со мной?

Тео надул губы и потянул конец уса.

— Не-ет… Не хочу, — окончательно решил он.

Я положил руку на его тощее плечо.

— Ты должен чаще гулять, приятель.

Психиатр, возможно, разъяснил бы Тео, что его фобия коренилась не в большом открытом пространстве, а в том, как туда выбраться. Блестящая длинная лестница уходила изгибами в темноту, ее поручни, кажется, держали только одни мои пальцы, покрытые белой пылью. Добравшись до конца лестницы на подкашивающихся ногах и с дрожью в теле, я пересек площадь и спустился по улочке в бар. Солнечные лучи никогда не касались этого сооружения за крепостными стенами с видом на водохранилище, расположенное в нескольких сотнях футов внизу. Дитер держал заведение уже почти два года, и единственный свет в его жизни был отражением металлических полос вывески, мимо которой мы проходили на пути в бар. Днем Дитер благоденствовал, торгуя охлажденной кока-колой и пивом. Их потребляло растущее число любителей достопримечательностей. Они останавливались в городе в ходе своих стремительных ознакомительных туров по Испании. Дитер получал также доход и от местных жителей, наслаждавшихся музыкой, электрическим освещением и холодным пивом по ночам. Он не производил впечатления на окружающих ни как бармен, ни как человек, зато владел генератором, холодильником, хорошенькой женой, которой, я полагал, не мешало бы больше заниматься собой и повышать знания в области кредита.

Отодвинув в сторону марокканскую занавеску, я вошел в помещение бара. Несколько минут стоял, моргая, пока глаза привыкали к плохому освещению. Дитер, сгорбившись, сидел на стуле и читал какой-то журнал. Справа от него, в конце помещения, сидел, уставившись в точку, отстоящую на два фута от кончика его носа, крестьянин и ковыряя ногтем пальца в зубах. Слева от Дитера, под столом, упершись задом в стену, примостился несчастный пес из церковного приюта по кличке Карлито. Его беспокойный нос был направлен в сторону двери. Все трое сидели в полном молчании, нарушаемом только жужжанием вентилятора и шуршанием лениво перелистываемых страниц. Я подошел к стойке бара и сел на стул между Дитером и испанцем. Дитер изучал в журнале черно-белый снимок аварии на автобане. Я прикурил сигарету с помощью его зажигалки и прервал молчание бодрым приветствием. Дитер перевернул страницу, уставился на фото усталого пожарника в белой алюминиевой каске, стоявшего у ряда гробов, снова перевернул страницу, вернулся к снимку пожарника. Он низко склонился, чтобы рассмотреть гробы, затем швырнул журнал на стойку бара и поднял голову.

— Чего желаешь?

— Пива, Дитер, пожалуйста, — попросил я с улыбкой.

Он откинул с лица волосы, поднялся и потащился за стойку бара. Поставил со зловещим стуком на стойку бара бутылку холодного пива «Крусампо», поковылял к своему стулу и обхватил голову руками. Земля совершила оборот вокруг своей оси.

Там, на побережье, большую часть свободного времени люди проводят на солнце.

Я взглянул на испанца — он все еще смотрел в пространство, ковырял в зубах.

Я сделал глоток пива:

— Как насчет музыки?

— Слишком рано, — прорычал Дитер. — Во всяком случае, парни, такие как ты, должны сейчас добывать средства на безалаберную жизнь, а не ошиваться в барах.

Если бы вы не знали Дитера, то, возможно, восприняли бы его слова за оскорбление.

И были бы правы.

— Именно парни, подобные мне, приносят доход барам в послеполуденную жару, — напомнил я ему.

Он усмехнулся, оперся рукой на стойку бара и наклонился ко мне достаточно близко, чтобы я расслышал его ответ:

— Такие парни, как я, не нуждаются в посещениях таких парней, как ты.

— Вот как, — только и смог вымолвить я.

По крайней мере, он улыбался, когда говорил это. Сохраняя улыбку, Дитер отвернулся, чтобы отпраздновать свою победу в обмене колкостями.

С жужжанием вертелся вентилятор. Маленькие капли влаги собирались на поверхности коричневой бутылки, прежде чем скатиться на стойку бара. Я сделал еще один глоток, глядя на испанца.

— И давно он здесь?

— Кто?

Я обвел взглядом помещение.

— Тот, в конце бара.

— Ах, этот… — буркнул Дитер. — Со вторника приходит и уходит. Он из Санта-Анны или из ее окрестностей. Этот чертов пес тоже крутится здесь.

Я украдкой посмотрел на испанца. У него было смуглое морщинистое лицо, золотой зуб, густые, блестящие черные волосы и трехдневная щетина.

— Что он здесь делает? — полюбопытствовал я.

Дитер жалобно вздохнул и поковырял мизинцем в левом ухе.

— Он пришел сюда из Санта-Анны, потому что потерял своих коз и не может вернуться домой, пока их не найдет. Понятно? Тебя еще что-нибудь интересует?

Люди здесь постоянно теряют коз. Мне нравится помогать им в поисках.

— Сеньор, — позвал я испанца, устремившего вдаль задумчивый взгляд, — где вы потеряли своих коз? У водохранилища?

Не совсем освободившись от размышлений, он улыбнулся и слегка повертелся на стуле, прежде чем перевести взгляд на меня и покачать головой.

— Нет, — взмахнул испанец пальцем. — У Лома-де-ла-Фуэнте. — Он подмигнул, но я не обратил на это внимания.

— Это же в нескольких километрах отсюда, — уточнил я. — Как раз с противоположной стороны гор, не так ли?

— Так, — кивнул испанец, — но там нет бара. — Он поднял крохотный стакан из толстого стекла и подержал его на весу, словно желая предложить тост в честь бармена. «Еще стаканчик!» — читалось в его взгляде.

Испанец явно подумал, что эти англичане чертовски хорошо говорят по-испански. Он был прав. Моя способность бегло говорить на трех основных языках возвышала меня, по словам Тео, над половиной процента населения Европы. Я заметил налитые кровью глаза собственного отражения, наблюдающие за мной из зеркала в конце бара. Над половиной процента. Я хорошо запомнил это. Вздыхая, Дитер начал свое нудное движение вокруг бара, прихватив закупоренную бутылку лимонада с полки под стойкой.

— Спасибо, хозяин! — приветливо произнес козопас, когда Дитер вновь наполнил его крохотный стаканчик мерзким спиртом домашнего приготовления. Испанец сделал глоток и повернулся ко мне. Высохшее на солнце лицо светилось крайним удовлетворением и радостью с оттенком вины. — Анисовая водка, — пояснил он. — Не попробуете вместе со мной?

Я учтиво принял предложение, несмотря на сердитые взгляды Дитера. Кажется, козопас свободно пользовался неограниченным беспроцентным кредитом, и Дитер, как ребенок, играющий со спичками на краю пшеничного поля, опасался пострадать от пожара. Не обращая на него внимания, я предложил тост. Мы с испанцем представились друг другу. Франсиско пас коз, служил в небольшой усадьбе и знал, как и большинство людей в округе, где был зарыт клад арабского золота. Мы налили несколько раз еще, внезапно прервали разговор, а когда я угостился одной из сигарет козопаса, почувствовал, как взмах крыльев ангела смерти обдал холодом мою спину. Когда началось действие спиртного напитка, мне показалось, что мой желудок стиснула ледяная рука, а на глаза навалилась тупая тяжесть. Я погасил сигарету, поднялся и, шатаясь, пошел в туалет. Я предчувствовал это: мною овладевала тревога, она могла испортить уикэнд. При моей манере ведения бизнеса беспокойство полезно, но не такого рода. Я закрыл дверь туалета и встал над раковиной, упершись головой в стену с облезающей побелкой и глубоко вдыхая едкие испарения, исходящие от пятен мочи на полу. Тео говорил о существовании змей, которые обитают в глубочайших темных извилинах мозга. Он утверждал, что змеи слепы, но они существуют за счет дурного запаха страха и паранойи, выделяемого падшими душами в состоянии сомнений и отчаяния. Если вас укусила одна из таких змей, вы должны сохранять спокойствие и равновесие души. В случае беспокойства, говорил Тео, яд змеи убьет вас. Оставаясь же хладнокровными, вы убережетесь от несчастий. Вы должны будете уберечься. Я сосредоточился на исследовании стены, в которую уперся мой лоб, прохладной и мучнистой, и попытался выстроить другую стену в своей голове — стену, за которой можно было укрыться. Все в порядке. Никаких проблем. Просто ментальный эффект от химической реакции организма. В пределах девяноста минут после уходящего полудня я занюхал приличную дозу кокаина, выкурил немного этой ослепляющей конопли, а затем принял четверть пинты восьмидесятиградусной анисовой водки домашнего приготовления. Вполне понятно, что мне было немного не по себе, что мозг мой мог воспользоваться моим мутным состоянием, чтобы сыграть со мной ряд шуток. Пока я не стану об этом беспокоиться, все будет хорошо.

Я оторвался от стены, стер холодный пот под носом и опустился на унитаз. Вдыхая через нос и выдыхая через рот, я дрожал в лихорадке, которая затрясла меня еще на стуле бара. Было ощущение, будто меня закрыло тенью в безоблачный день, будто случилось солнечное затмение, которого не видел никто, кроме меня. Этакое персональное и специфическое предзнаменование нависшей беды. Вдох через нос, выдох через рот. Я чувствовал, как пот стекает по моей спине, пульс колотился в ушах все громче по мере того, как яд проходил по сузившимся венам. Нельзя думать так. «Господи Иисусе, — говорил я себе, — как же это случилось? За короткий срок я слишком много вдохнул и проглотил. Причиной было это, а также мое душевное состояние. Я вышел из дому в тревоге, взвинченный поведением Луизы, которая ходила взад и вперед по комнате, рылась в вещах, моя голова разбухла от предчувствия неудачи, ведь Гельмут и Микки опаздывали на шесть часов. Крупной сделки не будет». Вдох через нос, выдох через рот. Прилив паники стал спадать, позволяя случайным изломанным мыслям барахтаться в помутившемся мозгу. Не надо беспокоиться. Вдох через нос, выдох через рот. Еще несколько минут, и все нормализуется, лишь бы я не тревожился.

Но я все-таки беспокоился. Беспокоился оттого, что не могу унять тревогу, беспокоился оттого, что, возможно, ошибался, приказав себе не тревожиться, беспокоился оттого, что через несколько часов может случиться то, что заставит меня действительно встревожиться. Мысленно я пробежал список своих забот, вычеркивая те, которые мало значили. Остались две: Луиза и мои сильно запаздывающие тридцать граммов кокаина. Я поднялся и потер лицо. Может, мне придется убраться из Косты завтра вечером. Я пнул мореную дверь и вышел усталой походкой в бар. Аплодисменты, подобно стуку каблуков, сопровождали мой выход, но они предназначались не мне. Они предназначались Эль Камарону, его резкому надтреснутому голосу и неистово звенящей гитаре. Франсиско отвалился к стенке бара, стакан был вне пределов его досягаемости, но все же испанец ухитрился подражать великим дикторам.

— Радиостанция «Революционная Андалузия», — объявил Франсиско. Испанец оттолкнулся от стенки бара, блаженная улыбка перекосила его лицо, а веки сомкнулись в тупом экстазе. — Бог небытия!

Frequencia de la Revolucion Andalus, сокращенно ФРА, была пиратской радиостанцией, притаившейся высоко в горах. Она владела безупречной, хотя и несколько устаревшей коллекцией записей. Вопреки названию в ее программах политики почти не было, одна необычная реклама.

— Бог небытия, — повторил я еле слышно. — Где его церковь?

Я сидел в баре и допивал пиво. Когда оно кончилось, заказал еще, поскольку не собирался идти домой. Я был напряжен больше, чем верхнее ми Эль Камарона, и нуждался в передышке, чтобы снять раздражение. Музыкальная запись кончилась шипением. Дитер, хитро взглянув на захрапевшего козопаса, поднялся со стула и выключил радио. Я сидел в баре еще час, размышляя о будущем, беспокоясь о своем здоровье, строя планы и вычерчивая линии судьбы на мокрой от пива поверхности стойки. Я не собирался задерживаться в этом месте долго, не собирался поддерживать с Луизой серьезные отношения. Мне не нравилось, что она заняла слишком большое место в моей жизни, хотелось, чтобы она играла менее значительную роль. Но мы нуждались друг в друге, подобно симбиотическим паразитам, подобно пиявкам, соединившимся одна с другой, питающим друг друга, пока не пришла лучшая особь и пока более сильная из них не бросила другую, чтобы та высохла в сорной траве. Мы терпели друг друга, потому что каждый из нас знал: пока это лучше, чем что-либо еще. Лучше, чем ничто для наших страждущих «я». Так складывались отношения не только между нами — такое же положение дел я наблюдал в супермаркетах, в ресторанах, в освещенных окнах, мимо которых проходил. Печальный компромисс скрывался за каждым пыльным порогом. Он напоминал сторожевую собаку на цепи, понуро опустившую голову в знак того, что любовь здесь не ночевала. Дома участники компромисса мучились под влажными простынями, имитируя любовь, которой нет, и приживая детей неизвестно от кого. Неудивительно, что мы стали принимать наркотики. Единственное, с чем мы были согласны, — это с тем, что нужно обеспечить себя достаточным количеством наркотиков. Воздействие наркоты сделало нас неспособными сосредоточиться на улучшении какой-либо сферы нашего тривиального существования. Казалось, я погрузился в беспутную жизнь, но при этом знал, что достаточно нескольких недель напряженного труда и дисциплины, чтобы мобилизоваться и прийти в себя. Может, следует дождаться благоприятного времени года, затем добыть сто граммов порошка, купить приличный мотоцикл и уехать. Это вполне возможно.

Я оглядел бар. Абстрактные символы, обозначающие мотоцикл и сто граммов, все еще держались в сознании, как дрожащие лужицы пива. Те же символы, которые обозначали тяжелый труд и дисциплину, преодолели натяжение, державшее их вместе на поверхности, и слились, чтобы превратиться в новые подобия лужиц на стойке бара. Я вздрогнул и стер свое будущее с неровной поверхности.

Вздрогнув, почувствовал, как на плечо легла тяжелая рука.

— Полагаю, ты закажешь нам выпивку, приятель, — прорычал знакомый голос. Пахнуло чесноком.

Я быстро повернулся, увидел перед собой багровое, потное лицо Микки. Вскочил на ноги и схватил его жирную влажную руку.

— Микки! — обрадовался я. — Славный мой братишка! Садись, я скажу, чтобы принесли пиво.

Однако Микки уже попал в фокус избирательного подхода Дитера к клиентам. Как только я повернулся, чтобы сделать заказ, увидел, что бармен несет пиво. Я поблагодарил его, но он не отреагировал. Он был поглощен изучением С-90 — аудиокассеты, которую швырнул ему Микки.

Микки был из тех парней, которым не повезло с внешностью. Он был так тучен, что казался невысоким. Его обросшее лицо на манер певцов группы ZZ Top beard[1] и вылинявший комбинезон не гармонировали друг с другом. Микки забавлял детей и пугал взрослых. Косолапый и одноглазый, он носил в голове вживленную стальную пластину, а в левой ноге — металлический штифт. Воздействие жары на эти обременительные металлические аксессуары давали болезненные ощущения, но тучный байкер боролся с ними при помощи водки и скоростной езды, уверяя, что это ему помогает.

В Бремене, где еще сохранилась память о нем как о безобразном уличном громиле, Микки случайно убил одного парня, которого просто хотел отдубасить. Он сбежал из страны, полагаясь на ошибочное и отчасти легкомысленное решение больше никогда не возвращаться. Микки купил бельгийский паспорт и перебрался в Испанию. Здесь его вскоре арестовали за избиение полицейского, у которого он хотел угнать автомобиль. После выхода из тюрьмы он счел за идеал полезного существования идею примоститься где-нибудь с Гельмутом и, покуривая гашиш, старательно обсуждать свой план ограбления казино в Марбелле. Автором плана был даже не он, а вороватый торговец из Убрике, с которым Микки сидел в карцере в Малаге. Когда торговца отпустили, Гельмут представился Микки как новый сокамерник, и план теперь принадлежал только беглецу из Бремена. Неясно, каким был план в его первоначальном виде, но в своем улучшенном варианте он заключался в том, чтобы ворваться в казино, перестрелять всех из автоматов, похитить деньги и увезти их. На мотоцикле «Харлей-Дэвидсон».

Осторожное одобрение Гельмутом этого плана в первые дни его заключения в тюрьму за кражу автомобиля на побережье обеспечило ему выживание как в камере, так и вне ее. Вместо того чтобы вышибить ему мозги, что бременец считал своим долгом в отношении всех образованных либералов, Микки передал Гельмуту полный контроль над интеллектуальной проработкой плана и взял на себя обязанность беречь голову сокамерника. Через два часа после освобождения из тюрьмы Микки украл арендованную машину и приехал прямо в крепость, чтобы поработать вместе с Гельмутом в его мастерской.

Гельмут и Микки: ритуальные фигуры для «поколения пепси».

Нагнувшись у входа в бар, Гельмут распрямил свое долговязое тело и обтер маслянистые руки о брюки на ягодицах. Проходя по помещению, он улыбался теплой и искренней улыбкой. Крепко пожал мою руку, потом шумно выдохнул и потряс рукой в характерном испанском приветствии, приглашающем к приватному разговору.

— Что-нибудь случилось? — спросил я по-испански.

Он потряс головой, поджал губы.

— Сегодня много полицейских. Слишком много. — Бросил взгляд на стойку. — Это мое?

Я кивнул, и он сделал затяжной глоток из охлажденной бутылки.

Он обтер губы и снял маленькие круглые очки, протер глаза тыльной стороной руки.

— Слишком много мерзавцев. — Гельмут явно пережил трудный день. — Сначала мы поехали к этому чертовому дому Кристобаля. Припарковали грузовик, постучали в дверь. Вышла его мама и сообщила, что он скрывается в Пуэнте-Нуэво, так как полиция ведет наблюдение за домом. Поэтому мы выехали из города в сопровождении двух или трех полицейских машин, они незаметно следовали за нами. Я предложил ехать домой, но Микки не согласился, настаивал на том, что нужно ехать дальше. Тогда мы остановились и принялись спорить. Микки выскочил из грузовика, подобрал апельсины и стал бросать в меня. — Он медленно покачал головой. — Я поднял руки, сдаваясь перед лицом этой бомбардировки апельсинами, и оглянулся. Позади стояли полицейские машины, откуда наблюдали за нами. — Он поднял бровь и бросил взгляд на Микки, но тот запихнул в рот Карлито ботинок и не слушал рассказа напарника. Гельмут нахмурился: — Он всегда привлекает к себе внимание собак, этот Микки, ты замечаешь?

Мне это было известно, хотя я не настолько удивлялся своим наблюдениям, как сейчас Гельмут.

— В общем, мы двинулись через всю страну в Пуэнте-Нуэво, а эти свиньи не могли угнаться за нами в своих маленьких испанских машинах. Когда приехали, застали Кристобаля в очень нервном состоянии и в окружении многих парней. Он был также очень… — Гельмут почесал нос как бы для того, чтобы активизировать мозг, — ну, знаешь, если быть более точным… возбужден и сердит оттого, что мы приехали. Сказал, чтобы мы не уезжали и дожидались, пока он даст сигнал. Мы вернули ему деньги, а он нам груз. Затем он послал одного парня на мотоцикле выяснить, свободен ли пляж.

— Побережье, — прервал я Гельмута, — выяснить, свободно ли побережье.

Гельмут нахмурился.

— Да, да, да, — согласился он нетерпеливо по-немецки. — Во всяком случае, маленький гаденыш вернулся не раньше пяти часов. — Он осушил бутылку с пивом. — Во всяком случае, у меня в кармане твоя упаковка.

Я ухмыльнулся, чувствуя облегчение. Я боялся развязки, ожидал услышать страшную историю о том, как мой запас наркоты выбросили из окна преследуемой машины в реку, или о том, как железный Микки проглотил его. Когда вы посылаете кого-то делать для вас грязную работу, должны считаться с риском потерять свои деньги и наркотики. Если вам это не нравится, можете делать ее сами. Я сделал еще два глотка пива и хлопнул донышком бутылки о стойку бара.

— Пойдемте ко мне и посмотрим, что там делается. — Выложив банкнот, я отодвинул бисерную занавеску бара и столкнулся сразу с двумя неприятными сюрпризами: во-первых, передо мной стояла Луиза, похожая на вдовствующую ядовитую змею, а во-вторых, за ней в начале переулка виднелось хорошо известное мне лицо из прошлого.

2

Я отступил, и Луиза пронеслась мимо, как снаряд из ракетной установки, приготовившись выразить справедливый, с ее точки зрения, гнев по отношению к Гельмуту и Микки. Я же не желал участвовать в скандале. Мое внимание было обращено на усмехающегося загорелого человека, прислонившегося к осыпающейся стене в начале переулка. Мне казалось более чем вероятным, что я обознался и принял байкера в дорожной пыли за одного знакомого, но, как только он поднял руку в небрежном приветствии, вполне понятном для парня, с которым вы два-три раза в неделю расписывали пульку, я понял: игра складывается не в мою пользу.

— T'as la pêche, mec?[2] — спросил он, присаживаясь на корточки под заходящим солнцем.

— Черт возьми, — воскликнул я, — Иван!

Я изобразил на своем лице нечто похожее на приятное удивление и широкой поступью двинулся к нему, переживая сомнения и неприятные предчувствия. Я уехал далеко-далеко, в давние-давние времена, и с тех пор приобрел уверенность в том, что избежал именно таких неожиданных визитов. Однако это не сработало. Я взял его руку и стиснул крепким, искренним рукопожатием, затем повернулся, чтобы представить его своим приятелям, но те уже ушли ко мне домой, исследовать мою покупку. Мне не хотелось, чтобы Иван наблюдал такую приватную, не предназначенную для всеобщего обозрения сцену, но я не собирался и приглашать его в бар Дитера, угощать пивом, в то время как мои приятели рассядутся дома на моей кушетке и засунут свои носы в мой бизнес.

— Так, — улыбнулся я, — пойдем-ка ко мне домой.

Он оттолкнулся от стены, вздрогнул из-за того, что перенес вес тела на ноги.

— Ты, случаем, не король в этой крепости? — спросил он. Его кожаные доспехи и деланая серьезность напоминали мне характерные особенности некоего средневекового французского феодала, вторгающегося в чужие владения.

Я изобразил на лице подобие улыбки и заинтересовался его ногой.

— Что случилось?

— Упал с мотоцикла на повороте. — Он повел плечами. — Слава богу, не покалечился.

— Где мотоцикл?

— С ним тоже все в порядке. Он у ворот. — По его лицу пробежала улыбка, и он придвинулся ко мне, чтобы положить руку мне на плечо. — Приятель, — воскликнул он, — рад видеть тебя снова! Бьюсь об заклад, ты полагал, что я никогда не найду тебя в твоей крепости.

— Выпью за это! — хохотнул я, продолжая игру.

Правда состояла в том, что я никогда не думал о нем, пока находился здесь, даже не представлял себе такой возможности, что он вдруг появится покалеченным, и к тому же совершенно неожиданно в начале рабочей недели. У меня было ощущение, что передо мной, вероятно, смирившийся со своей судьбой банкрот. Я был уверен: Луиза его возненавидит.

Под густой синевой безоблачного неба садящееся за горы солнце освещало только верхние оранжевые черепицы покатых крыш. Внизу, на заросших травой улицах, пока мы пробирались по пыльной тропе к моему дому, становилось все сумрачнее. К моему облегчению, Луиза и парни пришли незадолго до того, как я вошел в комнату. ФРА передавала «Две тысячи световых лет от дома».

— Так, — произнеся, — во-первых: Гельмут, Луиза, Микки, хочу вам представить — Иван. Он француз, бастард, и это все, что вам нужно знать. — Как ни удивительно, все вежливо улыбнулись, давая мне возможность не упускать инициативу. — Луиза, если ты позаботишься о нашем госте, то в одно мгновение получишь вознаграждение. — Я улыбнулся ей и взлетел по лестнице, ведущей в нашу спальню, как крыса по трубе. За мной последовал Гельмут, бросил на письменный стол мой пакет и прошел к окну, чтобы позволить последнему лучу света проникнуть в комнату.

— Ты веришь в Бога? — спросил он, снимая с окна одеяло, которое служило занавеской, и открывая солнечный закат, настолько радужно прекрасный, что за время, достаточное для пролета позднего голубя мимо окна, мой неустойчивый атеизм превратился в соляной столб.

— Конечно, верю, — ответил я, расчищая свободное место на письменном столе. — Вот алтарь, на котором я священнодействую.

Бог небытия.

Кокаин лежал в отдельном углу белой дорожной сумки, он хранился в чистеньком шарообразном сосуде, который прекрасно умещался на ладони руки. Края упаковки были собраны вместе и заплавлены на огне, образуя бутон размером со скукожившийся мандарин. Я срезал залитую сургучом верхушку, и бутон стал распускаться, обнажая кристаллическую белую пыльцу. Я улыбнулся Гельмуту, включил свои электронные весы, основательно продул блюдечко и удалил акриловую смолу, прежде чем насыпать кристаллический порошок, подталкивая его краем лезвия бритвы. Когда цифры сошлись, оказалось, что маленькая горка жизненно важного средства весит чуть больше двадцати семи граммов. Это было почти на десять процентов меньше необходимого веса. Кто-то изъял долю порошка на каком-то этапе его доставки. Я вздохнул. Что я мог сделать?

— Все о'кей? — спросил Гельмут буднично.

Я улыбнулся:

— Да, все нормально. Немножко, пожалуй, не хватает. — Мои слова звучали бесстрастно.

— Может, Кристобаль взвешивал его в упаковке, — предположил Гельмут.

Я пожал плечами.

— Да, возможно.

Возможно также, что недостающий вес ушел в носы двух парней, которым я поручил доставку наркоты. Так же вполне возможно, что они за весь день не встретили ни одного копа и провели день в праздности, разыгрывая пульку с Кристобалем. Я проводил лезвием ножа по верхнему краю горки, деля ее на четыре довольно большие дозы.

— Возможно, качество компенсирует количество. — Я взглянул на Гельмута, и он кивнул в знак согласия.

Начал толочь порошок. Занятие было весьма предосудительным. Но самый опасный побочный эффект этого в ином отношении замечательного вещества состоял в том, что оно превращало его регулярного потребителя в лжеца, обманщика, мошенника, вора, льстеца, интригана и параноика. Гельмут, например, был порядочным парнем. Образованный, культурный полиглот, с минимальной долей эгоизма в худом теле, он был дружелюбен, участлив и пек поразительно вкусные пироги. Но добавьте немного кокаина в этот набор замечательных качеств — и вы увидите, как изменится человек. Я разделил толченый порошок на дозы и поманил Гельмута.

— Вот, — сказал я, передавая ему свернутый лотерейный билет, — погуляй на это.

Если у него сохранилась совесть, он им не воспользуется.

3

Когда потемнело и луна повисла перед Венерой как серебряная колыбель, мы поплелись, подобно заблудившимся козам, по дымчатым переулкам крепости и ввалились в бар Дитера. Мое настроение улучшилось благодаря приему большего количества стимулирующего средства, а гнев от обнаружения недостачи наркоты сменился удивлением тому, насколько качественным оказался порошок, закупленный на этой неделе. Его количество прилично сократили, но сокращение было сделано справедливо. Завтра утром, без проблем, я сделаю из десяти граммов тридцать и отправлю их на побережье, а сегодня вечером повеселюсь с друзьями. Противоречивые чувства, которые я питал к Гельмуту, были рассеяны допущением того, что, если бы я оказался на его месте, а он — на моем, я сам увел бы у него несколько доз. Более того, факт, что в случае кражи части его кокаина я возместил бы недостающее количество порциями декстрозы, маннитола или мела, делал меня более вероломным, чем он, и, таким образом, укреплял мою веру в его порядочность.

Иван тоже преуспевал, он владел как деньгами, так и гашишем, но я был прав насчет отношения к нему Луизы. Повиснув на моем плече, она прошептала, что французский друг похож на привидение и раздражает ее. Луиза взглянула на меня, ее глаза, и так широкие, как полные луны, еще больше расширились от ужаса, перед тем как она взорвалась припадком хохота и побежала надоедать датчанам. Иван, прихрамывая, подошел с двумя бутылками шотландского виски и бросил взгляд туда, где Луиза напоминала группе датских хиппи об их подлинном месте в европейской табели о рангах.

— Она молодец, — поощрительно улыбнулся он, словно имел право на комментарии.

Я звякнул его и свой стаканы друг о друга в знак оценки качества напитка и комплимента.

— Хочешь купить ее?

Как почти каждый здесь, кроме меня, Луиза не нашла своего призвания. Ей следовало бы торговать противопехотными минами в африканской Сахаре или заниматься медицинскими экспериментами в Штутгарте. Как хиппи, она растратила себя попусту, хотя пользовалась репутацией женщины, любящей животных. Восемь из десяти хорошо выглядевших одичавших кошек, живших в крепости, были обязаны своим благополучием Луизе, но только потому, что она собиралась носить меховую шубу следующей зимой.

Каким-то образом на подсознательном, автономном уровне сама мысль о наших отношениях вызвала в моей кровеносной системе едва уловимую, неприятную перемену, поэтому я постарался изменить тему разговора. Я попытался развлечь Ивана рассказами о своей эксцентричной жизни в крепости, он же пытался старательно показать, что мои истории его забавляют. Кокаин заставил меня думать, что я интересный собеседник. Я повел плечами — снова переменил тему.

— Тебе нравится здешняя музыка?

Он этой музыки не замечал. Иван приехал из большого города, где в эфире звучало так много музыки, что приходилось не обращать на нее внимания. Мелодии старого доброго времени, передававшиеся местной радиостанцией и объявлявшиеся степенным, как ослик Иа, диктором, не производили на него впечатления.

Мы выпивали и основательно набрались к тому времени, когда солнце залило светом горы на востоке. Вспоминали день, когда впервые встретились, гнули спины под обжигающим солнцем в провинции Бордо, преодолевая с корзинами на бедрах пыльные проходы между рядами скрюченных, чахлых виноградных лоз. Иван, родившийся и получивший дурное воспитание в Берси, владел умением сбора винограда не больше, чем я. Он объяснял свое присутствие в этой древней, обособившейся от внешнего мира долине разочарованием городской жизнью. Нас нанял небольшой кооператив, и отчасти из-за скудности урожая, а главным образом из-за нежелания виноградарей выделить больше денег на вопиюще низкие для XX века зарплаты сельскохозяйственных рабочих, со стороны здесь работали только мы. Это обстоятельство, а также наш общий страх перед контрактом заставляли нас держаться вместе, сначала — как союзников, затем — как друзей. Целыми неделями мы были рядом, как два комнатных растения. Это немного разочаровывало. Он не доверял мне настолько, чтобы приобщить к потреблению героина, я же не настолько его уважал, чтобы сообщить, что знаю об этом. Когда мы прощались, воздерживались смотреть друг другу в глаза.

В следующий раз встретились двумя годами позже в другом конце той же страны. Я выжидал свой шанс, торгуя за стойкой Альпийского бара, он перебивался работой с лыжниками. Когда мы отмечали свою случайную встречу, мне казалось, он знает в городе всех. «Не всех!» — смеялся Иван, пока я вновь наполнял его стакан, но те, кого он знал, были всегда рады повидаться с ним. В конце недели я присоединился к его бизнесу, добавляя по заказу экстази, травку, гашиш и успех к торговле прочими опьяняющими напитками за стойкой бара. Вначале работал только за комиссионные: получал указания от Ивана и доставлял товар для покупателя. Но как только я скопил достаточно су, чтобы кое-что купить, мы стали партнерами на равных, разделяя риски и властвуя в городе, как нам, возможно, казалось, в течение трех с половиной славных и успешных месяцев. К несчастью для Ивана, выяснилось, что в городе властвует жандармерия. Хотя жандармы так и не смогли доказать его причастность к преступной деятельности, их расследования и допросы в достаточной степени запугали его. Он потерял работу в фотоателье — и не столько работу, сколько возможность встречаться с людьми, желавшими приобретать наркотики. Другой работы он не нашел. Оказалось, что в городе все его знали, и никому не доставляло удовольствия с ним встречаться. Моя доля бизнеса, несмотря на волнения, связанные с полицейским расследованием, осталась нераскрытой и не пострадавшей. Я ведь вел дела исключительно с иностранцами — главным образом с англичанами. Чуть увеличивал стоимость товара, который они покупали на родине за меньшую цену, считая это подъемными, и чуть убавлял количество порошка, который они покупали за установленную мною цену, считая это особенностями метрической системы. Если их не устраивали условия сделки, я предлагал им убираться. Британские туристы были идеальными покупателями: никто из них не желал очутиться в зарубежной тюрьме из-за наркотиков, поэтому они были здесь более умеренными в потреблении, чем у себя на родине. Более того, в связи с тем, что они останавливались в городе в крайнем случае на две недели и большую часть первой недели изучали достопримечательности, своим непродолжительным присутствием они не представляли угрозы для моей безопасности.

Между тем положение Ивана осложнилось. Он потерял квартиру, когда владелец дома вызвал из Парижа агента по найму и настоял на том, чтобы вещи Ивана убрали к концу месяца из-за непредвиденных праздничных мероприятий. Иван переехал ко мне — что еще я мог сделать для него? — но его деловая репутация и свобода действий серьезно пострадали из-за того, что почти все горожане поставили на нем крест. Оставалась пара баров на окраинах курорта, где он мог пересчитывать выпитые бутылки и бубнить целыми вечерами под нос trente trois[3] или cinquante et un,[4] но клиенты редко заходили туда, поэтому с началом сезона, когда увеличился световой день, Иван стал посещать многие бары, смотрел там телепередачи и много курил. Он выходил из бара поздним утром или в полдень, но я никогда не спрашивал, где он был или что делал. Я уже знал что. Достаточно было обнаружить в нижнем отделении моего стенного шкафа вещевой мешок, доверху набитый чековыми книжками, удостоверениями, паспортами, водительскими правами и другими вещами подобного рода, которые тщательно скрывались. Эта находка обратила мое неуместное сочувствие к этому вороватому наркоманишке в бурное негодование. Когда я вытащил его из квартиры, на улице шел сильный снег. Снежинки кружились вокруг уличных фонарей, как рой арктической мошкары. Я бросал его слабо сопротивлявшееся тело на дорогу. Утром снегопад все еще продолжался, припаркованные машины были завалены снежными сугробами. Иван исчез.

Теперь же он находился здесь, и прошлое не вызывало негативных эмоций. Может, мы действительно были друзьями. Может, такие люди, как Иван, представляли собой тип друзей, который я только и заслуживал. Так же как подружек типа Луизы. Далеко, в самых глубинах моего сознания, где хранились воспоминания о детстве, я мог распознать крах своей судьбы. Будущее не стало таким, каким должно было быть. Я протер глаза и отхлебнул анисовой водки. Иван все еще болтал о добрых временах, когда мы были вместе, и после того, как его захлестнула пьяная ностальгия, я попытался извиниться за то, что швырнул в сугроб его полуодетое, полубессознательное тело, шмякнувшееся в сугроб во время завывающей в Альпах вьюги. Иван просто улыбнулся влажными глазами и обнял меня расслабленной рукой за плечи.

— Ты оказал мне большую услугу, дружок, — пролепетал он, — большую услугу.

Иван принял за ночь субботнее утро, залившее солнечным светом крепость. Я оставил его бурчать и хрипеть на тахте в доме, сам же спустился с горы к своему «транзиту».[5] Мой запас наркоты был разделен на мелкие части и помещен в тридцать конвертиков, которые предназначались для доставки на побережье.

Я провел знойный день среди смога у шоссе номер 340, попивая бренди и кофе в неописуемом беспорядке турбазы городка Торремолино. Удача снизошла до меня. Она подарила мне дорогую пару солнцезащитных очков, лежавших на сиденье у стойки в баре Salsa. Я производил над ними опыты, все мои манипуляции отражались в зеркале позади стойки. Без очков я выглядел бомжом и нелегалом, похожим на добродушного уроженца Глазго на зарубежном автовокзале. В очках я был вполне спокойным бомжом и нелегалом, коротающим век у себя на родине. Остался в очках. Триггер, бармен в «Бульдоге», с которым я договаривался о сделке, сказал, что очки придают мне вид наркодельца.

— Это не просто защита от солнца, — пояснил он. — Это в целом имидж братьев Фрик. Должно быть, ты единственный парень на побережье, который еще носит ковбойские сапоги!

Строго говоря, это было не совсем так, но я снял очки, чтобы не смущать его. Он и без меня был шокирован пассажирами авиалайнеров, посещавшими бар «Бульдог», которые кружили, подобно беременным орлицам, над взлетно-посадочными полосами аэропорта Малага. Я выпил за день шестую порцию бренди и продал свои последние две упаковки страждущей парочке городских хиппи, увлекающихся татуировками. Показал им свою татуировку, но они были слишком возбуждены, чтобы оценить ее.

— Это должно быть хорошего качества, — предупредила девица, поглаживая упаковку пальцами в серебряных кольцах, в то время как я убирал ее деньги в карман.

Я был искренне озадачен.

— Что будет, если качество не устроит?

— Они напишут письмо в «Тайм-аут», — предположил Триггер.

— Товар качественный? — спросил он, когда парочка удалилась.

— Все о'кей, — успокоил я его, пожал плечами и достал из кармана коробочку для фотопленки. — Впрочем, это еще лучше! — Оставив Триггера в радужном настроении в связи с приближавшимся вечером, я поехал по шоссе номер 340 в западном направлении, туда, где садилось солнце.

Когда я вернулся, Луиза с Гельмутом выпивали. Она протянула руку, и я дал ей немного денег. Мы не всегда приветствовали друг друга таким образом.

— У тебя не очень хороший приятель, — сказала она. — Он не должен приходить. Не надейся, что я останусь с ним в доме наедине. Тебе нужно от него избавиться.

Я закрыл глаза и вздохнул.

Луиза залпом выпила виски.

— Пусть убирается. Заплати. Я хочу принять дозу и не желаю ни с кем делиться.

Мы шли домой по раскаленному крепостному валу. Луиза опережала меня на десять шагов. У дома она подождала меня и схватила за руку, когда я подошел.

— Хочу, чтобы он убрался, — объявила она. — Сегодня.

— С этим будет все в порядке, — заверил я ее, но, увидев Ивана, распластавшегося на моей тахте, понял, что ничего не выйдет.

Он побелел, как кокаин, а на его аскетическом лице застыла знакомая извиняющаяся улыбка в желтой пене. У меня не было ни времени, ни сочувствия по этому поводу.

— Снова перебрал? — спросил я с ухмылкой.

Он вздохнул и покачал головой:

— Нет, приятель, клянусь. — Вздохнул и похлопал рукой свою ногу. — Эта чертова нога.

Я сунул руки в карманы и, глядя, как Иван волочит ноги, мгновенно и с сожалением осознал, что на таких ногах он далеко не уйдет.

— Может, тебе следует снять брюки и дать коже подышать?

— Он не сможет, — вмешалась Луиза. — Он говорит, что ему очень больно.

Я тяжело вздохнул. Был субботний вечер, я неплохо провел время там, на побережье, и хотел только одного — наркотиков. Иван прочитал мои мысли, его лицо дернулось.

— Прости, приятель, и не беспокойся. — Он неуклюже застыл в полусогнутом положении и, когда напрягался, крепко зажмурил глаза. — Оставьте меня на некоторое время — выйдите оба. Со мной будет все о'кей.

Вся обстановка и то, как вел себя Иван, выглядело мерзко. Мне следовало бы выйти и оставить его, но ощущение какой-то абсурдности не позволяло этого сделать.

— Черт возьми, — пробормотал я. — Давай, по крайней мере, стащим с него брюки.

Я тянул пропитанные потом, засаленные кожаные брюки с запекшейся кровью в течение десяти минут, но его нога так распухла, что они спустились лишь до колена. Наконец Луиза разозлилась и предложила разрезать брючину.

— Ни в коем случае! — заорал Иван. — Брюки стоят почти пять тысяч франков — в таких ездят по гоночной трассе Париж — Дакар!

— Отлично, ты сможешь приобрести себе другую пару, — пробурчал я. — Луиза, принеси ножницы.

— Не указывай, — возмутилась она, отходя от тахты. — У нас есть только ножницы для ногтей, и это мои ножницы.

Иван сделал усилие, чтобы сесть.

— Не режь мои брюки, приятель, пожалуйста!

Я оттолкнул его и прорычал Луизе:

— Дашь ты, наконец, эти чертовы ножницы?

Она остановилась и сузила глаза.

— Только посмей взять их у меня. Это твой бестолковый приятель, так что достань себе ножницы и режь его вонючие брюки.

Иван стал корчиться.

— Не нужно разрезать, просто стащите их, ради бога!

Я пнул его ногу, он взвизгнул.

— Заткнись, — пришлось мне шикнуть. — Я врач. — Затем повернулся к Луизе и сказал настолько сдержанно, насколько позволяло мое раздражение: — Не будешь ли ты любезна принести мне свои ножницы, чтобы я смог разрезать брюки своего бестолкового друга!

— Как ты мог ударить его! — возмутилась она. — Ты грязная свинья!

— О боже! — воскликнул я. — Я, пожалуй, воспользуюсь лезвием безопасной бритвы.

— Погоди, не нужно этого делать! — взмолился Иван, как только я стал подниматься по лестнице в спальню. Когда я вернулся через несколько мгновений со своим резаком, он сделал последнюю попытку привлечь на помощь Луизу: — Тяни их от лодыжки, пожалуйста. Не позволяй ему резать!

Луиза сморщила нос.

— Никогда — ты так воняешь!

Я присел на край тахты.

— Ну все, кончай брыкаться, или будут порезы.

Когда я добрался до края его брюк у лодыжки, он застонал и обхватил голову руками.

— Ты дерьмо! В этом нет необходимости, — скулил он.

Я водил бритвой по толстой коже брюк взад и вперед, чтобы определить шов. Сделал разрез, шов немного разошелся. Перенес лезвие к следующему отрезку кожи.

— Ты знаешь, это действительно очень качественные штаны, — заметил я, — прочные, как черт.

Может, коленный рефлекс стал реакцией на насмешку, но он вдруг вскрикнул и вырвал ногу из моей руки. Опустив голову, я увидел кровь на коже, на лезвии и на своих пальцах. Свою кровь.

— Помнишь, — прохрипел я, — снежный буран? — И показал ему свои пальцы: — Теперь мы квиты.

Я прорезал шов до колена и разорвал брючину. Нога была покрыта желто-сизыми гнойниками, жирными и блестящими, как личинки крупных насекомых. От них шел дурной запах.

— Ты тупая скотина, — прошипел я, качая головой. — Посмотри, на что это похоже. — Поднялся, обернул кровоточащий палец подолом своей тенниски. — Тебе придется повидаться с врачом, приятель.

Иван выглядел встревоженным, пытался сесть. Он не смотрел на гнойники.

— Все так плохо?

Пока я тер щетину, не зная, как ответить, из темного угла комнаты появилась Луиза, взглянула из-за моей спины на тахту.

— О боже! — воскликнула она, закрыв ладонью рот, и посмотрела на меня так, словно я был повинен в происшедшем. — Что ты собираешься делать?

Я пожал плечами:

— Полагаю, нам нужно отвести его к врачу.

Она покачала головой и снова ушла в тень.

— Я не намерена этим заниматься — отведи его сам.

Я настиг ее большими шагами.

— Почему ты не хочешь пойти со мной? А? Почему? — Она попыталась улизнуть, но я преградил ей путь. — Сколько еще ты собираешься вести этот замкнутый образ жизни в наркоте? Сколько? Ты кончишь как Тео — он начал как ты, вообразил, что покинул порочный внешний мир из-за того, что тот был неласков к нему…

— Заткнись! — огрызнулась Луиза. — Болтать проще всего, не так ли? Как ты смеешь говорить, будто я что-то вообразила?

— Что?! — возмутился я и приблизил лицо к ее лицу. — Тогда почему, когда мы куда-нибудь выходим, ты постоянно повторяешь: «Мне надоел до чертиков этот мир»? Предположим, я тоже подхвачу это, а? Кто принесет мне кока-колы? Кто купит выпивку?

— Все не так плохо, — вмешался Иван.

— Заткнись! — взвизгнула Луиза, не разобрав, чьи слова он комментировал.

— Да, не лезь не в свое дело, Иван, — присовокупил я.

— Моя нога, подонки, моя нога не так и плоха. Я осмотрел ее. С ней будет все в порядке!

— Прекрасно. — Я пробил кулаком занавеску из бус. — Чертов нарцисс. Давай потанцуем.

Перебираясь через удлиняющиеся тени к бару Дитера, я глубоко дышал, стараясь вытеснить из сознания мрачные мысли. Иван внес своим появлением настороженность, но меня больше всего беспокоила Луиза. Однажды в полдень, восемь, может, девять месяцев назад, она заявила, что не должна покидать крепость днем. Ее, говорила она, трясет до самых пяток, а в нашем бизнесе принято прислушиваться к жалобам близкого партнера. Затем через неделю или больше она отказалась ехать со мной через долину на полуночную ярмарку, утверждая, что дороги по ночам опасны. На следующий день она вывела из себя последнюю из оставшихся в Андалузии женщин, с которой еще не рассорилась, отказавшись съездить с ней за сыром в Гибралтар из-за участившихся аварий на дороге. И так оставалось слишком мало людей, способных общаться с ней, но ее не беспокоило, что их количество катастрофически уменьшается. Она казалась очень счастливой — хотя счастье, вероятно, не вполне уместное слово, — когда сидела одна в окружении каменных стен. Мне представлялось, что с этих пор Луизу интересовали только наркотики, и я был бы последним негодяем, если бы соглашался играть роль пажа при желчной королеве. Я отфутболил камень, и тот покатился вниз по заросшей сорняками улице. Но однажды куплю себе мотоцикл и расстанусь с ней.

В баре Дитера я встретил интернациональную публику — бездельников, уголовников и неудачников, пьющих пиво и ожидающих революции, которая, по слухам, начнется в ближайшее время. Ни Гельмут, Микки и Хенрик, ни его жалкий брат Октавио не поняли бы, что это глупость, поэтому я не утруждал себя объяснениями. Их больше всего интересовало содержимое небольшой бутылки коричневого цвета с белой наклейкой.

— Сарафем, — произнес Гельмут сосредоточенно. — Что такое?

— Что это? — поправил я его машинально. — Это индуистский бог помешанных женщин, известный некоторым еще как Прозак. — Я схватил пузырек, на котором был указан адрес фармацевтического предприятия: Newtownards, Co. Down. Затем строго посмотрел на Хенрика: — Где вы это достали?

— Нашли, — ответил он беспечно.

— В чьей машине? — уточнил я.

Он ответил мне взглядом оскорбленной невинности.

— Как твой приятель? — поинтересовался Гельмут, прожевывая крупную зеленую оливку.

Я пододвинул к себе бутылку холодного пива «Крисампо» и стал разглядывать ее этикетку.

— Не знаю, — признался с тяжелым вздохом. — Думаю, у него повреждена нога или что-то в этом роде. Он не хочет показаться врачу. — Я сделал глоток из своей бутылки. — Предлагал отвести его, но… — Затем замолчал, неопределенно пожав плечами.

— Так притащи его туда, — предложил Микки.

Я покачал головой:

— Нет. Ну его.

Я просидел на одном стуле шесть часов. Луиза появлялась дважды. Я заказывал ей выпивку. Дважды мы ссорились, и дважды она со скандалом убегала из бара. Я старался быть бесстрастным, пытался быть уверенным и насмешливым, хотел держаться в рамках и выглядеть интересным, принимая дозу за дозой кокаина, но ледяные края пропасти тревоги, в которую я попал, были слишком скользкими, чтобы их преодолеть. Чем яростнее я старался выбраться наверх, тем глубже соскальзывал в ледяную бездну, в глубины неоправданного отчаяния. Я удрученно следил за ночной активностью Гельмута. Он заходил и ускользал из дымного бара вместе с возбужденными подростками из долины, пока их менее самонадеянные приятели сидели в отдалении за угловыми столами, потягивая напитки, которых вовсе не хотели. Один из десяти этих ребят попадет, как пустая бутылка, на свалку презренных любителей кокаина, все отдав и все потеряв ради его надменной ласки. Некоторые погибнут через пару лет, другие — через десять. Все зависит от того, сколько времени и денег они пожелают инвестировать в процесс саморазрушения. Я пристально смотрел на какого-то прыщавого парнишку в тенниске с эмблемой Black Candy, пока он не покраснел и не отвернулся. О боже, я был этим вечером жалким содомитом!

Хенрик похлопал меня по спине и выбил жалость к себе из моей обезвоженной головы. Если, как полагают некоторые люди, вшивая дворняга Карлито содержит в себе что-то человеческое, тогда этот долговязый молодой бездельник со взбитой гелем прической содержал в себе нечто от щенка. Недавно девятнадцатилетний Хенрик, взвинченный порошком и жужжащий, как холодильник, от кокаина низкого качества, израсходовал весь свой запас. Конечно, ему кто-то помог в этом. Долгие ночи не очень тревожной службы на границе с Португалией научили его некоторым хитростям. В ходе ряда незаконных вторжений на суверенную португальскую территорию кастильский капрал научил его, как открывать дверцы португальских машин и красть из салонов. Он изучил слабые места системы безопасности или идеологии капиталистического государства при помощи кастильского интеллектуала, которому не позволяли служить в испанских вооруженных силах, а повар с Мальорки сообщил, что капля оливкового масла предотвращает подгорание сливочного масла. После демобилизации из армии и возвращения в деревню его жизнь стала несколько бестолковой, но он предпринял усилия, чтобы направить ее соответственно своему разумению. Купил мне виски, поскольку хотел получить от меня дозу. Мы уединились с ним в сыром углу, и я передал ему при мерцании свечи упаковку. Он взамен вручил мне пакет, завернутый в цветастый платок.

— Что это?

Хенрик вытащил нож и обтер лезвие о свои джинсы.

— Глянь, — предложил он.

Я вскрыл пакет и обнаружил в нем два британских паспорта, права на вождение Соединенного Королевства, несколько страховок и бумажник из голубого нейлона. Хенрик раздвинул тонкие усы в ухмылке, словно ему удалось только что увести от борта бильярда черный шар. Он приготовился занюхать свою дозу.

— Ты мерзкий мелкий воришка, — прохрипел я. — Где ты это взял?

Он потер свои десны, потом — ноздри.

— Нашел. — Затем насыпал остаток дозы, занюхал и сказал несколько натянутым тоном: — Хочешь? Они чистые.

Я не мог принять такой манеры поведения, схватил его за плечо.

— Господи Иисусе, ты не должен вламываться в машины туристов, не здесь! Ты навлечешь на нас полицию! — В отчаянии я качал головой. — Ты loco[6] или что-нибудь еще?

Усы Хенрика задрожали сильнее.

— Я не крал, — протестовал он. — Здесь, во всяком случае. Она была припаркована у реки, рядом с гостиницей. — Он снова потер нос заносчиво, как обиженный сановник. — Они завтракали в гостинице, так что все в порядке.

Я засунул краденые документы за пояс своих джинсов, пока Хенрик насыпал мне дорожку порошка.

— Тогда все в порядке, — рассудил я мудро. — Только на время, пока ты не навлек сюда полицию.

— С какой стати, — пожал он плечами. — Скажи-ка мне лучше, сколько у тебя осталось? Я имею в виду для продажи.

— Тебе хватит, братец, — ответил я, занюхивая порошок. — А сколько надо?

— Десять, пятнадцать, столько, сколько у тебя есть.

Если бы у меня было!

Я пристально смотрел на него, ожидая комического эпилога. Но эпилог не последовал. Нагнулся и шумно занюхал оставшуюся дорожку.

— До следующей недели у меня ничего нет. Принесешь деньги, я оставлю для тебя.

— Вполне справедливо, — согласился он. — Принесу позже.

Я выждал, сколько требовалось, и последовал за ним в никотиновый чад. Направился к своему стулу, но замедлил шаг, когда в моих звенящих ушах зазвучала по-немецки песня Нины «Девяносто девять аэростатов». Показалось, что немцы захватили ФРА.

На открытом воздухе в теплую андалузскую ночь было тихо. Доносился сладкий запах от рафинадного завода в Алгесирасе. Вместе с тем, пока я поднимался по осыпающимся ступенькам на крепостной вал восточной стены, с севера пришло легкое дуновение, несшее что-то еще более сладкое, подобное аромату быстро отцветающей розы. Там, вверху, в горах, покрытых густыми лесами, где волки задирали беспечных коз и плохих детей, под прибывающей луной все покрывала тьма, но внизу, за сумеречной долиной с ее лающими собаками, сверкал Коста-дель-Соль. Его осветительная система в триллион ватт затмевала звезды, в то время как в разгар сезона еще одна субботняя ночь мчалась по шоссе номер 340 на пятой скорости, врубив стереомузыку и швыряя деньги направо и налево. Я закурил сигарету и вытащил из-за пояса краденые документы. Они принадлежали паре, которая сегодня вечером не могла оттянуться на курорте.

Уильям Мерфи, 1964 года рождения, и Сара О'Коннор, 1967 года рождения, должно быть, проводили последние несколько часов в попытках разыскать через полицию свои паспорта, водительские права и известное только Богу то, что Хенрик еще стащил из арендованной ими машины. Вероятно, они поступали так, как рекомендовали туристские брошюры и путеводители, поехали в ближайшее полицейское отделение и обнаружили, насколько неучастливой и равнодушной может быть в своей массе полувоенная полиция, когда ваша собственная страна не хочет отдавать испанцам их Гибралтар и закладные.

Что-то большое и черное — скорее летучая мышь, чем ангел смерти, — бесшумно пролетело над головой, заставив меня вздрогнуть. Влияние того, что я ел, занюхивал, курил или пил, явно ослабевало. Это позволяло моим страхам с шумом пробиваться наружу сквозь дымовую завесу. Я остановился, огляделся. Не было возможности оценить суть моей тревоги, ни здесь, в это время ночи, ни в другом месте, поэтому я поплелся домой, нервно насвистывая, и заснул в пустой постели.

4

Я проснулся в одиночестве, с ощущением, будто опередил своих преследователей на один день, благодаря тому что не переставал ехать всю ночь. Сопя, хрипя, ворча и скребясь, как старый беззубый крестьянин, я побрел, пошатываясь, по лестнице в нашу жилую комнату. И сразу почуял это. Теплое и потное, противное и мерзкое. Это была нога Ивана.

Я натянул на нос и рот свою тенниску в пятнах от пива и приблизился к тахте, на которой растянулся Иван. Его лицо было белым, как сыворотка, он быстро моргал и улыбался, но, когда я поднял одеяло, чтобы осмотреть его ногу, он вздохнул и запрокинул голову.

— Это серьезно, — прошептал он по-французски.

— Да, она кровоточит, — заметил я.

Раньше я никогда не видел гангрену, не видел в реальной жизни, но, если гангрена выглядела как нечто сизое, желтое, распухшее и отвратительное, то это был отрезок омертвевшей левой ноги Ивана от икры до середины бедра. Черные подкожные завитки распространялись дальше по липкой, как свиное сало, коже, нацеливаясь на его сердце. Что-то нехорошее происходило и с его руками. Без медицинского образования было трудно определить причину недуга тощего француза, но поставленный мною диагноз подразумевал, что он подхватил заразу. Дышал Иван неглубоко и часто, его губы были цвета терновой ягоды, а зрачки расширились до толщины пальца.

— Придется повести тебя к врачу, — сказал я ему. — Ты нездоров.

Он затряс головой:

— Ох, нет… ох.

— Да, — настаивал я.

Он схватил мое запястье и потянул к себе. Крупные капли пота будто сконденсировались на его липком лбу, беспорядочно пульсирующие вены вздувались на шее, когда он подавался вперед.

— Не пойду к врачу, — прохрипел Иван, стиснув зубы. — Понимаешь? Я не могу встречаться с врачом. — Он долго и пристально смотрел мне в глаза, прежде чем бросить мое запястье и откинуться в изнеможении. — Пожалуйста, Мартин, je t'en prie,[7] пойми меня, выслушай. — Он втянул струю воздуха и закрыл глаза. — Я отплачу услугой за услугу, прошу, не вызывай врачей.

— Не понимаю, — всплеснул я руками в знак крайнего замешательства. — Ты заражен, у тебя агония, ты дурно пахнешь. Если останешься здесь, — что, между прочим, невозможно, — то потеряешь ногу и, вероятно, отдашь концы.

Иван поднял руку, не открывая глаз, затем позволил ей свободно упасть.

— Повторяю… — сказал он еще более слабым голосом, — пожалуйста, Мартин, не надо врачей, нельзя.

— Я говорю, черт возьми, непонятным языком? — возмутился я, отметив во время произнесения этих слов, что вполне искренен. — Сколько нужно разъяснять, чтобы до твоего тупого медного лягушачьего лба дошло, что ты заразился, и это смертельно опасно, что ты можешь умереть. — Я сделал глубокий вздох и опустился к нему, говоря медленно и громко, как делают англичане за границей: — Без врача ты погибнешь. С врачом — будешь жить. Итак, что ты хочешь, жить или умереть?

Он снова поднял слабую руку и попытался отстранить меня.

— Пожалуйста, Мартин, не надо врачей. Это… — умолк он, подыскивая слова. — Для чего?

Я покачал головой.

— Иди к черту. Я хочу тебе помочь. — Схватив со стола сигареты, я вышел на улицу. Жгучие лучи солнца, отражавшиеся от выбеленных стен, напоминали, что я где-то потерял свою тень.

Заведение Дитера было закрыто, поэтому я побрел по узкому переулку, ведущему в логово Гельмута. У него был самый прочный дом в крепости: две сводчатые тюремные камеры вырубили в черном вулканическом туфе, на котором построили крепость. Их прежними обитателями были мавры, крестоносцы, преследуемые инквизицией евреи, республиканцы, националисты, а также полный состав немецкого порнографического ансамбля. Два окна, выходящие на запад, глядели на Сьерра-Монтекоче. Когда солнце садилось за горные хребты, стены дома окрашивались кровавым цветом. На окнах камер не было решеток — высота окон составляла почти триста футов, — но Гельмут сделал занавески приятной расцветки.

Я всегда полагал, что его жизнь в этом месте являлась символом того, что по нему плачет тюрьма, но Тео с большей убедительностью доказывал, что Гельмут, происходивший из пульсирующего германского центра черной металлургии, просто выбрал жилище, которое больше всего напоминало двухкомнатную квартиру в городской бетонной башне. Во всяком случае, это было место, где он чувствовал себя в наибольшей безопасности. Он украсил свое жилище в манере, определяющейся точнее всего как манера немецкого хиппи. Здесь были ковры из-за Гибралтарского пролива, образцы традиционной одежды из Раджастана, кадильные свечи, маленькие серебряные колокольчики из Непала, а на дне сундука, который он купил в Ронде, хранились завернутыми в кухонное полотенце Ясира Арафата дешевый русский пистолет и коробка патронов к испанскому пистолету «астра». Я не говорил ему, что мне известно о хранении им оружия, поскольку я обнаружил это при обстоятельствах слишком постыдных, чтобы в них разбираться, и, насколько я понимаю, оружие могло быть перемещено в другое место. Досадно, если этого не случилось, думал я, стуча в дверь. Возможно, это отвлекло бы внимание Ивана от его ноги.

— Кто там?

— Я, Мартин.

Я слышал, как ФРА транслировала «Белых кроликов». Стал тоже мычать мелодию песни Грейс, ожидая, когда дверь откроется.

— Мартин, не окажешь мне услугу? — спросил Гельмут из-за закрытой двери. — Не возьмешь мои запасные очки из машины? Прошлой ночью я потерял одни и сейчас слеп без них, как медведь.

— Слеп, как летучая мышь, — поправил я его. — Где твоя машина?

Дверь со скрипом распахнулась, и в проходе появилось тощее голое тело Гельмута. Без очков голым казалось даже его лицо.

— Вот ключи, — улыбнулся он, отчаянно моргая. — Машина сразу за мастерской.

Через десять минут я постучался снова, вернувшись с очками Гельмута в руке. Опять сдвинулись запоры, и я вошел во тьму столь же слепую, как мой хозяин.

— Мартин, ты дерьмово выглядишь, — рассмеялся Гельмут. Его костлявые белые ягодицы заалели, когда он нагнулся, чтобы включить свою походную плитку. — Кофе?

— Да, — ответил я, отводя взгляд, когда мои глаза привыкли к полумраку камеры. За все годы проживания в Европе я так и не смог научиться чувствовать себя комфортно и уверенно, как все европейцы, при виде наготы. — Знаешь что…

Гельмут прервал меня, подняв руку.

— Погоди, — сказал он, — послушай это: у Альберто новое объявление.

«Итак, вы едете в своей машине, — говорил диджей Альберто, — а этот мужчина выступает по радио. Он сообщает вам все больше и больше свежей информации, которая призвана разжечь ваше воображение и заполнить ваш досуг. Он говорит, что вы не мужчина, поскольку не курите те же сигареты, что и он. Как часто случается такое? Слишком часто, не правда ли? Говорю вам, друзья, курите „Винстон“, и вы забудете чувство неполноценности. Курите „Винстон“. Будьте мужчинами».

Раздался звук падения какой-то пластиковой вещи на пол. Я взглянул на Гельмута.

— Кончилось, — произнес я.

— Тсс, — шикнул Гельмут. — Будет продолжение.

«О'кей, — продолжил Альберто. — Что это за шелудивый пес? Кожа да кости, роется в мусоре и ест фрукты, потому что кто-то слишком беден, чтобы накормить его, а он слишком глуп, чтобы научиться ловить кроликов. Отошлите этого тощего пса на ферму Фернандо Леона Неро, дайте ему отъесться лошадиным мясом! Предложение действительно на ограниченный срок. Сообщите сроки и условия. Узнайте у Фернандо Леона Неро подробности. Теперь, э-э, Стив Харлей и Кокни Ребел…»

— Что за чертовщина? — спросил я Гельмута.

— Думаю, это дохлая лошадь, — ответил он. — Там, в долине. Так о чем ты говорил?

— Ты ведь знаешь о французе, который ошивается у меня?

Пол помещения был отполирован тревожными шагами давно почивших узников. Гельмут передал мне чашку кофе. Он прошел позади меня и сел на кровать.

— Да, Иван, — кивнул он. — И что же?

Я отхлебнул кофе. Сахара в нем не было.

— С ним очень плохо. — Я сделал еще один глоток. Этого будет достаточно. — Кажется, он покалечил ногу, от нее сильно воняет, возможно, это гангрена.

Гельмут глубоко вдохнул воздух.

— Тебе нужно отвести его к врачу.

— Он не пойдет.

— Но он нуждается в этом, — сказал Гельмут раздраженно. — Он что, хочет умереть?

Я бросил взгляд на хребет Монтекоче и допил кофе.

— Непонятно. Не думаю, что он боится погибнуть из-за ноги. Он беспокоится только о том, чтобы не встречаться с врачами, постоянно повторяет: «Никаких докторов».

— Возможно, у него есть тайна… — задумчиво произнес Гельмут.

— Возможно, — согласился я, — но он унесет ее с собой в могилу, если я о нем не позабочусь.

Гельмут встал и обернул вокруг бедер скатерть из Раджастана. Похоже, он почувствовал наконец, что меня смущает его нагота. Взял эмалированный кофейник и вновь наполнил наши чашки.

— Тебе нельзя вести Ивана к врачу против его воли. Такова медицинская этика.

— Гм, — кивнул я медленно и с мудрым видом. Этика была для меня неизвестной величиной. — Значит, мне следует оставить его гнить, так?

— Ты ощущаешь себя ответственным за его судьбу? — парировал Гельмут.

Я вздохнул. Еще слишком рано заводить такой разговор. Я повернулся и прислонился к подоконнику.

— Не знаю. Мне известно только, что он болен как свинья, от него воняет. Луиза придет в бешенство, если я с ним что-нибудь не сделаю.

Гельмут протер маленькие круглые очки углом своей набедренной повязки, снял их и встал передо мной, заложив руки за спину и глядя так, словно он Ганди, попавший в гестапо.

— Я скажу, что тебе нужно делать, — заявил он. — Тебе следует повести своего приятеля к знахарке.

Это было стоящее предложение. Антониту ла Буэну упоминали в разговорах довольно часто, хотя я с ней никогда не встречался. Ее репутация целительницы не подвергалась сомнению в этих краях. Каждый знал кого-то, кто рассказывал, что осла его дяди, ребенка сестры или сифилис соседа вылечила эта старуха, проживавшая в каменном жилище. Сам Хенрик утверждал, будто был спасен ее магической силой. Опухшего и бездыханного, признанного врачом безнадежным, отец привез его глубокой ночью, миновав усеянное валунами ущелье, в дом Антониты ла Буэны. Раньше они никогда у нее не бывали. Антонита встретила их у реки, где заговаривала рыбу. Она сказала отцу Хенрика, чтобы он возвращался с сыном домой, потому что с ребенком все в порядке. Младенец Хенрик действительно оказался здоровым и в подтверждение диагноза старухи вырос прекрасным парнем.

M-да, это на самом деле было стоящее предложение. Может, одновременно она поможет и Луизе.

Я выкурил на пару с Гельмутом закрутку с марихуаной и отправился домой, поглядывая на луну и чувствуя себя достаточно здоровым и уверенным. Панический страх вчерашней ночи остался позади. Я продрался сквозь занавеску, стащил через голову тенниску и приступил к исполнению своего сомнительного долга.

— Приятель, решено, — объявил я. — Мы отведем тебя к знахарке, понимаешь, к une sorciere.[8]

Он еще плотнее закрыл глаза и застонал. Я продвигал свою идею.

— Подожди немного. Я достану кое-какие медикаменты для нашей поездки. — Он запротестовал, когда я взбирался по лестнице в спальню, но протестовал по-французски, и я не обращал на него внимания.

Сердитая Луиза лежала в кровати, широко раскрыв глаза. Она повязала шарфом лицо, надела наушники.

— Этот вонючий мерзавец должен убраться! — крикнула она голосом, который, возможно, считала громким шепотом.

— Он уходит, — согласился я. — Где ты была?

— На улице, — ответила она. — А что?

Я пожал плечами.

— Просто поинтересовался. Я с прошлого вечера не знаю, где ты. Вот и все.

— Вот как? — произнесла она лукаво. — Теперь ты знаешь, где я, не правда ли?

Я устало покачал головой. Было еще слишком рано, чтобы скандалить.

— Не важно, — вздохнул я.

Мой запас наркоты лежал на письменном столе. Упаковка значительно полегчала по сравнению с тем, какой была. Луиза завтракала в постели, но стоило ли на это жаловаться? Я разделил запас на две толстые дорожки и одну тонкую. Две первые предназначались для меня, поэтому я не волновался, спускаясь по лестнице.

— Эта дорожка для тебя здесь, — сказал я Ивану с улыбкой, — а другая ожидает тебя в фургоне.

Он неуклюже подался вперед, занюхал тонкую дорожку и взглянул на меня.

— Все же я не пойду.

Он повторял то же самое или варианты этого весь путь до фургона. Гельмут, Микки, Мамут и я пронесли его на стуле по пустым улицам, как какого-нибудь старого подагрического принца, путешествующего по городским развалинам. Мы уложили Ивана, губы которого напоминали кровоподтек, а лицо приобрело пепельный цвет, на матрас в задней части фургона и покурили по очереди закрутку с марихуаной.

— Кто со мной поедет? — спросил я приятелей, когда они закончили курить.

Они уперлись взглядами в землю и что-то бормотали. Проявил инициативу Мамут.

— Я не поеду, — сказал он, — еще увидимся. — Попрощался и ушел.

Я бросил взгляд на Микки. Он встретил мой взгляд и покачал головой.

— Нет, дружище, — вздохнул он. — Я не из тех, кто крутится вокруг знахарок.

— Сколько знахарок ты знаешь, в таком случае? — спросил я с вызовом.

Его глаза никогда не бегали.

— Многих и многих, — признался он. — Я найду тебя позже. — Он поднял кулак вверх. — Кремень!

Мы наблюдали, как Микки, хромая, пересекал площадь.

— Он сказал «кремень»? — спросил я Гельмута.

Тот устало кивнул:

— Он часто говорит таким образом. Это означает нечто вроде «до свидания» или что-то в этом роде.

Мне понадобилось десять минут, чтобы уговорить Гельмута поехать со мной. Он назначил свидание какой-то женщине и не хотел ее подводить. Однако мы с ним достигли неписаного соглашения, по которому я должен сделать все возможное, чтобы помочь ему организовать свое маленькое дело по торговле наркотиками взамен на его помощь в разных обстоятельствах. Сегодня, сказал я ему, мне нужна небольшая услуга.

Через двадцать минут во время проезда по еще тенистой долине мы вспомнили, что забыли захватить стул.

— Обойдемся без него, — сказал я.

— Каким образом? — поинтересовался Гельмут. — Как мы пронесем его три-четыре километра через ущелье?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Будем нести по очереди или как-нибудь еще. Сделаем носилки из дерева или какого-нибудь хлама. — Я закурил сигарету. — Все, что нужно, — два шеста и одеяло.

Гельмут посмотрел удрученно.

— У нас нет ни того ни другого, — пробормотал он, но его пессимизм и прагматизм не могли испортить мне день.

Стояла прекрасная погода, я ехал под сияющим солнцем, при легком приятном гудении автомобиля и включенном радио, раскинувшаяся передо мной живописная местность пленяла живой красотой. Правда, в задней части фургона лежал француз с гангреной, но не вечно же мне таскаться с ним!

— Ты имел дело, — спросил я у Гельмута, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, — с этой радиостанцией?

— Ты имеешь в виду ФРА?

— Да, — подтвердил я, — Свободное радио Альберто. Ты имел дело с ней?

Гельмут старался сохранять спокойствие.

— Что ты подразумеваешь под словами «имел дело»?

— Я подразумеваю влияние на вещание этой станции. Кто, например, сейчас поет?

— Группа Münchener Freiheit, — ответил Гельмут.

— Откуда?..

— Из Германии.

— Вот именно. Прошлой ночью она передавала чертовы «Девяносто девять красных аэростатов» и рекламу компании Heckler&Koch. Свободное радио Альберто больше не свободно. Его подчинили немцы.

Гельмут усмехнулся и увеличил громкость.

— Может, мы несем революцию, — предположил он.

Мы остановились у входа в ущелье в час дня или чуть позже. Я готовил носилки, пока Гельмут стучался в двери домов, чтобы ему сказали, куда идти.

— Есть одна дорога по краю долины и другая — по ее середине, — сообщил он по возвращении. Гельмут повернулся к ущелью, его палец указывал на тропу, которая зигзагом вилась вверх по левой стороне и исчезала в сосновой роще. — Вначале эта дорога труднее, затем становится легче. Другая дорога вся трудная.

Я подошел к первому препятствию на дороге в середине долины — к яме глубиной шесть футов прямо на тропе. Затем тропа уходила в обширные заросли колючек и кустов по берегу реки, усеянные валунами размером с «Транзит» и прорезанные крест-накрест козьими тропинками, которые выводили прямо к реке.

— Пойдем верхней дорогой, — решил я.

Гельмут пожал плечами.

Мы нашли доску четыре на два дюйма, она должна была служить сиденьем для инвалида, который лежал на берегу реки в пятнах пены. Мой замысел состоял в том, чтобы посадить его на середину доски, которую подхватили бы с двух сторон Гельмут и я. Но прежде чем мы отошли на десять ярдов от фургона, сырое дерево выскользнуло из моих рук, Иван упал на землю, а порезы на моих пальцах снова стали кровоточить. Иван захныкал тонко и пронзительно.

— Тебе придется нести его, — заключил Гельмут.

Я не хотел брать Ивана на закорки, поскольку тогда пришлось бы держать его за участок ноги, выглядевший особенно отвратительно. Поэтому я посадил его на плечи, как делают пожарные. Единственное, чем приятно удивил меня Иван, был его легкий вес. Когда я шел узкой, пыльной тропинкой к первому повороту, то почувствовал, что смогу донести его наверх не падая и не сбивая дыхание. На полпути ко второму повороту я споткнулся и упал, в бедрах ощущалась резкая боль, в легких разлилась кипящая смола. Взглянул и увидел, что Иван улыбается.

— Прости, приятель, — прохрипел я, — моя вина теперь удвоилась.

— Утроилась, если считать сугроб, — ответил он. Его голос, казалось, звучал сильнее, глаза как-то просветлели. — Не волнуйся по этому поводу. — Его лицо исказилось в гримасе, как будто что-то пронеслось по нервам, затем Иван улыбнулся, быстро заморгав. — Как хорошо выйти за город, подышать свежим воздухом!

Нас догнал Гельмут. Наклонившись, он замер, чтобы принять на себя покалеченного француза. Тот отмахнулся.

— Все в порядке. Я в состоянии немного пройти. — Он попытался сесть. — Помоги мне.

Глаза Гельмута немного сузились, но он поставил Ивана на ноги. Я, шатаясь, поднялся, отсосал грязь из порезов на пальцах. Нога Ивана в разорванной штанине свободно болталась на пахнущем смолой ветру.

— Подай мне палку, — потребовал он, как капризный пенсионер. — Куда мы идем?

Я положил руки ему на плечи и пристально посмотрел в его осунувшееся, заросшее щетиной лицо.

— Как это ты вдруг станешь ходить?

Иван приподнял плечо и обе брови, надув губы на манер французов.

— Нога перестала болеть.

Он отвел взгляд и сплюнул. Я проследил, куда приземлился его плевок. Тот шлепнулся на валун из белого известняка как память о Гражданской войне, наполовину черной, наполовину красной. В моем желудке возник какой-то трепет. Никто не заметил, что солнце садится. Я стер пену с уголков рта.

— Пошли, — пробурчал устало.

Иван проковылял до следующего поворота, отсюда Гельмут и я несли его по очереди вверх по горному склону. Пока мы отдыхали под тенью сосны, Гельмут отправился разведать дальнейший путь. Вернулся через несколько минут и указал на колечко дыма, поднимавшегося из долины.

— Надо было пойти понизу, — заметил он, имитируя в немецкой манере шотландский акцент.

— Внизу, — вздохнул я. — Говорят «внизу».

Я отер пот с глаз и всматривался в кустарники до тех пор, пока не заметил трубы, затем бегло оглядел местность. Хорошо утоптанная тропа зигзагами уходила вниз, лавируя между кустами, ее пересечение с тропой, шедшей по краю долины, было помечено крохотной гробницей какого-то иконописного святого. За могилой хорошо ухаживали.

— Гляди.

— Да, — кивнул Гельмут, — это Тропа Ведьм. — Он улыбнулся и покачал головой. — Не могу поверить! Настоящая Тропа Ведьм!

Я взглянул на Ивана. Он не понимал происходящего.

— Что здесь такого?

Немец бросил на меня взгляд, в котором смешались жалость и удивление.

— Это не просто тропа. Это — Тропа Ведьм. Не понимаешь?

Продолжать разговор не было смысла.

— Пошли.

Мы молча следовали по Тропе Ведьм, переступая на цыпочках через камни, выбирая свободное от сухих веток место. Я попытался погрузиться в мир фантазий, но мог вспомнить лишь одну сказку и даже не был уверен, что в ней встречалась именно ведьма. Возможно, это был тролль, но я не стал обсуждать сказку с другими. В конце концов, если они попали на Тропу Ведьм, вероятно, выйдут на Мост Тролля.

Границы территории, принадлежавшей Антоните ла Буэна, были отмечены не более чем парой побеленных известью камней размером с футбольный мяч. Ее дом, расположенный где-то в кустах, пока еще не был виден. Тропа вилась среди кустов в направлении к жилищу, и по мере продвижения через долину встречалось все больше побеленных камней. Мне показалось, что я нахожусь ближе к ведьме, чем к своим спутникам. Обернулся — они были рядом.

— Que quieras?[9]

Я вздрогнул, высматривая в кустах морщинистую владелицу хриплого голоса.

— Привет, — крикнул я, — мы пришли за помощью!

— Деньги у вас с собой?

Об этом я не подумал. Я придвинулся ближе к краю тропы, уперся взглядом в сухой кустарник. Во рту ощущались сухость и распухший, грязный от пыли язык. Я с усилием сделал глотательное движение. Забавно…

— С вами можно повидаться? — спросил я голосом социального работника, патронирующего немощную старуху.

— Я ни с кем не буду встречаться, пока вы не принесете деньги! — выпалила старая карга.

Я поковылял дальше. С болью в голове, идущей от основания шеи, осилил последний поворот, увидел дом старухи. Невысокая стена, сложенная из побеленных камней, окружала однокомнатное жилище и подобие небольшого сада. В загоне, огороженном другой стеной, в тени старого оливкового дерева бренчала колокольчиками пара коз сатанинского вида. Недалеко, где-то справа от меня, за деревом авокадо и маленькой апельсиновой рощей, слышался шум речного водопада. Если вам нравилось затворничество, здесь было идеальное место для уединения. Антонита ла Буэна тоже так полагала.

Она шла, переваливаясь, от тенистого порога дома через сад, чтобы преградить мне путь у калитки. На ней была одежда пожилой женщины Андалузии. Из-под тяжелого шерстяного платья выглядывали плотные носки, поверх платья были надеты фартук и шерстяная кофта. Она носила шаль на плечах, чтобы греться и одновременно для того, чтобы уберечься от перегрева. А может быть, шаль нужна была для того, чтобы заставить взыграть кровь какого-нибудь странника, оказавшегося здесь, на дне знойной долины. Антонита оказалась древней старухой маленького роста, быстрой в движениях, коричневой от загара. Когда она подошла ко мне, стуча подкованными ботинками, я стал прикидывать, соответствует ли она своему прозвищу. Может, я узнал только первую половину ее имени, укороченный вариант. Возможно, ее полное имя звучало: Антонита, Искусная в Убийстве Гостей и Захоронении Их в Безвестных Могилах близ Гвадиарио. Я сделал шаг назад под действием вспышки злобы, сверкнувшей в ее морщинистых глазах.

— Я знаю тебя, — проворчала она, вытирая руки о фартук.

— Я тоже вас знаю, — эхом откликнулся я. Пустая болтовня здесь не пройдет, но при всем осознании этого мой рот раскрылся, и из него полилась разная дребедень: — Мы проделали большой путь, чтобы увидеть вас и ваше знаменитое искусство. От многих людей мы слышали…

Она резко оборвала мою речь, глядя мимо меня на тропу позади.

— Его я тоже знаю. — Она выставила подбородок в сторону Гельмута, который улыбнулся и помахал рукой с радостным видом:

— Здравствуйте, бабушка!

— Мерзавцы! — воскликнула она. — И сукины дети, — добавила как бы в раздумье.

— Сеньора Антонита, — начал я беседу, — у меня есть друг, ну на самом деле не друг, просто немного знакомый человек…

— Сколько у вас денег?

Я пожал плечами:

— Деньги есть, но немного.

Она рассмеялась, как мне показалось, или, может, просто залаяла.

— У вас много денег. От вас воняет деньгами — грязными деньгами, деньгами от продажи наркотиков и порнографии.

«Чтоб мне провалиться, — подумал я, как торговец, коллеги которого только что упрекнули его за то, что он плохо пахнет. — И я такой же?»

Антонита погрозила мне пальцем:

— Не ври мне, парень, я вижу тебя насквозь. Я считаю, что ты вор, лжец и распутник.

Насчет распутства она была не права, по крайней мере в сексуальном смысле, однако я привык к критике и позволил ей высказываться дальше.

— Ты вор чужих жизней — убийца умов и тел. Я знаю, что ты и он делаете с этими блудницами там, в крепости, с вашими аристократами и актрисами, но этого вам недостаточно, так ведь? — Она покачала головой и улыбнулась понимающей и зловещей улыбкой. — Конечно, недостаточно. — Она перенесла свой вес на другую ногу и пнула ботинком невинного цыпленка. — Вы жаждете свежей крови. Жаждете сыновей и дочерей честных крестьян, чтобы своим ядом привести их в транс и завлечь в ловушку, отнять у них деньги, души и простоту. — Внезапно она оборвала декламацию и повернулась ко мне, хлопая костлявым кулаком по грудной клетке. — Что у вас здесь бьется? — прорычала она.

Я пожал плечами. Ведь если то, что она сказала обо мне, правда, потребуются серебряная пуля или позорный столб, чтобы покончить с этим. Я посмотрел на свои ноги и начал что-то бормотать. Казалось, это был достойный ответ.

— Знаю, мне приходилось совершать дурные поступки, — признался я. Напряженная тревога разрывала голову, но все выходы были перекрыты, и я находился в западне. — Все, что мне нужно, — это получить шанс совершить добрый поступок, и… именно поэтому я привел к вам своего приятеля. Пожалуйста, только осмотрите его. Он повредил ногу.

Антонита с отвращением плюнула на землю.

— Мерзавец! В один из дней северный ветер занесет искру огня в твою обитель порока и обратит в пепел твое царство зла. Попомни мои слова! — Она обратила глаза к небу и провела по нему взором. Там, на пути к солнцу, двигалось единственное облачко, грязное и плотное, как подушка в ночлежке. — Пять тысяч песет — и ты можешь внести его в дом, — отрезала старуха.

Цена показалась разумной — я не был знаком с расценками за оккультные консультации. Мы взяли эту сумму из денег, которые обнаружили в бумажнике Ивана, разобрали по собственным карманам оставшиеся для лучшего сохранения.

Потом внесли Ивана мимо изъеденной крысами двери в пахнущий едкими запахами мрак хижины Антониты. Одинокий яркий сноп солнечного света, внутри которого плясали пылинки, освещал комнату сверху, как луч прожектора. Он позволял увидеть единственную кровать, круглый стол, покрытый тяжелой, похожей на ковер скатертью, концы которой касались пола со всех сторон, и стул. С низкого потолка свешивались аппетитно пахнущие мясные окорока домашнего приготовления вместе со связками хрупких растений. В комнате хранились и бутылки с темной жидкостью, обернутые в солому. Большинство из них стояло у двери. Их содержимое словно приобретало определенную форму благодаря узким горлышкам из грубого зеленого стекла. Пока мы опускали Ивана на стул, Антонита стояла, упершись руками в бедра. Затем протянула левую руку.

— Пять тысяч.

Я вручил ей банкноты и отступил в сторону, давая возможность осмотреть пациента. Снаружи дома солнце подбиралось к зениту, жара усиливалась. Возмущенные протесты взбудораженной птицы резко контрастировали с вялым треньканием коз. Антонита придвинулась к Ивану. Она распростерла правую руку, чтобы касаться его липкого лба. Я заметил, что шум реки здесь не слышен. Гельмут стоял, сложив руки на груди, он низко склонил голову, чтобы грызть ноготь пальца. Антонита взъерошила кончиками пальцев бровь Ивана. Затем она вскрикнула, словно от ожога, и отпрыгнула назад. Ее глаза расширялись по мере того, как она переводила взгляд от смущенного Ивана на свою руку. Старуха отпрянула дальше, что-то бормоча и тряся головой, затем повернулась и выбежала из дому.

Я взглянул на Гельмута:

— Что бы это значило, черт возьми?

Гельмут выглядел смущенным и встревоженным. Он одновременно пожимал плечами и качал головой. Я выбрался за старухой на солнечный свет.

Она стояла на коленях у берега реки, наклонившись к крохотному участку серебряного песка.

— Сеньора, что происходит? — поинтересовался я. — Все в порядке? — Я подошел ближе, достаточно близко, чтобы заметить, что она моет руки с настойчивостью убийцы, скребет их песком в панической дрожи. — Все ли в порядке? Мой друг действительно…

Когда она обернулась, я увидел, насколько она стара. Я увидел страх и ужас в ее глазах, увидел, что ее рука кровоточит от чрезмерного трения песком.

— Забирай от меня своего дружка. Забирай дружка и свои деньги… прочь отсюда. — Она сложила руки в мольбе, что-то серебрилось в ладонях.

Я дважды пытался ответить, оглядывался на скалы и реку, словно от них могло прийти объяснение происходящего.

— Послушайте, не могли бы вы дать ему, по крайней мере, какую-нибудь травку или что-нибудь еще, не знаю что, чтобы он почувствовал себя лучше перед нашим уходом?

Губы Антониты растянулись в горькой усмешке.

— Ты так же глуп, как и порочен. Я не могу ничего сделать, чтобы твой друг почувствовал себя лучше. — Она протянула свою окровавленную руку, показывая мне распятие в кровавых пятнах. — Он не может ничего сделать, чтобы твой друг почувствовал себя лучше, — никто не сможет этого сделать, потому что твой друг уже мертв. Теперь уходи, оставь меня.

Я смотрел на нее несколько минут, затем она принялась снова скрести руку. Я вернулся в дом. Из-за внезапного падения атмосферного давления и температуры, которых никто не заметил, по моим венам пробежал холодок. Ну ее к черту. Она безумна, с моей же стороны было глупо связываться с ней. Теперь нам придется тащить неисцеленного пациента по дну долины обратно в крепость.

Я схватил со стола деньги и поднял Ивана на ноги.

— Мы действовали по неудачному плану, — посетовал я. — Нам следовало сходить к знахарке, у дома которой можно было бы припарковаться.

Иван выглядел измученным.

— Что она сказала обо мне, по крайней мере?

— Ничего не ясно, — пробормотал я. — Пойдем, надо выбираться из этой выгребной ямы.

Когда мы выехали из долины, Иван крепко спал, мы оставили его в фургоне, а сами завалились в бар.

— Теперь к врачу? — предположил Гельмут, стряхивая пыль со своей короткой стрижки и поднося к потрескавшимся губам запотевшей стакан с холодным пивом.

Я поднял свой стакан:

— Теперь к врачу!

Гельмут вздохнул и покачал головой:

— Это не тост. Твой приятель очень болен. Думаю, нам нужно отвести его к врачу.

— Ты когда-нибудь смотрел фильм «Долгое возвращение в Александрию»? — спросил я.

Он раздраженно мотнул головой и заказал еще стакан.

— Я имею в виду, как ты будешь себя чувствовать если узнаешь, что он… врал или что-нибудь в этом роде? — спросил Гельмут.

Я сделал длинный глоток пива.

— Очевидно, он это делал, — вздохнул я. У меня созрело решение. — Отвезем его назад в крепость.

5

Реакция Луизы на возвращение Ивана была бурной и, в общем, предсказуемой. То, что я забрал в поездку за город из дома весь дневной запас наркотиков, еще больше ее разозлило. Мне надо было придумать что-нибудь необычное, чтобы ее успокоить.

Я протянул ей банку со всем запасом наркоты в одной руке и футляр от фотопленки — в другой.

— Конопля или кокаин?

— Мерзавец! — выругалась она, схватила то и другое и убежала из дома.

Я закурил сигарету и сел на деревянную табуретку напротив Ивана. Он проснулся и попросил воды.

— Как долго ты был в Марокко? — спросил я, наливая мутную воду из деформированной пластиковой бутылки в немытую кружку.

— Марокко? — Иван сдвинул брови, хотя я бы не сказал, что он сделал это из-за смятения или боли. — Почему ты решил, что я был в Марокко?

Я хмыкнул:

— Так, предположение. Показалось, что ты мог съездить туда за порошком.

Он улыбнулся.

— Если бы я мог достать его в Марракеше, не возвращался бы обратно, особенно к тебе. — Он попытался рассмеяться, чтобы дать мне понять, что шутит, но ему удалось лишь лопотание с брызганьем слюной. — Мне бы хотелось сделать дело в Дар-ал-Байде.

— Это в зоне, где производится гашиш? — Я продолжал спрашивать, надеясь что-нибудь из него выудить, хотя было ясно, что он не склонен откровенничать.

Иван вздохнул.

— Мартин, понимаешь, Марокко нечто большее, чем это дерьмо. — Он вытянул пальцы, как прикованная к постели тетушка, страдающая ипохондрией. — Дай мне немного лакомства, чтобы заглушить боль.

Несмотря на мое возрастающее и по-прежнему скрываемое подозрение, что Иван заразился проказой, я дал ему сигарету. В конце концов, это был его кайф. Иван сделал длинную затяжку, прокашлялся и выпустил дым обратно в комнату.

— Дар-ал-Байда — арабское название Касабланки. Город очень романтичный, похожий на Марсель, только более деловой.

— Тогда зачем туда ездить? У них послабления в налогах или что-нибудь еще? Ты хочешь окунуться в атмосферу клуба Рика с его «Сыграй это еще раз, Сэм» и все такое?

— Там нет никакого клуба Рика, — презрительно фыркнул Иван. — Он существует только в кино. — Я совершенно забыл, как восторженны и критичны могут быть французы по отношению к американской культуре. — Тебе известно, что такой фразы, как «Сыграй это еще раз, Сэм!» в сценарии «Касабланки» не было? — добавил он самодовольно.

Знал ли он, как мало я имел времени для общения с умирающими педантами? Его носило как наркомана, качающегося на волнах фантазии. Я позволил этой теме заглохнуть самой по себе.

Белое солнце Андалузии располагало целым днем, чтобы насытить жаром толстые стены дома. В конце полудня воздух моей передней комнаты стал вязким и душным. Пыль на тенниске превратилась в грязь, которая впитывала пот, а мой затуманенный наркотиками мозг обратился в топкое болото. Как человек, не лишенный исследовательского инстинкта, я понимал, что нет смысла продолжать движение по этому пути. Путь был проложен в своем настоящем виде среди непроходимых пространств глубокой черной грязи и противных вонючих луж, в которых таились те самые слепые змеи и другие чудища, порожденные мозгом, которых справедливо опасался Тео. Я закрыл один глаз и взглянул на Ивана, внезапно осознав это столь же ясно, как и то, что любовь умирает и больше не восстанавливается, и ни он, ни я не скажем почему. Прекратила ли его нога испускать тошнотворный приторный запах гниения, или я стал привыкать к нему, не могу сказать, но неизбежность его смерти была очевидна и несомненна. Его пальцы, некогда длинные и костлявые, идеальные пальцы для сбора винограда, распухли и почернели на кончиках, а губы, которые некогда обожали школьницы-лыжницы за их рубиновую мякоть и чувственность, стали тонкими, сизыми и холодными. Желтая пленка обволакивала оболочки его глаз и проникала в желоба век, а по скулам разлилась плотная, с червоточинами, восковая белизна. Его голова свесилась набок, а глаза вращались в орбитах, чтобы увидеть меня.

— Ты полагаешь, я взял от жизни слишком много? — прошептал Иван, облизывая губы языком, покрытым дорожкой желтизны.

Я кашлянул и отвел взгляд в сторону.

— Не знаю. А как ты думаешь?

Он поднял бровь и вновь взглянул на свою тень на потолке. Я закурил сигарету. Хотелось подняться, выйти из комнаты, вернуться в нее через час и обнаружить, что его уже нет.

— Мой moto,[10] — произнес он невыносимо медленно. Как ни позорно, но, увы, я уже подумал об этом. — Поскольку он мне не понадобится, возьми его себе.

Приятно было слышать, что он разрешает. Я уставил глаза в пол.

— С твоей стороны это очень любезно, но не надо говорить такой вздор. — Я гордился умением лгать, со временем напрактиковался и усовершенствовал это искусство, но на этот раз мои слова звучали неестественно, как манифест тори. — Ты уже выглядишь лучше, — добавил я. — Еще одна ночь — и ты встанешь на ноги и помчишься через пролив на экспрессе в Марракеш. Потерпи.

Иван закрыл глаза.

— T'es très gentile, mais c'est pas nécessaire.[11]

Что-то пронеслось по его венам, вызвало нервную дрожь во всем теле, вышло через лоб. Он сомкнул веки плотнее и захныкал. Я встал и двинулся к выходу. Меня охватил ужас.

— Послушай, как насчет анальгетиков, снимающих боль? Я знаю парня, у которого есть немного, — что, если взять?

Иван кивнул в знак согласия. Он дышал прерывисто и часто, почерневшие руки разжимались и сжимались в кулаки, словно он хотел выкачать кровь из своего тела.

— Подожди немного — я скоро вернусь и воды принесу.

Он поднял руку, останавливая меня.

— Мартин, погоди. Погоди минутку. Ты должен знать кое-что, это касается moto…

Я быстро закивал.

— Да, да, я все знаю о moto. Когда вернусь, расскажешь что-нибудь еще.

Я встретил Мамута, друга Тео, когда спешил к площади, и попросил его принести в мой дом немного воды. Укоризненный жест пальца в глубине моего мятущегося сознания указал с сарказмом на мою глупость и неспособность доставить к врачу агонизирующего француза. Теперь, когда было слишком поздно, ни одна из моих отговорок не казалась убедительной. Я понимал, что в качестве последнего средства должен поместить больного в заднюю часть фургона и отвезти в отделение скорой помощи госпиталя в Коста-дель-Соль. Вот что мне нужно сделать, решил я, после того как поставлю его на ноги при помощи каких-нибудь опиатов Тео.

Я принялся взбираться по лестнице, более спокойный оттого, что выбрал курс на конструктивные действия. Уже с тринадцатой ступеньки я закричал Тео, стоявшему наверху:

— Послушай! Мне нужно что-нибудь из антибиотиков! Можно к тебе подняться?

— Да, да, да, — откликнулся он, встречая меня у двери с огромной закруткой из марихуаны. — Попробуй, — добавил с улыбкой, стекающей каплями с лица, как тающее мороженое. — Ты попадешь в сердце Африки, — заинтриговывал он, пока я делал пробную затяжку из маслянистой закрутки.

Я почувствовал необходимость присесть.

— В чем дело? — недоумевал я, по моим венам проносились прохладные горные струи, а над оврагами-извилинами пульсирующего мозга проплывали пористые облака.

— Разве это не необычно? — засмеялся Тео. Он не уставал любоваться видами, которые открывались из окон башни. — Поднимайся сюда и взгляни на океан, — поманил он меня. — Ты увидишь там даже плавающую рыбу.

Я поковылял наверх, удостовериться в подлинности его слов, ноги закоченели так, будто я принял наркотик из болиголова.

— Чтоб мне провалиться! Посмотри, — удивлялся я, — как близко Марокко! Я могу, ей-богу, даже различать там людей! — И действительно мог.

Тео обнял меня за плечи и привлек к себе.

— Гляди туда, — указывал он на скалу, на лес антенн, торчавших на ее верхушке под облаками. — Понимаешь, они могут следить за нами. — Я чуял запах его пота.

— Поставить нас под наблюдение, — уточнил я. — Они могут поставить нас под наблюдение.

Тео снял руку с моих плеч и отошел от окна.

— Они уже наблюдают за нами. — Он выдохнул большое облако дыма. — Камеры, микрофоны, радары и все такое. Они знают, кто мы.

Я взглянул на площадь внизу, прикидывая, как долго до нее лететь и как тяжело можно покалечиться. Тео был готов теперь начать разговор о чужаках в любую минуту, а я был слишком отупевшим и слабым, чтобы помешать ему. Я не мог даже покинуть его, по крайней мере пока не отошел от этого подлого гашиша или пока не удостоверился точно, на какое время и насколько не отошел.

— Прошлой ночью я видел много огней… — осекся я, но слишком поздно. Обсуждение темы чужаков открывало неограниченный доступ к запасу наркоты Тео, во всяком случае на период, пока это обсуждение проходило, но сейчас в этом не было необходимости.

— Где они собирались? — спросил Тео. — Там, у водорослей?

Я кивнул, затем аккуратно обошел обсуждение угрозы нашествия чужаков, вспомнив, что у меня дома лежит умирающий приятель, о котором нужно позаботиться. Предлог сказочный. Я ушел от Тео с упаковкой тридцатимиллиграммовых таблеток антибиотика. Домой направился через заведение Дитера, где «обмыл» приобретение полдюжины маленьких горьких таблеток холодным пивом.

Когда вернулся, Луиза стояла у двери дома, куря чьи-то сигареты. Она выглядела обеспокоенной и нервной.

— Мартин, — повторяла убежденно между глубокими-преглубокими затяжками удушливого табака, — он действительно болен, понимаешь? Он умрет, нам нужно убрать его отсюда. — Она сказала «нам». Мне это понравилось, пусть будет так. Иногда я замечал в ее глазах, линии рта, движении затылка, покачивании бедер нечто, что меня умиляло и волновало. Перед тем как она перехватила мой взгляд, я изучал несколько кратких мгновений овал ее щек, просто для того, чтобы убедиться, что за ним что-то скрывается.

— Понимаю, — кивнул я. — Как раз сейчас собираюсь забрать его отсюда.

Когда прошел за вывешенное одеяло, стало ясно, что я не смогу этого сделать. Мамут сидел на полу. Он скрестил ноги и крепко сцепил руки, как бы молясь незнакомому богу. Кожа Ивана приобрела цвет городского неба накануне грозы. Его глаза открывались и закрывались слишком медленно, чтобы полагать, что он моргает, его распухший желтый язык лег на нижнюю губу.

— Нам придется удалить его отсюда, — сказал я Мамуту. — Хочу отправить его в больницу.

Мамут выкатил влажные карие глаза и пожал плечами. Он явно считал, что я опоздал со своим решением, но, в конце концов, он был всего лишь шестнадцатилетним мальчиком по вызову, и почему, черт возьми, его должно было что-то волновать?

Он подошел, слегка приподнял распухшую, расслабленную руку Ивана и аккуратно поместил ее на грудь больного.

— Он был в горах Атласа? В Марокко? — тихо спросил юноша.

— Еще нет, но именно туда он намерен отправиться, — ответил я.

Использование этих таблеток, видимо, не было столь прекрасной идеей. Мои душа и тело, казалось, держались в постепенно теплеющей, слегка густеющей взвеси, я не мог взять на себя труд решить, то ли встряхнуться, занюхав пару доз, то ли просто наслаждаться временным возбуждением от наркотиков.

— Это напоминает мне дерьмо! — Я вытащил горсть анальгетиков из кармана джинсов. — Дай ему десяток таблеток.

Мамут взял длинными смуглыми пальцами таблетки с моей ладони.

— Я видел раньше таких людей, как этот, дома, после того как они побывали в горах, — сообщил подросток. С материнской нежностью поднял голову Ивана и, качая на руках бредящего француза, поместил в его рот таблетки. Затем поднес к синюшным губам кружку воды. Снова уложил Ивана на подушку и повернулся ко мне. — Кочевники — скверные люди. Они уговаривают путешественников с севера покупать коноплю.

Иван сделал протяжный, усталый вздох. Мамут продолжал говорить, всматриваясь в круги пыли на полу моей комнаты.

— Ты говоришь: «Хочу купить коноплю лучшего качества — много килограмм». Он говорит: «Нет проблем, будьте гостем в моем доме. Заходите, пожалуйста, взгляните на мою ферму и поля, где растет конопля. Я покажу лучшие из них». Тогда ты идешь, осматриваешь поля и растения, жуешь их, а когда сделка заключена, эти люди говорят: «Мы братья! Теперь я устрою большой праздник в честь моего брата и нашего бизнеса». И тем же вечером ты идешь, кушаешь, выпиваешь виски, а потом… — Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза: — Потом ты умираешь. Эти люди травят тебя, потому что хотят завладеть твоими деньгами, но не хотят отдавать свою коноплю. Иногда они кладут мало яда, и ты просыпаешься на следующий день живым, поэтому им приходится следовать за тобой и молиться Аллаху, чтобы ты помер до того, как покинешь горы.

История мне понравилась. Мамут же, наблюдавший за выражением моего лица, принял эффект воздействия на лицевые мускулы наркотика за мину недоверия.

— Это правда, — уверял он голосом оправдывающегося школьника. — Клянусь.

— Верю, — вздохнул я.

Мамут надул губы и покачивался, сидя на корточках. Я рухнул на деревянный стул. Чувствовал себя усталым, напряженным и раздраженным. Закрутка, приправленная кокаином, могла бы улучшить настроение, но я не мог заставить себя воспользоваться запасом наркоты. В доме сгущались сумерки. Если бы у меня были часы, я бы слушал их тиканье. Если бы у меня был кран, я бы слышал, как из него капает вода. Но сейчас я мог слышать только затрудненное дыхание Ивана. Я взглянул ему в лицо и вздрогнул, встретив его взгляд.

— Как дела, приятель, лекарство действует? — спросил я.

Он прошептал по-французски что-то не совсем внятное. Это прозвучало так, словно он вернулся из прошлого, чтобы послать к черту мое будущее, или, возможно, он просто решил, что в прошлом это будущее было недостаточно исковеркано.

Понимай как хочешь.

Я улыбнулся и кивнул.

На его губах показались пузыри, они стали было катиться к уголку рта, но Мамут наклонился и стер их пальцем. Взгляд Ивана все еще был устремлен на меня. Может, он смотрел на меня, может, в пространство между нами, возможно, даже сквозь меня или в другую сторону. Его напряжение проникало сквозь защитное одеяло наркоты, в которое я завернулся, жгло мой позвоночник соляным раствором.

— Думаю, что нам пора увезти тебя отсюда, — решил я. — Надо подготовиться к поездке, а потом отправляться. — Я наклонился и посмотрел ему в лицо, но его внутреннее «я», реагировавшее на внешние сигналы, давно исчезло. Я выпрямился. — Как насчет музыки, пока ты меня ожидаешь? А? — Быстро подошел к кассетному магнитофону и порылся в записях. Среди них должна была найтись такая, которая бы апеллировала к неразвитому в отношении рока вкусу француза. Я вставил кассету и нажал на клавишу проигрыша. — Тебе это понравится. — Ритмичные звуки песни из фильма «Апокалипсис сегодня» разнеслись по комнате, и я уже был на полпути к лестнице, когда осознал жуткое соответствие обстановки комнаты с моим случайным, необдуманным выбором музыки.

«Это — конец, мой единственный друг, конец», — зазвучала песня The Doore, но я остановил его до того, как воспроизведен был этот посыл, и врубил радио. Может, «Свободная радиостанция Альберто» передает что-нибудь более подходящее для слушателей, не являющихся немцами?

«Ты где-то и нигде, малыш. Вот твое положение…» — пел Джефф Бек, пока я поднимался по лестнице. Под возгласы звонкого голоса певца: «Эй, гей!» — первая дорожка порошка проясняла мои мозги, вторая же дорожка возвращала меня в прежнее состояние, но строго по порядку. Дело было проще простого: привлечь кой-какую помощь со стороны, снова поместить Ивана в фургон, дать ему очередную порцию таблеток анальгетика, поехать по шоссе номер 340 в больницу и оставить его там, в отделении скорой помощи. Потом смыться, пока меня не замучили расспросами. Это был самый простой и наиболее удобный способ выйти из запутанной ситуации, и никто не мог сказать, что я бросил друга, потому что, во-первых, он не был мне другом, а во-вторых, я спасал свою жизнь. В-третьих, я удалял его из дома и, таким образом, шел навстречу пожеланиям Луизы. Я стал искать другие резоны — быстро набросал короткий перечень, как раз на случай, если бы формулирование четвертого, пятого и шестого резонов потребовало небольшой встряски до того, как меня охватит привычная хандра.

Когда я спускался по лестнице, слышал пение рок-группы Guns N'Roses, приглашавшей меня в джунгли. Я был бы рад совершить путешествие, но был занят сейчас другим — настало время Мамуту оказать мне помощь. Сунул руку в карман, чтобы достать пару таблеток анальгетика и передать их подростку. Мамут стоял в стороне от кушетки. Он поднял руки и осторожно прикрыл ими рот, так что я еле расслышал его слова:

— Мне кажется, он только что умер.

Я ощутил в животе тяжесть, и что-то еще, что-то жизненно важное, ушло из комнаты. Взглянул на Мамута, вслед за ним перевел взгляд на лицо Ивана. В моем пересохшем рту замер неповоротливый язык. Я сделал глотательное движение. Песня, транслировавшаяся по радио, прекратилась. Перед закатом солнца резко кричали стрижи. В долине тревожно сигналили автомобили. Я снова взглянул на Мамута.

— Что ты имеешь в виду?

Мальчишка посмотрел на меня так, словно я был несмышленым дитятей. Высоко в горах Альберто желал слушателям из своего укрытия доброй ночи.

— Я имею в виду, — тихо произнес Мамут, — что ваш друг мертв.

«Это — голос революционной Андалузии, желающий вам приятного вечера и напоминающий, что уже включено освещение… С Богом!»

6

Хенрик отнюдь не был убит горем, а Микки не был огорчен.

— Неужели ты действительно проигрывал на плеере музыку мертвецу? — гоготал он. — Ну ж ты и хорек!

— Ты думаешь, — спросил Хенрик, — он уже окочурился?

Я кивнул и затянулся закруткой. Она, конечно, не могла разбудить покойного француза, но он ее заслужил. Я выпустил облако дыма марихуаны над его трупом.

Какой бы ни была эта странная ситуация необычной и, возможно, уникальной, она как-то соответствовала тому, что я проводил воскресный вечер, то есть наиболее напряженное время недели, в компании нескольких друзей и трупа. Мамут закрыл лицо Ивана подушкой, а я брезгливо набросил на него одеяло.

— Нам нужно избавиться от него, — заявил я. — Ему нельзя здесь оставаться. Что мне делать?

— Можно было бы разжечь костер, — предложил Микки.

— Ближайший не родственник… — выступил Хенрик со своей инициативой. — Так делают в армии. У вас на руках формуляр, и вы вписываете в него того, кто является ближайшим не родственником. И если…

Я поднял руку.

— Мне известно, что такое ближайший не родственник. — Хенрик не знал, что ему присвоили кличку Глупец. — Впрочем, идея неплохая.

То, что у меня в кармане хранился толстый бумажник Ивана, не вызывало особых угрызений совести: покойник был многим обязан мне за то, что исковеркал мой уик-энд. Я сел и стал тащить бумажник из своего заднего кармана, затем передумал.

— У вас есть кокаин? — спросил гостей.

Они оттопырили губы и повернули руки ладонями вниз. Типичный ответ.

— Приготовлю нам пару дорожек. — Я двинулся к лестнице.

Микки подошел к плееру.

— Послушаем музыку, — сказал он.

— Ты знаешь, где кассеты, — вздохнул я и отправился в спальню.

Пока группа Scorpions сотрясала дом музыкой, я исследовал содержимое бумажника Ивана и обнаружил там шесть тысяч франков, что составляло приблизительно семьдесят тысяч песет. В бумажнике также находились две кредитные карточки на его имя и два телефонных номера с парижским кодом.

Через шесть часов, когда солнце выкатилось за пределы стального купола неба, я набирал номер по платному телефону бара Расо, расположенного в долине. Как я понял, на мой звонок, прошедший длинный, дальний путь через Пиренеи и Центральный массив, на север от Луары, отреагировал факс, установленный где-то под затянутым серым смогом небом. Я выругался и повесил трубку, затем набрал второй из аккуратно записанных телефонных номеров Ивана. Длинный звонок на французский манер вскоре сменился щебетанием коротких электронных сигналов и пульсаций, которые убедили бы меня в том, что я вышел на другой факс, если бы они не были прерваны грубым и нервным голосом.

— Oui?[12]

Я уставился на рекламные плакаты с изображением корриды, наклеенные на стену позади телефона. У меня не было представления, как вести разговор дальше, а абсурдность вопроса абонента, ждущего ответа, привела меня в полное замешательство.

— Qui est la?![13] — требовательно зарокотал голос, теряя терпение и почти сердясь.

Я принялся лепетать:

— Да… хм-м… вы меня не знаете, думаю так, во всяком случае, я звоню по поводу Ивана, э-э, Ивана Оно. — Меня прошиб пот. — Я полагаю, вы его сын или родственник.

— Так кто же вы? — отозвался голос, теперь уже более спокойно и сдержанно. Эта умеренность как-то обеспокоила меня. Ему вовсе не следовало знать, кто я.

— Я — Мартин, друг Ивана.

— Откуда вы звоните, Мартин?

Вопрос не показался мне уместным. Я ощущал себя так, как если бы говорил с неким профессионалом, кем-то заинтересованным в извлечении информации по телефону, например представителем службы связи с анонимными алкоголиками или полицейским. Он пытался держать разговор под контролем, а я не собирался позволять ему это.

— Откуда я звоню, значения не имеет, — ответил я более уверенным тоном. — Как вас зовут?

— Я — Жан-Марк.

— И где вы находитесь, Жан-Марк?

— В Париже, Мартин, в девятнадцатом микрорайоне.

— Отлично, Жан-Марк, вы знакомы с Иваном?

— Разумеется, Мартин.

Я перехватывал инициативу в разговоре, но абонент все еще не раскрывался полностью, а у меня не хватало монет для продолжения игры.

— Послушайте, — сказал я твердо. — Я звоню по платному телефону, оказываю услугу своему другу, но у меня нет мелочи, чтобы продолжить разговор. Просто скажите, откуда вы знаете Ивана. Вы ему отец, брат или кто?

— Кузен, — ответил Жан-Марк. — Послушайте, Мартин, дайте мне ваш номер телефона, я перезвоню вам.

Кузен. Все в порядке, предположил я и сообщил ему номер телефона. Он повторил его за мной с некоторым удивлением.

— Это не парижский номер, — догадался Жан-Марк.

— Испанский, — пояснил я. — Код района Альгесираса. Перезвоните мне.

Он позвонил почти сразу же. Не вдаваясь в излишние подробности, я ошарашил его дурной вестью о кончине кузена. Эмоциональное состояние Жан-Марка было трудно определить из-за тысячачетырехсоткилометровой протяженности медного провода, но, кажется, он был признателен за звонок и пообещал приехать в крепость незамедлительно, чтобы принять от меня залежавшийся труп. Сегодня понедельник, он рассчитывал приехать в среду вечером.

Я сидел и пил кофе с молоком. Сделал и пару глотков анисовой водки в честь завершения не очень значительного дела. И даже презрительные взгляды полдесятка или около того безработных стариков в костюмах из тонкого нейлона, с которыми я находился в баре, не могли поколебать мое душевное равновесие. У меня имелось два дня, чтобы разобраться с вопросами, оставшимися без ответа из-за смерти Ивана. Теперь было ясно, что по прибытии ко мне вечером в пятницу он знал, что болен гораздо серьезнее, чем показывал это на людях, понимал неминуемость кончины. Это объясняло его нежелание показываться врачу — не нужно метеоролога, чтобы понимать, куда дует ветер. Я отодвинул свой стаканчик, закурил сигарету и продумал последнюю версию. Мне показалось, что он мог бы отказаться от врача лишь в том случае, если бы был уверен, что для него нет спасения, а чтобы приобрести такую уверенность, должен был знать более или менее точно, чем болен.

Когда демобилизованный испанский солдат лет девятнадцати не нашел в понедельник утром ничего лучшего, как создать на полу в непосредственной близости от моих ног лужу из плевков, я подхватил ключи от фургона и покинул бар. Двигаясь в горах в обратном направлении мимо скрытых от глаз коз, тренькающих колокольчиками среди пробковых дубов, я недоумевал, была ли какая-то особая, циничная причина для решения Ивана закончить свой жизненный путь в моей компании, поскольку сейчас был уверен: приятель понимал, что не покинет крепость живым. В мозгу резонировала какая-то тревога, словно я услышал вполуха угрозу от недоброжелателя в переполненном баре, но не был уверен, правильно ли понял. Мы с Иваном никогда не были настоящими друзьями, и все же, за исключением инцидента с сугробом, навеянным вьюгой, я не давал ему реального повода для мести. Он просто был парнем, с которым я когда-то провел некоторое время, и, с моей точки зрения, к этому ничего нельзя было прибавить.

Я дергал рукояткой переключателя скоростей, пока не включил вторую, мотал головой, чтобы разогнать приступ паранойи. Интересно, что я не чувствовал ни угрызений совести, ни печали из-за его мучительной, неприглядной смерти в одиночестве, ощущал лишь мерзкое любопытство и отвращение к тому, как его короткая жизнь по каплям уходила в небытие. Все, что он совершил, все мельчайшие эпизоды его младенчества, детства и юности, в которой, как я полагал, он несколько задержался, теперь стали ничем. Это грустно в известной степени, но я не испытывал к нему жалости. Впрочем, у него, кажется, были заботливые родственники, которым он в конце своего жизненного пути все же умудрился принести горе.

Дорога вынырнула из тени пробковых деревьев на дневной солнечный свет. Я вновь закурил окурок закрутки с марихуаной, оставленной в переполненной пепельнице, включил «Свободное радио Альберто» и напевал в унисон Рамонесу. Теперь я был, не без оснований и удовлетворения, уверен в том, что этот затянутый в кожу воришка-наркоман не причинит мне больше беспокойства.

Хенрик обожал мотоцикл. Он почтительно ходил вокруг него кругами, метался по пыльной поверхности земли взад и вперед, но к двухколесной машине не прикасался. Видимо, его цыганские предки таким же образом восхищались арабскими скакунами. Он знал о мотоцикле все, нес невообразимый вздор о тормозах, лошадиных силах, системе охлаждения и сменяемых подвесках. Ему хотелось оседлать эту пыльную лошадку, но присутствие покойника удерживало на ненадежном поводке.

— Ключи от него у тебя? — спросил Хенрик, держа губами поникшую от собственной тяжести закрутку с марихуаной.

— Нет, — произнес я хмуро, — то есть есть, но сейчас — нет.

Он пожал плечами.

— Нельзя, — добавил я. — Неприлично.

Он выпятил нижнюю губу и кивнул в знак согласия.

Я вздохнул:

— Нельзя. Действительно нельзя. Я имею в виду, что не прошло и дня, как бедняга умер. Это выглядело бы как… Ну, не знаю, — сплюнул я. — Пока нельзя. Не время.

Он снова кивнул и потер свой тонкий подбородок.

— О'кей, нет проблем, понимаю. Но когда?

— Попозже, — пообещал я.

Он двинулся дальше, потрусил вдоль выбеленного переулка и оставил меня наедине с мотоциклом. Я занялся осмотром машины, словно она могла открыть мне какой-то секрет. Вчера в это время Иван был еще жив, сегодня он мертв. Что могло быть проще, чем это? Его жизнь прошла, закончилась, сознание иссякло, и все же какая-то частица его продолжала жить и отсвечивать вороненой сталью.

Я постоял, покачиваясь, подошел к железному коню. Создавалось впечатление, что нижние края бака еще сохраняли следы трения его краг, а рукоятки тускло блестели из-за прикосновения потных ладоней.

— Ты еще не совсем умер, — пробормотал я, наполовину веря в возможность увидеть в боковых зеркалах обзора его ухмылку, — не так ли? — Провел ладонью по сиденью, затем по спидометру, сделал глубокую затяжку из закрутки. — Ты — прелестная вещь, — умилялся я, — но откуда ты прибыла?

Моя блуждающая рука нащупала что-то твердое за задним краем сиденья, пощупала его и, наконец, признала в этом какую-то ценную вещь. Я потянул сиденье, оно поднялось вверх, а под ним оказалась увесистая полиэтиленовая упаковка. Полиэтилен? Я не отрывал взгляда от находки.

— Вот так чертовщина! — вырвалось у меня.

Под полым сиденьем мотоцикла хранилось перетянутое клейкой лентой наследие Ивана. Я беспокойно огляделся, как магазинный вор, и опустил виниловое сиденье в горизонтальное положение.

— Черт! — прошептал я.

У меня в почках начались колики. Месяцами мое праздное воображение рисовало мне картины приобретения пары кило наркоты, покупку мотоцикла и бегство из Сент-Кристофера, а сейчас я получил разом то, что весило, по моей профессиональной оценке, пять кило, и мотоцикл в придачу. Меня стало прошибать по́том, не тем, обычным, безвредным потом от интенсивной работы или перегрева — едкой мыльной пеной тревоги и возбуждения. Мне захотелось взглянуть еще раз на пять пакетов, аккуратно завернутых в упаковку, но я опасался, как бы какой-нибудь случайный хиппи не вмешался и не помешал осуществлению моей сокровенной мечты.

— Ё-моё! — У меня не хватало слов, чтобы выразить свой благоговейный трепет.

Как Иван мог сохранять спокойствие, владея этим? Безумный француз, бродяга! Сколько времени и сил он потратил, чтобы завладеть таким богатством?

Душой я был на седьмом небе, разумом же прятался в земных норах, пытаясь продумать очередной шаг. Это — моя добыча. Мне нужно было переместить ее в безопасное место, прежде чем продумать, как ею распорядиться, как использовать ее для обретения беззаботной, шикарной жизни. Я особенно не увлекался мотоциклом. В Соединенном Королевстве мне приходилось посещать пабы для байкеров, участвовать в их тусовках, добиваться призов — во всяком случае, некоторых из них, — но я всегда сидел на заднем сиденье чьей-либо машины. Прежде я ездил на мотоциклах, оседлав широкий бак мощного коня, меня поражало, насколько я был наивным.

Повернул ключ, едва касаясь земли ногами, нажал черную кнопку. Сигнал работал прекрасно. Снова огляделся и нажал красную кнопку. Раздался пронзительный, как у авиационного двигателя, гул, треск от выхлопа газов, затем большой мотоцикл угомонился, мотор заработал мягче, спокойнее, как психопат в смирительной рубашке. Я выжал сцепление, повернул рычаг управления дросселя, стал нажимать педаль переключения передач до тех пор, пока ее щелчок не отозвался слабым кудахтаньем мотора. Затем освободил сцепление. Мотоцикл заглох.

Повторял эти действия до тех пор, пока не перебрал все пять скоростей, потом выключил машину, слез с сиденья и закурил, чтобы прояснились мозги, вспомнил рассказ Ивана о том, как он потерпел аварию, двигаясь к вершине холма. Возможно, во время аварии произошла какая-то поломка.

— Эй, Микки, дружок!

Я отпрыгнул, повернулся, столкнулся с двумя датчанами, защитниками природы, которые жили на другой стороне крепости. Сделал усилие, чтобы улыбнуться:

— Ларс! Хенрик! Я Мартин, помните?

Они небрежно кивнули, словно ошибка не имела значения, подошли ближе, оба в сандалиях и гватемальских штанах.

— Ах да, доктор Мартин. — Они все еще воспринимали происшествие как шутку. — Отличный мотоцикл, приятель. Где ты его стащил?

— Он достался мне в наследство.

— Не бойся! — Хенрик, крупный блондин, тучный, загорелый и тупой как бревно, подошел к железному коню и перенес ногу через сиденье. — Удобная штука. — Он крутанул дроссель и бросил его, выжал сцепление, а затем рычаг переднего тормоза. Потом надавил со всей своей внушительной силой на переднюю вилку. — Да, отлично.

Я вспомнил, что он устроил Луизе вскоре после знакомства с ней нечто вроде экзамена, но, кажется, датчанин любил мотоцикл больше, чем ее.

— Рад, что тебе нравится, — промямлил я.

Хенрик бросил взгляд в сторону, его рука шарила под баком и ощупывала верх обшивки цилиндра. Я поднялся и направился к мотоциклу. Датчанин становился чересчур фамильярным с моей машиной, а мы с ней владели секретом, сохранение которого я пока не мог никому доверить.

— Дай мне ключи, — попросил он.

— Ни в коем случае, — сказал я, стараясь придать голосу дружелюбие, и рассмеялся. Ключи торчали в мотоцикле, и только идиот не смог бы их заметить.

Ларс присел на край стены и закурил одну из образцовых датских закруток с марихуаной.

— Пойдем, приятель, — позвал я Хенрика. — Покажу тебе, как «козлить»! Не вру, — убеждал я его властно, положив руку на багажник своей машины, — а потом научу тебя пользоваться антенной три на шестьдесят. Идет?

Я понятия не имел, что такое антенна три на шестьдесят, он, видимо, тоже. Хенрик опустил глаза, неуверенный в своей способности уговорить меня позволить ему покататься на моем мотоцикле. Тень прошлого витала над дорогой. Я вспомнил аналогичную сцену на спортивной площадке, происшедшую двадцать с лишним лет назад с участием английского мотоцикла и двух подростков из другой деревни. Тогда меня побили.

У Хенрика, однако, не было необходимости прибегать к насилию, поскольку он заметил ключи. Он нажал на кнопку, и мотоцикл заработал. Напускная виноватая ухмылка Хенрика говорила: «Джон Буль, здесь вершу дела только я!» Что касается меня самого, было очевидно, что бы я сейчас ни говорил, мне нанесено еще одно поражение в столкновении характеров. Впрочем, я улыбнулся, когда мотоцикл у него заглох, и удивленно поднял брови, когда машина заглохла еще раз.

— Отвали, — сказал я. — Эта машина не для тебя.

Он не обратил на меня внимания, снова заглушил мотор и по-датски позвал Ларса. Тот отмахнулся и что-то ответил, тоже по-датски. Хенрик стал руками ощупывать пыльные бока ненадежной машины. Сознание того, как легко можно обнаружить пакет под сиденьем, подстегнуло меня, и я вынул ключи из замка зажигания.

— Пойдем, — позвал я его. — Пойдем отсюда.

Обиженным тоном Хенрик ответил:

— Ладно, пойдем, приятель! Только скажи, как включить газ.

Я помотал головой:

— Не понимаю, что ты говоришь. Убирайся с моего мотоцикла.

Он вздохнул и слез с машины.

— Где рукоятка, которая включает и выключает газ?

— Ее нет, — улыбнулся я, хотя понимал, что такая вещь существовала, должна была существовать. — Ты еще не дорос до того, чтобы ею пользоваться.

— А ну тебя к чертовой матери, — рассмеялся он искренне.

Я обнаружил переключатель через несколько мгновений после ухода датчан. Еще через пару минут я выезжал, раскачиваясь на машине, из ворот. Единственным свидетелем моего выезда был Карлито, покинувший это место вместе со мной. Он пересек дорогу впереди меня. Низкорослый и суетливый, как новобранец во время боя, он укрылся от грохочущего мотоцикла в тени жасминового куста. Мне хотелось поднять руку, чтобы его поприветствовать, но я еще не доверял своему водительскому искусству. Ко времени, когда я совершил третий разворот, мы с машиной подружились, а после пятого разворота я полюбил ее без памяти. Я ездил по холму вверх и вниз так долго, что больше не замечал дороги. Сидя на мотоцикле, погружаясь и выныривая из невидимой прохлады, о существовании которой раньше не подозревал, я ощущал себя восторженным лохматым туристом, имеющим пять кило кокаина и такое ослепительное будущее, что от его сияния приходилось носить светозащитные очки. Только Бог и Иван знали, с какой скоростью мог ездить этот мотоцикл, но сейчас я не нуждался в скорости. Я мчался по потрескавшемуся асфальту, гнался за очередным миражом с совершенно необычным ощущением дороги и долины. У подножия горы, в тенистой роще, дорога пересекала мост и постепенно поднималась к главному шоссе. Поворот вправо перед мостом уводил на проселочную дорогу, которая шла к северному берегу реки в направлении дамбы. Пренебрегая асфальтированным шоссе, я свернул на проселочную дорогу, растрачивая свой пыл на все более уверенные объезды рытвин и валунов. Однажды я уже был здесь и списал эту дорогу со счета как тупиковый путь, но взгляд на нее из-за руля мотоцикла открывал новую перспективу.

Где-то здесь, недалеко от дамбы, находилось заброшенное поместье. Его стены из крошащегося известняка обступили сохнущие цитрусовые деревья и чопорные, приземистые суккуленты, вновь заявившие о своем праве иметь обетованную землю. Я не мог быть полностью уверен в том, что это поместье существовало только в моем воображении. Мои воспоминания об оранжевой крыше, о почерневших от дыма стенах, о горшках терракотового цвета рядом с порослью дикого винограда и тяжелых скобяных изделиях за деревянной дверью были бессвязны, словно я видел их на отдельных фото. Иногда, как сейчас, появлялись моменты, в которые я сожалел о воздействии наркотиков на мой обезвоженный мозг. Если заброшенный дом действительно существовал, он стал бы идеальным укрытием для моего запаса наркоты. Дом располагался вдали от крепости, и, если никто не следил за мной, нельзя было догадаться, что здесь устроен тайник. Более вероятно, что развалины дома действительно существовали. Я остановил мотоцикл на краю дороги и поднял сиденье. Теперь впервые я располагал удобным случаем для основательного знакомства со своими пятью белыми спонсорами. Подержав первый из них на весу, я оценил впервые его качество. Хорошая упаковка — половина успеха в торговле, заметил однажды один еврей из Гибралтара, и как же он был прав! Этот тысячеграммовый брикет кокаинового гидрохлорида упаковывали профессионалы, и сколько же радости и гордости доставляла их работа! В обычных условиях такие, как я, субъекты никогда не стояли так близко к сокровенной цели, никогда не прикасались к источнику благоденствия. Но сейчас был исключительный случай. С оцепенением обладателя выигрышного лотерейного билета я вытащил из укрытия четыре оставшихся брикета и покачал их в руках, улыбаясь в сторону долины и жалея, что никто не пригласил фотографа, чтобы запечатлеть мой восторг. По случаю я был знаком с единственным фотографом по имени Иван, но он не был способен помочь, стоял где-то в длинной очереди, оставив меня на земле распоряжаться своим достоянием.

Не выпуская из рук сверкающие белые брикеты, я освободился от тенниски и завернул в нее добычу. Затем под солнцем, бьющим лучами прямо в лицо, я отправился пешком через колючий кустарник высотой по пояс на поиски развалин. Нашел их там, где и представлял. Это был заросший участок земли, огороженный побеленными стенами, с веретенообразными деревьями, которые проросли сквозь сорванную крышу, с грудами замшелых камней, которые образовались там, где земля стремилась взять свое.

В этом месте я, затаив от возбуждения дыхание, разрезал фрагментом разбитого стекла первый пакет из толстой полиэтиленовой пленки. Когда острие стекла погрузилось в порошок, упоительный фонтанчик вырвался наружу из прорези образовавшегося отверстия. Я вытащил стекло и, как добрый малый, растер щепотку мерцающей пыльцы на своих деснах. Результатом стал немедленный холод, ясный и органичный, не имеющий ничего общего со средствами искусственной заморозки. Это был образцовый кокаин, упакованный фармацевтами, в первозданной чистоте — если бы это вещество было снегом, предприимчивые парни арендовали бы вертолеты, чтобы добраться до него. Весь дрожа, я воспользовался стеклом, чтобы сгрести граммов десять или около того в упаковку, на крайний случай сделанную из бумажной салфетки. Мой рот мерз, как тундра, в ушах раздавался параноидный тремор. Припрятать оставшийся порошок представлялось самым разумным решением, хотя идея оставить его без присмотра ужасала меня. Однако упрятать пять пакетов размером с Библию в задний карман джинсов было невозможно, поэтому я с тяжелым сердцем крепко связал их своей тенниской и зарыл под грудой камней в углу разрушенной комнаты. Потом долго петлял, возвращаясь к разгруженному мотоциклу. Единственными людьми, которые могли воспользоваться этой дорогой, были рыболовы, поднимающиеся ради своего хобби к дамбе, я продавал им наркотики. Один бизнес необязательно исключает другой, рыболовы были особенно привержены кайфу по пятницам. Любой человек, который увидит, как я возвращаюсь к мотоциклу, предположит, что я спускался с северного нагорья, оттуда, где обитают скалолазы.

7

Я просунул голову за одеяло, служившее входной дверью, опасливо втянул воздух.

— Кажется, все в порядке, тогда продолжим.

Повернулся и бросил выжидательный взгляд на своих помощников. Франсиско, неимущего козопаса, выследил брат его жены Хесус. Вместо того чтобы последовать наставлениям сестры и погнать затерявшееся стадо Франсиско назад через горы в Лома-де-Фуэнте и унять женское беспокойство, он предпочел провести уик-энд в заведении Дитера, рассчитывая на то, что заблудившиеся козы сами заглянут сюда ради пинты пива или игры в дротики. Наше сотрудничество родилось в результате взаимной нужды друг в друге. Мне нужно было перевезти труп, а они имели проблемы с неограниченным кредитом на территории Дитера. У них были сильные руки, прагматичное, нейтральное отношение к покойнику, а я располагал бумажником Ивана.

— Если мы отнесем его в Красный дом, — сказал я, — он сможет оставаться там до приезда кузена. Верно?

Франсиско закивал, словно действительно был заинтересован в этом.

— Но вы заплатите нам сейчас, — настаивал Хесус.

Даже если бы я имел пару крепких позвонков, указал бы ему, что здесь хозяин я, и труп — мой. И заплачу по счетам только тогда, когда дело будет сделано. Но я оказался бесхребетным.

— Несите, — пробормотал я. — Каждому — по десять тысяч долларов.

Это были славные ребята, и они заслуживали таких денег. Пока я сбегал наверх приготовить еще одну пару дорожек, они завернули тело Ивана в одеяло, перевязали сверток шнуром, опустошили початую пластиковую бутылку виноградного вина и разбили вазу, которую Луиза купила в Ронде. Затем понесли покойника по улице, шагая за мной, втащили в Красный дом, его положили на пол.

— Vaya con Dios,[14] — напутствовал Хесус труп, когда мы собрались в обратный путь.

По дороге к заведению Дитера столкнулись с Луизой.

— Где тебя черт носил? — спросила она, вместо приветствия.

— Выносили Ивана, — сообщил я, вместо оправдания.

Я уже потерял счет конфликтам, которые возникали между нами. Не знаю как, но она умудрялась затевать их снова и снова. Когда мы только начинали жить вместе, около трех лет назад, она входила в четыре часа утра в дверь, совершенно невменяемая, во главе группы немецких байкеров, будила меня и жаловалась, что я выпил все вино. Даже тогда ей удавалось заставить меня чувствовать себя виноватым. Хотя мой мозг в то время был поражен фармацевтикой не так уж сильно.

— Выносили Ивана? — переспросила Луиза. Ее темные брови поползли вверх, когда она увидела двух моих помощников. Я принялся объяснять, но она покачала головой. Мои объяснения ее утомляли. — Мне нужна доза. — Она стояла, вывернув одну руку ладонью вверх и упершись другой в бедро. Это выглядело довольно завлекательно.

— Э-э, больше нет, — отмахнулся я. — Порошок весь вышел.

— Мне нужна доза, — повторила она, выговаривая теперь каждое слово протяжней, в стремлении подчеркнуть неотложность своего требования.

— Порошок весь вышел, — повторил я. — А куда девался твой?

— Какого черта, — прошипела она, — ты рассуждаешь? Достань еще.

— Я как раз и занимаюсь сейчас этим. — Отодвинувшись от нее, я все время не спускал с нее глаз. — Подумаю, что можно сделать, хорошо?

— Так-то лучше, — ответила Луиза уклончиво. Она подкралась ко мне, обняла себя руками и посоветовала: — Укради, если нужно.

Во вторник меня переполняли благие намерения, я несся на похоронной барке, расцвеченной окаменевшими мечтами и зыбкими надеждами, подогретыми кокаином. В среду же утром я проснулся с ужасным ощущением того, что провел две последние ночи, поверяя местным знакомым и абсолютно чужим людям тайну самого большого груза наркоты, о котором здесь когда-либо слышали. Обрывки многих разговоров, ведшихся прошлой ночью под воздействием кокаина, обрушились на меня тошнотворными волнами, подобно вздорной болтовне болвана, сидящего в кинозале двумя рядами позади вас и полагающего, что он остроумен.

Я сел, закурил окурок сигареты, оставшейся с прошлой ночи, развернул упаковку из оставленного мне наследства.

— Дай мне одну дорожку, — застонала Луиза.

Я выделил ей долю почти в полной уверенности, что сохранил свою тайну. Однако в эти дни трудно было уловить момент, когда мысли в голове исчезали, а слова лились потоком. Поэтому я начал новый день отчаянной короткой молитвой: «Господи, следи за моим болтливым языком!»

— Алло?

Мое сердце перестало биться, затем адреналин смешался с гидрохлоридом, заставил его заработать снова, запульсировать чаще, хотя не обязательно лучше, чем прежде.

— Кого еще черт несет? — произнесла Луиза громким шепотом.

Я спрятал упаковку и стал надевать джинсы.

— Алло? Мартин?

Кто-то стоял внизу, у лестницы. Произношение выдавало в нем француза. Мой пульс несколько успокоился. Я глянул в дырочку, проделанную в полу спальни.

— Привет, кто это?

Незнакомец поднял голову, улыбнулся и вытянул руку в знак приветствия.

— Мартин? Я Жан-Марк, кузен Ивана.

— Все в порядке, это кузен Ивана, — сообщил я Луизе.

Она выругалась и скрылась под одеялом.

Имелось небольшое сходство между худощавым, изможденным трупом в струпьях и этим урбанизированным комильфо в модельных джинсах и приталенном пиджаке. Он напоминал человека-ящерицу определенного рода, входил в дома людей без стука и с шумом выходил обратно, пряча свой хребет червя под личиной морального превосходства и украшая его блестящим шармом.

Я спустился по лестнице, желая произвести на гостя впечатление своей чистой тенниской. Мы обменялись рукопожатиями. Жан-Марк держался уверенно. Он пробежал по мне взглядом, затем начал рассматривать мою прихожую. Когда я предложил выпить чашечку кофе в заведении Дитера, он подумал мгновение и отказался.

— Мы проделали длинный путь и не хотим оставаться здесь больше, чем это необходимо. Уверен, что вы тоже очень заняты.

— Да, да, у меня есть кое-какие дела, — кивнул я в знак согласия.

— Отлично, — улыбнулся он. — Тогда продолжим.

Я искал сигарету, когда он бросил мне пачку «Мальборо». Теперь я оказался у него в долгу. Я закурил.

— Кто приехал с вами?

Отвечая, он смотрел сквозь дырку в потолке.

— Несколько друзей, они ожидают в фургоне.

— Понятно. — Я пересек комнату и стряхнул пепел в камин, сделал еще несколько затяжек и снова стряхнул пепел. Точно так же, как земной шар обернулся, чтобы сьерра встретила рассвет, я обернулся во времени, чтобы снова попасть в неконтролируемую ситуацию. Прошлой ночью я решил тихо посидеть в заведении Дитера за парой кружек пива и выработать план сокрытия кокаина и мотоцикла. То, что Иван в свой смертный час завещал мне мотоцикл, значения не имело, поскольку его воля не была зафиксирована на бумаге, а моя воля была слишком слаба, чтобы защитить свою собственность. Однако я был искушен во лжи и уверен: убедив себя в том, что Иван пришел ко мне пешком, я мог бы без труда убедить в этом любого, кроме полицейского. Мне потребовалось бы только выдумать факты и проверить на себе их достоверность. Но мне не удалось даже этого. Подобно одной несчастной заблудившейся козе из сказок Эзопа, я провел ночь, рассказывая без всякой цели выдуманные истории сомнительным незнакомцам. Теперь у моего порога стоял волк, и я не имел достаточных средств, чтобы обдурить его.

— Пойдем? — спросил волк с улыбкой.

Я показывал дорогу к Красному дому. Время было раннее, и я радовался тому, что мои силы подкреплял завтрак из кристаллического порошка. Чувствовал, что нужно узнать больше о Жан-Марке.

— Значит, вы брат Ивана, так?

— Нет, — ответил он. — Я его кузен.

— Вы росли вместе? — уточнил я.

Он рассмеялся:

— Вовсе нет. Я гораздо старше Ивана и познакомился с ним совсем недавно.

— Значит, вы с ним не были в Бретани? — Насколько мне было известно, и Иван не был в Бретани, но у меня имелись причины предполагать обратное.

Жан-Марк пожал плечами:

— Я не знал, что он там жил. Наши семьи не очень близки, я уже говорил, что мы с ним познакомились недавно.

Возможно, из-за этого он так безразлично отнесся к вести о смерти Ивана. Я распахнул старую дубовую дверь Красного дома и посторонился, чтобы дать Жан-Марку войти. Он вытащил из модно выделанного кармана платок и прикрыл им лицо. Поразительно знакомый жест. Когда он прошел мимо меня в промозглую темную глубь заброшенного коттеджа, я вспомнил, где я это видел. Так делали копы в кино, прежде чем увидят труп — так поступали те, кто привык иметь дело с покойниками. Он прошел по обвалившейся штукатурке и присел на корточки перед бесформенным узлом, который лежал на полу, усеянном мусором.

— Можно взглянуть?

— Как хотите, — пожал я плечами.

Он тронул одеяло и заколебался.

— Лицо у него в порядке, — сказал я, — ноги же в ужасном состоянии.

Он встал, потирая руки.

— Осмотрим его на открытом воздухе.

Только когда мы вышли на улицу и остановились, привыкая к свету уже поднявшегося солнца, я осознал, что сдерживал дыхание. Жан-Марк, перед тем как оглядеться в заросших травой трущобах, надел хлыщеватые солнцезащитные очки.

— Подождите здесь — я схожу за своими коллегами.

Были ли они коллегами? Я случайно столкнулся с ним, сильно ударив его на полуобороте. Он поморщился.

— Простите. — Я поднял руки в примирительном жесте. — Я так неуклюж.

Он ободряюще улыбнулся, но тень на лице осталась.

— Не будете возражать против того, чтобы подождать здесь немного, пока я развернусь на своем фургоне?

Я вытащил сигарету.

— Нет, но не задерживайтесь. Я уже говорил, что есть кое-какие дела.

Он кивнул и удалился широким шагом. Я проследил, пока он завернет за угол. Последняя машина, которой удалось развернуться на этой улице, — малолитражка «ситроен» брата Хенрика, и если мой фургон «транзит» не мог завернуть за угол, то ему это не удастся и подавно, сколько бы он ни пытался. Впрочем, не было никакого вреда в том, чтобы позволить ему попытаться это сделать, ведь чем дольше будут длиться его попытки доставить труп от двери до двери, тем большим временем я буду располагать, чтобы разработать легенду собственного поведения. Я не ожидал его прибытия до вечера и, таким образом, не позаботился о том, чтобы спрятать мотоцикл прошлой ночью. Он стоял в начале переулка, ведущего к заведению Дитера. Его парижская лицензионная табличка отсвечивала в лучах утреннего солнца и отражала их как раз на ту площадь, где, вероятно, приятели Жан-Марка ожидали его. С площади доносился странный глухой шум, но он был слишком низкий и прерывистый для того, чтобы принять его за рокот мотоцикла. Я сделал затяжку во все легкие и затушил окурок «Мальборо» в половину сигареты. Напрягся, чувствуя, что от меня уплывает головокружительная сенсация, плачущий младенец выскользнул из моих рук вместе с водой из ванны. Я ощущал языком на щетине верхней губы соль собственного пота. Мной был потерян контроль над ситуацией, и по мере того, как осознание этого становилось отчетливее, я все больше смирялся с обстоятельствами. Пусть он забирает этот мотоцикл. Чему быть, того не миновать. В этом состояла моя мудрость. Я вытащил из заднего кармана бумажник Ивана и извлек толстую, немного отсыревшую пачку денег, отделил от нее сумму в песетах примерно на тридцать фунтов стерлингов и поместил ее между сатиновыми в пятнах перегородками бумажника покойного. Остальные деньги глубоко запрятал в мой передний карман. Итак, что бы вы хотели узнать о вашем дальнем родственнике, месье? Да, он появился в пятницу вечером, хромой, но счастливый. Да, он говорил, что собирался в Марокко, чтобы посидеть в клубе Рика или где-нибудь еще. Нет, он не говорил о том, где остановится, — мы просто болтали о старых временах, понимаете, вспоминали славные дни. Ах да, между прочим, вот его бумажник — это все, что при нем было, из-за чего, вероятно, он и задержался здесь. Нет, я знал его не очень хорошо, но мне он нравился, то, что с ним случилось, ужасно, ужасно. Мне так жаль его… Это выглядело правдоподобным, но в Жан-Марке было нечто такое, что настораживало, вызывало подозрения, уязвляло и, наконец, побуждало думать, что он отмечен печатью дьявола. Он отнюдь не был похож на человека, который взял на работе кратковременный отпуск, чтобы съездить на юг и забрать труп сына своей тети. Он действовал как человек при деле, как человек, имеющий свой бизнес. Жан-Марк — я едва не задохнулся от этой догадки — был гангстером, и он, скорее всего, разоблачит мою версию без всякого труда.

Я бочком передвинулся вдоль стены в тень и сделал глубокий вдох. Похоже, я попал в бурные воды и пока оставался на плаву у мелководного берега, не лишал себя возможности пуститься в плавание на длинную дистанцию. Но меня пугали акулы. Я метнул взгляд к началу переулка — там все было спокойно. Полагаю, можно было бы убежать, но нужна была какая-то особая отвага, чтобы решиться на это. Этим утром у меня не было такой решимости. Я мог бы отдать им половину всего кокаина, то есть половину брикетов, которые были приторочены скотчем под сиденьем, или мог отдать им весь кокаин и сохранить за собой мотоцикл. Жан-Марк не дал мне достаточно времени, чтобы обдумать свои дальнейшие действия.

— Они не могут проехать за угол на микроавтобусе, — сказал он, качая головой и делясь со мной своим негодованием. — Придется нести тело на руках.

Кузен Ивана прислонился к стене рядом со мной.

— Дело дрянь! Закурите? — Я передал ему одну из сигарет «Мальборо», а он дал мне прикурить.

Жан-Марк затянулся и закашлял.

— Как насчет того, чтобы пронести его по улице? Это безопасно?

Я начал отвечать, но он прервал меня:

— Это несколько странное место. В чем дело? Здесь какая-то община? На площади хиппи бьют в барабаны, но они не испанцы. Что они здесь делают? — Он затянулся дымом, потом повернулся ко мне, его блестящий нос отстоял от моей щеки на дистанцию вытянутой руки. — Что вы здесь делаете?

Я ответил по шаблону:

— Просто спасаюсь от реальной жизни, от мышиной возни, понимаете?

Он ухмыльнулся и кивнул:

— Отличное существование, если его можно себе позволить. Сколько времени вы здесь обитаете?

Я сделал вид, будто прикидываю временной срок.

— Несколько месяцев, наверное, но, чтобы устроиться здесь, много не надо. Мы помогаем друг другу, обмениваемся вещами, выращиваем птицу для еды, цыплят и прочее…

— Даже это, — он заговорщически улыбнулся, потирая пальцами руки о большой палец, — соцобеспечение?

— Некоторые пытаются, — пожал я плечами, — но с ним много хлопот. — Я оттолкнулся от стены и отодвинулся от него. — Ваши приятели подойдут?

Он бросил взгляд в сторону переулка.

— Должны подойти. Они загружают мотоцикл. — Он стоял у площади.

Мгновение я выдерживал его взгляд, затем отвернулся. В животе ощущалась какая-то слабина.

— Да, знаю. Это то самое место, куда я приглашал вас выпить чашечку кофе. Оно вниз по переулку.

Помощники Жан-Марка были тем, что представляло мое воображение в своих самых мрачных, негативных и пессимистических фантазиях: Билл и Бен, гангстеры, пережившие детство в Марселе и получившие суровое воспитание.

— Где тело? — пробурчал самый высокий из них. Его розовая в оспинах кожа покраснела под воздействием свежего воздуха и яркого солнца. Должно быть, он был сосредоточен в такой день, как сегодня, и некоторое время до этого дня.

Жан-Марк указал кивком на Красный дом, и они ввалились туда. Второй его приятель, восемнадцатилетняя или двенадцатилетняя «шестерка» в костюме из тонкого нейлона, в венах которого в незначительном количестве текла кровь разбойника Моора, окинул меня пристальным спокойным взглядом. Я слышал, как они суетились в обветшалом доме, затем вздрогнул, когда Жан-Марк взял меня за рукав.

— Идем, попьем кофе. Вам не нужно видеть эти печальные сцены. — Он произнес эти слова с такой мягкостью и волнением, что мне оставалось только слабо кивнуть в ответ и позволить ему вести себя в заведение Дитера.

Когда я вошел в бар, меня приветствовала женщина, лицо которой походило на сумку из змеиной кожи. Кровавая Мэри, высохшая дама среднего возраста, из инородцев, с более чем трагическим прошлым, явно хотела наркоты. Обычно мы встречались в баре Матамороса по субботним вечерам, но в последнее время она сократила потребление стимулирующих средств, из-за чего пропустила последние две встречи. Я слышал, что она пыталась бросить свою вредную привычку, но сейчас снова была на взводе.

— Я разыскивала тебя, — проворчала она.

Я показал ей пальцем и взглядом, чтобы она не приставала, мол, потом, Мэри, сейчас я занят.

Она поняла адресованное ей сообщение, но проигнорировала его.

— Нам нужно поговорить. Это важно.

Кровавой Мэри никто из мужчин не интересовался и не будет интересоваться — она нуждалась в чем-то определенном, чтобы заполнить свое пустое времяпрепровождение.

— Сам зайду к тебе домой, — пообещал я. — В два или три часа. Ладно?

Она опустила взгляд налитых кровью глаз на блестящие часики, которые красовались на ее тонком, как у скелета, запястье.

— В два часа.

— В два часа, — подтвердил я через плечо.

— У подружки нелады? — ухмыльнулся Жан-Марк.

Мы заказали две порции анисовой водки и пару чашек кофе и сели рядом с узкой незастекленной аркой окна, выходящего на водохранилище.

— За Ивана, — предложил Жан-Марк, и мы со звоном без искренних чувств чокнулись стопками с анисовой водкой в память о нашем общем знакомом.

Я закурил сигарету и сделал несколько продолжительных затяжек.

— Вы не спрашиваете меня, как все это случилось.

— В два часа, — повторила Кровавая Мэри, слезая со стула и направляясь домой следить за временем.

Жан-Марк поднял брови и перегнулся через стол за одной из сигарет. Он улыбнулся и показал мне свои ладони.

— Понимаете, я давно ожидал этого и знаю, что случилось. — Он подождал моей реакции на свои слова, потягивая кофе и выпуская через нос дым. — Иван начинал прекрасно, верно? Немного устал, чуть задыхался, но, в общем, при своей болезни выглядел неплохо? Так? Затем заболел, состояние ухудшилось, неожиданно для вас он перестал вставать с постели, не захотел встречаться с врачом. Когда вы решили, что его следует показать врачу, было уже слишком поздно. Я прав?

Он был прав, но не совсем, и все равно его слова производили впечатление. Я пожал плечами:

— Похоже на это, да. Он появился в пятницу, на мотоцикле, усталый, как вы говорили, но, кроме того, покалеченный. Он где-то разбил мотоцикл и повредил ногу. В остальном все было как вы сказали. — Я наклонился вперед. — Откуда вы знаете?

Жан-Марк наклонился мне навстречу. Облако дыма, выпущенного им, обволокло нас, как пелена тумана заговорщиков.

— Он был предсказуем, мой кузен. Совершал безумные поступки, но ничем не удивлял. Социолог мог предсказать каждый его шаг, даже не встретившись с ним ни разу. Он был образцовым французом, дитя проектов, врожденный неудачник, но с амбициями. — Жан-Марк пожал плечами и откинулся на спинку стула. — Но так ведь случается на всем свете. — Он указал на меня пальцем. — Вы знали о его привычках, не так ли?

— Угу, — кивнул я.

— Такое поведение обходится дорого, но он говорил, что оно поддерживает в нем молодость.

— Да, — сказал я задумчиво, — в этом отношении он был прав. Теперь он вечно молод.

Жан-Марк улыбнулся и покачал головой:

— Впрочем, тот, кто погасил свет его жизни, не был героем. Это был вирус.

Я не понял, о чем он говорил. Он знал, что мне это непонятно, поэтому пояснил:

— СПИД — вот что убило вашего друга.

Жан-Марку хотелось оставаться трезвым, но мой организм требовал выпивки, сигарет, закрутки с марихуаной и, может, чего-нибудь из фармацевтики. Я заказал еще одну порцию анисовой водки.

— Что вы имеете в виду? — спросил я взволнованно. В улыбке Жан-Марка промелькнул призрак Ивана. — Вы имеете в виду заболевание СПИДом? — Он приехал в Испанию, чтобы умереть от СПИДа на моей кушетке, и все это из-за того, что я швырнул его в снег за беспутное поведение? Подлый безумец. — Вы уверены, что это был СПИД? — спросил я, нуждаясь в подтверждении.

— Абсолютно, — ответил Жан-Марк беззаботным тоном. — Он рассказывал, где был до приезда сюда?

— Нет, я и не спрашивал. Мне это было неинтересно. Мы только поговорили о прежней жизни, понимаете, там, в горах.

Жан-Марк медленно кивнул, по его лицу пробежала тень неудовлетворенности.

— Значит, он не говорил о том, где останавливался до прибытия сюда?

Я закатил глаза к грязному, в пятнах никотина потолку. Не было смысла переправлять в Марокко контрабандой кокаин, значит, он должен был попытаться продать порошок, перед тем как пересечь пролив. Жан-Марк ожидал ответа. Я надеялся, что не проговорился раньше.

— Нет. Для чего бы ему рассказывать?

— О, это не имеет значения, — улыбнулся Жан-Марк небрежно, хотя это явно имело для него значение. — Просто он долго отсутствовал, и я подумал, что, возможно… Я закажу вам еще одну порцию напитка, это успокоит ваши нервы.

Я встал и подошел к окну. Устремил взгляд вдаль на водохранилище, обдумывая тем временем свое положение. Теперь я ничуть не сомневался в том, что Жан-Марк был субъектом порочным и что кокаин, который я обнаружил под сиденьем мотоцикла, имел к нему какое-то отношение. Не было сомнений и в том, что его мало интересует судьба Ивана. Для него имела значение лишь судьба упаковок белого порошка. Здесь открывалось несколько возможностей, причем некоторые из них затрагивали и меня. Как только я осознал подлинный масштаб опасности, исходящей от западни, в которую невольно угодил, головокружение и тошнота настолько усилились, что пришлось ухватиться за стену для сохранения равновесия, я ведь чуть не опрокинулся на спину. В криминальной экосистеме я был едва ли не самым последним звеном цепочки жизнеобеспечения. С другой стороны, Жан-Марк представлял собой особый вид акулы, привыкшей ловить на глубине мелкую рыбешку и пережевывать тех особей, которые оказались слишком глупы, чтобы избежать ее челюстей. Я почувствовал его приближение и повернулся навстречу, протянул руку, чтобы принять стаканчик анисовой водки. Он глядел мимо меня и улыбался. Возможно, я был обитателем дна, но сейчас я вынырнул из глубины. Сделал глоток спиртного и достал свои сигареты. Можно было покончить со всем этим немедленно, вернуть кокаин и пояснить, что Иван попытался продать его мне, но у меня не было достаточных средств на покупку. Возможно, они выделили бы мне какую-то часть порошка в качестве вознаграждения за честность, а затем отвалили бы в Париж, позволив мне продолжать свою крайне несостоятельную и невзыскательную жизнь.

В противном случае они могли бы меня убить. Это постоянно происходит в кинофильмах с исполнителями эпизодических ролей, статистами и незнакомцами, смерть которых драматизирует сюжет. Единственный персонаж, которому гарантируется жизнь, — это главный герой, а я давно склонялся к мысли, что не смогу сыграть ведущую роль в чьей-либо драме. Действие, однако, происходило не в кинофильме. Когда я попытался закурить другую сигарету и решить, как разыгрывать дальнейшую сцену, в бар ввалились помощники Жан-Марка и сорвали мое намерение.

— On s'en va,[15] — предложил рябой, подняв брови, и добавил: — Понимаешь, что я имею в виду?

Жан-Марк кивнул и снова улыбнулся мне:

— О'кей. Мартин, жаль, что нам пришлось встретиться в такие печальные времена…

— При таких печальных обстоятельствах, — уточнил я.

Он кивнул:

— Вот именно. Во всяком случае, comme tu dis.[16] Нам нужно утрясти необходимые формальности с властями.

Я вытащил из заднего кармана бумажник.

— Вот что вам понадобится. Здесь Carte d'Identite[17] и немного наличности. Вот все, что у него было, из-за чего он, возможно, лажанулся.

Жан-Марк взял бумажник, осмотрел его, затем меня, словно увидел мышь, доставляющую почтовую корреспонденцию.

— Спасибо, Мартин, вы так любезны. Простите за наше вторжение и причиненное вам беспокойство.

Я полагал, что он имел в виду срыв моих планов.

— Надеюсь, мы увидимся до нашего отъезда во Францию.

— Да, конечно, — улыбнулся я. — Вы знаете, где меня найти.

Я проследил за тем, как микроавтобус выехал со двора, затем направился в дом. На полпути меня встретила Луиза, полуодетая и взволнованная.

— Где тебя черт носит? — воскликнула она. Ее глаза покраснели и распухли от слез, плечи дрожали.

Я подошел и схватил ее, держа на расстоянии вытянутых рук.

— Что случилось? Говори, в чем дело?

Луиза забилась в моих тисках и разрыдалась.

— Они устроили погром в доме, — выдавила она из себя. — Эти люди устроили погром.

Я почувствовал, как кровь прихлынула к моей голове. Чтобы прийти в себя, сделал глотательное движение.

— Какие люди? Французы?

— Конечно, эти чертовы французы! — крикнула она, вырываясь. — Твои чертовы французы! Они перерыли наш чертов дом!

8

Должно быть, они ожидали, что босс приведет меня, прежде чем войти. Луиза лежала в постели под покрывалом, наслаждаясь пением в наушниках своего Джона Митчелла, ничего другого не слышала, так, во всяком случае, она сказала.

— Боже! Неужели я не могу даже поспать в собственном доме? — пожаловалась она, будто когда-либо делала это. — Я видела с кровати сквозь дырку в полу, что этот араб поднимается ко мне. Позвала тебя, и где черт тебя носил, когда ты мне был нужен? Пьянствовал в этом чертовом баре! — Она отбросила подушку и замотала в отчаянии головой. — Посмотри, что они сделали. Кто такие эти мерзавцы?

В кино я наблюдал такие сцены десятки раз, но в реальной жизни — никогда. Хотя мне трудно быть объективным, но разгром и озлобление, с которым все было совершено, оказались вполне сравнимы со всем тем, что я видел на экране. По всей комнате валялись мои кассеты, коробки были выворочены, пленки размотаны, как траурные ленты. Электропроигрыватель швырнули так, что дно разбилось, обнажив электронные внутренности, его изувеченные бока скрылись под книгами в мягком переплете, которые сбились в отдельные груды, как черепица с сорванной ветром крыши. Кушетка — смертное ложе Ивана — была перевернута вверх дном, ее засаленные подушки разорвали, обшивку отодрали. На полу валялись остатки орнамента нашей каминной полки. В панике я глотал слюну и прыгал с одной ноги на другую, как ребенок, который захотел писать и не способен спокойно стоять на месте, но вместе с тем боится двигаться по комнате. Все было сломано. Даже наши редко употреблявшиеся кастрюли и сковородки подскакивали на каменных плитах. Трудно было поверить, что Луиза ничего не слышала. Меня удивляло также, почему араб, на которого она ссылалась, не вышиб лестницу из лаза вверх, изолировав ее, таким образом, в спальне и обеспечив погромщикам больше времени для обыска. Не то чтобы я не верил тому, что она говорила, но…

Луиза сильно ударила меня по руке.

— Кто эти мерзавцы?!

Я потер руку.

— Больно. Прямо по кости.

— Я этого и добивалась. Говори, кто они!

— Французы, — ответил я. — Друзья или родственники Ивана. Вот все, что я знаю, кроме того, что они вернутся и, возможно, будут пытать нас или что-нибудь в этом роде.

Я пожал плечами, как никчемный хиппи, и пошарил в карманах в поисках сигареты. Мне хотелось вызвать полицию, заполнить страховку, уйти и скрыться у родственников, пока не схватят экспроприаторов. Но я выбрал образ жизни, который исключал такие возможности. Огляделся в поисках того, что можно было бы взять с собой.

— Нам придется линять отсюда немедленно, пока они не пришли.

— Почему? — запротестовала Луиза. — Что мы им сделали?

— Возьми с собой что-нибудь и жди меня у фургона.

— С какой стати?

Луиза не терпела, чтобы кто-то указывал ей, что делать, но и не любила, при всем своем вампирском характере, оставаться во мраке неизвестности. Я обеспечил ей обе неприятности, но совершенно не беспокоился об этом.

— Делай что хочешь, — пробормотал я, выбираясь на дневной свет. — Я уеду через десять минут.

— Негодяй! — крикнула она, видя, как я удаляюсь.

Брызги ярко-оранжевых искр вырвались веером из тени, опалили мои волосы и лицо, когда я вошел в вулканическую мастерскую Гельмута. Там господствовала шумная неразбериха. Большая косолапая ступня Микки неподвижно лежала в лоснящейся черной луже масла, огромная нога, притороченная к этой ступне, скрывалась под шасси классического «мерседеса», похожего на катафалк. Через проем, где некогда располагался двигатель автомобиля, сварка Микки слала развесистые букеты расплавленной стали. Гельмут стоял спиной ко мне, его силуэт был окружен аурой небесного света, словно он наблюдал акт сотворения мира. Если бы в мастерской имелось что-либо достойное похищения, я бы смог легко воспользоваться ситуацией, поскольку они совершенно не обращали на меня внимания.

Пострадавшим людям свойственна любовь к технике.

— У тебя есть минута времени? — прокричал я, положив руку на плечо Гельмута.

Кончик его сварочной горелки был объят пламенем, голубым, как небо снаружи, и столь же горячим. Я отвернулся — глазам было больно. Гельмут кивнул, перекрыл клапаны, подающие газ из баллонов, снял перчатки и поднял на лоб защитные очки.

— Выйдем наружу! — крикнул он в ответ, протирая стекла очков маслянистой тряпкой.

Мы остановились в тени, у подножия крепостных стен. Гельмут вытащил из кармана грязного комбинезона закрутку с марихуаной.

— Слушай, без излишних подробностей скажи, кого ты знаешь из тех, кто мне незнаком и кто мог бы мне продать очень большую партию кокаина? — Тот, кто много продает, может много и купить.

Гельмут выглядел удивленным.

— Ты меня спрашиваешь об этом?

Я выхватил у него закрутку и в нетерпении закурил ее.

— Да, спрашиваю тебя.

Он не мог сдержать улыбки.

— Из местных?

— Конечно нет. Откуда-нибудь еще — может, из города.

— Из какого? — нахмурился он. — Малаги? Гренады? Севильи?

Я пожал плечами.

— Где лучше, но только это должен быть человек, за которого ты мог бы поручиться, которому можно доверять, ты понимаешь, о чем я говорю.

Он передал мне закрутку и потер щеки.

— Да, да, естественно. Дай подумать…

— Кто мог бы отгрузить, скажем, десять-пятнадцать кило? — допытывался я.

Он поднял брови, но вслед за этим его осенило.

— Знаю одного приятеля в Кадисе, — протянул Гельмут задумчиво. — Он работает на большого дядю, бизнесмена, из местных политических кругов, что-то в этом роде… — Немец оглядел мои стоптанные ботинки, потрепанные джинсы, тенниску в пятнах пота и немытые волосы. — Подумаю, может, вспомню кого-нибудь еще.

— Разумеется, ты получишь плату за консультацию, — заверил я, желая активизировать его память.

— Конечно, — откликнулся он невозмутимо. — Но только человек, которого я имею в виду, этот джентльмен из Кадиса, полагаю, не тот человек, с которым тебе удобно вести бизнес. — Он нахмурился. Я передал ему закрутку. — Он, понимаешь, весьма элегантный мужчина…

— Гельмут, я не против, действительно не против. Напиши мне рекомендательное письмо, поручись за меня, я поеду и встречусь с ним.

Гельмут скорчил гримасу.

— Не могу — я самого бизнесмена не знаю. Знаю только, что мой приятель — его охранник.

— Этого достаточно, — кивнул я. — Напиши ему письмо.

Гельмут чувствовал себя неловко.

— Послушай, тебе нужно, э-э-э, сменить одежду, может, одолжить тебе мою безопасную бритву?..

— Пожалуйста, Гельмут! — Я протянул руку, чтобы рассеять его страхи. — Не беспокойся, это же бизнес — я сменю джинсы, помою голову. Только напиши мне письмо, я обязательно приду к тебе с несколькими тысячами. И это, между прочим, реально.

Он вздохнул, а я повел его в заведение Дитера. Когда мы входили, Карлито убегал из помещения так быстро, словно его преследовала оса. Мы сели за столик у большого окна. Пока я носил Гельмуту пиво и сигареты, готовил длинную дорожку из наследия Ивана, он вырвал лист из своего блокнота и написал короткое рекомендательное письмо своему старому приятелю на Атлантическом побережье.

— Послушай, Мартин, — встревожился он, когда я укладывал сложенное письмо в бумажник, — этот парень не станет иметь с тобой дело, если примет тебя за вахлака. Понимаешь? Думаю, тебе следует хорошо помыться и приобрести новую одежду, прежде чем встретиться ним. О'кей?

Я усмехнулся и потрепал его по плечу.

— Нет проблем, приятель!

Когда я собрался уходить, он задержал меня:

— Где ты остановишься в Кадисе?

Разве это важно?

— Возьмешь с собой Луизу?

Я кивнул:

— Ей следует развеяться.

Он улыбнулся.

— Тогда остановись в отеле «Сиполите», на правой стороне, как раз перед городскими воротами. Там хорошо. — Он снова улыбнулся. — Рекомендую тебе.

— Заслуживает внимания, — отмахнулся я. Мне не терпелось отправиться в путь, а Гельмут задерживал меня своими наставлениями для туриста.

— Если не удастся поселиться в «Сиполите», попытайся устроиться в «Триясес», сразу вниз по улице. Это единственные приличные места в городе, если ты не…

— Великолепно, — прервал я немца и пожал ему руку, — но, Гельмут…

— Да?

Я прижал палец к губам.

— Никому ни слова.

Он выглядел изумленным.

— Конечно!

Луиза ожидала в фургоне с выражением нескрываемого отвращения. Она повременила, пока мы выехали за ворота на дорогу, и затем начала атаку:

— Полагаю, ты должен сказать мне, что происходит! Прямо сейчас!

— Ей-богу, не знаю, — ответил я, напряженно думая, переключая рычаг скоростей в поисках оптимального и безопасного режима движения.

— Не пудри мне мозги, — возразила она, прикуривая сигарету от зажигалки трясущейся рукой. — Черт возьми, Мартин, ты знаешь, конечно. Ты чертовски умный парень. Знаешь все. Нельзя ли вести машину как следует?

Я пошарил в пепельнице в поисках бычка от закрутки с марихуаной, старательно выбирая среди окружающего кошмара подходящий путь.

— Нам нужно убраться отсюда. Надо рвать когти, потому что лягушатники, за чем бы они ни приезжали, никогда не поверят, что у нас этого нет.

— Разве у нас нет? — спросила она спокойно, принимая позу группенфюрера.

— Я даже не знаю, — фыркнул я, — что именно они у нас ищут.

Она самодовольно улыбнулась.

— Конечно, наркотики, — сказала она. — Что же еще?

Я пожал плечами:

— Не знаю, может быть, что-то другое, но ты, вероятно, права.

— А разве у тебя их нет?

— Есть, конечно. Но означает ли это, что у меня припрятана тонна гашиша?

— Не разыгрывай дурачка, — шмыгнула она носом. — Твой приятель наверняка должен был тебе сказать, откуда он приехал. Наверняка он говорил, где был и что делал.

Меня стал прошибать пот. Немцы, видимо, обладают врожденной способностью допрашивать. Я находил странным, что до сих пор не пустили в эфир известное немецкое ток-шоу, которое вела бы Луиза. Рассмеялся глупым нервным смешком:

— Думаешь, что Иван мне что-то рассказал? Ты, должно быть, шутишь!

— Значит, он не говорил тебе, откуда приехал?

Я потер верхнюю губу липким суставом пальца.

— Нет, не говорил.

«Ты жалкий человечек», — гласили ее брови, вздернутые вверх.

— Послушай, я пытался уличить его в том, что он был в Марокко, как будто уже знал это, как будто он проговорился, когда был пьян. Он сказал, что не был там, что едет в Касабланку, чтобы посидеть в баре «Рик» или где-нибудь еще.

— Там нет никакого бара «Рик», — прервала она меня. — Это все знают.

Уже второй раз иностранцы укоряли меня незнанием англоязычного фильма.

— Да, но, как бы то ни было, в этом состоял его план.

— Почему ты так уверен?

С чего бы ей так интересоваться?

— Потому что он говорил так.

— Тогда зачем он ехал в Марокко? Что он украл? Где спрятал украденное? Ты спрашивал его об этом? Он говорил тебе?

— Надо было накричать на него! Не думаешь ли ты, что я его пытал или делал еще что-нибудь подобное? — Я покачал головой, как переживающий драму подросток, отрицающий вину заботливой матери, которая доказана с помощью видео. — Я не интересовался тем, где он был, что предположительно делал и тому подобным. Меня волнует лишь одно: не оставаться здесь, пока не уехали эти подонки. Хочешь вернуться и поговорить с ними — пожалуйста. Согласна?

Я резко нажал на тормоза и вписался в поворот с такой малой скоростью, которую даже козы сочли бы смехотворной. Впереди, до съезда в долину, оставалось еще семь поворотов. Я располагал максимум восемью минутами, чтобы придумать, как возвратить кокаин и перепрятать его в фургоне незаметно от Луизы. Для изобретения работающего плана оставалось слишком мало времени даже без ее осложняющего ситуацию допроса, между тем, если бы я раскрыл ей правду, это облегчило бы мою жизнь лишь на короткий срок, а в дальнейшем привело бы к неприемлемой ситуации. Мне пришлось бы поделиться либо кокаином, либо выручкой от его продажи, к чему я был явно не готов. Я не оставлю ее без средств, ни в коем случае, но расстанусь с ней, и очень скоро. Она что-то выкрикнула по-немецки.

Я подпрыгнул на сиденье. Она что-то говорила, а я не слушал.

— Ты что-то скрываешь от меня. Ты хорошо знаешь, что происходит, и не хочешь говорить правду. — Она протянула к моему глазу указательный палец с ногтем, похожим на коготь. — Я выясню, что ты скрываешь, и заставлю тебя заплатить за это.

Мне никогда не удавалось взять верх в споре с Луизой, и, хотя я был уверен, что она рано или поздно докопается до моей тайны, хотелось, чтобы этот драматический момент наступил как можно позже.

— Ты взвинчена. — Я вставил в плеер кассету с Cowboy Junkies. — Успокойся, хотя бы на минуту.

Лишь несколько первых звуков умиротворяющей музыки успело раздаться, прежде чем Луиза нажала на кнопку извлечения кассеты.

— Я ничуть не взвинчена, черт возьми, — процедила она. — Хочу, чтобы ты мне сказал, почему нам нужно было уехать из крепости, почему французы заставили нас это сделать, а слушать это дерьмо не желаю! — Звякнул ее браслет, мелькнула рука, выбросила кассету Cowboy Junkies из окна.

Я выжал тормоз.

— Ты психованная чертовка, стервозная наркоманка! — выругался я.

— А ты?.. — спросила она в ответ с несвойственной ей иронией.

Пленку еще можно было спасти. Выходя из своего «транзита», я видел сверкающий на солнце пластиковый корпус кассеты на обочине. Подобрал ее — повреждений не было. Повернувшись, чтобы возвратиться к фургону, я заметил лесосеку между дубами, тянущуюся светлой полосой до пересечения с дорогой к дамбе — дорогой, по которой я бы доехал до поместья, где было зарыто мое сокровище. Я взобрался на косогор, высматривая между деревьев развалины поместья, но увидеть их не смог. Оно находилось гораздо дальше, за пересечением дорог, за большой одинокой оливой, даже дальше того места, где был припаркован посередине дороги сияющий белизной микроавтобус «мерседес». Я закрыл глаза, потряс головой и открыл их снова. «Мерседес» оставался на месте. Всплывшие в памяти праздные и вздорные рассуждения Тео о зрительном ряде стряхнули выражение изумления с моего лица и спихнули меня с косогора на дорогу. Как они могли обнаружить место тайника? Говорил ли я о нем кому-нибудь прошлым вечером? Не проболтался ли невольно? Может, меня кто-то видел в поместье и выдал? Если они обнаружили тайник, почему остаются в этом месте? Я поднял голову. Чего они ждут там? Я взобрался в кабину фургона и с опаской поехал к следующему повороту, не обращая внимания на назойливую Луизу. Даже если они не имели в виду ничего более страшного, чем устроить небольшой пикник с pain, vin и boursin[18] в солнечной Андалузии, им все же удалось закрыть мне доступ к пяти килограммам кокаина, а без него ехать в Кадис было бессмысленно. Пока я пытался сосредоточиться на разрешении проблемы, дорога с потрескавшимся асфальтом вела нас к мелководной, сверкающей искрами реке и перекрестку дорог. Срочно нужно было принять решение, и я, так и не найдя его, когда «транзит» прогромыхал к тенистому мосту, кое на что сподобился. В сложившихся условиях решение было не очень хорошим, но так же, как многие люди не особо искусны в сворачивании закруток с марихуаной, так и я был не особо изобретателен в выработке решений. Я нажал на газ, взял определенное направление и увеличил скорость.

— Мы едем в Кадис, — объявил я.

Луиза вздрогнула, как от удара.

— Куда мы едем?

— В Кадис, — ответил я. — Он понравится тебе. Он весьма популярен, э-э, среди немцев.

— Кадис? — переспросила она. — О чем, черт возьми, ты говоришь? Я не собираюсь ехать в Кадис.

— Поедешь.

— Нет, ни за что.

Я бросил взгляд направо, когда мы проезжали перекресток. О нет. Действительно, ни за что. Микроавтобус «мерседес» стоял примерно метрах в пятидесяти от дороги направо, но я не заметил ни Жан-Марка, ни его подручных. Мы проехали по мосту и сделали резкий поворот налево, к шоссе номер 340.

— Мартин, я не собираюсь ехать в Кадис. Останови фургон, — настаивала Луиза.

— Ты поедешь, — повторил я. — Поедешь, потому что тебе нельзя здесь оставаться, а я не могу придумать, куда тебе еще ехать.

— Я хочу домой! — воскликнула она.

— Домой, куда? В Германию?

— Нет, — заголосила она, — мой дом в крепости! Там, позади нас. Вот мой дом.

— Нельзя, — крикнул я, — потому что, когда они вернутся, не просто разгромят дом, но и тебя уничтожат! — Я долго смотрел в зеркало заднего вида, и, когда убедился, что нас не преследуют, сделал глубокий вдох облегчения. — Послушай, — продолжил я спокойно, — поедем со мной в Кадис, остановимся в прекрасном отеле с ванной, душем и всем прочим. У меня двести тысяч песет и около пяти граммов кокаина. Мы займемся покупками, искупаемся в океане и вернемся через несколько дней. За это время мерзавцы-лягушатники отвалят в Париж, и ты сможешь вернуться домой. Как ты на это смотришь?

Она выпятила нижнюю губу, и который раз я увидел в ней обиженную трехлетнюю малышку.

— Хочу домой, — пробурчала она, но продолжала ехать.

Я снова посмотрел в зеркало, надеясь, что Жан-Марк не преследует нас.

Чем дальше я отъезжал от крепости, тем длиннее становилась ее угрожающая тень надо мной. Она пугала меня так же, как и Луизу. Она угнетала меня, склоняя к признанию, что я сам объят страхом. Мчась по замусоренной дороге к побережью, мы поднимали за собой ворохи старых полиэтиленовых пакетов и пожелтевшей газетной бумаги. Я старался глядеть поверх заброшенных, неухоженных садов цитрусовых деревьев на нетронутую красоту ландшафта, среди которого мы ехали, убеждал себя, что любование красотами природы принесет естественное улучшение настроения. Нет нужды говорить, что это не срабатывало. Андалузия была еще одной моей женщиной, и она лгала мне. Я приехал сюда, очарованный роскошной цыганкой, и теперь, в палящем зное иберийского утра, просыпался, томимый жаждой, рядом со сморщенной старухой с фальшивым загаром. Только сейчас Андалузия вновь напомнила мне о своем очаровании, но именно сейчас этого было недостаточно. Тренькание колокольчиков коз разносилось в знойной дымке, как звон ее сережек, и я жал на газ, чтобы избавиться от нее и добраться до настоящей прохлады Атлантического побережья.

— Пошла к дьяволу, — подумал я вслух. Мне захотелось еще кайфа.

— Пошла к дьяволу — кто? — поинтересовалась Луиза.

— Все, — пробурчал я, и она, возможно, поняла.

Луиза закурила сигарету и отогнала от лобового стекла большое облако дыма.

— Приготовь мне дорожку.

Я бросил на нее взгляд.

— Я веду этот чертов фургон. Немного неудобно делать это прямо сейчас.

— Тогда дай мне порошок.

Я вздохнул.

— Луиза, нельзя занюхивать кокаин в фургоне на полном ходу. Он может разлететься повсюду. Подожди немного, ладно?

— Почему с тобой чертовски трудно иметь дело? — Она искренне недоумевала. — Поставь фургон на обочину и приготовь дорожки нам обоим — это ты можешь сделать?

Я остановился рядом с мусорной кучей и насыпал четыре тоненьких дорожки из пустеющей упаковки.

Луиза шумно вдохнула кристаллический порошок и подождала, пока кайф не проникнет в мозг. Она впервые ощутила вкус нового приобретения.

— Bay, хорошая вещь! Очень хорошая вещь! — Она наклонилась вперед и уставилась на меня. Прямо выстрел в упор в голову. — Кто тебе достал это?

— Ты знаешь, что никто, — только и мог я ответить в спешке. Это был не самый лучший ответ. Я следил за ней, она — за мной. Я наблюдал в ее зрачках события последних дней, ту же картину она наблюдала в моих глазах. Затем я с ужасом заметил, что начинается заключительная сцена.

— Ты мерзавец! — произнесла она с некоторым восхищением. — Это кокаин французов, не правда ли? — Она приподнялась на коленях на своем сиденье и, казалось, маячила надо мной, как призрак.

Я наклонился занюхать оставшиеся дорожки, не теряя ее из виду.

— Каких французов?

Она вздернула брови в предвкушении триумфа:

— Это ты скажи мне.

Я покачал головой:

— Не знаю, что за чертовщину ты несешь, Луиза. — Я почесал ухо и согнул в локтях руки. Не стал скрещивать их, когда увидел, что она за мной наблюдает.

Луиза зашлась в злобным смехе:

— Ты такой неудачник! Погляди, какой у тебя виноватый язык. Я тебе прямо в голову заколотила гвоздь, не правда ли?

— Ты вбила гвоздь в голову, — поправил я, но она уже поняла это, и ее энтузиазм начал спадать.

— Дай мне еще, — потребовала она.

— Ты неправильно поняла… — открыл было я рот.

— Немедленно! — настаивала она.

Можно было сказать ей: «Отвяжись!» — но наши отношения не допускали этого. Я глубоко вздохнул и вытащил упаковку из кармана.

— Надеюсь, ты больше ни с кем не делился этим, — вздохнула она, когда я отсыпал еще две дорожки.

— Конечно нет, — пробормотал я.

Когда Луиза втянула порошок, ее нос покраснел, как лампочка тревоги, и завибрировал, она откинулась на спинку сиденья, позволив алкалоидам влиять на ее мыслительный процесс.

— Ты намерен рассказать мне правду, намерен?

С ослабленным от наркотиков зрением я попытался различить вдали дорожный знак, затем скосил глаза на Луизу. Она ожидала ответа. Дым от сигареты «Мальборо» голубел между ее бледными губами, ее безжизненные каштановые волосы ниспадали прямыми прядями у загорелого лица. Сейчас ей было двадцать шесть лет, и она слишком часто забавлялась в последнее десятилетие. Это отразилось на ее лице, карих глазах с длинными ресницами, на ее руках. Хотя она еще сохраняла стройность и фигурой почти тянула на манекенщицу, ее фармацевтическая диета заострила черты ее лица до такой степени, что можно было порезаться, столкнувшись с ней.

— Разумеется, я собирался сообщить тебе, — сказал я, преодолев себя и вздрогнув от того, что крохотная часть моего мозга, не затронутая наркотой, возмутилась и пронзительно завизжала: «Идиот!»

Луиза улыбалась улыбкой кобры. Я ухмылялся в ответ, как крыса.

— Сообщить что? — спросила она.

Я был раздавлен.

К тому времени, когда мы оказались на полпути к Кадису, неустанный перекрестный допрос дал ей больше, чем мне хотелось сказать, и меньше, чем ей хотелось услышать. Она узнала, что Иван оставил мне кило кокаина и что он был спрятан в надежном месте. Узнала, что я оставил кокаин в тайнике, потому что не хотел рисковать, направляясь в город, в котором был только раз, с таким опасным грузом. Узнала, что у нас на двоих имелось пять граммов, причем два грамма были выделены в резерв в качестве образца для приманки покупателя. Она не знала, где хранился запас и почему я решил продать кило порошка целиком. Она не понимала также, почему я такой идиот.

— Кило? — недоверчиво покачала она головой. — Сколько это стоит?

— В фунтах стерлингов?

— В чем бы то ни было.

— Такого качества порошок стоит около пятнадцати тысяч фунтов.

Она рассмеялась.

— Ну ты и недотепа! Не могу поверить. Ты меня удивляешь.

Я закусил губу и сосредоточился на белых разметках дороги.

— Ну а что бы ты сделала с порошком?

— Все, что угодно. Не имеет значения. Дай мне еще дозу!

Я подумал, что следует ее предупредить об опасности передозировки, но тяжелый взгляд ее глаз заставил мой язык прилипнуть к горлу. Я передал ей упаковку. После того как Луиза набила ноздри прямо из пакета, она огласила свой бизнес-план.

— Прежде всего, мы взвесим все, что имеем, затем отложим нашу долю в сторону. Думаю, процентов тридцать, скажем, триста граммов для личного пользования. Потом то, что осталось, разделим на две части в пропорции семьдесят на тридцать процентов. Первую часть ты как следует растолчешь — сделаешь из нее максимум пятнадцатипроцентную смесь, но смесь должна быть пикантной и с хорошей заморозкой — ты продашь ее туристам по десять тысяч песет за грамм. Выручишь за это около трехсот сорока тысяч марок.

У нее все хорошо сходилось. Я уже подсчитал прибыль в фунтах стерлингов — она составила сто двенадцать тысяч, Луиза считала по три марки за фунт. Однако она не учла возможностей доставки.

— Ты говоришь о двух тысячах восьмистах граммах. Это слишком большой вес для перевозки.

Она подняла глаза, словно забыла, что и я нахожусь в фургоне.

— Ты справишься.

Отбросив волосы с лица, Луиза опустила боковое стекло. Ее голова была набита шикарными квартирами и блестящими лимузинами.

— Оставшиеся сто восемьдесят граммов мы используем для развития квалифицированной покупательской базы. Ты воспользуешься низкой пропорцией смеси, и мы попытаемся получить нечто ощущаемое как более чем пятидесятипроцентный кокаин. Хочу получить около четырехсот граммов из этого и назначу цену по тринадцать-четырнадцать тысяч за грамм. Им нравится это.

Я мысленно растер щепотку ее смеси на деснах.

— Кому это нравится?

— Инородцам, — пояснила она. — Врачам, адвокатам, агентам по продаже недвижимости, журналистам — всем тем, которым хорошо живется на Коста-дель-Соль в больших коттеджах, вдали от долины. Они приобретают соответствующее качество за соответствующую цену. И платят за это больше… Хочу новый дом. И новую машину. Мне не нужна эта куча дерьма для езды. — Дрожащей рукой она прикурила сигарету «Мальборо», затягиваясь тяжело и часто, как женщина перед комнатой судебного заседания, прикидывая сильные и слабые стороны дела, возможности и угрозы.

— Ты действительно не собирался говорить мне правду, так? — подытожила она, когда мое имя всплыло в этом перечне с двух негативных сторон. — Что же ты хотел делать? Смыться, бросить меня? Оставить все себе? И что бы ты со всем этим делал? — Она не нуждалась в ответе. Она уже все поняла и промолвила: — Чертов недотепа.

Когда мы впервые повернули на запад, потом на север к порту Кадис, живописный ландшафт сменился на унылый. Прибрежные болота и электрические опоры возобладали над оливковыми рощами и скалами. Я искренне посочувствовал бюрократу, которому вменили в обязанность превращение этого побережья, подверженного туманам, в зону туризма. Это место называли Коста-де-ла-Луз — Светлый берег, — но, если вы застрянете между его дюнами и Атлантикой, увидите только восход солнца над другим континентом. Мы давно исчерпали время вещания ФРА. Поэтому я вставил в приемник кассету со сборником песен и подпевал британской певице Поли Джин Харви, пока кассета не закончилась. Луиза обхватила колени и только расспрашивала о подробностях моей истории. Что именно было завернуто в упаковку? Действительно она весила ровно кило? Кокаин содержался твердой массой или в порошке? И вопрос всех вопросов: где спрятан кокаин?

— В надежном месте, — заверил я Луизу, словно это могло ее удовлетворить. Удовлетворения не было.

— Я не спрашиваю у тебя, как он спрятан, — сказала она ледяным тоном, — я спрашиваю, где он спрятан.

— Он спрятан под камнями в долине.

— В долине? Ты дурак! — воскликнула она. — А если пойдет дождь?

Я закрыл глаза.

— Луиза, дождя не было шестнадцать месяцев, пакет завернут в полиэтилен. — Взглянул на небо, оно оставалось безоблачным.

Луиза пожелала занюхать еще. Я передал ей упаковку и наблюдал, как она черпает прямо из нее длинным маленьким ногтем. Она загрузила обе ноздри, откинув голову, чтобы втянуть кокаин и подождать, пока порошок растворится на ее слизистых оболочках.

— Пожалуй, занюхаю немного, — сказал я, когда она села, обездвиженная заморозкой.

Протянул руку к упаковке, ожидая, что она, как того требует этикет, отпустит пакет. Она не отпускала, ее хватка не ослабела даже тогда, когда стала рваться бумага. Мы оба отпустили упаковку одновременно, и остаток кокаина в четыре с лишним грамма стал падать, как летний снег, на бесплодную поверхность пола «транзита». Луиза вскрикнула, я же метнулся в кабине, подставив черпачки ладоней под падающую пыльцу. Тяжело рухнул на ее костлявые колени.

Когда пыльца осела, взглянул на Луизу. Лицом она была похожа на астронавта, которого случайно отключили от систем жизнеобеспечения и он стал беззвучно дрейфовать в космосе. Она не смела глянуть вниз.

— Тебе удалось, — спросила она шепотом, — спасти что-нибудь?

— Вряд ли, — ответил я. — Не двигайся. Ветер сильный?

Она медленно скосила глаза налево.

— Вроде все нормально.

— Ладно. Обойду кругом.

Я открыл дверцу и вышел наружу. День был подходящим для серфинга, запуска летающих змеев или просушки белья, но решительно не соответствовал задаче спасения небольшого количества порошка. Ветер, как хорошо известно, инструмент дьявола.

Я чуть выждал, прежде чем открыть дверцу со стороны Луизы. Когда же ее открыл, порыв ветра ворвался в кабину, как комедийный чих, и развеял все мои надежды. Я глубоко вздохнул и уставился на Луизу.

— Именно поэтому, — проворчал я, — существует этикет.

9

Когда солнце подрумянилось и опустилось ниже к горизонту, возможности маневрирования на шоссе стали уменьшаться. Наконец я направил фургон в узкую горловину между лагуной и Атлантикой, ведшую в Кадис. Супермаркеты мебели и автомобильные салоны выстроились по обочинам шоссе, загораживая вид на город, к мощным серым стенам которого мы приближались. У меня тревожно забилось сердце, когда полицейский в форме оливкового цвета сердито указал на фургон и мановением руки в перчатке направил меня на противоположную сторону проезжей части дороги.

Луиза вздрогнула, убрала ноги со щитка и стала нервно собирать мусор с пола кабины. Я нащупал свой мешочек анаши, она же ссыпала содержимое пепельницы в хрустящий пакет. Подобно опытным воздухоплавателям, мы приготовились к сбросу балласта. Расслабились, только когда увидели впереди «скорую помощь».

— Все в порядке, — сказала со вздохом Луиза. — Просто дорожное происшествие.

Мы сбавили скорость, проезжая мимо места аварии, стараясь разглядеть сквозь толпу зевак, что произошло.

— Вроде как парень на мотоцикле, — сообщила Луиза, — и фургон.

Изможденный человечек среднего возраста стоял на асфальте в нескольких метрах от толпы. Он дрожал и курил сигарету. Полицейский в голубой форме находился рядом. Задавая вопросы, он склонил голову, чтобы выслушать ответы, в то время как пара подростков глазела на происходящее с раскрытыми ртами. Человечек нервно затягивался дымом сигареты, тряс головой в знак решительного отрицания или несогласия.

— Шофер, — догадалась Луиза.

Я буркнул в подтверждение правильности ее догадки. Этот инцидент странным образом вызвал во мне беспокойство. Затем я заметил декоративную гасиенду, выполненную в духе экспериментального искусства семидесятых годов. На ней сияла неоновая надпись «Cocktels».[19] Место называлось отель «Сиполите».

— Вот место, которое рекомендовал Гельмут, — объявил я, останавливаясь рядом с отелем. — Зайди и узнай, есть ли свободный номер.

Луиза посмотрела на меня с таким недоверием, будто я просил ее пойти и заключить сделку с главарем местного преступного синдиката.

— Ты иди, — сказала она.

Я пошел и заказал номер на двоих с прохладным полом. Это были апартаменты с ванной комнатой и видом на океан поверх жилого квартала для неимущих. Горизонт застилала пелена тумана. Пока я смотрел в окно, держа в одной руке бутылку бренди, а в другой — литровую бутылку «Сан-Мигель», солнце зашло за туманную завесу, превратив ее в розовую сахарную вату и лишив зловещего вида.

Луиза приняла пару болеутоляющих таблеток и рухнула в постель.

— Что, черт возьми, мы будем здесь делать?

Заканчивался очень важный день. Хотя я видел, как он уходит, понять, что он с собой уносит, не мог.

— Будем просто прохлаждаться, — медленно ответил я. — Будем просто убивать время, пока побережье не очистится от тумана.

Я мельком бросил на нее взгляд. Она смотрела в потолок с несчастным видом.

— Хочешь посмотреть телевизор?

Луиза фыркнула:

— Хочу узнать, где хранится кокаин.

Я закурил закрутку с марихуаной и пыхнул дымом в туман:

— Кокаин в безопасном месте. Поверь мне.

Она внезапно села в постели, с остервенением скребя голову, так как комары начали свою подкожную работу.

— Ты взял кокаин с собой, так?

Я провел ногтем по тыльной стороне шеи.

— Нет.

— Он остался в фургоне?

Я потер нос. Ее комары, кажется, разбудили моих комаров.

— Нет.

Луиза поскребла руки, потом — за ухом.

— Тогда он привязан к твоей ноге или спрятан на поясе. Подними свою тенниску.

Я поднял край тенниски, затем опустил его.

— Ты хочешь обыскать меня?

Она сморщила нос.

— Вроде бы.

— Оставь, черт возьми, это дело мне. Я сделаю все как надо.

— Нет, ты не сделаешь как надо! — воскликнула она. — Не сделаешь, черт возьми. Ты продашь кокаин кому-нибудь задарма, а он лишь посмеется над тобой, уведет деньги, и мы будем жить не лучше, чем жили до того, как ты заполучил порошок. И ты знаешь почему. — У нее перехватило дыхание. — Ты знаешь почему?

Я бросил на нее взгляд, надеясь, что мои глаза выразят то, что не мог выразить язык. Она вперила в меня свой костлявый палец.

— Потому что ты — чертов лопух, Мартин, и живешь ты в дерьме.

Так мы ссорились все время.

— Ты живешь в дерьме вместе со мной, — парировал я.

— Не надолго, — задышала она чаще, — не надолго, Мартин. Я больше не намерена с этим мириться. Почему я должна жить как бомжиха из-за того, что люблю быть под кайфом? Почему я должна жить как какая-нибудь студентка-хиппи с рюкзаком за плечами, когда мы делаем столько денег? Я хочу жить в доме с достатком, водить машину, за которую мне не стыдно, а с тобой мне этого никогда не достичь…

— Вот как? — откликнулся я на ее вызов, сделав большой глоток бренди и внешне сохраняя спокойствие, заявил: — Я скажу, чего еще ты не сможешь достичь со мной. Ты не сможешь попросить оплаты твоей наркоты. Ты не сможешь попросить оплаты твоего дома. Ты не сможешь ничего водить куда-либо, потому что не умеешь, черт возьми, водить машину. И ты не сможешь попросить кого-нибудь совершить сделку, потому что, помимо всего прочего, ты чертовски некоммуникабельна, боишься людей! — Она бросила ненавидящий взгляд на мой указующий перст. — Значит, все не так хреново, верно? — закончил я безжалостно свою тираду.

— Пошел ты к черту! — выругалась Луиза хриплым голосом. У нее имелся ответ на любой вопрос.

— Хорошо, — согласился я, осушив бутылку и направляясь к двери. — Пойду к черту.

Нормальные люди сторонились, когда я топал по узкому коридору отеля. Мистер и мисс Нексткард совершали обычные поступки и вели упорядоченный образ жизни. Когда я проходил мимо них, они глядели на меня широко раскрытыми от страха глазами, их лица настолько примелькались, что их можно было принять за кого угодно. «Почему бы и мне не быть таким, как они», — думал я, выходя в ночной город.

10

Итак, хотела ли Луиза бросить меня? И куда она хотела уйти? В Медельин или Беверли-Хиллз? Было ли еще где-нибудь место на земле, кроме Колумбии или моего дома, где бы эта птичка могла потреблять кокаин, не прилагая для этого никаких усилий? Черт, в Колумбии женщины, по крайней мере, доят лам или делают что-нибудь еще. Со строго наркотической точки зрения Луиза была одной из самых привилегированных женщин на свете, и она никуда бы не ушла, пока не нашла бы субъекта, способного обеспечить ей условия, к которым она привыкла.

Эта мысль напомнила мне кое о чем. Мне захотелось выпить.

Я прошмыгнул в крохотный уличный бар к северу от Кафедральной площади, встретил подозрительные взгляды клиентуры почтенного возраста диким и угрожающим выражением лица. Гельмут и Микки часто говорили на жаргоне испанских уголовников, и я выучился у них самопроизвольному акценту в стиле Брандо, которым следовало говорить, чтобы произвести глубокое впечатление на аудиторию. Точно так же, как любой осужденный полудурок покидал тюрьму в Соединенном Королевстве вполне оперившимся кокни, его иберийский собрат приходил домой в неприглядной робе и говорил по-испански как жертва паралича, — со ртом, набитым замороженными горошинами. Я заказал порцию анисовой водки и сосредоточился на разглядывании своей худобы в зеркале за стойкой бара, развлекался до тех пор, пока не представил себя в облике чертового Сильвестра Сталлоне, бормочущего свои слова как полковник Куртз. Тогда я понял, что способен производить впечатление на посетителей бара. Бармен был тучным парнем, нарочито любезным, но улыбка испарилась с его лица, когда я огласил свой заказ. Он смотрел мимо меня, ощупывая пальцем прыщик в складках своего горла.

— Чего он хочет? — обратился бармен к посетителям.

— Он спрашивает, где Кафедральная площадь, — отозвался подстриженный под полубокс пенсионер, не отрывая глаз от первого розыгрыша лотереи. — Скажи ему, что она в конце улицы.

Я взглянул на бармена, ожидая, что он передаст мне сообщение пенсионера, но тот раздул ноздри и удостоил меня лишь пренебрежительным кивком, что в данном случае следовало перевести как «Слышал, что тебе сказали?» или просто «Вон!».

На некоторых людей уголовный стаж не действует.

Я выпил свой стакан и оставил их заниматься лотереей из нумерованных шаров. Чувствуя головокружение, неустойчивость и расстройство, проковылял из бара в переулок, освещаемый электрическими фонарями. Что-то развязалось глубоко в моих кишках, мерцало и бурлило, воздействовало кислотой на мою толстую кишку, вызывало спазмы мышц и заставляло дрожать колени. Остановился на минуту, прижав лоб к прохладному стеклу витрины ателье, считая причиной боли последний стакан анисовой водки. Я ощущал зуд каждой по́рой, забитой сальными выделениями, переминался с ноги на ногу на грязной плите тротуара, ловил воздух слабыми вдохами жертвы незаметно подкравшегося сердечного удара, предпринимал вялые попытки не поддаваться панике, которая, в конце концов, одолела меня в этом темном, вонючем районе на краю земли. Отражаясь в витрине, я мог видеть полную абсурдность своего положения: двадцатисемилетний субъект, одинокий и дрожавший в переулке Кадиса, как наркоман с телевизионного экрана.

Я задержал дыхание, когда холодная волна тошноты опрокинула меня на витрину, затем задышал легче. В результате отсутствия кокаина, способного сделать жизнь более сносной, за очень короткое время было потреблено слишком много алкоголя. Было жалко себя и противно, но боль и смятение, охватившие меня у воняющего мочой подъезда закрытого магазина, все же позволяли осознать, я сознавал, что еще в состоянии послать к черту такую жизнь.

— Что он делает? — спросили парни, прошедшие мимо меня в поисках мифических девственниц, которые якобы существовали в дискобарах, расположенных вокруг доков. Что-то легкое и вместе с тем оскорбительное отскочило от моей шеи, а смех проходивших мимо юнцов сказал о моем статусе на уровне заключения вполне профессионального социолога. Бомж. Вахлак. Алкоголик. Наркоман. И все же я никого не убил, а это кое-что значит.

Я оттолкнулся от витрины, оставил на стекле оттиск, как на Туринской плащанице, и двинулся на свет в конце переулка.

«Aqui termina la fiesta», — гласила надпись на афише. «Праздник кончается здесь». А я всегда полагал, что он только начинается.

Вынул из заднего кармана сложенное письмо Гельмута и перечитал. Приятель Гельмута по тюрьме мог находиться в баре «Тоска» на Кафедральной площади. Когда я прищурился одним глазом из-за света фар проезжавшего транспорта, понял, насколько обманчиво может быть приличное имя.

Я открыл дверь и вошел в пустой бар, украшенный в духе южноафриканского представления о швейцарской даче. Беспрерывно звучали мелодии в исполнении Сержа Гинсбурга. Мне внезапно пришла в голову мысль, что приятель Гельмута работает на человека, страдающего такой безнадежной безвкусицей, что от отчаяния приобрел вкус.

— Мне нужен Тони, — обратился я к угрюмой официантке бара.

Она пожала плечами:

— Все ищут кого-нибудь.

— Мы как-то проводили вместе время. Он сказал, что, если я буду в Кадисе, должен разыскать его. Здесь. В этом баре.

Она ответила глазами и подчеркнуто искривленными губами, что ей наплевать, затем ушла из бара. Я в замешательстве проследил за ней взглядом. Мой испанский был не настолько хорош.

— Ей нужны только красавцы, — произнес низкорослый мужчина с маслянистой кожей, одетый в ярко-белую спортивную куртку. — Но здесь она не найдет этого, верно? — Хихикая, он держал меня под локоть и, как только я повернулся к нему, опустил руку. — Сильвестр, — отрекомендовался он, протягивая руку.

— Гордон, — назвался я, пожимая руку. — Вы знакомы с Тони?

Он заказал выпивку, словно тянул время.

— С Трагичным Тони? — уточнил наконец.

Я сделал головой движение, которое нельзя было счесть ни кивком, ни поворотом, ни покачиванием.

— Есть какой-нибудь другой Тони?

Сильвестр потягивал свою мансанилью, размышлял о прошлом.

— Полагаю, нет. Я помню Счастливого Тони, Сердитого Тони и Глупого Тони, но все они сейчас в ином мире…

— Как насчет бывшего зэка Тони? — прервал я его.

Сильвестр взглянул на меня так, словно впервые увидел мою неопрятность.

— Хорошо сказано, — заметил он насмешливым тоном, словно не соглашался с собственной оценкой. — «Бывший зэк Тони». Это ему понравится.

Трагичный Тони появился после того, как я расчихался от сильного запаха надушенной мужской клиентуры бара, почувствовал их отчаянную борьбу с раздражением после бритья и обратился к бесстрастной официантке бара за помощью.

— El Tragico,[20] — нахмурилась она, кивая на дверь.

Я допил свое пиво и сделал пару глубоких вздохов. Мне предстояла встреча с человеком, которого звали Трагичный Тони, в увеселительном баре под названием «Тоска». Я уверял, что нас в прошлом что-то связывало. Его патроны наблюдали за нашей встречей с живым интересом. Несомненно, их забавляла беседа Трагичного Тони с субъектом неприглядного вида. Тони остановился рядом со мной у стойки бара. Это был крупный, мускулистый сорокалетний мужчина с блестящей от бриолина черноволосой головой и мускусным запахом любителя косметики.

— Я не думаю, что знаком с вами, — сказал он прокурорским тоном.

— Мы не знакомы, — согласился я. — Но у нас есть общие друзья. — Я передал ему письмо Гельмута.

Он прочел его дважды, улыбнулся после повторного чтения, погладил толстыми золотистыми пальцами буквы, словно мог таким образом определить истинные намерения Гельмута. Когда он вернул мне бумажку, улыбки на его лице уже не было.

— Много лет не видел его. — Я заметил, что суставы пальцев Тони постоянно двигались, на месте старых шрамов виднелись свежие ссадины. Предложил выпить, и он заказал кока-колу. — У вас какое-нибудь дело, верно? — предположил он.

Я кивнул не спеша и с некоторой опаской. Важно было, чтобы суть «какого-нибудь дела» мы оба четко понимали до того, как он уведет меня в потемки.

— Мм, да, очень надеюсь, что вы сможете помочь мне кое в чем, — улыбнулся я. — Моя подружка в отеле.

— А моя подружка прислала вас сюда с письмом. — Горечь усмешки обожгла губы. — Что с моим юным Гельмутом? Он доволен жизнью?

— С ним все в порядке, — кивнул я. — Он завел автомастерскую. — Я не упомянул Микки.

Трагичный Тони издал короткий смешок:

— У него есть автомастерская! — Он закурил сигарету и сказал мне из-за рассеивающегося дыма, его голос звучал чуть громче и чуть выше тональностью, чем прежде: — Я спас Гельмута от смерти, оберегал от необдуманных поступков, помогал держаться на поверхности. В то время он благодарил меня, о да, и говорил, что никогда меня не забудет. Вы понимаете, о чем я говорю? — Собеседник был крупным, лощеным и буйным мужчиной со следами драк на кулаках.

Я кивнул:

— Может, вы как-нибудь соберетесь и навестите его. Он всегда душевно отзывается о вас и о времени, которое вы провели вместе.

Трагичный Тони повернулся ко мне лицом, его грудь выпирала из белой рубашки, как конский волос из разорванного матраса.

— Он обо мне говорит? Что именно?

Я нуждался в кокаине и боялся выдать смятение.

— Он говорит, что обязан вам многим. Говорит, что мог бы погибнуть, если бы не вы. Говорит, что не проходит и дня, чтобы он не вспоминал вас. — Гельмут, наверное, убил бы меня за такие слова. — Я приехал в Кадис по его инициативе. С моей давней подружкой. Он просил разыскать вас. Может, это был способ сделать первый шаг для восстановления отношений — вы знаете этих немцев: сплошные формальности.

Трагичный Тони кивнул:

— Вам нужно зайти еще куда-нибудь?

Я повернул руки ладонями вверх:

— Хотелось бы, но я попал сюда, и, как я уже сказал, подружка ждет моего возвращения в отель. Подвернулся случай, я решил заглянуть сюда по дороге. В город приехал на несколько дней.

Тони знал, когда требуется закончить разговор. Он кивнул, сделавшись еще мрачнее:

— Что вам нужно?

Я улыбнулся и с наигранной веселостью сказал:

— Кокаин.

— Сколько?

«Пять? — мысленно прикинул я. — Нет, к черту, у меня сегодня праздник».

— Десять, — сказал вслух.

Вслед за ним прошел к угловому столику. За нами следил Сильвестр, его тонкие губы искривились в глумливой усмешке.

— Покажите, сколько у вас денег.

Я вернулся в отель примерно через полтора часа после того, как занюхал три дорожки и выпил четыре кружки пива. Я был уверен, что Луиза настолько обрадуется трем полноценным граммам кокаина, которые покажу ей, что все волнения и беспокойства по поводу нашего расставания будут в момент забыты. Я — неудачник? Я покажу ей, кто неудачник. Кто еще мог выйти на улицу и так быстро добиться успеха в чужом городе?

Я пробежал через две ступеньки первый марш лестницы, с большим трудом преодолел второй марш и чуть ли не ползком — третий. Кокаин — не самое лучшее средство для повышения атлетических кондиций. Задыхаясь, постучал в дверь, достаточно громко, чтобы стук был услышан, несмотря на шум телевизора. Впусти, возьми, что я принес…

Дверь открылась внутрь, пара рук схватила меня за лацканы пиджака и втащила в комнату. Я увидел телевизор, одиночный белый носок, лежавший на полу, как упавший голубь, усы, а затем стену. Как в экстремальной съемке — крупным планом. Кто-то на меня орал, кто-то говорил, что только что выиграл отдых на двоих в Рио, кто-то держал мою голову за волосы. Я не чувствовал боли, когда меня ударили о стену сначала лбом, потом носом, затем левой щекой и снова носом. Когда меня ударили носом в третий раз, я почувствовал вкус крови, а когда прикусил губу, началась боль. Напрягшиеся потные ладони крепко держали мое лицо напротив стены, в то время как мою левую руку заломили за спину и высоко подняли к лопаткам. Я встал на цыпочки, чтобы уменьшить боль в мышцах, и, пока делал это, другая пара чужих рук обхватила меня за талию и отстегнула мой пояс, спустив джинсы на ботинки.

Кто-то выругался по-французски. После того как я осознал, что происходит, меня развернули и дважды ударили в неприкрытый пах. Сразу за последовавшим ударом в солнечное сплетение я упал на бок, корчась от боли и задыхаясь. Предотвратил удар в висок тыльной стороной руки.

— Стойте! Погодите! — прохрипел я. — Меня сейчас вырвет!

Беспощадные руки впились ногтями в мою плоть и потащили меня в туалет. Ботинки и джинсы сползли с меня окончательно, когда я схватился за края унитаза и заглянул внутрь.

На белый фарфор закапала кровь, прежде чем ее смыл первый поток рвоты. Желудок спазматически сжимался, глаза вылезали из орбит, из носа лилась кровь, как вода из неплотно закрытого крана. Стрелы тупой, непонятной боли впивались в мозг и проносились со свистом вдоль лобовой части, как телеметрические полосы ненастроенного телевизора. Единственным, что я различал, были прохлада и твердость мраморного пола под голыми коленями и фарфоровый край унитаза под моим горлом, но этого оказалось достаточно для реалистичной оценки ситуации. Я попал в большую беду, причем без штанов.

Мне хотелось, чтобы рвота продолжалась столько времени, сколько нужно для оценки затруднительного положения, но мои преследователи проявляли нетерпение. Один из них приказывал другим. По его приказу меня вытащили из туалета, протащили через спальню под бурные аплодисменты в ванну. Там находилось еще одно тело, прижатое к стене под ванной. Руки были связаны и подняты над головой, как будто в мольбе.

— О боже, — пробормотал я разбитыми губами, — Луиза!

Меня подняли на край ванны, руки дрожали слишком сильно, чтобы ухватиться за него. Мозг пытался отвлечься от кошмара и что-то сообразить. Он заработал, когда меня бросили в ванну, осознав с дурацким спокойствием и отрешенностью, что меня собираются утопить. Я попытался позвать Луизу, но не мог ничего сказать. Они открыли кран. Мои ноги висели над полом, а голова торчала против желтой эмали дна ванны, прямо под журчащим потоком воды. Пара первых секунд пребывания под водопадом ощущалась как освежающая и облегчающая процедура для моего лица, томимого болью. Когда же теплая вода заполнила ноздри и смыла в горло смесь крови и желудочной кислоты, стало ясно, что мои мучители не пытались сделаться человечнее. Маленькая твердая затычка для ванны давила на мое лицо как раз за правым глазом. Именно этой стороной голова прижималась ко дну. Я пытался оторваться от затычки, но сильная рука, давившая на мое левое ухо, стремилась заставить меня остаться в прежнем положении, в то время как уровень воды повышался, а мои ноздри и рот погружались под воду. Наконец слабая попытка поймать воздух была пресечена ударом под ребра, из-за чего я попридержал маленькую порцию воздуха в своих почерневших легких и закрыл глаза. Я не боец — и никогда им не был. В самой глубине сознания я всегда подозревал, что смерть является в неподходящий момент, как торговец застекленными рамами. Он без труда сбывает свой товар. Под моими крепко сжатыми веками угасала лучезарная белизна, переходя от красного в черный цвет. Удивление и замешательство по поводу моего несвоевременного ухода из жизни пересиливали страх перед неминуемой смертью. Я встречал торговца с улыбкой.

Мой последний выдох булькнул на поверхность воды в ванне. Рефлекс утопленника набрал внутрь такое же количество розоватой воды. Я вытолкнул ее назад с хрипом и снова набрал. Может, оттого, что я лягался вне ванны, а может, оттого, что затих, или мучители мои хорошо знали свое пыточное ремесло, но они вытащили меня из воды в самый последний момент, подставили мою голову под кран и ударили меня так сильно, что я потерял сознание.

Я лежал в постели, в комнате своего детства в доме матери, и не хотел подниматься и идти в школу. Хотелось поблаженствовать еще шестьдесят секунд в уютной, волшебной полудреме, провести буднее утро дома, в постели. Открыл глаза. Обнаружил, что лежу на полу ванны номера отеля в Кадисе, в крови. В запуганном состоянии. Надо мной стоят люди, один из них говорит:

— Приведи себя в порядок, поговорим.

На мое лицо свалилось полотенце, и я почувствовал запах дыма от сигареты. Осторожно прикоснулся к своему распухшему багровому лицу узким белым полотнищем — все тело ощущалось как чрезмерно нафаршированная кровяная колбаса, — подождал, когда прилив боли, притаившейся за поврежденными кровяными сосудами или сломанным зубом, оживит и возбудит мой мозг. Волосы стали влажными и липкими, щеки затвердели, лоснились и пылали по обе стороны от носа, через который, казалось, я не смогу больше дышать. С трудом сел и свесил ноющую от боли голову.

Жан-Марк и его парни выследили меня. Как это было возможно? Боже мой, никто не знал, где мы были! Никто, кроме Гельмута.

И Луизы.

Она стояла на коленях около ванной в ярко-красном платье, сквозь разрыв которого обнажилось ее худое смуглое бедро. Ее голые руки были привязаны за скобу. Влажные темные пятна под глазами контрастировали с лицом, на котором застыла мина упрямого равнодушия. Я ободрил ее слабой улыбкой, но она мало что значила.

Я мог бы пообещать ей, что успешно преодолею временные затруднения, но не был в состоянии этого сделать. Если бы я доверился ей больше, чем Гельмуту!

— Дай ему выпить, — приказал Жан-Марк.

Я вывернулся так, чтобы видеть его, и взял бутылку бренди из рук насмешливого арапчонка в невзрачном костюме из тонкого нейлона. Я ожидал, что такой злодей, как любезный и стильный Жан-Марк, оденется во что-то более соответствующее вечернему времяпрепровождению на побережье — возможно, в белые хлопчатобумажные шорты и рубашку голубого цвета, — но он разочаровал меня. Жан-Марк выглядел усталым, неопрятным и очень несчастным. Он наклонился и выхватил у меня бутылку, прервав всасывание бренди.

— Даже не знал, что здесь делают бренди, — пробормотал гангстер, читая этикетку. Он передал бутылку арабу и опустился рядом со мной на колени, хрустнув коленными суставами. — Послушай, — заявил он, — я знаю, почему ты здесь, ты знаешь, почему я здесь. Так?

Я пожал плечами, не уверенный в собственном мнении, я не знал, куда смотреть. Потом решил смотреть ему в глаза так, будто ничего не понял, словно побитый щенок.

Жан-Марк скорчил недовольную гримасу, закурил сигарету, затем бросил мне пачку. Я закурил сигарету из пачки и затянулся полной грудью.

— Что касается трепки, которую тебе задали, — продолжил он. — Она должна была показать, что мне нельзя лгать. И хотя я не люблю насилие, мне придется предложить своим коллегам отделать тебя самым серьезным образом, если ты не скажешь, где спрятал мою собственность. Если скажешь, жестокости больше не будет.

«Достаточно справедливо, — подумал я. — Надо все отрицать». Еще сохраняется возможность того, что он не уверен: кокаин у меня. Убедительной игры в неведение на этом этапе было бы достаточно, чтобы заставить его поверить в мою невиновность. Это давало всего один процент надежды против девяноста девяти процентов самого убийственного провала. И я пошел на это.

— Послушай, — начал я. — Жан-Марк… — Я попытался подняться на ноги, но он, держа меня за руку, мягко поставил меня на колени.

— Говори, — поощрил он, сохраняя спокойную настойчивость ответственного и заботливого взрослого мужчины.

— Ты опять собираешься выйти из себя?

Он вздохнул.

— Это зависит от тебя. Говори.

Я ощущал, что его сообщники смотрят на мое распухшее лицо, как миротворцы-парашютисты на пьяного, забравшегося на минное поле. Сделал глубокий вздох.

— Эта вещь, которую ты ищешь, вещь, которую, ты думаешь, дал мне Иван…

Жан-Марк поднял палец в знак того, чтобы я замолчал. Он мельком улыбнулся своим сообщникам и поднялся на ноги.

— Позволь мне предвосхитить тебя: ты хочешь сказать, что у тебя этой вещи нет, так?

Я энергично закивал:

— Именно так.

Он тоже кивнул мне в знак понимания, улыбка сошла с его глаз, затем с губ.

— Les gars,[21] — медленно произнес он, нервно передернувшись. Его подручные подались вперед. — Отделайте этого ублюдка как следует.

Я блеял, как маленький брошенный теленок, когда на меня набросились два голодных волка, похожих на плохо одетых ассирийцев, и стали выбивать из моих внутренностей пять лет жизни, пока Жан-Марк смотрел по телевизору документальный фильм о Мексике на максимальной громкости. Когда я пришел в себя, оказался лежащим, свернувшись калачиком, на чисто прибранном полу ванной, прислушивающимся к биению токов крови в распухших ушах и облизывающим разбитые губы. Некоторые части моего тела не болели, но я не смог их обнаружить, когда ощупывал себя с головы до ног в поисках серьезной травмы. Ноги, несмотря на одеревенелость и кровоподтеки, казалось, были в порядке, не были серьезно травмированы и руки, хотя болели пальцы, прикрывавшие голову от ударов ботинок Бенуа. Лицо и скулы ощущались так, словно побывали в работающем миксере вместе с двенадцатифунтовыми чушками чугуна, но в самом худшем состоянии оказались, видимо, ребра. Или, возможно, рана на голове доставляла нестерпимую боль. Или, может быть, побитая спина. Мои почки, несомненно, будут кровоточить, когда мне захочется помочиться. Сердце бешено колотилось. Я прокашлялся просто для того, чтобы узнать, что из этого выйдет. Кашель отозвался болью, она усиливалась от прилива страха, который лишал меня стойкости и побуждал думать, насколько безобразно и опасно стало теперь мое существование. Весьма вероятно, что я завершал очень короткий и крайне неудобный остаток жизни. Может быть, еще до вечера следующей субботы я буду лежать в сорняках с широко раскрытыми глазами, распухший и облепленный мухами, в большом, черном, хрустящем венчике запекшейся крови.

Наверное, меня обнаружат козы.

— Тебе больно? — спросила Луиза, словно ее это беспокоило.

Я поднялся на ноги и обвязал себя вокруг талии полотенцем.

— А как ты думаешь? — ответил, вложив в свои слова как можно больше сарказма. — Как ты?

— Твоими заботами, — пробурчала она. — Ты заботишься только о себе. Ты знал, что могло случиться, знал, что я хотела пойти с тобой, но ты просто… — Она сделала паузу, чтобы проглотить слезы, однако ее нос побили не меньше моего, и слезы катились непроизвольно. — Ты просто ушел, как последний негодяй, и оставил меня здесь. — Она глубоко вздохнула. — Ты оставил меня здесь, как последний негодяй! Ты мерзавец!

Я встал перед ней, беспомощной и жалкой в своих рыданиях, видящей ситуацию исключительно со своей точки зрения. Уже не мог припомнить ссору, которая расстроила наш вечер в романтическом Кадисе, в голове не нашлось ни одного аргумента, которым можно было бы оправдать оставление ее одной в отеле. Я стал извиняться.

— К черту твои извинения, — ответила она и заставила меня вздрогнуть. — Развяжи мне руки.

— Лучше бы этого не делать, — прошептал я. — Что будет, если они войдут? Они могут снова нас избить.

Откуда-то из комнаты донесся запах бренди. Хорошее средство от шока.

— Развяжи мне руки, — прорычала она, — немедленно.

Бандиты разорвали простыню, чтобы связать ее, но узлы оказались свободнее, чем я ожидал, и я развязал ее так быстро, что могло возникнуть ложное представление о моей сноровке в этом деле. Она вытерла слезы рукой, пригладила волосы, села на колени и спустила платье с плеча.

— Посмотри, что эта сволочь сделала со мной, — прошипела она, вытолкнув левую грудь. Овал от неровных зубов, размером и формой со скорлупу грецкого ореха, окружал ее сосок, укус уже почернел и превратился в зловещий синяк. — И здесь, — добавила она и подняла руку, чтобы показать след другого укуса.

Я заморгал.

— Это все, что они сделали? — Я хотел выразиться иначе.

— Что ты имеешь в виду под словами «это все»? Разве этого не достаточно? — воскликнула она.

Луиза, связанная и избитая в ванной Кадиса, дрожала от страха, волнения, холода и ярости. Я подошел и коснулся ее руки. Она отпрянула.

— Никогда не прикасайся ко мне.

— Прости, — промямлил я вполне искренне.

— Одного извинения недостаточно, — сказала она. — Ничто никогда не компенсирует это. Никогда.

Она была права: может, сейчас наступило подходящее время, чтобы оставить ее.

— Ты подлый мерзавец. Они требовали от меня свой кокаин, как будто я знала, где он. Ты должен был сказать мне. Если бы ты сказал, где он зарыт, этого не случилось бы. Боже мой, его меньше килограмма! Неужели все это стоит какого-то кило? — Мне понадобилось время, чтобы сделать некоторые вычисления, но Луиза не стала ждать ответа. — Ты должен сказать мне, Мартин.

— Я сказал тебе, что он зарыт, и не сказал, где именно. Ты понимаешь, по какой причине. — Аромат дешевого коньяка путал мысли.

— По какой причине? — Ее губы скривились. Глаза загорелись, как предупредительные огни: если она не примет в ближайшее время хотя бы четверть грамма кокаина, ее мотор остановится.

— Вот по какой. Если бы я сказал тебе, где находится кокаин, они бы выбили из тебя эти сведения и, вероятно, убили бы тебя. Разумнее было не раскрывать секрета, пусть они попробуют выбить эти сведения из меня. Твое неведение не повредит тебе.

Я знал, о чем она думает. Она была права.

— Ты лжешь.

— Нет, — упорствовал я.

— Докажи, — предложила она.

У меня не было времени на споры с Луизой. Нужно было выработать стратегию переговоров с Жан-Марком, и в этом смысле я рассчитывал на полный компромисс. Иначе он войдет и спросит, где кокаин, я расскажу ему, где он хранится. А затем он убьет нас. Раковина была заполнена битым стеклом, от осколков исходил запах бренди.

— Каким образом, — спросил я в ужасе, — здесь разбили бутылку бренди?

— О твою голову, идиот, — вздохнула Луиза. — Неужели ты не чувствуешь запах своих волос? Ты воняешь, как бомж.

У меня и Луизы останется больше шансов выжить, если мне удастся убедить лягушатников, что они не смогут найти кокаин без нас. Я мог бы сказать им, что наркотик спрятан, как глиняный кувшин с мавританским золотом, в месте, которое им самим никогда не найти. Я вызовусь показать им это место при условии, что Луизу отпустят и обеспечат ей полную безопасность. Если бы я не вернулся, она бы позвонила куда следует, и у них все бы сорвалось. В этом случае наши жизни были бы спасены, и она никогда не узнала бы о подлинном количестве спрятанного кокаина. Я прокручивал этот план в голове, надеясь внести в него улучшения, но успел только запомнить его или большую его часть.

— Ты что, глухой? — Я подпрыгнул на месте — говорила Луиза. — Я спрашивала тебя, где зарыт кокаин.

Возможно, я собирался что-то сказать, но оставил ее вопрос без ответа. Мой распухший рот открылся, когда я взглянул на нее. Она была сердита.

— Ты должен мне сказать, Мартин, неужели не понимаешь?

Я должен был говорить о сигарете, иначе пришлось бы думать о другом, как раз сейчас я думал о маленьком полиэтиленовом шарике, хранящемся глубоко в кармане моих джинсов «Вранглер».

— Если ты мне не расскажешь, я для них буду ничто. Излишней…

— Ненужной, — поправил я ее. — «Ненужной», хотя, полагаю, «излишней» тоже сгодится.

— Не важно. — Она сердито мотнула головой. — Если бы я знала, где находится кокаин, они бы перестали в тебе нуждаться… — Она подумала над тем, что только что сказала, и переформулировала фразу: — Я имею в виду, что они станут нуждаться в нас обоих.

А ведь верно. Внезапно я задумался, для чего они снова бросили меня в ванной комнате, почему оставили нас вдвоем на столь продолжительное время. Я глянул на дверь ванной комнаты и подумал, сколько бы мне досталось тумаков от французов, если бы я проковылял к двери и открыл ее. Попросил бы сигарету, хотя, возможно, встретил бы отказ. За эту просьбу они перебили бы мне пальцы, но это был бы оправданный риск ради сигареты «Мальборо». Возможно же, представился бы случай достать упаковку из заднего кармана моих джинсов.

— Хочу добыть для нас сигарету, — сказал я.

На мгновение Луиза забыла о спасении своей жизни.

— Неплохая мысль, — одобрила она.

Я открыл дверь ванной комнаты и съежился в своей окровавленной юбке из полотенца.

— Что случилось? — прозвучал вопрос по-французски.

Я поднял голову. Арапчонок был в комнате один, сидел перед телевизором. На экране по мерцающей пустыне пробирался койот, ступал так, словно шел по битому стеклу.

— Ну-ка, марш назад, — приказал арапчонок.

— Мне хочется сигарету, — сказал я подобострастно, — или две, если позволите.

Он вскочил на ноги и схватил с телевизора пистолет.

— Вон там, на кровати, — указал стволом.

— Спасибо, — поблагодарил я с улыбкой, кивая, как щенок, на ободряющий возглас.

Схватил пачку и зажигалку и направился обратно. Мои джинсы валялись рядом с дверью ванной комнаты.

— Где остальные? — осмелился я спросить.

— Внизу, — пробурчал парнишка, — пьют коктейль. Ну давай-ка, иди туда.

— Можно взять джинсы? — спросил я учтиво. — Если нельзя, не имеет значения. Просто дело в том, что они немного…

По его лицу пробежала гримаса недовольства, как тень от вороньего крыла. Я стал его раздражать.

— О'кей, — махнул я рукой. — Не важно. — Хотя это было важно.

Я прикурил две сигареты и вставил одну из них в рот Луизе.

— Ты слышала, — прошептал я, — что сказал парень? Они внизу, в баре. У нас есть шанс!

Она вздернула брови, скосила глаза в облаке дыма.

— Шанс для чего?

Если бы Луиза хоть раз посмотрела по телевизору передачу «Команда-А», она бы знала ответ. Я взглянул на нее и вздохнул:

— Сбежать. Смыться.

— О чем ты говоришь? Я не стану убегать, — заявила она так, как будто я предлагал ей принять участие в свадебной церемонии, подчеркивающей ее непорочность. — Глупая мысль!

— Мысль не глупая, — возразил я чуть громче и выше тоном. — Там, за дверью, восемнадцатилетний парень, один, смотрит телевизор. Тебе нужно снять платье, выйти и идти прямо на него. Скажи ему, что тебе холодно, что ты хочешь согреться. Затем обними его. После этого мне останется выйти и отобрать у него пушку. — Я смотрел на нее и улыбался. — Потом мы убежим.

Луиза глянула на меня так, будто я сказал нечто совершенно нелепое, затем откинула голову назад и уставилась на потолок.

— Чушь, — вздохнула она. — Здесь тебе не кино.

Я стукнулся лбом о край ванны.

— Конечно, здесь нет этого чертового кино. Здесь реальная жизнь, и она разлетится в клочья, если мы упустим возможность сбежать. Других шансов не будет.

— Просто скажи мне, где ты зарыл кокаин. — Она все еще глядела на потолок и жадно курила свою убывающую сигарету.

Я оставил ее просьбу без внимания. Меня приводили в бешенство ее тупость, безразличие, желание с каменным равнодушием спасти свою собственную пожелтевшую шкуру и бросить меня на произвол судьбы.

Луиза наблюдала за мной с нетерпением, дымила как паровоз, который собирается отправиться в путь. Глядя на нее, я понимал, куда она направляется. Она думала о сделке. Она была вынуждена думать о сделке. Они начали с нее, и, хотя в данный момент ей нечего было предложить в обмен на свою жизнь, она совершала спекулятивную сделку с Жан-Марком. Более того, если она пожелала пренебречь возможностью сбежать, то рассчитывала на вознаграждение большее, чем жизнь. Ее дым становился нестерпимым, поэтому я прикурил другую сигарету от окурка первой.

— Дай и мне одну, — попросила Луиза. Я швырнул ей пачку. — Ты слышал, — добавила она, — что я сказала?

— У нас есть уникальная возможность выпутаться из этого положения, — произнес я в ответ. — Что тебя смущает?

Она выпустила голубое облако.

— Это — дрянной план. Одного из нас застрелят, и в любом случае ключи от фургона у них.

— Ну и что? — возразил я. — Подождем, пока они вернутся, и я отберу у них ключи.

У меня возникли вскоре серьезные сомнения в своей способности реализовать последнее заявление. Так полагала и Луиза.

— Ты не сможешь, — фыркнула она. — Тебя снова изобьют. Лучше поедем вместе с ними.

— Правильно, — поддержал я ее с сарказмом, — а затем они нас убьют.

Луиза поджала губы и покачала головой так, словно ей доводилось находиться в таком положении много-много раз.

— Это зависит… — сказала она. — Просто скажи, где зарыт кокаин.

— Отвез его в Эль-Гатосин, — сказал я, пожалуй, слишком поспешно и без учета последствий.

Если бы Луиза была искренна, знание места хранения кокаина гарантировало бы ей жизнь, если бы я солгал, ее план ничего не стоил бы. Не раскрыв действительное место хранения ядовитого наследства Ивана, я обрекал свою подружку на короткий, резкий, как удар молотком, выстрел в голову.

— Куда?

— В Эль-Гатосин. — Я не мог смотреть ей в глаза. Когда сознаю, что лгу, я не в состоянии глядеть в лицо жертве обмана, если не верю искренно в свою ложь. Глянь на меня жестче — и откроется некоторая наигранность моей решимости. — Там, в долине реки.

Она смотрела на меня жестко, требуя поделиться секретом, но я не мог раскрыть настоящее место тайника. Можно было вырвать у нее какие угодно обещания и заверения, но нельзя было исчерпать ее способность к предательству. Она знала, что я понимаю ее, но не признавалась себе в этом.

— Где именно в долине реки?

— Около двух километров вниз по реке есть частное владение. Там живет ненормальная старуха. Кокаин зарыт на краю ее подворья, у выбеленного известью камня. Передай старой плутовке привет от меня, если ее увидишь. — Я бы никогда не согласился, чтобы Антонита ла Буэна пощупала костлявой рукой мой лоб и сказала, что я уже мертв, даже если бы ее встреча с Луизой и угрожала мне гибелью.

— Начерти мне карту. — Она закурила через пять минут третью сигарету. — Мне нужна карта.

— Зачем? — спросил я. — Тебе не нужна карта. Я знаю, где зарыт кокаин, вот что имеет значение.

— Будь что будет, — вздохнула Луиза, вставая на необутые ноги и приглаживая платье. Она задержалась у зеркала и протерла глаза кончиком влажного полотенца. — Мы обязательно найдем его.

Я присел на край ванны, обдумывая ситуацию со скоростью полета пули. Хотелось пожать ей руку, поздравить ее с хорошо проделанной работой, поаплодировать виртуозному исполнению роли. Если бы Луиза была матадором, я бы присудил ей высший приз. Беда заключалась в том, что именно мне наносили удар ножом в спину.

— Я не верю тебе, — заявил я, заикаясь, хотя верил в ее искренность.

Она пожала плечами.

— Мне все равно. Хочу выпить. Думаю, что тебе лучше оставаться на месте. — Она задержалась у двери ванной комнаты. — Что из этого выйдет?

Я подумал, что она неплохо выглядела бы в беседе с Жан-Марком во время выпивки в баре. С ее темными волосами, красным платьем, смуглой кожей и восстановленным макияжем.

— Выйдет из чего? — спросил я.

— Пусть все идет к черту, — сказала Луиза. Она не стала дожидаться ответа.

Жан-Марк и его рябой сообщник смеялись, когда возвращались в комнату. Даже если они не внушали мне ни слепой надежды, ни безотчетного страха, в данный момент их пьяный юмор раздражал. Этот отель выбрал я, и именно я должен был вламываться в дверь, нагрузившись коктейлем из текилы, а не они. Уверенность, которую я приобрел благодаря своей слабой попытке составить заговор ради нашего спасения, вскоре пересилил страх, связанный с тем, что я упустил реальную возможность для бегства. В моем мозгу зажглось множество очагов тревоги, и я понимал: сколько ни заискивай перед этими подонками, это не спасет мою ничтожную жизнь.

Когда ощущения сжатости после приема последней дорожки кокаина оставили мой организм, я сосредоточился на ожидании проникновения холода в позвоночник и пульсации в плечах.

— Пойдем! — скомандовал Жан-Марк.

Луиза пошла за ними в свежем макияже. Когда она остановилась у двери, обхватив свои локти, я попытался поймать ее взгляд. Она отвела его в сторону.

— Погодите, — запротестовала она. — Я полагала, что мы заключили сделку.

Жан-Марк нахмурился.

— Какую сделку?

— Вы сказали, что, как только мы узнаем, где кокаин, он станет лишним, помните?

Жан-Марк был счастлив. Ему нравилось, когда дело удавалось, уделить несколько минут на снисходительное общение с человеком, который способствовал удаче.

— Что же ты предлагаешь, — спросил он, — сделать с ним?

— Утопите его в ванне или что-нибудь в этом роде, — ответила она. — Вы здесь гангстеры, а не я.

— Луиза! — воскликнул я. — О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Вы не можете, — разозлилась она, — заставить его заткнуться?

Бенуа поднял кулак, и я закрылся руками в знак капитуляции.

— Что, если закрыть его голову подушкой, — предложила она, сжав пальцы в кулак, — а затем ударить?

Я не нашел ее предложение остроумным.

Жан-Марк подошел к ней и взял ее за обнаженные предплечья.

— Послушай, — сказал ласковым голосом, словно утешая капризное дитя, — давай возьмем его с собой. Будет гораздо легче и проще избавиться от него в каком-нибудь отдаленном месте. Меньше неприятностей, меньше шансов попасться…

Луиза замотала головой.

— Почему бы не заставить его принять усыпляющие таблетки и выпить бутылку водки? Это будет выглядеть как самоубийство. Он совершил его из-за того, что я его бросила, — предложила она мотив моего мнимого самоубийства.

Жан-Марк взглянул на Бенуа, затем снова на Луизу.

— У тебя есть таблетки?

Она кивнула:

— Я найду. У меня есть могадон, имован и темазепан.

— Как насчет водки? — прервал ее Жан-Марк.

— Есть дешевый испанский бренди, — вмешался арапчонок, — может, это подойдет?

— Уже выпил его, — сообщил я.

— Неужели нельзя пойти и купить бутылку спиртного? — взмолилась Луиза.

Жан-Марк покачал головой:

— Глупо. Он поедет с нами, и мы сделаем дело за городом. — Он взглянул на меня: — Одевайся. — Его голос звучал издалека.

Луиза подхватила мои джинсы и обшарила карманы. Она тяжело задышала, когда нащупала мою десятиграммовую упаковку. Вынув ее, ушла в ванную комнату.

— Что дальше? — промямлил я.

— Еще не все, — задумчиво сказал Жан-Марк. Он заворачивал пистолет в промасленный носовой платок. — Бенуа поедет с тобой. Милашка сядет в машину вместе со мной и Юссаном. — Он прекратил старательно заворачивать в платок пушку. Передумав, развернул ее. — Бенуа, возьми это. В случае необходимости стреляй ему в голову, но не делай этого, пока не остановится его фургон.

Бенуа отошел от меня на некоторое расстояние, чтобы взять у Жан-Марка пистолет. Слегка подал назад затвор, глянул внутрь ствола и, перед тем как взять магазин, позволил затвору со щелчком вернуться в исходное положение. Полная обойма блестящих медноголовых патронов мелькнула перед моими глазами, прежде чем войти в рукоятку пистолета. Ясно, что Бенуа не нужно было напоминать, где и когда стрелять в человека. Я влез в свои штаны, желая, чтобы они были более свободными в паху и менее свободными в карманах. Добытый мною с трудом шарик с порошком исчез, а вместе с ним исчезла и надежда. Впервые в эту худшую ночь своей жизни мне захотелось броситься на землю и заплакать.

11

На улице в сырую ночь я ожидал вместе с Бенуа в «транзите», когда выйдут Жан-Марк, Юссан и Луиза, чтобы занять места в «мерседесе». Как только он поехал по узкой боковой улочке, я последовал за ним, жалостливо прикидывая, сколько на мне лежит вины за нынешнее несчастье. Имелись ли меры предосторожности, которые я мог предпринять, чтобы спасти свою жизнь, или мне просто не повезло? Хотелось надеяться, что я просто невезуч, но где-то в глубинах сознания пробивался слабый росток правды, который гласил, что только идиот и бездельник возлагает на удачу вину за неудачу.

Важной причиной всего этого была, конечно, импульсивность, импульсивное решение бежать. Я уехал в паническом состоянии и попал в засаду. В этом моей вины не было: просто так случилось.

Мне не повезло.

В трех километрах от Кадиса «транзит» стал барахлить, поэтому я подал Жан-Марку световой сигнал о том, что нужно съехать на обочину. Фургон нуждался в бензине, я же почувствовал тошноту. Несправедливо возлагать вину за мое несчастье целиком на импульсивность — если бы я не проявил определенного рвения, то не унаследовал бы кокаин первым. Моей ошибкой, думал я, следуя за Жан-Марком на заправку, была доброта. Именно сентиментальная забота о том, чтобы поставить семью в известность о смерти Ивана, вывела эту стаю гиен на мой след. Теперь же волчица вела их в мое логово. Если бы я сделал обычную вещь, заплатил крестьянину за то, чтобы он сбросил труп в водохранилище, сейчас ловил бы кайф в каком-нибудь ночном клубе с мигающей подсветкой, вместо того чтобы находиться на загородной станции обслуживания под лампами неровного неонового света. Информирование ближайшего родственника Ивана было проявлением гуманизма, внимания и чуткости, но прежде всего это был самый глупый поступок, который я совершил в своей ничтожной жизни. Опасность, более чем серьезная, заставила меня понуро опустить голову, когда я осторожно выбрался из «транзита», подставив спину ярким оранжевым огням Кадиса. Мягко ступая, подошел к Жан-Марку.

— Нельзя ли вернуть часть моих денег? — осмелился спросить я. — Мне хочется курить.

— Дай ему несколько сигарет, — сказал Жан-Марк арапчонку, глядевшему на меня все время широкими глазами.

Араб выделил мне несколько пачек «Мальборо» из картонной упаковки.

— Сигарет, — добавил я, — у вас хватает, не правда ли? Как насчет кокаина?

Жан-Марк с глумливой ухмылкой отвернулся, сделав паузу для того, чтобы раздавить еще какую-то ползучую тварь носком своей туфли.

— Насыпь полдозы, — сказал он Бенуа.

Выехав снова на шоссе и ощущая удовлетворенность человека, располагающего сотней сигарет, я попытался подружиться с Бенуа. Ради этого я проигнорировал еще свежую память о его участии в избиении и понадеялся на такую же уступку с его стороны.

— Что вы думаете об Испании? — спросил его.

— С ней все в порядке, — ответил он.

— Да? — Я бросил следить за задними фарами машины Жан-Марка и скосил взгляд в сторону Бенуа. — Это великая страна.

Мой напарник следил через боковое стекло за дорожным движением, и его слишком заинтересовала черная фигурка на замусоренной обочине дороги, чтобы отвлекаться на разговор со мной.

— Красивые женщины, — продолжал я, — роскошные женщины. И прекрасная погода, хотя не помешало бы немного дождя. — Он упорно молчал, поэтому я попробовал задеть тему, которая должна была его заинтересовать. — Тюрьмы здесь, насколько мне известно, самые прогрессивные в мире. — Я снова скосил на него глаза. У него было выражение лица обремененного долгами человека, который находится в автобусе, набитом праздными туристами. — У них даже разрешаются встречи супругов, — продолжал я без надежды на успех, — что неплохо.

Он вздохнул, затем повернулся лицом ко мне. Теперь до него дошло, что я хочу поговорить, и при всей своей озабоченности настоящим и будущим он явно полагал, что было бы полезно и достойно позволить мне поговорить о своих чувствах. Он потер лицо и фыркнул:

— И чего тебя тянет трепаться?

Это прозвучало как оскорбление. Парировать его было невозможно, поэтому я закусил губу и стал следить за дорогой. Бенуа зевнул, почесался, поковырял в носу и поерзал. Его показная беспечность не могла скрыть нервное напряжение. Мы проехали двадцать минут в неловком молчании, только иногда слышались гул потрудившегося дизельного мотора, скрип фургона и потрескивание раскуриваемой сигареты. Я должен был осознать, что нахожусь в гнетущей атмосфере: Луиза тренировала мою привычку к ней неделями. Бенуа же, привыкшему находиться в компании болтунов, теперь недоставало социального аспекта нашей поездки. Он сверлил мое лицо жесткими взглядом, какие-то непонятные тюремные правила требовали, чтобы он заставил меня заговорить. Его взгляд прилип к моей небритой щеке как плевок, но я не обращал на него внимания. Он велел мне заткнуться — что ж, буду молчать. Когда ему не удалось побудить меня к разговору одним взглядом, он начал ворчать, хихикать и издавать слабые возгласы удивления. Наконец, он громко рассмеялся, вытянулся на своем сиденье и повторил смех для подчеркивания своего присутствия. Я проигнорировал его, озаботившись вдруг предательством Луизы.

Должно быть, Бенуа прочитал мои мысли.

— И как только такой тип, как он, водится с такой бабой, как она? — размышлял он вслух. Бенуа говорил на французском с вялым, гнусаво-свистящим выговором южного диалекта.

Я пошарил по карманам а поисках сигареты, сознавая, что еще не взял верх, потому что он не обращался ко мне прямо. Белая разграничительная линия посередине шоссе алела, когда уходила под «транзит», призывая меня не выглядывать через боковую дверцу, а сосредоточиться на обозрении бегущего гудронного полотна. Я закурил и глубоко затянулся, стараясь выкурить из себя все свои наркотические вожделения по мере того, как распухали мои суставы, а в подкожном слое начинался зуд, будто от копошения миллионов бурых и блестящих ползучих тварей. За окнами фургона мелькала долина, сухая и грязная, как мой язык. Я хотел быть там, укрытым в какой-нибудь складке земли вдали от дороги, чтобы меня никто не нашел.

Вздрогнул, осознав, что Жан-Марк, видимо, готовил для меня как раз такую участь. Было слишком поздно разыгрывать глупые психологические игры для скучающих людей, поэтому я решил проявить инициативу.

— Скажи мне, — попросил я. — Там, в отеле, что она имела в виду, когда говорила, что они заключили сделку?

Бенуа усмехнулся и покачал головой.

— Как, черт возьми, тебе удалось найти такую птичку, как эта? — ответил он не по существу моего вопроса.

Проехали выбеленный белой краской полицейский пост с железной изгородью. Я заметил, как мимо фургона пронесся дорожный знак с надписью: «Будьте внимательны, буйволы», испещренный выстрелами из дробовика. Бенуа не увидел его. Сплюнул табачную слюну прямо на ветровое стекло, засиженное насекомыми.

— Я давал ей все, что она хотела, нет ничего проще.

— Она, очевидно, получила не все, чего хотела, — пробасил он.

Меня так и подмывало спросить его, давно ли он общался с женщиной, отношения с которой продолжались дольше, чем сохранялись его деньги, но решил не расходовать нервы на обсуждение этого вопроса.

— Так что это была за сделка?

— Лучше не спрашивай, — посоветовал он.

— Почему? Разве это испортит мне ночь?

Он повел плечами, как вышибала:

— Конечно. Это смерть для тебя.

После того как он рассказал о сути сделки, я понял, что он был прав. Больше знать нечего не хотелось. Они обнаружили Луизу в баре, разодетой, проводящей время без определенной цели. Жан-Марк поздоровался с ней, как старый приятель. Он воспользовался своим добродушием и ее шокирующим молчанием, чтобы шепнуть ей на ухо нечто столь приятное, что не доводилось слышать другим клиентам. Он оплатил ее выпивку, и они уединились в отдельном номере. Бенуа потягивал пиво и следил за столом регистрации. Как только конторка опустела, он поднялся по лестнице, оставив арапчонка караулить улицу на подступах к отелю. Наверху Бенуа обнаружил Луизу и Жан-Марка, занятых серьезными переговорами. Жан-Марк благодарил Господа за то, что обнаружил Луизу в баре одну. В его планы входило взять ее в качестве заложницы для обмена за возвращение его собственной добычи. Луиза отвергла этот план как негодный. Это был слишком жесткий план, не оставлявший простора для маневра сторон. Как деловое соглашение он был сложен, она не могла сработаться с ним на таких условиях. Вместо этого Луиза предложила свой план. Она разузнает у меня, где зарыт наркотик, и приведет Жан-Марка к этому месту. В обмен он передаст ей пятьдесят процентов закладки, а затем убьет меня. Жан-Марк отверг ее условия как смехотворные, и я был склонен согласиться с этим. Пятьдесят процентов составляло два с половиной кило. Он сказал, что десять процентов — самое большее, что он может предложить, и Луиза, к его удивлению, согласилась на это предложение, но только при условии, что он пристрелит ее лживого дружка-подонка. Сцена в ванной комнате — изобретение Луизы. Она видела ее в каком-то черно-белом фильме, где так поступали с Монтгомери Клифтом.[22] Арапчонок ворвался к ним в комнату через час или чуть позже. Он засек меня плетущимся по улице и напевающим песню «Райский город». Когда я вставлял ключ в замочную скважину, они уже были готовы меня встретить.

Рассказчик упустил одну деталь, одну темную и важную деталь. Я спросил:

— Кто из вас бил ее?

Бенуа провел языком по зубам.

— Не я, — ответил беспечно. — Она на самом деле тебя ненавидит, ведь так?

— Знаю, — сказал я.

Она возненавидит меня еще больше, когда окажется в доме Антонины ла Буэны и обнаружит там пустой шкаф. Я еще не продумал, каким образом разыграю свой козырь, но он был у меня в руках как единственное мое достояние. Я чувствовал, что надо возмутиться ее предательством, но испытывал только смятение. Ее обман выглядел слишком хорошо продуманным, слишком хорошо разработанным, чтобы быть всего лишь следствием нашей ссоры в отеле. Луиза нуждалась во мне, хотя бы как в дилере. Никто не мог заменить меня в реализации тех условий, на которых она действовала, а она была достаточно сообразительна, чтобы оценить нужное средство. Ликвидировать меня не имело никакого смысла, и меня интересовало, дадут ли они мне занюхать последнюю дорожку кокаина.

— Именно ты собираешься сделать это, не так ли?

Он смотрел в ночь. Я видел, как поднимаются волосы на его затылке, словно шерсть терьера, припертого к стенке.

— Ты собираешься меня прикончить, — повторил я. — Признайся.

Он опустил стекло на дверце и подставил лицо теплому ветру, обтирая потный лоб темным рукавом ночи. Я улыбнулся: инсценировка, мелкая циничная уловка.

— Давай, Бенуа, признавайся. Ты ведь собираешься меня убить. — Я затянулся сигаретой и пустил дым сквозь зубы. — По крайней мере, будь мужчиной, признай это, ты, подлый трус.

Бенуа долго смотрел на меня, затем вскрыл новую пачку сигарет.

— Может, тебе лучше, — сказал со вздохом, — продолжать шоферить, а?

Я почувствовал, как сжалось мое сердце, а внутренности похолодели. В ближайшее время этот субъект собирался поднять свою пушку и упокоить меня навечно. Каким смехотворным и абсурдным это ни казалось, столь печальная участь была для меня реальной. Язык прилип к нёбу, и по мере того, как в кабине темнело, я чувствовал: воздух становится все более разряженным из-за нехватки кислорода. Подобно пьяному пловцу-полуночнику, начал с трудом ловить воздух, неожиданно и со страхом осознав, что заплыл за зону освещения береговыми огнями и не мог вернуться обратно.

— Увеличь скорость, — скомандовал Бенуа. — Держись к ним ближе.

Я нажал на газ и медленно покачал головой. Это было мое первое столкновение с опасными преступниками в течение более пятнадцати лет периодического злоупотребления наркотиками и нарушения закона. Казалось неадекватным и несправедливым, что я подвергся столь беспощадной каре за свое первое, фактически, преступление.

— Ты знаешь, что это несправедливо, — пожаловался я Бенуа. — Я не знал, что порошок принадлежит Жан-Марку. Он, черт возьми, не спрашивал о нем, а я должен погибать ни за что…

Неожиданно я исчерпал запас слов из-за захлестнувшей меня волны жалости к себе и впервые за долгое время, насколько помню, начал хныкать. Мысль о том, что я должен умереть, напоминала произведение абстрактного искусства уровня «Святого семейства»): ее можно было рассмотреть, обдумать и понять со стороны, но вблизи она теряла смысл и была способна привести в замешательство. Моя гибель означала разрушение, уничтожение Вселенной, и это не поддавалось разумению. Разум умолк ради самосохранения, и я почувствовал, как мне неудобно сидеть на своем месте из-за того, что мое тело сжимается.

— Это несправедливо, — бормотал я.

Бенуа пожал плечами. Он полагал, что мои проблемы его не касаются.

— Ты не должен убивать меня.

— Ты не должен был рассказывать той безумной сучке, где зарыт порошок. Ты мог рассказать об этом нам. Честно говоря, ты действовал в этой ситуации как большой дурень.

— Ты все еще собираешься меня прикончить.

Бенуа не ответил, но он подал мне мысль. Я мог вытащить ковер из-под красочных туфель Луизы и сообщить Жан-Марку подлинное место хранения кокаина, но это вовсе не значило, что мне сохранили бы жизнь. Жан-Марк не будет желать покончить со мной до тех пор, пока не заполучит кокаин в свои руки, а это должно случиться в отдаленном месте, где он сможет легко меня прикончить. Теперь, когда Луиза проявила свою подлинную суть, я мог больше не поверять ей свои интересы. Единственная возможность, при которой я мог передать Жан-Марку кокаин и остаться жить, заключалась в совершении акта передачи при свидетелях. «Мне придется выступить вместе с Гельмутом», — подумал я с сожалением.

— Должен быть другой путь выпутаться из этого, — возразил я, не обращаясь, собственно, ни к кому. Никто и не ответил.

Я опустил стекло дверцы и позволил ночной тьме проникнуть в кабину. Тьма смешалась с темными мыслями в моей голове, мысли предлагали увлечь с собой в могилу и Бенуа, наскочив на бешеной скорости на придорожный валун. Подобные идеи не отвлекали.

— Почему именно меня следует пристрелить за это?

— Не тебя, — пробормотал Бенуа.

— Но ведь именно я на прицеле, разве не так?

Он сложил на груди руки и свесил голову, глядя под бровями на задние огни машины босса.

— Послушай, — настаивал я, — ты можешь или не можешь ответить на мой вопрос?

Он поднял руку и потер свою щеку так, чтобы я не мог видеть его лицо. Я улыбнулся, но радости мой триумф мне не доставил.

— Фу, до чего же ты мерзок! Какой, должно быть, ты злодей. Ты собираешься убить меня, разнести мои чертовы мозги по сьерре из-за того, что какой-то пижон, у которого больше денег, чем у тебя, заставляет сделать это. И разве ты знаешь для чего, а? Ты даже не знаешь, почему должен убивать меня, знаешь только, что твой босс слишком умен и слишком труслив, чтобы сделать это собственными руками. Как ты сам относишься к себе? — Я произносил довольно действенные проповеди, судя по тому, что его обожженная шея побледнела. Раньше я никогда не задирался с сильными людьми, но сейчас мне было нетрудно это делать. Слова как-то облегчали боль, развившуюся из-за моего отказа лечить недуги. Я даже не понимал, почему вызывал в нем волнение, но мои горькие слова жгли язык и не желали, чтобы я удерживал их в себе. Резкая речь должна была давать соответствующие результаты, но отсутствие реакции не могло сейчас сдерживать меня. — Говорю о том, — продолжал я, — что подсказывает твое поведение. Оно подсказывает, что ты деревенщина, мелкий игрок, лакей. Ты один из тех тупых негодяев, которые думают, что роль вышибалы дает власть, что роль подручного заставляет людей уважать тебя, что твой сифилитический пистолетик служит твоему мелкому сифилитическому тщеславию…

Если бы я не опустил стекло дверцы, удар Бенуа заставил бы меня пробить головой стекло. Вечером меня достаточно били, и теперь я понимал, что удар в мою скулу был нанесен с явным намерением доставить ощутимую боль.

— Сволочь, — выругался я. — В следующий раз сделай что-нибудь более значительное, скажем, воспользуйся пушкой, или босс не разрешает? Бьюсь об заклад, что ты и культуризмом займешься по его приказу.

— Останови фургон, — скомандовал Бенуа.

— Сволочь, — повторил я, глядя на него краешком распухшего глаза.

Он вытянулся на своем сиденье, приподнимаясь и вытаскивая из заднего кармана джинсов пистолет. Он положил пистолет на колени.

— Останови фургон, — прозвучала еще раз его команда.

— Сволочь, — упорствовал я, и на сей раз это подействовало.

Какая-то твердая и угловатая часть пистолета, видимо, разорвала мое ухо, когда он нанес ею удар. Я поморщился, из глаз посыпались искры. Он снова ударил меня в то же место тем же металлическим предметом, и я отклонился к полотну дороги. Все, что следовало мне теперь сделать, — это схватить пушку и вышвырнуть его из кабины.

— Останови фургон.

Я нажал на тормоза, «транзит» затрясся, потом остановился.

— Ключи.

Я не обращал на него внимания. Он снова ударил меня в ухо. Сквозь боль, притупившуюся из-за повторных ударов, я почувствовал, теряя сознание, как по шее полилось что-то теплое. Отдал ему ключи, и он выбрался из фургона.

— Вылезай, — приказал, появившись у дверцы машины с моей стороны.

Зажав рукой разбитое ухо, я слез со своего сиденья. Колени ослабли, от Бенуа потребовались некоторые усилия, чтобы вытолкнуть меня на пустынную дорогу. Он присел на корточки возле меня и зашептал в мое здоровое ухо:

— Мне не следовало бы говорить тебе это, но я все-таки скажу: есть две вещи, которые тебе надо знать о Жан-Марке. Во-первых, он ненавидит врунов. Он воспринимает ложь как надругательство над своим интеллектом. Учитывая круги, в которых он вращается, — это неудобная позиция. И отсюда вытекает во-вторых. Жан-Марк очень суровый человек, но, как ты догадался, никогда никого не убивал. Он полагает, что в этой поездке ему придется прикончить кое-кого, и, раз ты спрашиваешь, я скажу: он должен это сделать ради поддержания своей репутации. Он сознает этот долг, я тоже, но там, откуда мы приехали, многие люди думают, что он размазня. Надо что-то сделать, чтобы исправить положение. — Он потыкал в меня пистолетом. — Лично мне ты ни на какой хрен не нужен, но, если бы я был на твоем месте, взял бы себе с этого момента за правило говорить правду и ничего больше. Таким образом, ты поможешь ему не насиловать себя.

Мы оба посмотрели вперед одновременно и увидели, как по обочине к нам возвращаются задние сигнальные огни машины Жан-Марка. Бенуа поднялся.

— Хочешь увидеть, на что я способен, ты, подлый английский дегенерат?

— В чем дело? — крикнул Жан-Марк.

Я с трудом встал на колени и скосил глаза, чтобы увидеть сквозь красное свечение задних огней «мерседеса», испытывает ли Луиза беспокойство. Нет, она беспокойства не испытывала.

— Ничего существенного, — отозвался по-французски Бенуа. — Просто учу его, как себя вести.

— Ублюдок, — выругался Жан-Марк в ответ.

Мне показалось, что его ругательство частью предназначалось и Бенуа.

— Продолжим эту чертову езду, а? — Бенуа завел мотор, исключая всякую возможность возражения. — Лезь с той стороны, — сказал он. — Я поведу машину.

Звезды, казалось, стали перемещаться в светло-голубом сиянии ночного неба, когда я проковылял вокруг фургона и взобрался на сиденье пассажира. Лучи наших передних фар уперлись в пыльное облако, которое оставила машина Жан-Марка, спешившего продолжить путь. И едва я опустил свою избитую задницу на сиденье, как Бенуа, раздраженно нажав на газ, рванул вслед за «мерседесом». Я закрыл глаза и осторожно потрогал разбитое и опухшее ухо, расцветшее на одной из сторон моей головы как цветок, который будет выглядеть днем слишком безобразно. Шок проходил, убывал адреналин, оставляя вместо себя боль как напоминание о том, что я еще жив.

12

Я погрузился в тяжелый, прерывистый и поверхностный сон, бормоча всякий раз, когда лобовые огни встречных машин пробегали по моему лицу. Временно непослушное тело помещалось на переднем сиденье «транзита», а мысль уносилась под солнце, устремлялась вниз, к пыльным склонам холмов провинции Бордо.

Встречаются гроздья винограда, не заслуживающие того, чтобы их собирать. Они портят вино, говорил мне старый араб, потому что растут слишком близко к земле и слишком далеко от израненных и кровоточащих пальцев, которые стремятся сорвать их с куста. Искусство сборщика заключается в том, чтобы распознать гроздья, которые портят вино. Ибо благородство бутылки вина зависит не от того винограда, который пошел на его изготовление, а от того, который был исключен. На мгновение я перестал слушать и взглянул на наставника. Со своими седыми бровями, старческой бородой и загаром, порожденным солнцем пустыни, он был французом не больше, чем я, тем не менее был уверен в том, что убедит меня в весомости своего мнения. «Все дело в чистоте вина», — говорил он, и это была правда, хотя меня поражало, сколько вздора рассказывают о вине французы. Много чепухи несла и Луиза, но я мог видеть ее сквозь деревья на другой стороне комнаты, и она пыталась мне что-то сказать. Я улыбнулся девушке, сидящей рядом, и передал ей закрутку с марихуаной. Она что-то говорила, когда я поднимался, но я не слушал. Меня ждала Луиза. Ее любовник не знал ни того, что она была там, ни того, что я собираюсь спасти ее от него, увлечь туда, где всегда светит солнце, свободно потребляются наркотики, а музыка заставляет плакать. Проблема заключалась в том, что я не мог обеспечить ей все это постоянно, пока не мог. Мне нужно было посидеть некоторое время в свободном кресле рядом с трупом, лежавшим на тахте. Его плечи, волосы и лицо были посыпаны несколькими граммами белейшего и чистейшего кокаина, рассеянного над ним его старыми друзьями и клиентами в знак уважения к его деятельности. Я сел на кресло рядом с тахтой, улыбнулся телу и наклонялся, чтобы слизать порошок с его холодных щек, но, как только приблизил свое лицо к его лицу, мои ноздри почувствовали пощипывание от холода альпийского снега. Он таял на моем языке, это были скорее кристаллы льда, чем кокаина, и, когда талая вода потекла через высохший глаз на переносицу сломанного носа, я понял, что откуда-то знаю этого человека.

— Я пришел из прошлого, чтобы лишить тебя будущего, — пробормотал он.

Я лизал свою руку, чтобы устранить привкус его лица с моего языка.

— Не думаю, что у меня есть будущее, — сказал я.

— Пока оно есть, — ответил он с улыбкой, его глаза смотрели прямо, а тело лежало неподвижно.

— Мне нужно идти и встретить эту немецкую пташку, — предупредил я его.

Он снова улыбнулся:

— Jusqu'ici, tout va bien.[23]

Я закурил сигарету.

— Что это должно означать?

— Нам нужно ехать вместе, — ответил он. — Купим трейлер и поедем в Непал, поищем развлечений и приключений. Нам следует немного пожить.

Я закурил сигарету.

— Зачем?

Его глаза повернулись так, чтобы встретить мой взгляд, белки напоминали античную слоновую кость, а зрачки смотрели сухо и сурово.

— Потому что жизнь слишком коротка.

Я думал об этом, но не смог ответить. Мое внимание отвлек предмет, возможно, ботинок, который раздраженно уперся в мой бок. Что-то тяжелое и острое, подобно щипцам, вгрызлось в мой скальп над линией волосяного покрова, а джинсы сжались, взяв в тиски мой пах. Я прикурил сигарету и попытался подняться с кресла. Мир завертелся, и я сжал плотнее веки, помня и забывая слова этой девушки. Этот мир исчезал навсегда, а прыщеватый убийца увозил меня из хаоса в чистилище. Или, может, я мчался прямо в ад.

Я открыл рот и почувствовал, как мои губы разомкнулись. Острая боль смягчалась. Оглядел кабину в надежде найти что-либо способное утолить жажду. Видимо, тело жаждало воды, но разум уже давно отмежевывался от здоровых потребностей. Я тянулся к бренди, водке или виски, хотя мои кости нуждались в кальции, а дряблые мышцы — в сахаре, хотелось кокаина, амфетамина или диаморфина. Я остановился на никотине. Фильтр сигареты прилип к ранке на моей нижней губе, и, когда я отрывал его, боль прокатывалась, как дождевая вода по водосточному желобу в трубопровод, чтобы выплеснуться в мой мозг.

Снаружи, в самый темный час длиннющей ночи, пролаяла собака, когда мы поехали через небольшой поселок Алкалу. Его обитатели не заметили нашего проезда, шум от наших моторов отражался от выбеленных стен и разносился эхом среди апельсиновых деревьев, там его могли слышать лишь собаки да ослики. Отсюда к востоку пролегала Сьерра-де-лос-Мелонес, а за ней крепость, в которой завершалась моя история. Я взглянул на звезды и почувствовал, как внутри меня в области живота что-то крошится и оседает. Нашел созвездие Орион, стоявшее над Андалузией, и вспомнил ночь, когда Луиза в наркотическом возбуждении составляла из звезд слово «надежда». Она пролежала несколько часов на спине в дырявой шлюпке в поисках букв, следующих за «H», а затем с триумфом произнесла обнаруженное слово, пока я тоже не увидел надежду в небесах.

Надежда поддерживала меня и сейчас — надежда и то, что Бенуа выжимал из «транзита» почти семьдесят миль в час. Надежда будет шептать в мои покалеченные уши сладкие слова утешения, чесать мне спинку, поглаживать лоб и похлопывать по плечу, пока не приведет прямо к виселице, а там вдруг поймет, что совершила ужасную ошибку. Она убежит, оставив меня наедине со священником и веревкой. Надежда закроет мои глаза повязкой и оставит на попечение своей слепой кузины — веры. Надежда находится в дальнем родстве со смертью, хотя публично никогда этого не признает. Я знал это, и, несмотря на то что не считал надежду большой искусительницей, находил пребывание в компании с ней приятным и обнадеживающим. Она была желанной гостьей, пока желала оставаться в гостях. Мы отъехали несколько километров от Алкалы, следуя по извилистой высокогорной дороге, когда нам попалось на пути длинное, низенькое, выбеленное здание, светившее на дорогу желтыми окнами. Из дома доносился шум веселого сборища, я увидел, как яркие задние огни машины Жан-Марка поблекли, а затем она остановилась. Бенуа поставил «транзит» рядом. Когда он опустил стекло дверцы, я скосил глаза и увидел, что Луиза сидит в «мерседесе» между Жан-Марком и арапчонком.

— Как ты думаешь, — спросил Жан-Марк, — они еще работают?

— Ну и что из этого, — ответил Бенуа, — разве тебе можно идти туда?

Жан-Марк потер нос и усмехнулся:

— Почему бы и не пойти?

Бенуа шлепнулся на свое сиденье, качая головой:

— Кто присмотрит за этими двумя?

Я заметил в глазах Жан-Марка блеск. Этот подонок уже пошарил в моих карманах и теперь желал ночного веселья.

— Они пойдут с нами, — сказал он с улыбкой, глядя на меня. — Ты ведь будешь вести себя как надо?

Выпивка была мне дороже свободы. Я покорно кивнул.

— Вот видишь, — улыбнулся Жан-Марк. — Пойдем. Красотка хочет повеселиться.

Снаружи раннее утро было так насыщено запахом сосны, что я мог обонять смолу в прохладном воздухе даже своими поврежденными ноздрями. Весь небесный свод сверкал, словно каждая звездочка Северного полушария пригласила к себе на вечеринку кузину из Южного полушария. Яркость звезд убывала лишь от тепла, исходившего из бара, и холодного свечения исчезающей луны. Усердные пальцы выбивали из струн резкие звуки ритмичной музыки, приглашая звезды принять участие в танце. Когда мы подходили к двери, какая-то пара, целовавшаяся перед припаркованным «пежо», посмотрела на нас и улыбнулась.

13

Мы выбрали столик, расположенный дальше других от веселящейся компании, и расселись вокруг. Я уныло улыбался каждому посетителю, мимо которого проходил. Но те немногие, которые заметили наш приход, пялили глаза только на Луизу.

Хозяин бара пробился сквозь толпу — принять заказы. Его налитые кровью глаза подозрительно осматривали нас, пока он слизывал капли пота с кончиков усов. Клиенты бара тяжело дышали в облаках дыма от сигарет Ducados и царившем беспорядке. Никто не притрагивался к пепельницам, пол бара усеивали оливковые косточки и окурки. Толпа затянула песню, словно ее попросили спеть на бис, хриплый бычий рев затруднял разговор.

— В связи с чем веселье? — крикнул я.

— Santo Nico,[24] — пояснил хозяин. — Религиозное событие. Что вам принести?

Жан-Марк нагнулся над столом и положил свою руку на мою. Его большой рот улыбался, а глаза источали угрозу.

— Пусть говорит красотка, — постановил он. — Ей полезно попрактиковаться в испанском.

Луиза сделала заказ, и хозяин направился сквозь проход в чуть расступившейся толпе. Возвышаясь над кругом галдящих весельчаков с сияющими лицами, отбивали ритм на севильских гитарах два гитариста: один из них, молодой и зеленый, как сосны на склонах холмов, другой — старый, как сами холмы. Они кивали, улыбались, вздыхали и корчили гримасы, не обращая внимания на трескающуюся кожу вокруг ногтей. Старик, казалось, страдал меньше, его же молодой напарник морщил лоб и тряс своей прической все больше и больше, скрывая, что его руки и пальцы немели и болели.

По-видимому, сходка собралась спонтанно, поскольку женщины и мужчины не были одеты для торжества, даже если они и пили в его честь. В центре круга танцевала фанданго одна пара, кружась в дыму и отбивая чечетку под многочисленные хлопки ликующих зрителей. Волосы партнерши — кареглазой двадцатилетней девушки — напоминали хвост пони. Они были такими же черными, как ресницы ее глаз. В соответствии с местной традицией девушка носила джинсы, тенниску и куртку из тонкой нейлоновой ткани. Ее партнер был одет в брюки из той же ткани и тенниску с эмблемой Raide Gauloises,[25] постукивание его мягких кроссовок заглушалось восклицаниями толпы, но, несмотря на свое несоответствующее облачение, он знал, как танцевать.

Девушка тоже знала. Хотя она была далеко не красавица, уверенность, с которой она била каблучками по полированным плитам, и надменность, с которой отвергала страстные мольбы партнера, придавали ей привлекательность и красоту. Она била в ладоши около золотой серьги в ухе, отстранялась от беспросветной жизни, кружась и стуча каблучками под звуки звенящих гитар, в то время как ее поклонник улыбался, глядя на нее широко раскрытыми глазами и суля обещания без надежды на благосклонность. С гневным видом она отступала, достижимая, но непокорная, как высокие известняковые скалы Сьерры, глядящие черными глазами вниз на поросшие цитрусовыми деревьями долины и зеленые заболоченные воды пересыхающих рек. У меня не было настроения радоваться веселью, но, когда я наблюдал за ее танцем, почувствовал, что в моих внутренностях что-то разорвалось и их жидкое содержание полилось через сердце вниз по спинному хребту.

Я взглянул на Бенуа.

— Вот тебе частица культуры.

— Она хороша, — признал француз. Его глаза напоминали вращающиеся тарелки на стержнях. — Вы сможете так станцевать вдвоем?

Станцевать мне с Луизой?

— Мы знаем только первые двенадцать шагов! — воскликнул я, но он не понял.

— Что он говорит? — вмешался Жан-Марк, жестом подзывая Бенуа подойти ближе. Пока они препирались по-французски, я смотрел в упор на Луизу. Нам принесли напитки, и, подняв свой коньяк, я предложил тост.

— За Луизу! Изменницу, убийцу, ту, которая скоро станет экс-любовницей.

— Браво! — закричала толпа.

Луиза грызла ноготь, ее кокаиновый взгляд переключался с Жан-Марка на Бенуа, от него к арапчонку и обратно.

— Пошел к черту, Мартин! — прорычала она.

— Ловко! — кричали вокруг.

Я выпил свою порцию и схватил ее стопку.

— Нет, Луиза, пошла сама к черту. Я немедленно рву с тобой. Все кончено. Ты выброшена. Больше нас ничего не связывает. Иди куда хочешь. Поняла?

— Да здравствует цыганская песня! — раздались возгласы. — Да здравствует!

Я взглянул через плечо, возгласы одобрения предназначались не мне.

— Не делай из себя посмешище, — шикнула Луиза.

Я шумно втянул в себя ее бренди.

— Без меня ты не продержишься. Даже если этот кретин выделит тебе долю, не продержишься. Никто с тобой не уживется. Ты чертовски невменяема. — Я потер нос. — Более того… кокаин выжег твои мозги.

Она подняла руку, едва сдерживая ярость, на ее браслетах отражались стоявшие на столе свечи.

— Не беспокойся об этом, — произнесла она сквозь стиснутые зубы.

— Браво! — кричали вокруг.

Толпа начинала раздражать меня.

— Разве благодаря тебе мне осталось беспокоиться о чем-либо? Не могу поверить, что ты пыталась покончить со мной с его помощью! Ты чертов богомол или что-то в этом роде. — Она выпустила из вида Жан-Марка ровно настолько, чтобы бросить на меня искоса взгляд.

— Богомол?

— Да, богомол, — подтвердил я кивком. — Они убивают своих партнеров.

Она хмыкнула и перевела взгляд на французов.

— Но ты не мой партнер, а ту, которая поедает партнеров, называют «черной вдовой».

— Оле! Оле! Оле! — ликовала толпа. — Да здравствует иллюзия!

Луиза вдруг поднялась и обратилась к Жан-Марку:

— Хочу выпить. Ты пойдешь!

Жан-Марк отвернулся от Бенуа и позволил себе посмотреть ей в лицо пристальным взглядом.

— Почему бы нет, — ухмыльнулся он, подмигнув мне.

Гитаристы выбили последние аккорды из своих отсвечивающих инструментов и выбросили руки вверх в победном ликовании: каждая отыгранная песня означала еще один успех, но толпа оставляла их без внимания и заставляла сидеть, как ветеранов Вьетнама в пустом аэропорте. Потому что ее восторг был адресован девушке. Когда представление закончилось, она, казалось, стала уменьшаться в росте, в ее глазах гасли огоньки, а уверенность пропадала по мере того, как она реагировала на поздравления. Я улыбнулся ей, но она не обратила внимания.

— Я бы ее поимел, — заметил Бенуа.

Арапчонок усмехнулся, вскинул голову и повернулся посмотреть, кого хотел поиметь Бенуа. Любопытство сменилось гримасой разочарования, когда он заметил ее в середине бара. Араб снова принялся за пиво.

— Это же костлявая хрюшка, — сказал он. — Ты можешь вполне ее поиметь.

Я выпил бренди Луизы и заказал еще. Бенуа взглянул на часы.

— Сколько времени мы уже здесь?

— Пять минут. Что-то около этого, — ответил я беззаботно.

Толпа ждала от девушки нового танца — все, кроме араба, ждали от нее этого, но, прежде чем удалось уговорить ее дать новое представление, один старик в полукостюме и плоской кепке встал и вытянул потрескавшиеся ладони по направлению к гитаристам. Старший из музыкантов поднялся, улыбнулся старику и поклонился ему, как равному.

Старик был подвыпившим, но он вспомнил эту песню как раз тогда, когда его дух стал слишком слаб, чтобы противиться зову сердца. Три поколения зрителей вокруг него все еще пытались уговорить девушку станцевать для них, когда услышали первый перебор струн в качестве аккомпанемента старику, первый звук его голоса заставил их смолкнуть и повернуть головы. Наступило время, когда раннее утро должно было взять печальную ноту, и, когда старик затянул песню голосом муэдзина, они замерли и слушали жуткую правду.

Если ты не можешь меня спасти, не плачь обо мне,

Слезы твои меня не утешат.

Если ты не можешь защитить меня, не горюй обо мне,

Слова твои меня не спасут.

Мне суждено умереть, как и тебе.

Наша искусная ложь

Обманула нас.

Наша искусная ложь

Погубила нас.

В помещении царила одухотворенность. Этот призрачный неуловимый дух, воспетый Камароном и Лоркой, проник через дверь и воодушевил поющего старика. Пока он пел, я не смел оторвать взгляд от пола, опасаясь поднять глаза и встретиться взглядом с его водянистыми, налитыми кровью глазами. Он знал, как и я, что это низенькое строение, сложенное из скальной породы, этой ночью посетил кто-то еще. Возможно, он подсчитал число клиентов, а затем число их теней, прежде чем нашел численное несоответствие, или, может, почувствовал, подобно мне, холодок в самом мозге своих хрупких костей. Как бы то ни было, он сумел сделать это, обнаружить присутствие одухотворенности. Он также знал, что именно я привел этот дух в помещение.

Волосатые руки Жан-Марка тяжело опустились рядом со мной на стол.

— Луиза несчастна, — произнес он.

— Пусть привыкает, — пробормотал я. — Эта жалкая тварь. Этот большой унылый альбатрос. Ты еще ее узнаешь.

— Я не хочу, чтобы она страдала, — вздохнул Жан-Марк, — потому что она желает показать, где ты спрятал мою вещь.

Я вытащил из пачки сигарету.

— Почему бы тебе не позволить мне показать место тайника?

Он положил руку на мое плечо.

— Я спрашивал у тебя, ты мне солгал. Не терплю лжи. Даже не предоставляю лжецам другого шанса, потому что считаю, что, если ты меня обманываешь, принимаешь меня за дурака. Разве я не прав?

Я кивнул. Он был прав: я действительно полагал, что он глуп.

Он кивнул в ответ.

— Теперь Луиза жалуется, что ты украл у нее выпивку и грубо высказывался. Ты испортил ей настроение. Я хотел бы, чтобы ты вернулся в фургон и ждал нас там. Как насчет этого?

Я пожал плечами и стал подниматься. Жан-Марк снова усадил меня на стул и придвинулся лицом ближе к моему уху.

— Еще одна вещь: если сегодня вечером все пройдет хорошо, не будет никаких неприятностей. Насколько я понимаю, твоя экс-любовница желает только одного — чтобы ты не мешал ей наладить жизнь с новым любовником. Да, она требовала тебя застрелить или что-то в этом роде, но таковы все женщины. — Он крепче сжал мое плечо и приблизился настолько, что мог слизать пот с моей щеки. Звуки его голоса смешались с запахами бренди, табака, мяты и кокаина. Его слова вызвали во мне дрожь. — Но если ты надуешь меня, я разряжу в тебя эту великолепную пушку. Понял?

Когда мы покидали бар, гитаристы потягивали из бутылок виноградный сок, а толпа снова пыталась уговорить девушку танцевать. Я последовал за Бенуа в ночь, недоумевая, что имел в виду Жан-Марк, когда говорил о Луизе, желающей сойтись с новым любовником. Этого наверняка не могло случиться или могло? Сама мысль об этом вызывала желудочную боль. Снаружи западная часть неба еще оставалась темной, в долине блуждали густые тени, уличные огни четырех деревень сверкали на дальних склонах, как пригоршни жемчужин, брошенные на покрывало из черного бархата. Невозможно было определить, что находилось между мной и ними: скалы, хребты, реки, леса — все скрывалось под покровом темноты. Мне пришло в голову, что в двадцати шагах среди этих чахлых кустов я был бы так же невидим. Если бы я продолжал удаляться, они бы никогда не нашли меня, и, в конце концов, я смог бы уйти достаточно далеко, чтобы спрятаться и поспать несколько часов, прежде чем направиться в дом Кровавой Мэри. Она ждала от меня угощения в заведении Дитера, пока я прохаживался в то утро с Жан-Марком, и я обещал навестить ее. Должно быть, у нее в доме были деньги, она имела машину, но это мне не нужно. Я извлеку кокаин и сбегу на побережье, исчезну навеки в ворохе грязных банкнотов. План выглядел великолепным, требовалась только смелость для побега. Я посмотрел вдаль на светящиеся деревни, на мгновение они воспарили в пространстве и подлетели так близко, что я мог дотронуться до них, изъять сверкающие жемчужины из их очагов и оставить дома без света. Это отвечало моим намерениям.

Мне следовало быть посмелее, иметь чуть больше мужества, больше находчивости. Все, что от меня требовалось, — бежать. Бенуа прочитал мои мысли и схватил за руку.

— Влезай, — прорычал он.

Я взобрался в кабину фургона и закурил сигарету.

— Можно немного музыки?

Он пожал плечами.

— О'кей. Какой разговор.

Радиостанция ФРА передавала «Гитариста» в исполнении Кинга. Песню о побеге, отваге, выдержке и вознаграждении. Для меня это мало что значило, хотя среди людей не особо выдающихся я представлял известную ценность.

Я размышлял об утверждении Жан-Марка, что при известных условиях не должно случиться никаких неприятностей, когда у дверцы фургона появилась Луиза, подобно лунатику, сбежавшему из психушки.

— Вылезай! — крикнула она. — Немедленно вылезай!

Бенуа закрыл руками рябое лицо и застонал.

Я опустил стекло дверцы:

— В чем дело?

Она явно приняла гораздо больше кокаина, чем предполагала дневная доза, но это ее не радовало.

— Это я — альбатрос, я?

Я вздохнул и бросил отсутствующий взгляд на темные испанские холмы, прикидывая, слышали они когда-либо подобную речь. Затем кивнул.

— Да.

Она с усмешкой недоверия покачала головой:

— Как ты себе это представляешь?

Если бы моя голова получила хотя бы половину ее кайфа!

— Убирайся, — сказал я. — Возвращайся в дом и танцуй с Шарлем Азнавуром. Воображай, что ты единственная чайка на свете, а он — единственный буек. Валяй.

Она глубоко вздохнула и закачалась.

— Почему я — альбатрос?

— Потому что ты вьешься вокруг меня и приносишь одни несчастья, вот почему! — взорвался я. — У нас все было хорошо, отличная ситуация. Нас ожидало прекрасное будущее, а ты продала меня за мерзкое кило кокаина.

— Кокаина было пять кило, понял ты, грязный обманщик?

— Пусть пять кило. Что из этого? Не в этом дело. Ты ведь была моей подружкой. Ты ведь должна была встать на мою сторону, вместо того чтобы желать моей смерти. Кто же ты после этого?

Я поднял эту тему, и она улыбнулась улыбкой охотника, поймавшего в капкан дичь.

— Ты действительно хочешь, чтобы я высказалась обо всем этом? — медленно произнесла она тоном, предполагающим, что я не захочу этого. — Ты действительно хочешь знать все до дна?

— До конца, — вздохнул я. — Говорят «до конца».

Она нетерпеливо замотала головой.

— Я продала только себя. Три года своей жизни я потратила на ожидание того, что ты докажешь свою состоятельность. Три года! Знаешь, сколько денег прошло за это время через твои руки? Имеешь ли ты хоть какое-нибудь представление о том, чего бы я могла достигнуть с этими деньгами? Ты достал меня. Каждый раз, когда я нахожусь вместе с тобой, я чувствую себя не в своей тарелке. Ты лжешь, обманываешь, рассказываешь людям идиотские истории и даришь деньги таким же неудачникам, как ты сам. Я вижу, как ты губишь мою жизнь, и ненавижу тебя. Я так возненавидела тебя, что стала к тебе равнодушной, а затем возненавидела еще больше. Я ненавижу себя за то, что ненавижу тебя, потому что ты ничтожество, Мартин! — Она перевела дыхание и продолжила: — Ты — ничтожество. Тебя все презирают и мажут той же смолой меня. У тебя нет друзей, потому что тебя никто не уважает…

— Говорят «метут под одну метелку», — прервал я ее.

Луиза выкатила глаза.

— Вот еще почему я ненавижу тебя…

— У меня есть друзья, — запротестовал я, возвращая ее к прерванной мысли. — Больше друзей, чем у тебя.

— Ну-ну, — сказала она с вызовом. — Назови хотя бы одного.

— Хенрик.

Луиза рассмеялась:

— Дурачок? Этот придурок водится с тобой только потому, что его никто не воспринимает всерьез.

Это было справедливо.

— Тео.

— Он считает тебя неудачником. Говорит, что ты таскаешься к нему, когда не имеешь кокаина. Он тебя презирает.

Я открыл рот и затем закрыл его снова. Мне не нравилось направление, которое приняла перебранка.

— Кто еще? — спросила она. — Есть кто-нибудь еще?

— Гельмут? — как бы услышал я свой вопрос.

Она громко рассмеялась, выставив плечо из своего платья и подхватив правой рукой обнаженную левую грудь.

— Видишь это, кретин? — Я почувствовал на затылке прерывистое дыхание Бенуа. — Это следы немца, не француза.

— Сука ты, — прошептал я. Мои глаза были устремлены на ее сосок, но видели лишь серию инцидентов, которым я не придавал значения. Воспоминания о мелких стычках кувыркались в голове, как унесенные ветром фотографии.

— О да, — согласилась она, прикрывая платьем грудь. — Именно сукой я и являюсь, за что меня любит Гельмут. Немцы ценят, когда ими владеют, датчане тоже.

Я бросил сердитый взгляд на Бенуа, который старательно пытался понять суть разговора. Он вздернул брови и улыбнулся, прежде чем перевести взгляд на Луизу: может, ее покусали еще в каких-нибудь местах?

Я не хотел спрашивать ее, как она владеет датчанами, но вырвалось само собой:

— Что за датчане?

— Ларс, — ответила она бесстрастно. — Хенрик. Не только датчане. Микки.

У меня было ощущение, что я переминаюсь перед раскрытой створкой печи, из которой вырывается жгучий жар стыда, но, услышав последнее имя, захлопнул створку.

— Микки? — прохрипел я. — Металлический Микки?

Она склонила голову набок.

— Я ничего тогда не осознавала. Это случилось на вечеринке.

— Какой вечеринке?

— Немного было вечеринок, среди гостей которых не значилось бы мое имя.

Она пожала плечами:

— Не помню. Во всяком случае, тебя на нее не приглашали.

Я обхватил голову руками.

— Ты и Гельмут. Сколько это продолжалось?

— Месяцев тринадцать или около этого. Все знают, кроме тебя.

Все знали, кроме меня. Здоровая часть моего мозга больше не желала продолжать разговор. Хотелось удалиться в густую тень и скрыться под тяжелой скалой на веки вечные, пока все не вымерли. Ошеломленный, я стоял на пепелище собственной жизни. Месяцами я замечал трещины. Думал, что они предназначались для украшения. Я покачал головой и уставился в свое отражение на лобовом стекле. Решил сменить тему.

— Желание, чтобы меня убили, — это крайность, не правда ли? Почему бы тебе просто не исчезнуть? — Я искоса взглянул на нее, как на собаку, которую несправедливо пнули. Ее взгляд оставался твердым.

— Потому что это не единственная причина, по которой нам следует устранить тебя, Мартин. Вероятно, ты никогда не замечал, что для нашего бизнеса характерны бескомпромиссные крайности поведения. Ты обращаешься с кокаином так, словно управляешь каким-то кооперативом одурманенных хиппи, и становишься уязвимым для конкурентов. Гельмут и я были готовы отнять у тебя бизнес несколько месяцев назад, но у нас не было средств для этого.

Я рассмеялся, хотя мне было невесело. Этот заговор был односторонним. Даже если Гельмут пожертвовал ради него дружбой, я не мог поверить, что он желал моей смерти. Гельмут — сам по себе немец, но, кроме того, он курил марихуану, был «миролюбивым» хиппи. Он даже не ел мяса.

— Ты с ума сошла! — крикнул я Луизе. — Гельмут не может участвовать во всем этом. Это целиком твоя идея.

Она осклабилась:

— Ты действительно ничего не соображаешь? Как, по-твоему, эти люди нас обнаружили? Неужели случайно? — Она как-то дьявольски захихикала. — Кто рекомендовал тебе отель, идиот?

Холод, обдавший мой спинной мозг, был отчасти следствием шока, отчасти следствием страха. Вероломный подонок рекомендовал мне также Трагичного Тони. Я мог представить себе, что натворил бы этот мерзавец, будь у него возможности. Это напомнило мне о другом.

— Ты знаешь, Гельмут гомик, — сказал я. — Кокаин, которым ты злоупотребляешь, я купил у его бывшего любовника. Надеюсь, ты предохраняешься. — Это был мой самый расчетливый удар, но он не достиг цели.

Луиза тряхнула головой.

— Он не показался мне гомиком. Может, в дальнейшем это обнаружится.

У нее на все был ответ, и теперь она взяла в оборот меня.

— Что это за фильм, в котором играет парень из группы Мариаки?

— El Mariach, — сказал я со вздохом. — Ну и что?

Она потерла нос, все еще улыбаясь.

— Одно время я мечтала найти такого, как он, убийцу в черном камуфляже — и заказать ему тебя. Когда появился твой приятель, вонючий французский байкер, я подумала, что мои мечты осуществились. — Шум у дверей бара прервал ее откровения.

Кто-то заметил, как Жан-Марк мочится на машину местного жителя, и тишину ночи разорвала пьяная перебранка сердитых людей. Жан-Марк, не знающий испанского и нисколько не смущенный, кричал что-то невразумительное, когда возвращался к фургону. Он держал бутылку в вытянутой руке, в его губах перемещалась сигарета. Луиза склонила голову набок и пристально посмотрела на меня, как бы в последний раз.

— Может, им это удастся, — сказала она.

Через час или чуть позднее мы медленно спускались с возвышенности, одна машина ползла за другой через сосновый лес, под небом, которое нельзя было считать ни темным, ни светлым. Я прикрыл глаза, чтобы наблюдать украдкой за ландшафтом сквозь просветы в серой завесе предрассветных сумерек. Мы ехали, тормозя и снижая скорость. Вскоре Жан-Марк свернет направо, на бурую проселочную дорогу в Эль-Гатосин. У меня не было никакого представления о том, что делать. Бенуа устал и выглядел жалко: начало нового светлого дня вряд ли сулило ему радость пришествия Господа. Интересно, насколько вероятно, что я встречу вершителя своей судьбы до ленча?

Тяжелая боль передвигались по телу, как грузовики с цистернами, полными нитроглицерина, от суставов пальцев — по венам к плечам, там сбрасывала свои грузы болезненными взрывами, перед тем как вернуться в пальцы. Губы пульсировали от ран, а где-то выше моего правого виска что-то билось так сильно, что я прикрыл глаза. Сильнее боли был стыд, и он мучил больше всего. Я был ничтожеством, нулем, со мной не считались. Если я дам Жан-Марку то, чего хочет француз, он, вероятно, убьет меня. Если не дам, он убьет меня наверняка. Если я стану комментировать его манеру одеваться, он опять же прикончит меня. Потому что все время, пока я находился у него в плену, у меня не было никаких прав, и все ответы на все мои вопросы заключались в том, что осталось от великодушной сделки с Трагичным Тони. Все, что мне было нужно, — доза наркоты, занюхав ее, я проколол бы свои мозги, выпустив из них затхлый воздух и дурные ощущения. Я должен был принять слой кристально белого порошка для ясности и четкости мысли. Каждое нервное окончание в моем теле требовало своей доли. Перед лицом моей слабости мозг подбросил мне гипотетический выбор: что предпочтительнее для меня — принятие кокаина прямо сейчас или пуля из пистолета?

Первое было предпочтительнее.

Дорожка кокаина или верная подруга?

Снова первое.

Кокаин или свобода? Я закусил губу. Ответ все время находился один: первое. Я бросил чесать голову, когда почувствовал кровь под ногтями, стал тереть языком о десны за зубами, чтобы вызвать кровотечение. Когда язык закровоточил, я принялся за другой участок головы и так далее…

— Jusqu'ici, tout va bien,[26] — пробормотал Бенуа, и сразу же последовало опровержение. Мы поехали по длинному крутому изгибу дороги со склонами, поросшими соснами. Их темно-зеленые верхушки мелькали внизу, слева от нас. Там, на крутом съезде с горы на лесную дорогу, ведущую в Эль-Гатосин, остановился «мерседес»-фургон.

Когда он начал спуск в долину, я продумал возможные последствия своей лжи Луизе. Маловероятно, чтобы Жан-Марк обнаружил забавную сторону моей лжи; ожидая от него зверской реакции, я надеялся, что он не станет никого убивать, пока кокаин не окажется в его распоряжении. В этом состояло мое преимущество, благодаря которому я мог вести переговоры. Не имея возможности доверять Луизе, я нуждался в друге, который мог прикрывать мою спину, пока я рою землю, или, еще лучше, друга, который бы рыл ее для меня сам, в то время как я сидел бы где-нибудь в безопасности на людях.

Затем я вспомнил, что у меня нет друзей, кроме Хенрика, который водился со мной только потому, что его никто не воспринимал всерьез.

В долине ночь длится дольше. Предутренний свет, пробивавшийся сквозь смолистые вечнозеленые сосны, казался дымчато-серым. Воздух казался влажным и пахучим. Внизу долины над поверхностью реки лежал невысокий слой тумана, покрывая местами широкие травянистые берега между деревьями. Жан-Марк припарковался в конце спуска в долину, я мог видеть его далеко внизу, когда он расхаживал, будто пытаясь разогреться до того, как мы подъедем. Мы проехали последний изгиб дороги, я закурил сигарету и, вылезая из фургона, изобразил на лице широкую подобострастную улыбку.

Жан-Марк отчаянно моргал и скребся от зуда, усилившегося из-за кокаина Трагичного Тони. Я лизнул пульсирующий палец и улыбнулся французу, как побитая собака.

— Здесь не то место.

Он глядел на меня в упор, моргая грозно и быстро.

— Что ты думаешь об этом?

— Думаю, это не то место, — повторил я за ним. — Впрочем, не беспокойся, мы не очень далеко от места назначения. Если только поехать…

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду под этим «не то место»? — заорал Жан-Марк, и дикие голуби слетели в панике с верхушек деревьев, затягивая спирали речного тумана в вихревые потоки трепещущих крыльев.

Я пожал плечами, Жан-Марк сплюнул.

— Приведи сюда эту немецкую шлюху! — крикнул он.

Я зашаркал ногами, нервно потягивая окурок «Мальборо».

— Дай мне этот чертов пистолет! — гаркнул он.

Я не видел Бенуа, но мне казалось, что он не хочет отдавать пушку.

Жан-Марк чуть качнулся.

— Я сказал: принеси сюда пушку немедленно! — приказал он.

На этот раз Бенуа исполнил то, что ему приказали. Когда я увидел, как арапчонок тащит из фургона протестующую Луизу, волна безучастного любопытства поползла, подобно наркотику, от моих ног, замораживая желудок и сердце.

— Заткнись! — рявкнул Жан-Марк. Его губы скривились. — Один из вас, стервецов, лжет. — Гангстер передернул затвор пистолета, выронил патрон на песок у своих ног. — Кто из вас, сволочей, лжет мне? — взвизгнул он.

Я сделал две тяжелые затяжки и выбросил окурок. Никакие объяснения не приходили в голову. Луиза вырвалась из тисков араба и встала лицом к Жан-Марку со сжатыми кулаками и таким же красным носом, как у него.

— Пошел ты к черту! — крикнула она. — К черту, потому что никто из нас не лжет.

«Это уже кое-что», — подумал я.

Жан-Марк держал пистолет в вытянутой руке и смотрел через прицел.

— Да, — ярился он, затаив дыхание, — это так, в самом деле?

Дуло пистолета совершило круговое движение и прицелилось в мое сердце. Я сделал шаг влево. Дуло последовало за мной. Я не видел пистолета, не видел потного лица Жан-Марка, смотрел только в его широко открытые глаза.

— Это правда?

Я открыл рот, затем закрыл его. Пожал плечами.

— Это правда, черт возьми?! — вскричал Жан-Марк, а арапчонок поспешно скрылся за фургоном.

Я метнул быстрый взгляд на Луизу, словно это было против правил, стал сосредоточенно наблюдать за выражением ее лица. Раньше я смотрел на нее миллион раз, и каждый раз она перехватывала мой взгляд. На сей раз этого не было.

— Это он, — воскликнула она, — он подлый лжец! Он говорил мне, что тайник внизу. Разнеси сердце этого грязного лжеца вдребезги!

Я все слышал, обонял, чувствовал, но видел перед собой только гадкое маленькое отверстие в стволе пистолета Жан-Марка. Оно поднималось и опускалось в такт с его сердцебиением, как бы подтверждая требования Луизы.

— Убей его к чертовой матери!

Жан-Марк крепче сжал рукоятку, потоптался на месте и поднял пушку. Его взгляд метнулся от меня к Бенуа и снова ко мне. Он покачал головой.

— Я не смогу этого, — произнес он наконец. — Хочу, но не могу.

Луиза рассмеялась коротким укоряющим смехом сожаления и неприязни.

— Иди к черту, ты, жалкий дилетант, — фыркнула она, покачивая головой.

— Нет, — взъярился Жан-Марк, — иди ты к черту!

Словно молот ударил по наковальне, словно сломалась ветка сухого дерева или Библия упала на кафельный пол, так прозвучали три выстрела в спину Луизе. Ее левая рука шарила за спиной в поисках твердой поверхности земли, чтобы смягчить падение, в горле застрял крик изумления. Стая испуганных птиц сорвалась с куста, когда ее голова ударилась о пыльную землю, согнутые колени прижались к грудной клетке, когда она царапала землю и пыталась подняться. К ней подкатилась гильза из тусклой дымящейся меди с черным отверстием, словно пытаясь воссоединиться с одной из пуль, которая пробила грудину и разорвала трахею перед тем, как отрикошетить от спины и поразить ее голову. Широко раскрыв глаза и рот с окровавленными зубами, Луиза взглянула сначала на Жан-Марка, затем, как бы невзначай, на меня. Стало ясно, что она вот-вот умрет. В ее глазах не было ни осуждения, ни гнева, только шок замешательства, ужас удивления, как у ребенка, впервые обнаружившего опасную связь между бензином и спичками. Она перекатилась на бок и выгнула спину, ее мозг боролся с тьмой, левая рука хватала воздух в пространстве, где, как ей казалось, находилась ее рана. Ее агонизирующее изумление превратилось в страх, когда она неуклюже уставилась на что-то, находившееся очень близко к ее лицу. Она не видела, как Жан-Марк подошел сзади и снова выстрелил. Пуля подняла в воздух ком земли рядом с ее правым бедром. Он выстрелил снова и на этот раз поразил ее в грудную клетку — оттуда в прохладный утренний воздух вырвался фонтан крови. Луиза перевернулась на спину, захрипела и умерла.

— Са plane pour moi,[27] — осклабился Жан-Марк, слегка качнув бедрами. Он снова поднял пистолет, часто и тяжело задышал, но Бенуа вышел вперед и повернул его руку вниз.

Жан-Марк пожал плечами и позволил дымящейся пушке повиснуть на пальце. Бенуа взял у него пистолет и поставил его на предохранитель, перед тем как сунуть за пояс.

— Подбери улики, — сказал он Жан-Марку и указал на стреляные гильзы.

Брови убийцы взметнулись над покрасневшим от гнева лицом.

— Ты их поднимешь.

— Ты маленький человечек, — произнес кто-то, и я почувствовал, что это адресовано мне.

Земля качалась из стороны в сторону, я тряс головой и почти ничего не видел, но смог заметить, что арапчонок делал то же самое. Каблуки Луизы отбивали в пыли дробь в некоем непристойном мрачном фанданго. Я вспомнил, как мы заходили в каждый обувной магазин на побережье в поисках этих блестящих красных туфель. Смерть улыбнулась мне, затем схватила ее за подол алого платья, задрав его до трусов в пятнах мочи и оставив серебряным браслетам на ее нежном дрожащем запястье оплакивать приглушенным треньканьем ее жизнь и достоинство. Земля под ней так пропиталась кровью, что больше крови не впитывала. Алая влага лилась потоками, собиралась в лужицы и бороздки. К полудню она почернеет, и один из квадратных метров Испании навсегда останется в гневе.

Я отступил, тяжело шлепнулся в пыль, царапал ее ногтями, будто доказательство того, что уже реально случилось, лежало зарытым под поверхностью земли.

Со мной рядом опустилось в пыль какое-то легкое существо небольшого объема.

— Затянись! — сказал арапчонок.

Я открыл глаза и уставился на него, как полоумный. Он указал на пачку сигарет.

— Покури.

Пока возвращался к «транзиту», слышал треньканье колокольчиков коз, пасшихся на берегу реки. Я дрожал и курил на пассажирском месте, видя в лобовом стекле лицо поющего старика из бара, в то время как Бенуа и арапчонок тащили Луизу в камыши. Жан-Марк переоделся в чистую рубашку и не спеша направился ко мне. Его подчеркнутое спокойствие не могло скрыть краски возбуждения на лице и частого дыхания.

— Мне было необходимо пристрелить ее, ведь так? — Он чуть подождал ответа и, не дождавшись, ушел с усмешкой. — Если бы я не пристрелил ее, должен был бы пристрелить тебя, не так ли? Меня нельзя принимать за идиота, так? Теперь ты это чертовски хорошо понимаешь, верно?

«Он задает много вопросов», — подумал я; когда Жан-Марк отвернулся, расстегнул «молнию» на ширинке и стал мочиться на дорогу, помечая, как животное, свою территорию и подчеркивая свой триумф. Бенуа вскочил на сиденье шофера, с его рук еще капала речная вода, которой он пытался смыть кровь Луизы. Он нажал на стартер.

— Не понимаю, кого ты из себя изображаешь, — бросил он. — Я тебя предупреждал прошлой ночью.

В стекле дверцы с моей стороны появилось лицо Жан-Марка.

— Доставишь меня к кокаину, — сказал он.

Я кивнул.

— Снова на дорогу? — высказал догадку Бенуа.

Я кивнул, и «транзит» направился в Эль-Гатосин, возложив попечение о теле Луизы на восходящее солнце, коз и мух.

14

Однажды Исемит Сэм привязал Багса Банни[28] к рельсам железнодорожного пути. Не помню, что делал кролик Багс, но его привязали к нижнему ярусу железной дороги, в то время как усатый психопат стоял на верхнем ярусе, хихикая и притоптывая, глядя на циферблат своих карманных часов. Как раз в это время по верхнему полотну шел поезд и переехал Сэма. Его гибель вызвала преждевременную отставку травмированного машиниста. Я чувствовал себя в положении кролика.

Вытянул руку по направлению к условному горизонту в виде приборной доски. Старался понять, существует ли связь между бесчувственной головой и пальцами. Связи не было: я дрожал, словно сидел на хрупком дереве, во рту было сухо и смрадно, как в испанском баре, там, где мои вены заходили за травмированные ушные раковины, возникала боль. Луиза была мертва, но это обстоятельство еще не осознавалось как ему следовало быть осознанным. В моей голове бушевал вихревой грохочущий шторм, все линии связи с ней были перерезаны. Порывы ветра били словно удары, дождь лил как из ведра сквозь прорехи сверкающего зарницами неба. На расстоянии, качаясь на ветру и мигая под дождем, неоновый щит посылал сквозь ураган сигнал: «Может, еще жива!» Может, Луиза не умирала. Может, это был сон. Может, все было трюком. Она мертва, но может, и жива еще, лежит без сознания и истекает кровью, чтобы умереть в раннем свете зари. Может, мне удастся уговорить Жан-Марка отвезти ее в больницу… Был еще один неоновый щит, пытающийся устоять перед штормом. Дождь выбивал из него искры, уносил их ветром. «Последние слова», — просигналил он, и эти слова определили трагическую участь Луизы.

Обожженная солнцем сточная труба, по которой неслись такие же, как мы, мешки с дерьмом, видимо, была заполнена изменой, ложью и эгоизмом. Будучи стоком цивилизованного общества, этот поток падал вниз струями, удаляясь от высокоморальной почвы, но даже здесь, в преисподней, вызывало некоторый шок открытие, что твоя подружка клеит твоего помощника и замышляет твое убийство. Требовались время и сила духа, чтобы примириться с таким предательством. У меня их не было. Луиза прошла путь от самонадеянности до предательства и смерти в течение одной короткой летней ночи, — и ушла навеки. Возможно, если бы я доверил ей правду, сам был бы унесен рекой, пораженный шоком и бездыханный, Луиза же мучилась бы на моем месте. Интересно, что бы я тогда чувствовал? Не найдя ответа на этот вопрос, я задумался над тем, что бы почувствовала Луиза, если бы пуля Жан-Марка пронзила меня.

Что бы она сказала?

Луиза сказала бы: «Пусть идет к черту».

— Так пусть она идет к черту, — сказал я по-французски, так чтобы это понял и Бенуа.

Больше я не хотел думать о Луизе, а Бенуа, кажется, был заинтересован в том, чтобы скрасить молчание кое-какими мыслями, зашевелившимися в его голове. Я затеял разговор только для того, чтобы он его поддержал.

— Чей это кокаин?

Он подумал некоторое время, затем решил удостоить меня ответом:

— Одной шишки в Париже.

— Жан-Марка?

— Я сказал — одной шишки! — гаркнул он.

— Тогда почему за ним приехал Жан-Марк?

— Потому что прежде всего на нем лежит вина за то, что кокаин оказался здесь. Он его потерял, он же должен его найти. Вот почему.

— А ты работаешь на Жан-Марка?

Бенуа рассмеялся:

— Нет, я работаю не на Жан-Марка. Я представляю здесь человека, которому принадлежит товар, утерянный Жан-Марком.

— Как он потерял кокаин? — Я был не слишком заинтересован в ответе на вопрос, но лучше было разговаривать, чем думать, особенно в этот темный час.

Бенуа сменил скорость и повел фургон вверх по довольно крутому косогору.

— Он назначил несколько ненужных встреч… Дерьмо! — выругался Бенуа, когда фургон остановился и потребовались обе руки, чтобы вытянуть обвисший ручной тормоз, насколько это возможно. Поскольку началась крутая осыпающаяся дорога в гору, двигаться дальше было сложно, но со второй попытки фургон натужно двинулся вперед, как старый искалеченный мул. — Он поручил доставку товара одному из своих ублюдков, чтобы тот реализовал его на рынке. Говорил, что несет за него ответственность. Считал, что парень нуждается в помощи для того, чтобы встать на ноги, после того как вышел из тюрьмы и обнаружил, что его шалава мать умерла во время его пребывания в заключении…

Фургон почти исчерпал свои возможности, но Бенуа на некоторое время остановился, а затем двинулся дальше.

— Фургон — дерьмо, — пожаловался он.

— Что же случилось с этим парнем? — спросил я, как будто не знал этого. Парень встретился с Иваном, нетрудно догадаться.

Впрочем, все было не так.

— Ты мне скажи, — предложил Бенуа с усмешкой. — Ты его видел последним?

Это обстоятельство ничего не значило и одновременно значило все: оно не просто несколько изменило ход событий, но придало им совершенно иную окраску. Я чувствовал, что должен был сильнее удивиться этому открытию, но мой мозг был настолько парализован, что, каким бы открытие ни было весомым и в некотором роде значительным, новость о том, что Жан-Марк и Иван были отцом и сыном, оказалась как камень, брошенный в глубокий-преглубокий колодец. Камень еще падал и набирал скорость, ему еще предстояло упасть, когда это произойдет, всплеск будет едва слышим, а рябь, скорее всего, невидима.

— Почему барахлит этот сволочной, идиотский фургон? — выругался Бенуа, когда «транзит» снова остановился. Он повертел провода зажигания, прибавил газ, затем повернулся ко мне: — В чем дело? Где неполадки?

Я знал, в чем неполадки, но не мог объяснить ему это даже по-английски. Что-то длинное, тягучее под капотом следовало дернуть в сторону, затем фургон заводился. Гельмут дважды демонстрировал это на холме в крепости, и дважды «транзит» становился дееспособным.

— Открой капот, — посоветовал я, — и поверни ключ только тогда, когда я скажу.

«Мерседес» Жан-Марка приблизился к нам сзади и дал протяжный звуковой сигнал.

— Arrete tes conneries![29] — сердито сказал Бенуа.

— Ta guele, connard![30] — огрызнулся Жан-Марк, и, когда я поднял побитый капот своего фургона, он вышел из «мерседеса» и обрушился с руганью на Бенуа.

Арапчонок тоже выбрался из «мерседеса» и встал, наблюдая яростную перебранку сторон. На мгновение наши взгляды встретились. Антонита ла Буэна смотрела на Ивана точно так же…

Я взялся за трос, но моя команда повернуть ключ потонула в шуме перебранки между похитителями. Напряжение и раздражение двух длинных ночей и одного долгого жаркого дня, наконец, образовали критическую массу. Бенуа больше не мог сдерживаться. Наблюдать за конфликтующими французами весьма занятно. Они сближают лица на минимальную дистанцию, слишком малую для мордобоя, и стремятся сокрушить друг друга сочетанием сарказма, мощи голосовых связок, алогичности и чесночного запаха. Жан-Марк держался надменно, как Наполеон, в то время как Бенуа теснил его.

Он говорил Жан-Марку, что не принимает его властные амбиции, оспаривал способность выполнять работу, которой он, Бенуа, давно занимался, поскольку был на тринадцать лет старше. Бенуа размахивал руками и заявлял, что находит Жан-Марка смешным, даже жалким с его привычкой важничать, как петух, и кичиться своим парижским происхождением. Называл его крайне безответственным, а его высокомерное, самонадеянное поведение — способным довести их всех до двадцатилетнего заключения в испанской тюрьме. Жан-Марк парировал — мол, как ты смеешь предъявлять мне претензии. Когда же становилось очевидным, что может пострадать его репутация, прибег к крысиной тактике придирок к незначительным промахам в аргументации Бенуа. Это крестьянская страна, доказывал он, более близкая к третьему миру, чем к Европе, и никому не придет в голову расследовать гибель пары иностранных наркоманов. Здесь это происходит сплошь и рядом, поскольку человеческая жизнь совершенно не ценится. Бенуа использовал крестьянские пословицы и упрекал напарника в том, что он глупее своих штанов, поскольку мыслит не головой, а штанами, без всякого предвидения и воображения. Я решил, что настало подходящее время покинуть эту конфликтующую компанию. Оставив капот открытым, сошел с дороги и ступил на поросший лесом косогор, ведущий назад к реке, протекавшей в нескольких сотнях метров внизу. Я шел медленно и упорно по наклонной линии, на согнутых в коленях ногах. Мои вены налились свинцом, а мышцы словно превратились в битое стекло. Через пару десятков шагов косогор и темные, смолистые сосны заслонили от меня оба фургона. Я повернул налево, следуя рельефу, услышал, как мои похитители всполошились из-за моего отсутствия. Их крики слышались гораздо ближе, чем я ожидал, разносились эхом по лесной чаще, но их неискренние обещания и энергичные угрозы не сулили мне возможности вернуться.

— Il est la![31] — крикнул арапчонок, и мое сердце забилось, я спешно поковылял дальше, параллельно дороге, в противоположном направлении от открытой местности. У меня не было никакого представления ни о дальности полета пули, выпущенной из пистолета, ни о том, насколько легко вести меткую стрельбу в лесу по движущейся мишени, но мой телевизионный опыт говорил мне, что, вероятно, прямой выстрел наиболее эффективен. Пуля как удар по вашей голове какого-нибудь пьяного скинхеда: вы не замечаете, когда она в вас попадает. Дорога находилась надо мной, слева, уходила вниз, пересекая мою тропу, метрах в пятидесяти впереди от меня. Я остановился, затаил дыхание. Ужас пробрал меня вдруг до самых кишок, прежде чем я оглянулся и увидел желтый изгиб дороги. Как раз там находились фургоны, в нескольких сотнях метров, а я был здесь, никем не замеченный. Бросил взгляд направо, затем пересек дорогу и стал взбираться на косогор впереди. Лягушатники полагают, что я буду спускаться вниз, а справочник скаута утверждает, что преследователи никогда не смотрят наверх. Толстый настил сосновых игл был скользким, как снег, сердце мое дымило, как сцепления «транзита», когда я, задыхаясь, карабкался наверх и натыкался на шишки величиной с ананас. Мышцы на ногах одеревенели, легкие, как мне казалось, стали кровоточить, когда я прошел гребень пригорка и вышел на козью тропу. Упал на колени среди козьего помета, похожего на разбросанный изюм, глубоко-глубоко вдохнул прохладный горный воздух. Рот словно был набит горячей, влажной хлопковой массой, слюна сгустилась в мокрую глину, нос, казалось, не был способен вдохнуть из атмосферы достаточно кислорода, чтобы удовлетворить потребности задыхающегося тела. Я задержал дыхание, прислушался к звукам погони сквозь шумную пульсацию крови в ушах, услышал голос, похожий на лай потерявшейся злобной гончей, разносившийся эхом среди вечнозеленых деревьев.

— Ты — покойник, — злобствовал Жан-Марк. — Я убью тебя! Обещаю, что убью! Ты уже мертв, мелкая паскуда! Слышишь, мертв? — Совершая яростные круги, он произносил свою клятву деревьям, повторял ее снова и снова, словно повторение было равнозначно ее осуществлению.

…Когда я отнял руки от ушей, ругань уже прекратилась. Надо мной, укрывшись в темной листве, мелодично беседовали друг с другом птицы, я слышал их вежливый говорок. Медленно, осторожно, тяжело поднялся, низко согнулся, чтобы различать путь между стволами деревьев. Выбрался на козью тропу, предпочтя маршрут, ведущий к подножию горы, вопреки слабым возражениям здравого смысла.

Путь вниз легче.

На пути вниз больше вероятности найти курево.

Путь вниз — это дорога в мое будущее.

Я вышел из леса и побрел на уставших ногах к краю каменистого берега реки. Меня одолевали усталость и страх попасть в засаду. Хотелось смочить голову, прополоскать горло. Напившись из водного потока, я вернулся под защиту леса и сел, прислонившись ноющей спиной к упавшему стволу дерева. В доисторическом, туманном болоте моего мозга необычные, примитивные, одноклеточные организмы пытались эволюционировать в сложные мысли и рефлексы, но бесплодная ядовитая среда, в которой они обитали, была слишком вредна для здорового развития. Они копошились в грязной жиже и выдавали вместо слов гаркающие звуки.

Луиза скончалась.

Луизу застрелили.

Луизу убили.

Луиза мертва.

Эти слова, даже если бы были выбиты на граните, никогда бы не смогли передать свою невыносимую тяжесть.

Я был свидетелем убийства Луизы, и этого нельзя выразить словами.

Луиза мертва.

Я заглянул глубоко в себя, надеясь увидеть какое-нибудь движение чувства, какую-нибудь боль, печаль, вину, но внутри меня ничего не было, не было даже случайного сердцебиения. Закрыл глаза и увидел, как ее голова подскакивает в пыли, как она, умирая, пытается подняться. Увидел, как Жан-Марк наносит ей раны, словно дыры на холсте, и через них прорывается тьма. Почувствовал, как ее горячая кровь разливается по моему лицу, подобно извилистым рекам, стекающим в черное, грязное озеро. Обонял теплоту ее последнего вздоха, когда она смотрела на меня и поверх меня широко раскрытыми, изумленными, полными ужаса глазами. Слышал шорох ее подергивающихся пальцев и пяток, когда свет померк для нее, а жизнь ушла из ее изрешеченного тела.

Луиза была мертва. Меньшей кары она не заслуживала. Но хотя этот приговор казался справедливым, я не знал, сколько времени должно пройти, чтобы я поверил в него.

15

Когда я проснулся, был полдень. Усталый мозг несколько ожил, позволил боли ворваться внутрь меня. Казалось, сидение без движения не принесло никакого облегчения, и, хотя я не ждал ничего хорошего от движения, оно все-таки давало шанс, на худой конец, утолить жажду. Я поднялся на поврежденных мышцах и, проковыляв среди липких от смолы стволов сосен, побрел по берегу реки. Я передвигался враскачку от скалы к скале, находил в нанесенных в сезон половодья в реку сломанных ветках деревьев опоры для устойчивого продвижения. Слева от меня стремительное течение реки как бы насмехалось над моим натужным шествием по ее берегу. Подошвы моих ботинок были такими же гладкими, как скальная поверхность, по которой я скользил. Руки кровоточили от частого соприкосновения с растительностью. Участок реки рядом со мной дремал, так турист едет в автобусе с кондиционером мимо крестьянина с осликом по крутой горной дороге. Я нырнул в глубокую теснину и увернулся как раз вовремя от сломанной ветки, готовой проткнуть мне глаз, но сделал это недостаточно быстро, чтобы избежать ранения. Получив укол в щеку, потерял равновесие, упал вперед лицом и растянулся на валуне размером с небольшой автомобиль. Река пробудилась, весело и бодро потекла среди высоких сухих скал.

— Сволочь, — выругался я, но река продолжала смеяться. Я бросил в нее камнем, но промазал. Интересно, сколько времени осталось мне жить, я ведь постоянно уступал!

Когда солнце скользнуло в Атлантический океан, где-то к западу от Кадиса, я сидел на плоской скале над стремительным потоком воды, высасывал никотин из сломанной сигареты и прикидывал, как можно пробраться к автомобильному мосту. Имелись две возможности, ни одну из которых я не был способен реализовать. Можно было взобраться на утес за спиной и идти поверху или попытаться найти брод, который поможет перебраться через реку. В противном случае я буду обречен сидеть на скале и хныкать, как очарованный принц. Но в моем избитом, обезвоженном теле невозможно было найти слез, поэтому я просто сидел под первыми выступившими на небе звездами у ревущей реки, уязвимый для лягушатников. Невозможно предвидеть, как сложатся скверные обстоятельства, даже если они уже хуже некуда. Остатки возбуждения от последней выпивки и приема наркоты покидали мое тело, ласково поглаживали каждый нерв, мимо которого уходили. Я был уверен, что мое состояние ухудшится. Тело напоминало выбитый пыльный ковер, возникало ощущение, что единственными участками без струпьев были места, в которых еще не прекратилось кровотечение. Я закурил еще одну сигарету и выпустил облако голубого дыма в вечерний воздух. Давно-давно было время, когда я находился в подобном положении, и, если именно такой была жизнь без наркотиков, я особенно ее не жаловал. Может, это скверное положение останется таким, может, оно не пойдет ни в какое сравнение с тем, что предстоит, мне было все равно. Я знал только, что, когда последние капли наркотиков покинут мой организм, я останусь один на один с бесчувственным миром боли. Никто не собирался оказывать мне помощь, выражать сочувствие, укрывать меня от бури. Мне комфортнее, чем когда-либо, было в этой обстановке, где тепло из моих костей вытягивалось скалой, напоминающей алтарь над бушующей рекой.

Время от времени капли воды рикошетили от влажной скалы и попадали на мое лицо, находившееся на десять метров выше уровня реки. Это как бы напоминало о ее могуществе и возможностях.

«Я здесь, — шумела река, подобно официанту из Калифорнии. — Что я могу сделать для тебя этим вечером?»

Я не обращал на нее внимания, сосредоточившись на свечении кончика сигареты.

«Я быстра, прыгаю тройными прыжками. Войди в меня и предоставь мне заботу о себе!»

Кругом было много летучих мышей, они поедали насекомых, как это делают обычные и береговые ласточки или стрижи.

«Просто ляг на спину и позволь мне влиться в твои внутренности, заполнить твои легкие моей прохладой, вымыть из тебя все страхи и тревоги. Ты совсем не оглядываешься. Как насчет этой альтернативы?»

Я швырнул свой окурок в реку и проследил, как угасало его свечение, мгновенно исчезнув в шумящей бездне. Если бы все закончилось так быстро!..

«Это возможно! — уверяла река. — Я долбану тебя головой о скалу так быстро, что ты и не почувствуешь. Ты поживешь с болью и тревогой, без будущего и прошлого — всего одну секунду, в следующую секунду ты будешь свободным, но, самое главное, это великий поступок!»

Река оказалась опасной, убаюкивающей сволочью, вероятно, в справочниках должны были быть предостережения против этого. Мне хотелось выпить. Ощущая внутри себя незнакомый дискомфорт от голода, я все же откликнулся на слабое желание доказать реке, что располагаю более выгодными предложениями. Глаза уже привыкли к свету луны в полдиска, носки моих ботинок казались достаточно прочными, чтобы совершить путешествие по стене каньона. Раньше я никогда не занимался скалолазанием, но в своем счастливом прошлом мне пришлось случайно поделиться наркотическими сигаретами со скалолазами, которые покоряли горы под крепостью. В обмен на курево они снабдили меня несколькими рекомендациями. Как я помню, первое правило требовало, чтобы покоритель вершин всегда сохранял три точки соприкосновения с поверхностью. Сделав несколько глубоких и медленных вдохов, вытянувшись поперек прохладной скалы, я решил неукоснительно следовать этому разумному совету. Длинная горизонтальная трещина позволяла подниматься вверх над рекой, и я шарил в ее глубине кончиками пальцев в поисках подходящих выступов. Одновременно пытался припомнить другие советы, которые давали мне длинноволосые, честные обезьяны, перекликавшиеся на повисших веревках. Трещина расширялась, побуждала меня взбираться выше, а затем сузилась настолько, что лишь самый край носка моего ботинка мог найти какую-то опору. Удобные выступы попадались все реже, теперь я вспомнил предостережение: следует подумать перед тем, как начать восхождение. Скала выпятилась наружу, моя левая рука вытянулась так далеко от меня, что я распластался на беременном камне и перестал видеть свои ноги, хуже того, я больше не находил для них опоры. Колени начали дрожать, не от страха, но от повода к нему. Когда я попытался вслепую опереться на что-то своим правым ботинком, мой левый ботинок, приспособленный больше к танцам, чем к скалолазанию, соскользнул с опоры.

Я дрыгнул правой ногой в направлении невидимого выступа, с которого соскользнула левая нога, но промахнулся. Стремясь использовать мифический второй шанс, я сорвался и скользнул вниз по выпятившемуся камню. Падение замедлялось лишь трением пальцев о гладкую поверхность скалы. Я напрягся всеми мускулами, тщетно пытаясь обратиться в человеческую особь моллюска-блюдечка, способного цепляться за скалы, но сила притяжения влекла вниз. Падение — это погружение в неведомое. Лишь немногие люди знакомы с особенностями падения. Вопрос о том, насколько продолжительным, стремительным и фатальным может быть падение, для большинства людей существует лишь в воображении. Некоторые даже полагают, что падение убивает само по себе. Я знал людей, заглядывавших в пропасти или перегибавшихся через парапеты многоэтажных автомобильных парковок, чтобы высказать заключение: жертва падения погибает до того, как коснется земли. Это маловероятно, думал я, убивает не падение, а приземление. Лицо покрылось холодным потом, когда я понял, что ничто не сможет предотвратить моего стремительного полета вниз, что любое движение, совершенное мною в поисках зацепки для рук или ног, только ускоряет падение. По иронии судьбы этот миг олицетворял последние сорок восемь часов, и целесообразнее всего было расслабиться и свободно падать, отказать Смерти в удовольствии видеть мои мучения. Для меня же, бесхребетного субъекта, было естественно мучиться до тех пор, пока, наконец, без большой спешки я не перешел от одного предательства к другому, низвергаясь в стремнины, подобно мешку с мусором. В короткой вспышке я увидел свое падение и вспомнил правило номер три: не раскисать.

Река что-то сказала, я не разобрал что, когда, шлепнувшись вниз ногами в бурлящий поток, ушел в безмолвную тьму. Я ожидал, что подводная скала вколотит в меня ноги, прежде чем рефлекс утопленника заполнит легкие чистой, горной, весенней водой и уложит спать на дне реки. Возможно, я думал о Луизе и, вероятно, переживал неприятные ощущения от того, что невольно способствовал ее случайной гибели, но, возможно, отнесся к этому бесстрастно, поскольку не ожидал выплыть на поверхность из круговерти клокочущего водоворота стремнин. Я уперся подбородком в грудную клетку и закрыл лицо руками, когда завертелся в приглушенном гуле, отскакивая от твердых предметов и пытаясь найти что-нибудь способное восстановить силу притяжения. Я думал, что погибаю, поскольку погружался все ниже и ниже, глубже и глубже, пока в полной дезориентации не коснулся скалистого дна и не выплыл на поверхность. Здесь я снова услышал рев реки и набрал полные легкие воздуха вперемежку с водой, так как несся, отплевываясь и фыркая, в пенистом потоке. Руки колотили по воде, голова откинулась назад, предательские колени и бесполезные ноги бились без всяких болезненных ощущений о невидимые камни. Я, наконец, почувствовал, сколь холодна вода. Ее ледяные пальцы задержали мой затылок, когда он попытался снова потащить меня на дно. Я противился этому, пинал воду ногами, колотил ее руками. Открыв глаза, я увидел звезды над каньоном, перед тем как скользнуть по длинной гладкой скале и вновь окунуться в звенящую круговерть. Вода попадала в нос, заставляла меня затыкать его. Когда я снова открыл глаза, увидел, что несусь по стремнине в обратном направлении. Там, кружась над утесом, с которого я падал, выступали в сумраке ночного неба контуры чего-то черного и зловещего, похожего на грача размером с человека. Я раскрыл от удивления рот и откинулся назад, пронесся в потоке чистой воды и менее чем через секунду плюхнулся в широкую и мелководную полынью с островками из скал и песочным дном. Подвывая, как брошенный щенок, я осознал, что могу стоять на ногах, но, сделав несколько шагов по грудь в воде, упал лицом вперед и стал выкарабкиваться на ближайший пляж. Увидел что-то возвышающееся над темным кустом, когда потащился по отсвечивающему белому песку. Тяжело сел, прислонился спиной к валуну и стряхнул с волос воду. Задрожал от пережитых шока и холода. Выжил я, но не мои сигареты, и это очень, очень огорчало.

16

Я поднялся и приготовился идти. Местность была мне знакома: Лаго-де-Криста, некогда живописное место, посещаемое влюбленными подростками и накурившимися марихуаны однодневными туристами. Оно известно сегодня по прозвищу «много кофе с молоком». Хотя больше напоминало чашку холодного кофе с плавающим в нем Окурком. От дороги до озера лежал немалый путь, но в доброй компании и с хорошими возбуждающими средствами прогулка стоила того, давала возможность провести содержательный день на природе. Девушек поили и раздевали, парни бравировали искусством нырять в воду между скалами и водопадом, который питал озеро, — тем самым водопадом, с дрожью осознал я, по которому только что спустился сюда. Я не слышал, чтобы кто-нибудь когда-нибудь предпринимал попытку окунуться в этот бурлящий поток. По иронии судьбы мне, самому робкому из всех, суждено было стать первым. Прошлым летом я обсуждал здесь с Хенриком и его приятелями возможность съехать по водопаду на автомобильной камере. Помню, с каким воодушевлением доказывал, что сделал бы это, если бы не моя пораненная рука. Дурачок не верил: падение в одиночку, утверждал он, погубит меня, сила падающей воды затянет водоворотом мое искалеченное тело на дно полыньи, как кота в стиральной машине, и все будет кончено. Его приятели согласились с ним, утверждая, что я отброшу копыта еще до того, как коснусь дна. Меня пробрала дрожь. Они были не правы, но, вероятно, никогда не узнают об этом. Я с трудом прошелся по краю коричневой полыньи, перешагивая через остатки костров и сокрушая десятки обломков скальной породы, которые были доступны моему близорукому случайному взгляду. Какой-то олух притащил сюда сиденье от заброшенного в трех километрах «вольво» и установил напротив водопада.

Я затряс головой, плюхнулся на прогибающийся, скрипучий винил. Не мог представить себе предмета более чуждого и не соответствующего этому когда-то прекрасному ландшафту, чем заднее сиденье «вольво», тем не менее растянулся на его пыльной поверхности. Сиденье было удобным, как автомат для продажи презервативов в заштатном публичном доме. Я следил за летучими мышами, повисшими над полыньей, отмечал, что ночью водопад шумит громче, чем днем, сознавал, что мне следует спускаться дальше, и ощущал искусственную теплоту от винила, прижатого к моей мокрой спине. Решил, что заслуживаю отдых. Важно было восстановить силы перед тем, как двигаться дальше. Если бы я находился выше в горах, такое решение стало бы роковым, но здесь, внизу, оно просто доставляло дискомфорт. Я сбросил ботинки и позволил теплой воде течь по своим ногам.

Мне снились медведи, кровь и Луиза, вытанцовывающая двенадцать шагов фанданго и говорящая, кружась между жизнью и смертью, что выбор за мной. Мгновение я понимал, что́ она имеет в виду, но затем медведь грязной лапой сбил ее с ног и уложил рядом со мной, согрел меня своим густым мехом. Некоторое неудобство было связано с необходимостью оттолкнуть медведя и подтянуть на его место Луизу, но усталость не позволяла мне двигаться, а слабость — закрыть глаза, следящие за тем, как ее голова подскакивает на пыльной дороге… Внезапно проснувшись, я сел. Медведь находился рядом и смотрел на меня широкими, настороженными глазами. Я крикнул. Медведь превратился в собаку, которая в отчаянии зарычала, перед тем как спрыгнуть с сиденья «вольво» и скрыться в кустах с шерстью, вздыбленной, как иголки дикобраза. Я быстро огляделся, как часовой, разбуженный звуком вынимаемого из ножен кинжала. Света вокруг стало больше. Водопад шумел тише, чем ночью. Просмотрел просветы между деревьями и скалами, убедился, что остался один, если не считать собаки. Я знал этого пса.

— Карлито, — позвал его. — Ко мне!

В кустах не шелохнулось, но я знал, пес там.

— Кар-ли-то, — протянул я, — сюда, мальчик! — Называть Карлито «мальчиком» значило относиться к нему несколько покровительственно: возраст пса, по человеческим меркам, достигал по меньшей мере пятидесяти, и он поступал так, как ему заблагорассудится.

— Карлито, — пожаловался я, — на этот раз мне досталось под завязку. Не огорчай меня еще больше — ты мне нужен.

В ивняке певчая птичка с клювом, полным извивающихся зеленых гусениц, жалостливо посмотрела на меня с видом занятой матери, встретившей на пути домой из магазина горького пьяницу. Я нагнулся, взял камень и швырнул в кусты.

— Провалиться мне на месте, Карлито, — вздохнул я, — если меня не побили так же, как тебя. — Я подобрал ботинки, вылил из каждого по кружке воды. — Помнишь Луизу, Карлито? Помнишь ее?

Собаки прекрасно слышат. Никогда не следует кричать, чтобы пес услышал, поэтому я понизил голос и уперся отяжелевшей головой в руки.

— Ее застрелили, Карлито. Четырьмя выстрелами с близкого расстояния. Я видел, как она умирает. Я был там. Ничего не мог сделать, понимаешь… даже сейчас, как и тогда, я не могу представить, что можно было сделать. Минуту перед этим она кричала, чтобы подонок лягушатник прикончил меня, а в следующую минуту уже истекала кровью в пыли.

Случайный порыв ветра пронесся над полыньей, встряхнув деревья, посеребрил их листья, высоко над моей головой авиалайнер, летевший курсом на север, отражал свет восходящего солнца, как дьявольская карета, запряженная четверкой лошадей. Я отчаянно нуждался в куреве, выпивке и длинной толстой дорожке порошка, хотя начинал уже рассматривать возможность отказа от кокаина на том основании, что от него больше вреда, чем пользы. В течение пяти последних лет я покупал, продавал и употреблял наркоту. Казалось, что весь тот вред, которого мне не довелось испытать, просто заносился на счет будущих несчастий под высокие проценты, а срок платежей наступил в прошлую пятницу с приездом Ивана. Сегодня, должно быть, четверг. В течение одной недели мой маленький хрупкий мирок разнесли в пыль, словно в волшебном Севильском снежном шекере.

Карлито выполз из-под кустов, остановился, чтобы основательно почесать за ухом. У него хватало собственных неприятностей, ему не было дела до моих. Когда пес покончил борьбу с блохами, он тряхнул свалявшейся шерстью, лязгнул зубами пролетавшей мухе и удостоил меня снисходительным взглядом.

«Ну, ты идешь, что ли?» — как бы спрашивал он.

Я осторожно встал, боясь увеличить прореху в изорванной одежде, и последовал за псом под гору. Карлито пробежал некоторое расстояние вперед и, кажется, озаботился тем, чтобы я следовал за ним, соблюдая должную дистанцию. Я был иммигрантом, он же коренным обитателем долины, я не мог оспаривать его первенство в очередности спуска под гору. Но прежде всего я следовал за ним потому, что он знал, куда идет, а я нуждался в поводыре, даже если им был пожилой пес, которого мучил зуд.

— Эй, Карлито! — крикнул я. — Куда идем?

Пес не обращал на меня внимания, остановился только для того, чтобы дерзко помочиться на кактус, перед тем как продолжить движение вниз по узкой вьющейся козьей тропе к речной долине. Солнцу еще предстояло подняться над высоким горным хребтом к востоку, но интенсивность света усилилась настолько, что на дальних деревьях стали различаться оранжевые апельсины, и, прежде чем оно нырнуло бы за горизонт на западе, мне следовало выбраться из чащи и вернуться к жизни. Интересно, сколько времени Карлито жил в Лаго-ди-Кристал? Подняться сюда низкорослому псу было тяжело и оставаться вдали от мусорных контейнеров, за счет которых он жил, было тоже нелегко, но ведь Карлито чувствовал себя в настоящей безопасности, когда был уверен, что вблизи никого нет.

Через полтора часа мучительного передвижения мы спустились с гор в речную долину. Солнце поднялось выше, от холода прошедшей ночи осталось лишь приятное воспоминание. Где-то сейчас хорошо одетые люди ожидали поездов, следующих в Европу, отправлялись в учреждения, на заводы и фабрики, читали газеты, потягивали слабый кофе-латте, избегая посторонних взглядов. Я же следовал вниз по козьей тропе в Андалузии за грузным шелудивым псом для того, чтобы уберечься от психованного парижского киллера и двух его раздраженных сообщников. Впрочем, сейчас было неподходящее время для шуток.

Через двадцать минут личных переживаний по поводу ударов судьбы я увидел мост. Его пролеты в стиле модерн возвышались над долиной так, словно река имела второстепенное значение. Длинная тень от моста достигала «Эсмеральды», рыбного ресторана у пляжа, павильона прочной конструкции под низкой крышей среди рощи тенистых тополей на берегу реки. Ресторан работал несколько недель в году и не был местом, которое посещали завсегдатаи. Павильон оставался заведением, принадлежавшим речному ландшафту, как какая-нибудь скачущая форель или зимородок. Когда подавали холодное пиво, оно привлекало гораздо больше, чем любое количество копченой рыбы. Этим утром, однако, павильон оказался закрыт. Его прилавок задвинули решеткой, дверь заперли на засов. Карлито небрежно помочился на потрескавшееся от солнца дерево и потрусил по пятнистой тропе к дороге. Я присел на ступеньку маленького бара, собрал в пыли шесть окурков, закурив один при помощи зажигалки арапчонка.

— Спасибо, Карлито, — поблагодарил понурого пса.

Вместо удовлетворения и облегчения, курение окурков напомнило о том, что злоключение еще не закончились и что внезапная боль и медленная смерть были сейчас ближе, чем в утренние часы. То, что я почти инстинктивно, отчаянно боролся за жизнь, удивляло меня: я всегда полагал, что расстанусь с миром, как стебель кукурузы под косой, и вот цепляюсь за жизнь, как лисица в загоне. Закурил другой окурок, решил, что боюсь смерти больше, чем предполагал. Воля к жизни не что иное, как страх смерти. В чересчур долго длящийся момент мятущиеся и полные ужаса глаза Луизы смотрели на меня с деревьев, и я видел, как ее догоняет убийца. Почему она так яростно его ругала? Гневные оскорбления без охмуренного наркотой гангстера отнюдь не являлись проявлениями отваги или ума, достаточно посмотреть, к чему это привело. Какое-то дряблое, слабое и сентиментальное чувство подсказывало мне, что следует горевать, рвать на себе волосы и рыдать в связи с ее кончиной, но это чувство было всего лишь следствием нервного расстройства. Все, что когда-то связывало нас с Луизой, давно было исчерпано и отброшено.

Она появилась в крепости как томагавк, острый и резкий, способный вращаться и быстро летать, вместе с ковбоем, за которым последовала с Коста-дель-Соль. Его чрезмерная проворность мне не нравилась: он был фотографом, потом сценаристом, а затем — диджеем. В конце концов он уехал и оставил на меня счет за услуги в баре и проблемы в отношениях с Дитером и Луизой. Единственная настоящая любовь, сказала она мне, осталась без вознаграждения. Я ответил без особого убеждения, что понимаю ее. Мы сидели в это время на валу, пуская облака дыма навстречу кривым лучам восходящего солнца.

Она натягивала свою юбчонку на колени, но одновременно протянула руку с браслетом на запястье и впервые дотронулась до меня.

— Ты действительно понимаешь, — сказала она. — Я это вижу в твоих глазах.

Сьерра благоприятствует только определенному типу любви: небольшое пространство в горах среди пробковых дубов и рощ для калифорнийского варьете с его воздушными платьями, трепещущими накладными ресницами и расклешенными джинсами. Андалузия требует любви прочной, как утес, испепеляющей, как солнце, фатальной, как судьба боевого быка. Любовь определяется страной и ее народом, так же как музыка. Она страстна, неистова, деспотична, а радость от нее измеряется лишь интервалами между болью. Любовь — младенец, родившийся незаконно, в результате изнасилования, он выращивается в рабстве и отпускается на волю, чтобы покончить с обычаями и заповедями наивного общества, приводиться в судах в качестве довода о необходимости соблюдения правил и санкций. Любовь, определенно, красива, несомненно, желанна, но чревата — она может погубить вашу репутацию и опустошить ваш бумажник, подобно проститутке подросткового возраста. Когда вы все потеряете, единственным, что останется с вами, будет память о любви. Мы с Луизой не испытали такой любви, зато у нас был кокаин, а это, конечно, очень близко к ней.

Я оторвал свою волглую задницу от ступеньки и побрел по исчезающим в аллее следам от лап Карлито к асфальтированной дороге. Около часа скрывался в кустарнике, пока мимо меня не проехал десяток машин. Слегка приподнимался на корточках, чтобы узнать, какая следующая. Тринадцатой машиной оказался бледно-желтый «дацун», который мчался к мосту, сверкая под утренним солнцем хромированными деталями. Цветастый гоночный автомобиль принадлежал человеку, которому, как я знал, можно доверять. Это был одиноко живущий чудак, безукоризненно честный и настолько цельный, что я не решался приближаться к нему из опасения заразить. Я поднялся и встал на обочине, энергично размахивая обеими руками. Из зарослей высоких пурпурных цветов появился Карлито. Он стряхнул с изъеденной мошками шкуры семена и пыльцу и встал рядом со мной как пассажир, пользующийся сезонным билетом. Машина, завывая мотором, остановилась в облаке пыли и дыма. Карлито потряс головой и чихнул.

— Вдвоем по цене одного? — спросил шофер. Его вьющиеся волосы до плеч и плоская кепка сильно раздражали. — Можете предложить что-нибудь другое или как?

— Альберто! — воскликнул я. — Рад встрече!

Он смотрел на меня через пассажирское сиденье, как водитель, собирающийся подвезти полоумного.

— Садись, почувствуй кайф от езды.

Карлито и я бросились на переднее сиденье. Карлито пришлось уступить, я же протянул руку Альберто. Он хлопнул по моей ладони рукой в кожаной перчатке, словно рукопожатие было не важно или негигиенично.

— Альберто, — начал я, — мне нужно попасть в дом Кровавой Мэри. Ты ее знаешь? Рыжая англичанка, немного замкнутая, в общем, ничего особенного. Сможешь к ней подвезти?

Он пожал плечами:

— Конечно. Сначала придется освободиться от груза. Ты собираешься совершить смертельный трюк или уже совершил его?

Я затянулся ремнем и рассмеялся. Альберто был гением, даже если и выглядел как вариант австралийского музыканта Бона Скотта, наделенный серьезностью. Холостой, единственное дитя от брака провинциального ревизора с незаконной дочерью контрабандиста, сбывающего презервативы из Гибралтара, Альберто сам был наиболее сообразительным, ловким и профессиональным контрабандистом между Малагой и Кадисом. Контора, которой он управлял один, осуществляла поставки табачных изделий дешевле, чаще и надежней, чем любое легитимное учреждение, при этом он поощрял клиентов теннисками, зажигалками и прочими презентами. Для импорта контрабандных товаров использовал моторные лодки, чемоданы с двойным дном, крупных собак и ослов. С давних пор ходили слухи, что Альберто был единственным человеком, который точно знал, где находятся вход и выход из секретного тоннеля Франко. Великий мастер импровизации и уверток, он, казалось, знал в стране каждую дорогу, тропинку или козью тропу, а также каждого, кто жил рядом с ними. Аполитичный и не склонный придерживаться определенного мнения, он обратил всю свою страсть в ненависть к наркотикам, что меня сильно огорчало. Альберто принадлежал к людям, которые работали по двадцать пять часов в сутки, в немалой степени оттого, что страдал от бессонницы и утверждал, что не спал одиннадцать лет. В эти четыре тысячи восемнадцать бессонных ночей он освоил черную магию электроники, сконструировал собственную спутниковую тарелку и выучил все языки, на которых вещали через космические средства связи. От дальнего родственника, который предоставлял эфир повстанческой организации ЭТА, он унаследовал пиратскую радиостанцию, но отказался от передач революционного характера в пользу трансляции смеси тончайших оттенков классического рока, популярного фламенко и доморощенной рекламы. Поскольку никто в пределах слышимости ФРА не собирался платить за популярность, Альберто бросил предоставлять им трибуну и занялся оповещением о днях рождения, смертях и браках, событиях в местных барах и сельскохозяйственных делах. Разумеется, у него не было проблем с рекламой табачных изделий. Я улыбнулся и откинулся на спинку сиденья, когда «дацун» набрал скорость. Меня радовала возможность освободиться от тревоги за свою судьбу на ближайшие два часа. Я взял мягкую упаковку сигарет «Винстон» с центральной консоли.

— Можно?

Альберто выжал сцепление, машина зарычала. Он кивнул, протягивая руку в кожаной перчатке со словами «Стойкое качество, стойкий аромат». Затем опустил свои солнцезащитные очки на нос и оглядел Карлито, расположившегося среди пустых пластиковых бутылок на заднем сиденье.

— Как ты там, парнишка?

Карлито фыркнул и вернулся к облизыванию своих гениталий. Альберто улыбнулся и вернул очки на место, затем скосил взгляд на меня.

— Парень для живой акции! — произнес он.

Мне было все равно, но я сидел в его машине, курил его сигареты и был обязан ему.

— Парень для активной жизни, — поправил я.

— Абсолютно верно! — согласился он. — Неудивительно, что те, кто разводит животных, рекомендуют это.

Я вздохнул и подставил побитое лицо прохладному ветру, пока мы петляли по извилистой, в рытвинах дороге, выкуривал сигарету до фильтра и затем закуривал другую. Альберто глянул на пачку, когда я собрался вытащить третью сигарету. Даже если Альберто не принадлежал к людям, которые испытывают трудности в приобретении сигарет, я понимал, он может подумать, будто я злоупотребляю его великодушием, и заколебался. Мои пальцы дрожали над целлофановой пачкой, опухшие глаза искали его поддержки.

Он быстро отвел взгляд.

— Валяй! Это тебе не повредит.

— Спасибо, Альберто, — промямлил я.

Часть меня хотела посмотреться в зеркало тщеславия, чтобы увидеть то, что видел Альберто, но другая часть советовала не делать этого, поскольку тщеславие является привилегией, которую я не могу себе позволить. Альберто явно разбирало желание узнать, что со мной случилось, но профессиональная вежливость не позволяла ему спросить об этом. Я медленно сосал окурок и прикидывал, чем мне грозит откровенность.

— Бьюсь об заклад, ты думаешь, что меня немного побили.

Альберто уперся взглядом в дорогу.

— Мм, нет, — ответил он уклончиво.

— Думаешь, — возразил я.

Альберто покачал головой:

— Нет.

— Хочешь сказать, что тебе не приходила в голову мысль о моей вовлеченности в последнее время в силовые разборки?

— Нет.

Я вздохнул. Возможно, он говорил правду.

— Тогда что ты подумал?

Альберто набрал воздух в легкие, открыл рот, затем снова его закрыл.

— Я подумал, что ты не можешь быть быстрее самого быстрого автосборщика.

Я покачал головой:

— Это вздор.

— Вот именно, я полагаю, что ты выглядишь как дерьмо, — добавил Альберто.

— Меня побили, — сказал я. — Насколько плохо я выгляжу?

— Как дерьмо, — подтвердил Альберто. — Действительно плохо. Как старое раздавленное дерьмо, будто ты уже мертвец или попал в больницу, в общем, что-то в этом роде.

— О боже, — вздохнул я. — Что с моим лицом? Насколько его отделали?

Альберто скорчил гримасу и взглянул на меня с сочувствием.

— Приятель, я как раз и говорю о твоем лице. Ты имеешь в виду что-то другое? Кто это сделал? Национальные гвардейцы?

Минуту я думал, наблюдая, как мимо машины проносятся агавы.

— Нет, — ответил, — это были скалолазы.

Альберто издал протяжный свист.

— Скалолазы? — переспросил он, покачивая головой. — Вот сволочи.

Я кивнул:

— О да, наглые сволочи.

Откликнувшись на лай Карлито, мы высадили его возле ряда ульев на обочине дороги, затем поспешили проехать мост и спуститься в новую долину.

— Уверен, что его искусают пчелы, — высказал мнение Альберто, я устало кивнул. Желания говорить не было, и Альберто, должно быть, почувствовал это. — Включи радио, — предложил он.

Хорошая мысль. Я нажал кнопку и усилил звук.

«…комфорт, безопасность и, прежде всего, мощь. „Тойота-лендкрузер“ — вот все, что вам нужно, и даже больше. Это — Дженис Джоплин и Бобби Макги», — объявил Альберто откуда-то с гор.

— Неглупо с моей стороны, — откликнулся Альберто. — Я как раз думал о радиостанции.

Я переводил взгляд от него к радиоприемнику.

— Как, черт возьми, тебе это удается?

— Это происходит круглосуточно, — ответил он.

— Я имею в виду не твою рок-н-ролльную телепатию, — вздохнул я. — Имею в виду это… это вещание издали.

— Записи на пленку, — объяснил он. — Я остаюсь на всю ночь и делаю пленки. Сделав так, чтобы они соответствовали реальному дневному времени, я могу плевать на сборщиков налогов и акцизов. Пока они полагают, что вещание идет на пиратской частоте, я объект внимания лишь министерства внутренних дел.

Каждую ночь перед окончанием передач Альберто говорил слушателям, что на Коста-дель-Соль уже зажглись огни. Он никогда не говорил им, что в помещении радиостанции никого нет, и теперь я знаю почему. Это было отлично задумано, но я не мог не почувствовать разочарования.

Через десять минут мы остановились у длинного, низенького, выбеленного известкой здания на западном склоне очередной долины. На нем не было ничего, кроме остатков выцветшей треугольной рекламной вывески мороженого для обозначения того, что в этом доме находится бар. Я выбрался, кряхтя, из машины и поковылял в тень, моя одежда снова взмокла, хотя сейчас не было и девяти утра. Я с тревогой наблюдал за мерцающей на солнце дорогой, ожидая погони, между тем Альберто развернул квадратный метр ветоши и обтер пыльный корпус багажника своего желтого авто. Частично удовлетворенный, свернул ветошь, согнул ногу и поставил на колено картонную коробку, балансируя на одной ноге, пока не захлопнул полированную крышку багажника.

— На радиостанции «У Альберто» мы знаем, когда наступает самое подходящее время для бизнеса, — сказал он с улыбкой.

Я последовал за ним в бар. Он поставил коробку на стул и прислонился к стойке, находящейся рядом. Я щурился от недостатка света и изучал этикетки бутылок, стоящих за оцинкованным верхом стойки бара. Выпивка никогда не бывает слишком ранней, но Альберто напевал по-немецки песенку о маленькой белой корове, щиплющей сочную зеленую траву.

— …А мы благодарим ее за сыр, — вытягивал он ликующим тоном, пока не был остановлен резким звуком отдернутой занавески.

— Кофе? — спросил хозяин бара, пожимая руку Альберто и глядя на меня с откровенным любопытством.

Альберто повернулся и последовал его примеру.

— Кофе? — повторил он, как эхо.

— Да, замечательно, — ответил я, — и к нему анисовую водку, если можно.

Альберто пожал плечами. Я знал, что он был искренним трезвенником.

— С ним все в порядке, — успокоил он хозяина бара. — Его избили скалолазы.

Хозяин бара покачал головой и проворчал:

— Канальи!

Альберто снова перевел на меня взгляд, подмигнул, словно знал правду.

— Проходи и садись, — предложил он, однако я не хотел мешать его беседе с хозяином.

— Так и сделаю, — заверил я его, — только схожу и вымою руки.

Жена хозяина, ядреная сеньора в лиловом костюме из тонкой синтетической ткани, не повернула головы, когда я прошел мимо веревки для белья, на которой она развешивала такие же костюмы для просушки. Я поспешил пересечь двор под прохладной тенью лимонных деревьев и закрыться за алюминиевой дверью туалета, чтобы обдумать ситуацию.

Я зарывался лицом в руки, потягивался, тряс головой и скребся, стараясь не обращать внимания на тревожное чириканье воробьев и слабое подергивание погибающей мухи, попавшей в смертельную ловушку паука. Мне нужно было собраться с мыслями, проанализировать все обстоятельства, продумать будущие действия, составить план, но думалось только об анисовой водке и сигаретах. Я толкнул дверь и занял место в баре. В доме у Кровавой Мэри будет достаточно времени для размышлений.

Хозяин бара занимался загрузкой своего устройства для сигарет контрабандным товаром Альберто, а сам контрабандист рассматривал начинку магнитофона, в то время как за ним с восхищением следил мальчишка.

— Он — гений, — сказал я с улыбкой ребенку, — как Макгайвер.

Мальчик вежливо улыбнулся, но улыбка исчезла, когда он пробежал взглядом по моему лицу. Мальчишка покраснел и отвернулся.

— Понимаешь, — продолжал я невозмутимо, — Макгайвер, канадец, мастер по телевизорам, может исправить все.

— Ты сможешь, Альберто? — спросил мальчишка. — Сможешь все исправить?

Альберто опустил каркас магнитофона в одну ручонку малыша, а крышку — в другую.

— Нет, это не смогу, — пробормотал он. — Это совсем вышло из строя. — В обращении Альберто не делал различия между детьми и взрослыми.

Хозяин бара отвлекся от сигарет.

— Ты его мне продал, — сказал он. — Говорил, что изделие высшего качества.

Альберто почесал голову.

— Был такого качества. Какие пленки вы на нем крутили?

Хозяин бросил взгляд на сына.

— Какие кассеты ты крутишь?

Малыш взглянул на меня. Я пожал плечами.

— «Луби и Белла», — пролепетал он, — и «Первое свидание».

— Эх, — вздохнул Альберто, — дрянная музыка. Дешевые кассеты. Понимаешь?

— «Первое свидание» не дешевая кассета, — возразил хозяин бара. — Она стоит почти три тысячи. Месяц назад ее играли повсюду.

Альберто покачал головой.

— Их популярность не имеет значения. Не улучшает качества.

— Он прав, понимаете, — вмешался я. — Кассета может стоить дорого, но качество музыки все равно никуда не годится. Может испортить магнитофон, такой как этот.

— То же с видеомагнитофонами, — заметил Альберто. — Люди полагают, что могут прокрутить любой старый фильм и что это может продолжаться годами, но так не бывает. — Он пересек бар и отхлебнул из своей чашки кофе. — Почему, вы думаете, американцы продолжают выпускать дрянные фильмы?

Я выпил залпом анисовую водку и постучал по стойке бара, чтобы мне налили еще.

Хозяин бара двинулся как робот.

— Почему?

Альберто усмехнулся и уставился в пол, на его тонких губах застыла выжидающая улыбка.

— О'кей, тогда я задам другой вопрос: кто владеет кинокомпаниями в Соединенных Штатах?

— Не знаю, — пробурчал бармен, наполняя мой стакан.

— «Уорнер Бразерс»? Мафия? Правительство? Микки-Маус?

— Хуже, — понизил голос Альберто. — Sony.

— Sony? — заморгал хозяин.

— А кто делает видеомагнитофоны?

— Sony? — предположил бармен.

Альберто вознес ладони к небу и пожал плечами.

— Когда вы захотите иметь хорошую видеокамеру, обращайтесь ко мне. Я могу достать вам французскую модель, а французы делают очень хорошие фильмы. До тех пор… — Он скорчил слащавую мину на лице и повернулся ко мне. — Приятель, позволь мне показать тебе кое-что. Ты не поверишь своим глазам.

Я опрокинул в рот свой напиток и стал медленно подниматься, когда мальчишка крикнул:

— Гвардейцы! Они заходят с черного хода!

Я услышал, как хлопают дверцы патрульной машины, затем они появились из-за занавески в задней стороне бара, щурясь в помещении, хотя глаза уже привыкли к сумраку. Я рискнул бросить взгляд на Альберто. Он улыбался во все лицо.

— Добрый день, сеньоры, — поздоровался первый из них в несколько напряженной обстановке. Он выглядел как практикант-бухгалтер в хаки. — Как утро?

Гвардеец обвел всех взглядом, заменил свои летные очки парой маленьких круглых очков, как у Гельмута.

— Замечательное утро, — просиял хозяин бара.

— Фантастическое! — воскликнул Альберто.

— Прекрасное, — восхитился я.

— Что с вами случилось? — спросил другой коп, который выглядел большим, румяным, явно самым мощным в патруле. Он сложил на груди руки. Широкое лицо, выражавшее ожидание, когда включат свет, скрывалось в тени.

— Домашняя разборка, — сказал я, имитируя смущение. — Братья подружки.

— Это скалолазы, — добавил Альберто.

— Кофе, сеньоры, — предложил бармен.

Большой коп все еще глядел на меня, возможно прикидывая, видел ли он меня прежде. Я улыбнулся так, как улыбаются виноватые люди.

— Вы, — спросил он, — из Скалы?

— Нет, — замотал я головой, заметив, что у меня дрожат руки.

Коп тоже это заметил. Он собирался продолжить допрос, когда приезд другой машины привлек его внимание к входной двери. Прозвучал настойчивый и вместе с тем мелодичный автомобильный сигнал. С криком «Тетя!» малыш выскочил из бара.

— Едет за покупками, — пожал плечами бармен. — Малага. Каждому что-нибудь нужно.

Коп снова повернулся ко мне:

— Итак, откуда вы?

Я закурил сигарету и затянулся.

— Я англичанин. Мне нравится здесь жить. — Я улыбался и втягивал в себя табачный дым, внутри же — мне хотелось кричать, когда я выдыхал его. Меньше всего желал, чтобы мной заинтересовались копы, но вот оказался в центре их внимания. В любое время они могли спросить у меня документы.

— Где здесь? — спросил он.

— Здесь, — ответил я, — в Андалузии.

Он вздернул брови.

— В Андалузии? Но население там сплошные бандиты, коммунисты и крестьяне, — констатировал он с холодной улыбкой, не обращая внимания на противоречия. — Ведь так, хозяин?

Бармен улыбнулся в ответ и пожал плечами.

— И все это лишь продолжение того. — Он указал на юг, вероятно в сторону Сахары.

— В Сеуте больше воды, — заметил второй коп.

Я так расхохотался, что выронил сигарету, а когда нагнулся, чтобы подобрать ее с пола, с черного хода вошла жена хозяина бара.

— Здравствуйте, — услышал я ее приветствие, затем: — До свидания. — Это был небрежный и неудачный способ попрощаться с мужем.

Первый коп сдвинул очки на нос и отхлебнул кофе.

— Вы говорите по-испански очень хорошо. Как вы зарабатываете на жизнь?

— Я учитель. — Тени недоверия легли на их лица. — Работаю в школе, — продолжил я. — Преподаю испанский и французский.

Когда женщина и ребенок ушли, я прошел к стойке бара и попросил снова наполнить стаканчик — никогда не знаешь, является ли этот стаканчик последним. Эмблема над карманом копа удостоверяла его как Моралеса. Неплохое имя.

— Преподаете язык или литературу? — спросил он.

Я улыбнулся:

— Учить одному без другого невозможно, но, в строгом смысле, язык.

Второй коп вздохнул и повернулся к Альберто. Его не интересовала интеллектуальная беседа.

— Это ваша машина перед входом?

— Значит, вы знаете некоторых испанских поэтов? — предположил Моралес.

— Некоторых, — согласился я.

— Как вы считаете, который из них лучший?

— Мачадо, — ответил я.

«Кто, вы полагаете, лучший?» Этот вопрос возвращал к одному из малозначащих литературных поединков, которыми я когда-то увлекался. Сейчас ситуация была несколько иной. Я по-настоящему тревожился и испытывал боль.

— Лев черпает силу от силы, — восторгался Альберто. — Два с половиной литра в газовую турбину, и все в порядке: езди хоть всю жизнь. — Несмотря на допрос, он все еще расхваливал свою езду. Мне хотелось поддержать его. Однако мой мучитель наклонился вперед, указывая на меня пальцем.

Когда умерла его любимая,

Он подумал, что просто постарел,

Уединился дома,

Со своими воспоминаниями и зеркалом,

В которое она смотрелась ясным днем.

Подобно скряге, хранящему в сундуке золото,

Он полагал, что сохранит все вчерашнее

В чистом зеркале нетронутым.

Для него прекратится течение времени.

Коп откинулся назад к стойке бара, держа руки ладонями вверх и улыбаясь.

— Антонио Мачадо. Кажется, умер во Франции от чахотки.

Он нахмурился, потер подбородок, имитируя забывчивость.

— Как называется эта поэма?

Я уперся взглядом в пол и попытался избавиться от головокружения. Как только прозвучала первая строка, желудок сжался. Моя нервная система попыталась сосредоточиться на вопросе.

— Она называется «Глаза», — процедил я. — Он забыл, как выглядят глаза жены.

Я хорошо знал, как выглядели глаза Луизы. Они были настолько темными, что трудно было определить, где заканчивается зрачок и начинается радужная оболочка. Белки усеивали крохотные черточки кровеносных сосудов, ресницы были длинными, густыми и черными. Солнце и дым расщепили трещинки кожи в уголках глаз, и часто темные, похожие на кровоподтеки тени покрывали ее нижние веки. В последний раз, когда я видел ее глаза, они больше не видели меня, хотя смотрели на меня. Мог ли забыть муж, как выглядят глаза жены? Я вздохнул. Дуэль продолжалась, мне еще предстояло сделать выстрел. Соперник выжидал.

Словами, что женщина шепчет,

Негоже мужчине хвалиться.

Пусть то, что случилось ночью,

Ночною тьмой и хранится.

Ее от реки уводил я —

В песчинках, в изнеможенье.

А ириса тонкие шпаги

С ветром вели сраженье.

Себя упрекнуть мне не в чем,

Я был и останусь цыганом.[32]

Я пожал плечами и взглянул на копа. Он все еще стоял рядом.

— Конечно, Лорка, — пробормотал я. — Умер в Гренаде. Кажется, от выстрела в задницу.

Коп изобразил на лице подобие улыбки.

— «Неверная жена», — произнес он. — Весьма интересно, учитывая ваше положение.

Я задержал дыхание и не возобновлял его, пока продолжался трепет в животе. Капли горячего пота обожгли губу. Этот щенок включил меня в состав героев своего короткого детективного фильма. Я заморгал и спросил, заикаясь, как маленькая виноватая тварь:

— Какое положение?

Короткое мгновение он пристально смотрел на меня.

— Подозреваю, что вы в положении неверного мужа. Разве я не прав?

Мне почти не потребовалось времени, чтобы понять, что он ошибается в своих подозрениях. Я улыбнулся, кивнул и, может, немного покраснел.

— Вам виднее, ведь вы полицейский, а я простой учитель, — сказал я.

— Мачадо не понимал одухотворенности, верно? — вздохнул Моралес. — Но Лорка, у него она жила в генах… Во всех странах смерть означает конец, — говорил он, — она приходит, и занавес закрывается. Но не в Испании. В Испании он поднимается… В Испании мертвец более жив, чем где-либо еще. То есть то, что ожидается в будущем, не так ли?

Кто я такой, чтобы возражать? Я глубокомысленно кивнул и заказал еще анисовой водки. Наливая мне очередной стакан, бармен производил в уме подсчет потребленной мной выпивки. Я закурил сигарету, затем предложил пачку Моралесу. Он взял одну сигарету и закурил ее зажигалкой Zippo с гравировкой эмблемы корпуса морской пехоты США.

— Объясните мне одну вещь в английском образовании, — спросил он, подождав, пока не вернется в бар его напарник.

— Там стоит его машина, отличная вещь, — сообщил большой коп. — Первоклассная.

Альберто любил водить полицейских вокруг своей машины, потому что страховался таким способом от обнаружения тайников. Воистину прискорбно, что такой отчаянный контрабандист с отвращением относился к наркотикам.

— В Англии, — начал Моралес, — у вас…

Его прервали шум едущей по гравию машины и скрип тормозов. Он заморгал и посмотрел выжидающе на дверь, за которой остановились два фургона. Их водители захлопывали дверцы и кричали друг на друга, не замечая в гневе обстановки.

— Французы? — спросил Моралес.

Я молчаливо кивнул, ибо мой язык прилип к горлу. Опрокинул в рот водку и придвинулся к копу.

Арапчонок вошел первым, отодвинул занавеску и позволил ей расправиться. Он тяжело опустился на стул за первым столиком, не глядя вокруг, не замечая полицейских и меня. Парень выглядел встревоженным и обескураженным. Поскольку за дверью продолжалась перебранка, он надул губы, покачал головой и закурил сигарету.

Занавеска с громким шелестом дернулась в сторону. Я вздрогнул.

— …Тогда убирайся назад в Шателе! — прорычал Жан-Марк. — Ты не… — Он заметил двух полицейских и улыбнулся, затем увидел меня. Его глаза расширились, а улыбка стала исчезать с лица, когда он поворачивал назад.

— Скандальные субъекты, верно? — пробурчал большой коп Моралесу, но, даже если бы испанцы говорили по-французски, они бы не услышали предостережения Жан-Марка.

— Что-то заставило их разругаться, — высказал догадку Моралес, кивая в ответ на ухмылку Бенуа.

— Ты слепой, что ли? — шикнул Бенуа на араба. Под ним заскрипел стул на плитах, когда он садился за столик.

Жан-Марк сел на свой стул и продемонстрировал всем любезную улыбку.

— Заткнись, черт возьми! — прорычал он с выражением лица, похожим на куклу чревовещателя. Качество ткани его дорогого костюма лишь усиливало впечатление его неопрятности. Щетина на осунувшемся лице, темные круги под налитыми кровью глазами, жирные, нечесаные волосы выдавали в нем городского джентльмена с криминальными корнями. Даже Бенуа с его бледно-желтым цветом лица выглядел благороднее, чем эта золотозубая крыса.

Арапчонок исподлобья смотрел на Бенуа. Тот бросил в ответ взгляд, предостерегающий юнца от попытки уйти. Копы старались не замечать их.

Жан-Марк поднял вверх три пальца.

— Кофе, пожалуйста, и коньяк.

Бармен поднял брови, метнув взгляд на гвардейцев.

— Коньяк?

Жан-Марк опустил руку.

— Не надо коньяк, мерси, только кофе.

Бенуа и араб продолжали смотреть друг на друга.

Жан-Марк все еще улыбался.

— Вы спятили, что ли? — сказал он с сияющим видом.

— Я ничего такого не делаю, — пробурчал арапчонок.

— Этот рябой стервец давно не был в публичном месте, — произнес напарник Моралеса. Он повернулся к бармену: — Сначала принеси кофе мне.

— В Англии вы учите в школах лишь французский, — продолжил Моралес, — верно?

Жан-Марк сцепил руки так, словно желал стиснуть рукоятку пистолета. Его указательные пальцы вытянулись, их кончики сомкнулись, образуя ствол. Он оперся подбородком на суставы больших пальцев и следил за мной из-за своей импровизированной пушки. Мне нужно было подумать, но болтовня копа не оставляла времени. Я понимал, что где-то в этом доме у дороги таятся возможность моего спасения и шанс отличиться для Моралеса, упрятав за решетку моих преследователей.

— Вы правы, — согласился я, — но вы читаете проповедь не по адресу, я ненавижу французов.

Единственным препятствием был Альберто. Если бы я позвал на помощь, никто бы не уберегся. Гвардейцы вызвали бы подмогу, бар наводнили бы полицейские, если бы они обыскали фургоны, машину Альберто, видимо, тоже не обошли бы своим вниманием. Нашли бы контрабанду, и он разделил бы судьбу французов.

— Думаю, русские хуже, — сказал Моралес. — У нас здесь с ними много хлопот.

Не исключено, что они позволили бы Альберто уйти, но это было маловероятно, а если бы они его схватили с поличным, его машина перешла бы в собственность государства. Возможно, они завладели его домом и на меня легла бы ответственность за банкротство этого доброго и восторженного человека.

— О нет, — возразил я, покачав головой и бросив ответный взгляд на Жан-Марка. — Французы гораздо, гораздо хуже, чем русские.

Под прикрытием этого праздного разговора следовало принять решение. И я его принял: благосостояние Альберто меня не касалось. Меня касалось лишь собственное благосостояние. Закон все решит по справедливости. Я сделал глубокий вдох и повернулся к Моралесу:

— Послушайте. Те трое парней, которые только что вошли…

Моралес повернулся и посмотрел на столик французов. Жан-Марк опустил руки и дружелюбно кивнул. Меня вдруг обеспокоила мысль, что в баре могла возникнуть перестрелка, но я верил в способность двух хорошо обученных полицейских либо разоружить, либо перестрелять трех неопытных разбойников.

Моралес взглянул на меня:

— Французы? Что вы хотели сказать о них?

Зашелестела занавеска в задней части бара, вошел Альберто, отгоняя муху.

— Следует делать то, что нужно делать, — произнес он с улыбкой, хлопая рукой по моей влажной ладони. — Приятель, нам нужно ехать!

— Рад был встретиться с вами обоими, — улыбнулся я копам.

Альберто исчез за занавеской, и я собрался последовать за ним.

Моралес меня задержал:

— Так что же все-таки с этими французами?

Моя пауза была короче того мига, за который меня мог настичь удар Жан-Марка.

— Ах да, — улыбнулся я. — Эти французы говорили, что им нечего бояться пары местных копов, то есть вас двоих. Понимаете, что я хотел сказать?

Моралес перестал улыбаться, а его напарник повернулся, чтобы взглянуть, кто это там придерживается слишком высокого мнения о себе.

— Пока, — помахал я рукой и вышел на солнечный свет.

— Опасность была так близка, — пробормотал я, когда мы помчались в сторону лесной долины. — Посмотри на мои руки.

Альберто улыбнулся.

— Что ты думаешь об этом копе?

— О Моралесе?

Альберто кивнул:

— Да, о Маттео Моралесе Сильвестре. Он из Арагона. Новичок. Раньше я с ним не встречался. Ну, и каково твое мнение?

— Он полагает, что умен, — начал было я, но мои слова перебила догадка. — Ты имеешь в виду, что знаешь другого копа?

— Конечно, — подтвердил он. — Восемьсот пачек сигарет «Винстон» в месяц и добавочный ящик кубинских сигар. Беда в том, что он пока не уверен в своем новом партнере. Вот почему мы…

Я перестал его слушать и стал разглядывать обрезанные пробковые дубы и груды пыльных веток, сложенные в тени на обочине дороги. Альберто повел «дацун» по горбатому мосту и полотну дороги, выложенному сухой галькой. Перед следующим мостом он увеличил скорость. Что-то в его вождении машины заставляло меня неважно себя чувствовать. Я опустил стекло дверцы, чтобы подставить лицо потоку воздуха.

Мы выехали из тени лесной долины на скалистый склон хребта. Казалось, кто-то открыл затворку плавильной печи. Я поднял стекло дверцы, закрыл глаза и передал себя во власть кондиционера. Подумалось, может быть, Мачадо был прав, ведь воспоминания о Луизе затемняли мое сознание. Ее лицо уже теряло ясные черты. Интересно, сколько пройдет времени до того, как она совсем забудется?

— Кто, — спросил Альберто, — забудется?

Я посмотрел на него так, словно уверовал в его способность читать мои мысли.

— Ты только что сказал, — объяснил он, — «она совсем забудется».

Я мысленно отметил необходимость в будущем следить в первую очередь за состоянием своей психики.

— Луиза, — промямлил затем. — Она ушла.

Альберто смотрел прямо перед собой.

— Ну, это твоя забота, дружище. Не моя.

Альберто имело смысл довериться. При всей своей странности он был осторожен, умен, не болтлив. То, что он считал меня другом, свидетельствовало об изъянах в его здравом смысле, но, в конце концов, кому-кому, только не мне критиковать его способность оценивать людей. В делах, где не замешаны наркотики, Альберто делал все возможное, чтобы помочь мне, а я мгновенно предал бы его, если бы предательство хотя бы на шаг способствовало моему спасению.

Дорога стала зигзагообразно подниматься в горы. Короткие прямые участки между высохшими до предела полями сменялись крутыми поворотами. Долина осталась далеко внизу. Прохладную тень пробковых дубов скрывала мерцающая дымка, в сиянии утреннего солнца отчетливо виднелась петляющая от бара полоска дороги. Альберто остановил «дацун» на широком повороте, покрытом гравием, выпрыгнул из машины.

— Прекрасная вода, — пояснил он, забирая с заднего сиденья пятилитровые контейнеры из-под минеральной воды. — Чистая, как горный источник.

Он перепрыгнул через обочину и скрылся, следуя по хорошо протоптанной тропинке через кусты к отдаленному источнику, прославившемуся, здесь не могло быть сомнений, своей целительной силой, сверхъестественными свойствами и вкусом. Я слышал о тайном источнике близ Олверы, который возвращал бесплодным женщинам способность рожать, а также о другом источнике близ Убрике, который выводил у лошадей глисты.

Выбравшись из машины и остановившись на краю пустынной дороги, я спустил джинсы, чтобы осмотреть свои раны. От талии до конечностей вид был крайне непривлекательный. На моих голенях безобразные оранжевые ссадины перемежались с желтыми ушибами, на бедрах отпечатались почерневшие синяки. Тенниска скрывала распухшую верхнюю часть тела. Когда я поднял ее, чтобы оценить ущерб, громкое перешептывание заставило меня взглянуть вверх. Мои глаза увидели испуганные лица ехавших в кузове грузовика крестьян, наблюдавших самое отвратительное в своей жизни зрелище. Когда грузовик с ними проезжал мимо на нейтральной скорости для экономии горючего, мне удалось опустить тенниску, но я понял, что не мог избежать позора, когда стоял на краю дороги с джинсами у лодыжек, в истоптанных ковбойских ботинках и с усталой улыбкой.

Я закончил осмотр своего тела и закурил сигарету. Дым вился кольцами вокруг лица, как ядовитый газ, и я почувствовал, как никотин входит в мой усталый организм со всеми соблазнительными признаками смертельной инъекции. Сделал еще одну затяжку, задержал дым в легких, затем выпустил его с кашлем после того, как холодный пот прошиб мою изогнутую спину. Выбросил окурок, раздавил его о пыльную поверхность дороги. Удовлетворения не было. Хотелось закрутки с марихуаной или дорожки кокаина. Я осматривал долину, следуя взглядом по дороге, вьющейся через горный склон, и прикидывал, сколько всего этого потребуется, чтобы погрузить меня в бесконечно приятную дремоту, свободную от тревоги, боли и сознания вины. Противостоящий хребет пересекла машина и начала спуск с него, от ее лобового стекла отражался солнечный свет, а позади вился слабый шлейф пыли. Я все еще жалел себя, когда напротив показалась другая машина, она осветила своим лобовым стеклом первую. Я наблюдал, как обе машины спускались в направлении убежища из пробковых дубов глубоко в долине, где могли бы укрыться от палящего солнца, и под сенью…

Это были не легковые автомобили. Это были фургоны. Я заковылял вокруг «дацуна», не обращая внимания на боль в бедрах.

— Альберто! — крикнул в кусты. — Оставь эту чертову воду и скорей возвращайся!

Никто не отвечал. Я снова оглядел долину. Белый «мерседес» ехал впереди, в трех поворотах над пробковыми дубами и, возможно, в пяти минутах от меня.

— Альберто! — закричал я. — Быстрей!

Я пролез в окошко дверцы машины со стороны пассажира и вытащил из пачки на сиденье сигарету. На этот раз она показалась вполне сносной.

— Альберто!

Возможно, он спустился далеко вниз и находился вне пределов слышимости. Прогулочные дистанции в этих местах часто значительно превосходили по протяженности те, которые любят в Западной Европе. Туристические компании, должно быть, радовались клиентам из Андалузии.

— Альберто, — крикнул я вновь, — возвращайся быстрее, твоя машина горит!

Я дал ему секунду или около того, чтобы прийти мне на помощь, затем попытался украсть его машину. Однако ключи он взял с собой.

Может, он мудрее, чем я думал.

Я проковылял на край шоссе и оглядел долину с целью определить местоположение фургонов. Они оба въехали в лес и скоро помчатся под уклон в моем направлении с повышенной скоростью. А может, и нет. Может, они будут наслаждаться, подобно мне, прохладной тенью пробковых деревьев, остановятся на природе для пикника или очередной перебранки. Маловероятно, решил я, как раз перед тем, как белый фургон пересек мысленную линию, прочерченную мной по краю леса, и переключил скорость с целью преодолеть длинный серпантин вверх по склону. Я изо всех сил затянулся и постарался дотянуться до сигнальной кнопки «дацуна» через окошко дверцы со стороны сиденья шафера. Произошло чудо — Альберто, должно быть, подумал, что его зовет машина. Он появился на тропе, запыхавшийся и крайне встревоженный. Даже мое лицо, видимо, было спокойнее.

— Что происходит, черт возьми?

Я держал дверцу его машины открытой.

— Надо ехать, Альберто, и побыстрей!

Его узкие карие глаза глядели на меня в упор, тем не менее он двинулся к машине.

— Что происходит?

Я помог ему поставить баллоны с водой на заднее сиденье и переместился вокруг машины к сиденью пассажира.

— Двигай, я все объясню.

Альберто вздохнул, покачал головой и включил зажигание. «Дацун» заревел.

— У тебя неприятности, — спросил он, — с этими скалолазами? Где твоя подружка?

Я закрыл глаза.

— Альберто, пожалуйста, трогай. Я расскажу тебе все, когда мы наберем скорость.

Альберто смотрел прямо перед собой, нажимая на газ так, что нельзя было понять, собирается он ехать или нет.

— Она ушла с этими скалолазами, так?

Он улыбнулся и повернулся ко мне. Я видел себя в его исцарапанном зеркале: вид был неважный.

— Пусть уходит, — продолжил Альберто. — Если ты действительно любишь женщину, пусть она уходит. Если она искренне любит тебя, то вернется, верно?

Я подыскивал слова, но Альберто принимал мое молчание за знак согласия.

— Понимаю, ты хочешь встретиться с ней и вернуть ее, но этого не получится. Ей нужно некоторое время, чтобы разобраться в своих чувствах, и если она решит, что ей лучше жить без тебя, приятель, то и тебе лучше жить без нее. — Он с любопытством смерил меня взглядом. — Ты ведь никогда не был скалолазом, верно?

Я уже чувствовал дребезжание «мерседеса» за нами, как удары молотка в крышку своего гроба.

— Альберто, — взмолился я, — пожалуйста, трогай, черт возьми!

Он спешно поставил свой спортивный автомобиль на первую скорость.

— Все в порядке, поехали.

— Нельзя ли побыстрее? — попросил я.

— Ты уверен, — Альберто удивленно вздернул брови над оправой своих светозащитных очков, — что мы едем в то место, какое тебе нужно? Мне что, нужно везти тебя туда, где тебе будет еще хуже? Я что, хочу этого?

— Просто поезжай, ладно?

— Ну хорошо, — фыркнул он. — Возвращайся к своей Луизе. — Он двигал руками в перчатках переключатель коробки передач в интервале между пятой и первой скоростями.

Были бы более подходящее время и обстоятельства, я бы посмеялся над его словами. Мы переехали мост и стали спускаться в очередную долину. Альберто, никогда в своей жизни не имевший подружки, все еще читал мне лекцию относительно наилучшего способа вернуть мою подругу, причем в то время, когда за нами следовали в фургонах французы-убийцы. Я поневоле рассмеялся.

— Можешь смеяться, — саркастически заметил Альберто, — но для тебя она так же мертва, как Дженис Джоплин.

— Знаю, — с готовностью согласился я, выгнув шею, чтобы увидеть дорогу в боковом зеркале со стороны пассажира.

Наконец я решился.

— Альберто, увеличь скорость и слушай: Луиза действительно мертва.

Он улыбнулся и кивнул:

— Так-то лучше, понимаешь?

Я замотал головой и потянулся к его пачке сигарет.

— Нет…

— Кто это, черт возьми? — перебил меня Альберто. — Кто этот чертов псих?

Он выпрямился, взялся за руль обеими руками в перчатках и уставился в зеркало заднего вида. Я оглянулся. «Мерседес»-фургон настолько приблизился, что заполнил все заднее стекло.

— Быстрее! — закричал я. — Он собирается таранить нас!

Альберто нажал на газ, и «дацун» рванулся вперед, но дорога не позволяла состязаться в скорости. Я оглянулся и увидел, что «мерседес» замедлил ход, перед тем как приблизиться снова, когда Альберто притормозил перед очередным поворотом.

— Альберто, мне жаль, что я втянул тебя во все это, но мы действительно в беде, — заговорил я. — Люди в фургоне убили Луизу, и если они схватят меня, то тоже убьют.

Альберто вел себя так, словно сосредоточился на обзоре дороги, но он стиснул челюсти и побледнел.

— Я не преувеличиваю: если они схватят меня, убьют обязательно.

— И меня тоже, — предположил он.

Это звучало неприятно, но он был прав.

— Да, возможно, — признал я. — Мне жаль.

Альберто вздохнул:

— О Матерь Божья. Включим радио.

Радиостанция ФРА передавала «Сочувствие дьяволу». Лучше это, чем «Хо-Хо, Серебряная нить».

— Луиза мертва? — уточнил Альберто бесстрастно.

Я закричал на своем сиденье в знак того, что вижу их приближение:

— Да, она мертва! Быстрее! Они нас догоняют.

— Нет проблем, — пробормотал он, переключился на третью скорость перед широким поворотом и ускорил движение после него. — Ты уверен в том, что она мертва?

На мгновение «мерседес» скрылся за пыльным шлейфом позади нас, чтобы затем прорваться через пыльное облако, подобно атакующему быку.

— Уверен ли я в том, что она мертва? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, как ты можешь быть уверен в том, что она мертва? Может, она притворилась мертвой, чтобы ты не шел за ней. — Он глянул в зеркало заднего вида. — Этот парень или хороший водитель, или безумец.

Альберто, решил я, насмотрелся спутникового телевидения.

— Она мертва, и я знаю, что она мертва, потому что видел, как ее застрелили. Человек, стрелявший в нее, ведет фургон, который преследует нас. — Я глянул вперед и схватился за сиденье. — Притормози!

— Вот видишь, — вздохнул он, как будто ничего не случилось. — Людей убивают не ружья. Людей убивают люди.

— Какое это имеет отношение к происшедшему?

Он поднял палец.

— Это наблюдение, и теперь ты понимаешь, что оно истинно.

Альберто переключил скорость и притормозил, взяв направление по самой кромке дорожного поворота и ускорившись, когда фургон последовал за ним и сократил дистанцию.

— Здесь замешан бизнес? — поинтересовался Альберто.

— Отчасти, — ответил я.

— И они застрелили Луизу?

— Да, стреляли пять раз, один раз мимо.

Альберто издал долгий-предолгий свист сквозь сжатые губы. До его сознания стало доходить, что Луиза на самом деле мертва.

— Говоришь, ее убили эти мерзавцы?

— Да, конечно, — пробормотал я. — Следи за поворотом!

Альберто вел разогнавшуюся машину по шоссейным горкам, направляясь к очередному повороту.

— Ты знаешь, — сказал я, — что предупредительные знаки для водителей здесь полная чепуха, верно? Нельзя ездить в горах с такой скоростью. Ты ведь знаешь это, так?

Он взглянул на меня с таким видом, будто принял мое замечание на свой счет.

— Это просто наблюдение, — добавил я.

Теперь мы взбирались вверх по крутому склону, который выравнивался, когда подходил к слепому повороту.

— Это дурное место, — сказал Альберто. — Водители всегда объезжают этот поворот, потому что здесь нет знака. Они мчатся вверх по горе на предельной скорости, указателей нет, а затем тупик. — Он снизил скорость до двадцати километров перед тем, как повернуть. — Там нужно было поставить знак. Это стало бы большим вкладом в дело дорожной безопасности.

Впереди дорога спускалась покатыми пригорками к каменному мосту через высохший ручей. Я оглянулся как раз вовремя, чтобы заметить, как «мерседес» заносит вокруг предательского поворота, о котором говорил Альберто. «Мерседес» раскачивался по опасной амплитуде до того, как приобрести устойчивый ход по дороге. Через несколько мгновений за ним последовал «транзит». Поворот застал врасплох водителя, и, когда он попытался справиться со скоростью, машину понесло через гравий и ускорило занос на асфальтированной поверхности. Я увидел, как мой «транзит» на мгновение повис над краем, будто за рулем сидел Хитрый Койот, а затем ринулся вниз по склону, усеянному валунами, закончив падение в фонтане пыли.

— Мой чертов фургон сорвался вниз!

Альберто пожал плечами, бросил небрежный взгляд вправо, когда «транзит» выполз из пыли и стал набирать скорость в направлении долины.

— Мы увидим, как он снова упадет на дно. Понадобится много усилий, чтобы выбраться.

Колючие суккуленты подминались и ломались, фургон бился днищем и громыхал по скалистому склону, шлейф дыма, поднимавшийся из-под него сзади, напоминал дымный след горящего бомбардировщика.

— Ему не справиться, верно?

— Может, и справится, — возразил Альберто. — Если удержит фургон на наклонной плоскости и будет пользоваться тормозом аккуратно, может, у него и получится. Если нет, он всегда может соскочить.

По мере того как фургон продолжал набирать скорость, я недоумевал, каким образом можно сохранять достаточное спокойствие для аккуратного торможения во время движения по крутому склону в лощину. Альберто, следя за «мерседесом» через зеркало заднего вида, снизил скорость. Уже под нами, на склоне горы, «транзит» двигался по прямой линии ко дну лощины, а я тщетно пытался разглядеть сквозь пыль и кусты, кто им управляет.

— Он не контролирует ситуацию, — высказал мнение Альберто, когда мой фургон соскользнул с валуна с глухим стуком, от которого поползли мурашки по спине. Ближайшее ко мне крыло фургона поднялось на ветру, словно воздушный тормоз, перед тем как оторваться от «транзита» и покатиться, мелькая черными и желтыми вспышками.

— Ему нужно соскочить, — сказал Альберто, — прежде чем он перевернется.

Ленивая и плохо соображающая часть моего подсознания, подобно корреспонденту журнала мод, присутствующему на казни, недоумевала, как Альберто удалось столько узнать об управлении машиной во время незапланированного съезда с горной дороги? При помощи телевидения, отвечала ей другая часть подсознания. Именно на телевидении нечто самодвижущееся падает с утеса, объятое пламенем.

— Да, ему следует соскочить, прежде чем он взорвется, — согласился я.

Нос обреченного фургона слегка повернулся влево от линии падения.

— Он не взорвется, — возразил Альберто. — У него дизель, но все равно он на пути в ад. Гляди. — Мой спутник затормозил, но оставил двигатель в рабочем состоянии.

В пятнадцати метрах от лощины «транзит» потерял контакт с поверхностью, запрыгал с четырех колес на два и с двух на четыре, когда пытался пересечь склон. В следующий момент его колеса оторвались от земли. Они не встали на место, тусклый темный зверь поднялся, качаясь, на два колеса, перед тем как свалиться на бок с визгом, скрежетом и звоном разбивающегося стекла, крутящихся, дымящих шин, искореженного металла. Оторвавшееся боковое зеркало вспыхнуло солнечным светом, отлетело от разбитого корпуса, перекатился разбитый кузов и пробитый борт, чтобы проскакать на колесах и свалиться на бок, подобно измученному быку, с последним выдохом пара и струей горячего масла, льющегося из разодранного маслосборника, а потом исчезнуть из вида в лощине.

Альберто щелкнул пальцами, сделал со свистом продолжительный вдох.

— Теперь здесь предстоит с этим долго разбираться.

— Что с шофером?

— Как ты думаешь?

Я терял способность думать.

— Не взорвался.

Альберто выкатил глаза.

— Как правило, они не взрываются. — Он глянул в зеркало заднего вида. — Где его приятели?

Я пробежал взглядом дорогу позади нас: признаков присутствия «мерседеса» не наблюдалось.

— Должно быть, остановился, — предположил я.

Альберто перевел «дацун» на первую скорость и поехал к мосту.

— Может быть, — проворчал он. — Желаешь взглянуть на обломки?

Я схватил пачку сигарет побелевшими пальцами и буквально выдавил из нее сигарету. Хотелось ли видеть обломки? Хотелось ли мне видеть то, что осталось от шофера? Мгновение я пытался осмыслить эти вопросы, но вынужден был задержать дыхание, когда глубоко в моей грудной полости что-то резко оборвалось. Прохладные испарения заполнили мои легкие, и тяжелое, холодное вещество, похожее на ртуть, ворвалось в мои вены, вытесняя жидкую кровь, затем хлынуло в кору головного мозга. Тело раньше мозга осознало, что пришло время прекратить борьбу за выживание и насладиться радостями жизни. Я расхохотался:

— Да, пойдем поглядим на мой фургон.

Возможно, водитель был еще жив, прилип к крыше. Возможно, он был способен что-то осознавать, глядя широко раскрытыми глазами в сужающийся небосвод, ощущая, как к сердцу приближается немота. Если бы его могла увидеть Луиза, его, лишенного выбора и спасения. Больше всего я хотел, чтобы водителем был Жан-Марк. Альберто остановился на каменном мосту.

— Где он? — спросил я, осматривая высохшее дно.

Альберто погнал «дацун» через мост, вверх по дороге.

— Мы увидим его оттуда, — сказал он, — и, если ты хочешь что-нибудь достать из фургона, там самое удобное место.

Остановились на обочине у поворота. Внизу, примерно в двухстах метрах от нас, лежал «транзит», истекал маслянистой жидкостью, подобно раздавленному жуку. Через лощину, над нами, там, где выходил на дорогу встречный склон, стоял «мерседес»-фургон, на полпути между ним и «транзитом» крохотное пыльное облако выдавало фигуру, с трудом преодолевающую спуск. Альберто поместил на крыше своего автомобиля метровую трубу темно-зеленого цвета с аккумулятором и снял крышку. Он не стал ждать моих расспросов.

— Прицельное устройство с танка Т-95, — усмехнулся он. — Купил его в Гибралтаре. Такого еще нет даже у русской армии. Посмотри в него. — Он нажал пару кнопок и повернул угломерный диск с обозначениями на кириллице. — Лазерный дальномер. Великолепно! В ясный день видно все! Вниз по склону бежит какой-то рябой парень, — сообщил, часто дыша, Альберто, он прижался к окулярам с резиновой оправой и крутил другой диск. — Дистанция… семьсот метров.

— Через какое время он доберется до фургона?

Альберто поправил громоздкую и неуклюжую подзорную трубу.

— Посмотрим, — пробурчал он, похлопав рукой последнее достижение российской военной технологии. — Она сломалась. Кусок дерьма. Я потерял его. — Он оторвался от трубы, скосил взгляд в сторону силуэта в дымке на дальнем плане.

— Полагаю, пять, может, семь минут. Довезу тебя до фургона менее чем через минуту.

Это был опасный шанс, но он казался единственным. Вероятно, это была последняя возможность попытаться вернуть свой паспорт, водительские права и пиджак из фургона, и чем больше я стоял, размышляя о шансах, тем меньше их становилось. Однако паспорт можно было восстановить, водительские права — купить, а пиджак… пиджак был наименее важной в ряду необходимых вещей.

— Ничего себе! — воскликнул Альберто. — Он сорвался!

Я сделал три прыжка и скатился по склону в направлении фургона. Несколько мгновений выпуклый горный склон напротив скрывал пыльный шлейф моего соперника, я же последние несколько метров съезжал, подпрыгивая на заднице. Фургон разбился о валун, его бок был пробит, крыша выпячивалась острыми клиньями. Черная краска осыпалась и обнажила под собой уязвимую, блестящую сталь. Безотчетный страх внушала всему моему существу перспектива увидеть то, что покоилось на сиденье шофера. Хотелось бежать от кабины, но какое-то более сильное чувство погнало меня вперед. Я должен был увидеть шофера мертвым или, еще лучше, умирающим. У меня было всего несколько мгновений для того, чтобы стать свидетелем его смерти, взглянуть ему в глаза, уловить в них взгляд Луизы. Мне не было необходимости бояться, мое сердце билось ритмично, его же сердцебиение, в лучшем случае, затухало. Я был силен, он — слаб. Я выиграл, он проиграл, и все же мне не хватило решимости подойти к дверце. Уступив страху, я подошел к фургону сзади. Раскрыл дверцу и отступил, когда под собственным весом вторая дверца тяжело плюхнулась в пыль. Рука, похожая на клешню, подпрыгивала на панельной обшивке, кольцо на ее пальце упиралось в дверцу. Я отпрыгнул, тяжело дыша. Передо мной был мертвец, причем не Жан-Марк и не арапчонок. Я присел, чтобы видеть грузовой отсек, мои руки крепко держали колени, как у ребенка, заглядывающего в осиное гнездо. Грузовой отсек моего фургона был полон трупов. В состоянии кошмара прозвучал свист Альберто, я повернулся на ногах, покрытых волдырями, и стал карабкаться вверх по склону к его машине. Сердце громко стучало в ушах, заглушало стрекотание сверчков, предостерегающее пение жаворонков и три выстрела по мне, произведенных Бенуа. Я втиснулся в «дацун» и обхватил голову руками. Альберто рванул в гору на повышенной скорости.

— Тебе повезло! — крикнул он возбужденно, в стремлении оценить инцидент со своей точки зрения. — Он был близко от тебя! Я увидел дым из его ствола прежде, чем услышал выстрел! Одна из пуль попала в валун! Черт!

Я слышал его слова, но видел только закоченевшую тяжелую руку с кольцом на суставе, упершуюся в стенку фургона.

— Они убили копов, — пробормотал я.

Альберто бросил переключатель скоростей.

— Убили копов?

— Где сигареты?

Машина остановилась на горном склоне под рискованным углом, ее прекрасно отлаженный двигатель работал, ожидая очередной команды хозяина.

— Они убили чертовых гвардейцев? — прохрипел Альберто с бледным лицом. Он начинал раздражать.

— Да, они убили чертовых гвардейцев, — подтвердил я, вставив сигарету между дрожавшими губами. — Их тела свалены в моем фургоне. Мертвые тела.

— Зачем они положили их в фургон? Почему не оставили в баре? Они психи, что ли?

— Не знаю, — выпалил я. — Почему ты меня спрашиваешь об этом?

Альберто нагнулся ко мне:

— Что с Рамоном?

Я глубоко затянулся и задержал дым в легких.

— Может, нам продолжить путь и обсудить это где-нибудь еще?

— Рамон? Неужели они убили Рамона?

— Не знаю, — ответил я, глядя в боковое зеркало. — Кто этот Рамон, черт возьми?

— Хозяин бара, который мы покинули только что.

Я покачал головой:

— Не знаю. Я его не видел. Нет. Впрочем, не знаю. Может быть…

«Дацун» двинулся дальше, глаза водителя были скрыты за зеркальными очками.

— Очень скверное дело, — сказал он. — Они, должно быть, убили Рамона. — Альберто фыркнул и покачал головой. — Тебе не надо волноваться.

Мы взобрались на хребет и спустились в очередную долину в состоянии шока, сохраняя молчание. Я не отрывал взгляда от бокового зеркала и позволил здоровой части своего мозга размышлять, какой непоправимый ущерб я нанес Альберто. Рано утром, когда я последовал за Карлито от водопада, Альберто начал день как преуспевающий контрабандист со связями, делающий свой ежедневный бизнес. Сейчас еще не наступил полдень, а он уже оказался причастным, хотя и не по своей вине, к гибели двух полицейских и местного бизнесмена. Тревога ходила передо мной причудливыми волнами. Нам грозили неустранимые обвинения и неопровержимые улики. Если мне не удастся выгрести, эта волна меня накроет. Я взглянул на Альберто. Даже если он заметил мой взгляд, не подал вида. Мне не понравилось, как он сказал: «Тебе не надо волноваться». Это прозвучало как постановление о конце нашей дружбы.

17

Представьте, что вы бежите из страны на пароме, следующем через Ла-Манш. Вы бросаете все, никого не ставите в известность о своем бегстве, садитесь в ноль сорок пять на паром, уходящий из Фолкстона, намереваясь начать новую жизнь в бедности на чужой земле. Представьте, как вы, перегнувшись через поручни, наблюдаете в бинокль «Стелла» эти белые утесы, удаляющиеся в лунном свете, затем со страхом обнаруживаете, как из вашего кармана падают бумажник, паспорт и плюхаются в воду. Потеря безвозвратна. Я стиснул голову руками. Переносить это было слишком тяжело, мне захотелось выпить.

— Заедем в очередной бар и выработаем план дальнейших действий.

Альберто сделал чересчур резкий поворот вправо и не без усилий вывел «дацун» на дорогу. Теперь он злился и петушился.

— Думаю, — продолжил я, — нам следовало бы выпить, разработать версию событий и пойти в полицию.

— Как ты думаешь, — прервал меня Альберто, — что сегодня произошло? — Он едва сдерживал гнев.

Я выбросил окурок в лесную чащу.

— Думаю, что подонки лягушатники убили тех копов…

Хотел продолжить свою мысль, но Альберто не дал мне этого сделать. Кажется, я начинал ему надоедать.

— Значит, что они сделали?

Я глядел сквозь лобовое стекло, облепленное мухами, но ничего, кроме тьмы, не видел.

— Не понимаю.

Альберто сгорбился за рулем, почти касался своим римским носом кожаных перчаток.

— Значит, — повторил он, — что они сделали? Вышли или что?

Мне не хотелось продолжать этот зловещий разговор, но Альберто настаивал, поэтому я решил поддакнуть:

— Мм, да, думаю, они вышли.

— Неправда! — выпалил он в ответ, мотнув головой. — Они сложили все тела в твой фургон. Так?

Я кивнул.

— Затем поехали на твоем фургоне в горы.

Я снова кивнул.

— Значит, здесь находится твой фургон и вещи, а также три, может, четыре трупа, тебя же в фургоне нет.

Он был прав.

— А два трупа — национальные гвардейцы, их очень тревожило, что местные коммунисты убивают национальных гвардейцев. — Он бросил на меня искоса сердитый взгляд. — Так сложилось здесь исторически.

Интересно, почему ему пришло в голову сослаться на коммунистов?

— И ты полагаешь, что можешь прийти в отделение Национальной гвардии и… и сказать — что?

Я глубоко вздохнул. Несомненно, мой ответ будет не совсем удачным.

— Я скажу им правду.

«Дацун» взвыл, Альберто чересчур энергично дернул переключатель скоростей. Он выругался, услышал скрежет коробки передач.

— В чем же правда?

— В том, что три этих французских мерзавца похитили меня из отеля в Кадисе, заставили выехать за город, убили мою подружку четырьмя выстрелами близ Гуадиаро, пытались застрелить меня, затем убили тех копов и бармена…

— Почему они похитили тебя?

— Потому что они ошибочно считают, что кое-какие мои вещи принадлежат им.

Альберто тяжело вздохнул и покачал головой. Внезапно его осенило.

— Эти вещи — твой чертов кокаин, не так ли?

Я углубился в изучение первой буквы на пачке «Винстона».

— Так или нет? — домогался он ответа. — Дело в паршивом вонючем кокаине. Боже мой! Подонки! — Он покачал головой, теперь действительно рассерженный.

Я не знал, что ответить, и поэтому молчал.

— Ты знаешь, как я ненавижу эту дрянь, — кипятился он. — Ненавижу. Знаешь, сколько людей просили меня ее привезти? Просили доставить десять, пятнадцать, двадцать кило из Сагреса или Алгесираса, и знаешь, что я отвечал? — Он не дал мне времени догадаться. — Я отвечал: «Нет, большое спасибо, я ненавижу эту дрянь, и, если вы снова будете просить ее привезти, больше меня не увидите». Вот до какой степени я ненавижу эту дрянь. Тебе известно? Эту дрянь готовит дьявол, Santa…

— Сатана, — поправил я его.

— Ты знаешь, как я ненавижу эту дрянь. Она разрушает. Отнимает все деньги. Лишает друзей. Ломает семью. Превращает человека во что-то, что хуже таракана. Заставляет убивать, компрометирует контрабанду. Это — зло. — Он коснулся вспотевшим лбом руля, словно кланяясь во время молитвы. — О Боже! Господи Иисусе, неужели я погиб?

Иисус, должно быть, узнал теперь от своего папочки, что случилось, и подтвердил худшие опасения Альберто. Дьявольские споры проникли в его руки, теперь они были испачканы кровью. Он действительно стоял на краю гибели.

— В этом виноват чертов пес, — возмущался Альберто. — Нельзя подбирать такую мерзкую собаку. От контакта с ней не жди ничего хорошего.

Я полагал, что его замечание несправедливо. Карлито не имел никакого отношения к гибели гвардейцев или Рамона, если того на самом деле убили. Со стороны Альберто это была примитивная, самопроизвольная реакция негодования, когда затравленного пса обвиняют во всех несчастьях: от скисшего молока до повышения налогов. Так поступать неразумно. Если и существовал источник бед, это был я, а не пес. В ком-то должно было найтись достаточно здравого смысла и объективности, чтобы выступить в защиту Карлито.

— Мерзкий пес, — согласился я. Мне ужасно хотелось выпить. — Нельзя ли куда-нибудь завалиться и обсудить это?

Что-то неясное пронеслось в сумраке поперек движущейся машины. У меня забилось сердце, но и Альберто заметил. В других обстоятельствах он поинтересовался бы, что это, но сейчас «демоны» и «грачи» были неуместны.

— Чего тут обсуждать?

Он преднамеренно разыгрывал дурочка. Я подыгрывал ему:

— Мм, очевидно, мы оба в опасности. Очевидно, последними свидетелями, видевшими твоего приятеля и копов живыми, были его жена, сын и свояченица. Очевидно, что последний раз они видели мужа, отца и свояка живыми в компании двух копов и нас. Очевидно, оба копа вместе с упомянутым мужем и так далее сейчас мертвы, а мы — на свободе. Очевидно, что правда известна только нам и тем ублюдкам лягушатникам. Очевидно, что мы оба находимся в серьезной опасности не по своей вине. — Я бросил на него сардонический взгляд. — Разве я уже не говорил об этом?

Под воздействием моих рассуждений машина сбавила скорость. Мне представлялось, что мозг Альберто превратился в калейдоскоп. Контрабандист думал, думал, думал.

— Давай найдем прохладное местечко и выпьем там, — предложил я, ибо был готов отдать за бутылку пива и порцию крепкого напитка пятнадцать лет своей жизни.

Альберто переключился на вторую скорость и прибавил газу. Я следил через плечо за «мерседесом»-фургоном, каким-то образом сознавая, что он больше не преследует нас. Возможно, я слишком преуменьшал способность фильмов отражать реальную жизнь. Мы съехали с шоссе на хрустящую под колесами высохшую лесную дорогу. Над ее плотной известняковой поверхностью поднимался шлейф пыли, делавший «дацун» похожим на сеялку, когда он пробирался вверх между пробковыми деревьями. Очень давно Хенрик советовал никогда не сердить Альберто, но тогда я воспринимал этот совет скорее как дань уважения, чем предостережение. Альберто отличался терпением и пониманием, гневить его было то же самое, что выколоть глаз покладистой лошади. Никто бы не сделал этого, разве что в безвыходном положении.

Я больно уколол его. Он протирал глаза и не говорил ни слова, пока машина не остановилась на верхушке тенистого холма. Я последовал за Альберто, передвигавшимся пешком среди деревьев, посасывая свой распухший большой палец и морщась от растяжения побитых мышц.

— Видишь этот выбеленный дом? — спросил Альберто, указывая на крохотную царапину на краю очередной долины. — Этот дом принадлежит Консепсии Рафаелле Костас, кузине Пепе. Двигаясь вниз по дороге, ты найдешь ответвление, которое приведет тебя через этот хребет в следующую долину. Там ты увидишь дом англичанки.

Я покосился в его сторону:

— Это же чертовски далеко!

Альберто пожал плечами:

— На самом деле не очень. Это на жаре все выглядит далеко. Для тебя безопаснее будет пользоваться старой тропой, нежели дорогой.

— Старой тропой? — всполошился я. — Что еще за старая тропа?

Альберто указал на заросшую тропинку, едва различимую среди леса бурого табачного цвета.

— Вот эта тропа, — объяснил он. — Она спускается здесь под гору, а там поднимается в гору. — Контрабандист вздохнул. — По ней легче пройти, и безопаснее для тебя.

Моя бесплатная поездка в «дацуне» явно подошла к концу. Разочарование Альберто буквально осязалось кожей, когда он почти неслышно мычал себе в усы какой-то фаталистический мотив. Я спешно подыскивал слова, которые сделали бы наше расставание более душевным или, возможно, даже отсрочили его до тех пор, пока он не высадит меня у двери дома Кровавой Мэри.

— Альберто, мне жаль, — начал я словами, которые давались мне с трудом. — Ей-богу, не хотел ничего подобного. Неужели ты думаешь, что я мог навлечь на кого-нибудь такие несчастья? Все это серия… не знаю… нелепых совпадений.

Он собирался бросить меня. Непричастность к этому делу не спасет его от судебного расследования. Для Альберто на этом заканчивалась прежняя жизнь, чем он, интересно, займется?

— Я — поганый контрабандист, — сказал он, отшвыривая ногой в долину еловую шишку размером с мяч для регби. — У меня есть планы, планы на непредвиденный случай, планы, которыми, как я думал, мне не придется воспользоваться. Я строю планы на будущее, потому что будущее строит планы в отношении меня. — Он бросил тяжелый взгляд, встретить который у меня не хватило решимости. — Ты уверен, что в кузове твоего фургона были гвардейцы? Мне кажется, ты был внизу не очень долго и мог… — Он хватался за соломинку, даже мне хватило бы двух секунд, чтобы распознать в пропитанном кровью трупе полицейского, особенно того, с которым я менее часа назад состязался в декламации стихов.

— Это был Моралес, новичок. Именно он, и никто больше.

Рот Альберто принял форму его усов.

— Тебе пора идти, — сказал он, направляясь к своей машине. — Вот немного воды и сигарет.

Я принял пластиковую бутылку и пачку сигарет, наблюдая, как он карабкается на место водителя. Не мог согласиться с тем, что он оставляет меня здесь.

— Альберто, — воскликнул я, — ты не можешь оставить меня! Кто пойдет со мной? Я не смогу это сделать сам!

Он остановил разворачивающуюся машину в некоторой точке, взглянул на меня так, словно пытался припомнить давно забытый маршрут. Затем его тонкие губы раздвинулись в печальной улыбке, будто он знал лучше меня, что ни у одного из нас нет выбора.

— Ступай с Богом! — пожелал он мне.

18

Выход из долины занял у меня остальную часть дня. К тому времени, как я пересек хребет и начал спуск, стало темно.

Дом Кровавой Мэри располагался на широком лугу, прорезанном мелководной, сверкающей речкой. Ближайшее шоссе протянулось в трех километрах к западу, ближайшая деревня находилась в десяти километрах. Кровавая Мэри оберегала свое одиночество, едва ли можно было найти лучшее место для уединения. Ее дом принадлежал одной и той же семье с XVIII века, пока Мэри не заполучила документы на его владение в результате неразумного спора двух братьев, теперь сожалевших о потере имущества. Расположенные террасами поля, на которых она позволяла своим опасливым соседям выращивать овощи, орошались выложенными камнем ирригационными каналами, по преданию сооруженными арабами и на триста лет более древними, чем сам дом. Спутниковая тарелка на южном фронтоне обеспечивала ей доступ к полному набору программ телевизионной системы Sky, а купленная в Гибралтаре платежная карта давала право свободного их просмотра. Живописная местность побуждала людей, впервые ее посетивших, думать, что они бывали здесь раньше или видели это место во сне. Говорили, что даже Кровавая Мэри узнавала его, приходя в себя от ночных горьких переживаний и состояния дискомфорта после приема ЛСД.

Фантастическая идея о том, что этот одинокий дом станет моей пасторальной обителью, захватывала мое воображение, когда я спускался в глубь долины. Старался не обращать внимания на боль в кровоточащих ногах, лелеял иллюзии о возвращении домой, конце тяжелого пути и завершении рокового цикла. Мои испытания остались в прошлом, муки закончились. За дубовой дверью дома меня ожидали уют, спокойствие и удовлетворение.

Рассеянные в пространстве летучие мыши, цикады, стрекочущие хором, и пухлая луна были единственными свидетелями моего прибытия. Мягкий свет, поддерживавшийся генератором, пробивался через занавески и падал на землю вокруг дома.

«Он здесь, — стрекотали цикады, — здесь, и без определенной цели».

Я задержался на пороге и продумал свою стратегию на первое время. Весь день я пытался придумать и реализовать какой-то план, но мой мозг занимали другие, менее важные проблемы. Весьма печально, поскольку прямолинейная Кровавая Мэри была чертовски боязлива. Мне вряд ли удалось бы войти в дом без логичного обоснования причины своего визита. Займу позицию, быстро решил я, блефующего картежника, имеющего на руках три простые карты: открою две карты и оставлю ей возможность гадать, способно ли достоинство третьей карты обеспечить мне успех.

Я постучал три раза, ежась от страха в предвкушении приема, но в ответ не последовало ни приветствия, ни грубости. Гудение телевизора усиливалось и воспринималось подобно волнам на заброшенном морском берегу. Подавляя в себе смятение нежданного гостя, я ударил несколько раз ботинками в тяжелую обитую дверь, прежде чем пройти к занавешенному окну и постучать в стекло, словно предупреждая о налете авиации.

Когда не удалось вызвать ответ и этим, я предположил, что Кровавая Мэри либо отсутствует, либо мертва. Пробрался в дом через окно ванной комнаты, разбил фарфоровую кошку и бутылку, наполненную какой-то липкой жидкостью с резким запахом. За дверью ванной комнаты находился короткий темный коридор, конец которого образовал вход в жилое помещение. Я пробрался вперед и выглянул за дверь. Слева от меня располагалась кухня со столом и раковиной, там не был включен свет, справа в освещенной, неубранной комнате с выбеленными стенами виднелись грязная тахта, полка с книгами в мягком переплете. Было слышно раздражающее гудение телевизора. Мурашки пробежали по спине, когда я вошел в комнату, вдыхая тяжелый спертый воздух. Кровавая Мэри лежала на полу между тахтой и телевизором, ее голова покоилась в луже крови, ноги были обуты в пару розовых пушистых шлепанцев. Она производила впечатление одинокой женщины, привыкшей к крэку, и носила явные следы злоупотребления нелюбимым героином. Перед тем как ее хватил удар, Мэри вновь завернула упаковку порошка и погасила свечу, оставив все нетронутым, чего следовало ожидать от наркоманки, мучающейся угрызениями совести. Я закурил сигарету дрожащими руками, удивляясь, каким образом падение со столь малой высоты могло вызвать такое обилие крови. Ноги, казалось, не позволяли мне приблизиться к ней, поэтому я перегнулся через спинку дивана, чтобы осмотреть тело. На бутылке от вина, примостившейся рядом с ее морщинистым лицом, читалось Sangre De Toro. Единственная капля из ее горлышка висела над лужей вина, пролившейся на кафельный пол. Оказалось, что пролилось всего лишь вино, и это неожиданно облегчило мою миссию.

Суровая, резкая Кровавая Мэри, бывшая супруга серийного убийцы с Севера, приняла весьма остроумное решение для сведения счетов со своей неустроенной жизнью и отправилась в царство сновидений, выпив часть бутылки красного вина. Я решил, что, кто бы ее ни обнаружил, непременно пришел бы к заключению о смерти от несчастного случая. Но труп вдруг закашлял. Я отпрянул, покойница приподнялась на руках и застонала. Оживившись и не ведая о присутствии свидетеля, Мэри наблевала на свой чисто выметенный пол с яростью человека, который полагал во сне, что находится на небесах, а проснулся в аду.

Продолжая тужиться, она подняла голову, и я с ужасом увидел лицо с выражением всех чувств, кроме радости. Она столь же удивилась моему присутствию, как я ее состоянию. Мэри отчаянно заморгала, отвела взгляд. Ее рот оставался открытым, а подбородок — облеванным. Крашеные пряди рыжих волос свисали с обеих сторон головы, как две ляжки черного окорока, упирались в плечи ее свободного платья в качестве демонстрации того, что происходило с теми женщинами, которые игнорировали основные правила моды. Мы состязались в поисках приветствий, приличных для данной ситуации. Мэри выиграла состязание.

— Жду гостей, понимаешь, — изрыгнула она.

Я старался выглядеть дружелюбным и безобидным.

— Мне очень жаль, что пришлось зайти таким образом, — сказал я с улыбкой.

— Ах, это ты? — Она всмотрелась в темноту, пытаясь обнаружить собеседника. — Входи быстрее.

— Я уже здесь, — последовал ответ.

— Ужас, — произнесла невнятно Мэри. — Закрой эту чертову дверь и принеси тряпку. Кажется, я больна. — Она поднялась с четырех конечностей на колени, оглядела себя с немым изумлением, прежде чем устремить на меня ожидающий взгляд разобиженной школьницы. — Что со мной случилось, черт возьми?

Это был хороший вопрос.

Жизнь Кровавой Мэри представляла собой страницу из детектива на криминальную тему, способного заинтересовать туристов, которые бродили по горным тропам в тени Монтекоче. Ее улыбка напоминала свежий кровоподтек, а волосы — цвет пролитого вина. Она носила свою прическу с видом разочарованной женщины, наполовину моложе ее сорокадевятилетнего возраста. От эпатажа и дешевого блеска Мэри исцелялась с возрастом, осознав тщету своей непритязательной жизни.

Муж Кровавой Мэри в восьмидесятых годах прошлого века убивал дождливыми ночами проституток в Озерном крае. Никто не знал, то ли ее супруг выполнял религиозную миссию, то ли просто проводил таким образом свободное время, поскольку он после своего ареста не вымолвил ни слова. Перед тем как его схватили, он убил семерых, и высокопоставленные копы выстроились в очередь для допроса арестанта.

Как правило, задавали вопросы: «Зачем ты убивал? Сколько еще убил? Где спрятал трупы?» Часто спрашивали: «Знала ли об этом жена?» Но муж Мэри просто улыбался в ответ и почесывал бородку. Его отправили в психиатрическую клинику Ашворта для дальнейших наблюдений, а по рекомендации британской службы прокурорского надзора дело его рыжеволосой жены было закрыто.

Кровавая Мэри продала историю этого периода своей жизни редакции воскресной бульварной газеты, выручила деньги и ударилась в бега. Остановку сделала на южной окраине Европы, где купила поначалу крохотный двуспальный домик в Калахонде. Ее появление вызвало волнение среди перегретых, неудовлетворенных обитателей британского пояса на Коста-дель-Соль. Ей понадобилось три месяца, чтобы понять невозможность анонимного проживания среди представителей самого большого на земле сообщества британских инородцев. Она переехала внутрь страны, полагая, что может укрыться где-нибудь на узких улочках деревни Матаморос, приютившейся на вершине горы. Но ее древний домик вскоре стал андалузским эквивалентом дома Лиззи Борден,[33] обеспечивая компании соотечественников, утомленных белыми башнями крепостей и осликами, качественные снимки фотоаппарата «Кодак». Мэри продержалась в Матаморосе два года, прежде чем переселиться в Ла-Мендиросу, где, наконец, нашла уединение, которого жаждала и боялась одновременно.

Я пошел на кухню за шваброй и парой полотенец. Мэри потащилась в ванную комнату прополоскать рот, что давалось ей нелегко, судя по громким ругательствам, перекрывавшим шум льющейся из крана воды. Воспользовавшись ее отсутствием, я внимательно осмотрел комнату и обнаружил в вазе, полной съежившихся апельсинов, ключи от машины.

Мэри вышла шаркающей походкой из ванны, тяжело опустилась на изношенную тахту.

— Чертова кошка уничтожила все мои духи «Шанель», — пробормотала она, прикуривая сигарету от золотой зажигалки. Она взглянула на меня, моргая, словно заметила в первый раз. — Боже! Они прилично отделали тебя, верно?

— Кто отделал? — быстро спросил я.

Мэри открыла рот, чтобы ответить, потом изменила свое решение. Но было уже поздно.

— Кто меня отделал?

Она пожала плечами:

— Откуда я знаю? Без сомнения, тебе наподдал какой-нибудь подонок с мощными кулаками. Удивляюсь, что этого не случилось гораздо раньше, учитывая твой образ жизни.

Ответ был обнадеживающим, но не совсем. Я пытался перехватить ее взгляд, чтобы прочесть в нем правду, но он выдавал лишь ее оцепенение.

— Прекрасная работа, — сказал я, меняя тему разговора до того, как хозяйка выдумает новую уловку, чтобы избежать расспросов.

Мэри проследила за моим взглядом, который был устремлен на серебряный шприц, опущенный в стакан с горячей водой.

— Антиквариат, — откликнулась она рассеянно. — С двадцатых годов. Принадлежал, очевидно, какому-то поэту, поэтому старайся не лапать его руками. — Она снова легла на тахту и глянула на меня одним налитым кровью глазом в попытке определить, не слишком ли много выболтала. — Ты собираешься остаться на всю ночь или как? — Мэри перевела взгляд на окно, почувствовала внезапно неуверенность. — Сейчас ночь, не так ли? — спросила она, словно тьма за окном принадлежала ей одной.

— Да, ночь на четверг, пятницу или другой день, — подтвердил я. — Хочешь, чтобы я убрал все это?

Она вздохнула, как будто сожалела о том, что теряет зря время.

— А ты как думаешь? Нам нужно соблюдать приличия, парень. Нельзя оставлять лужи блевотины на полу комнаты. Мы ведь не шотландские, понимаешь.

«Шотландцы, а не шотландские», — подумал я, но не собирался ее поправлять. Последний человек, который чему-то научил Кровавую Мэри, находился сейчас в психбольнице Ашворта.

Я бросил полотенца на остывшее содержимое желудка моей хозяйки и удалил его из комнаты. Входная дверь оказалась открытой. Когда я остановился в ее проходе, опираясь на швабру и пуская в ночь клубы сигаретного дыма, стал размышлять о своем положении.

У меня не было уверенности, что Мэри говорила с Жан-Марком, как вообще я мог быть уверен в этом? Попытка прямо спросить у нее вряд ли принесет пользу, поскольку она ответит только то, что желает сказать. Я не мог ни подвергнуть ее пыткам, что было бы весьма желательно, ни соблазнить ее, что было бы ужасно. Но, по сути, большого значения не имело, встречалась она с Жан-Марком или нет. Значение имело только то, что она была лишена возможности увидеть его снова. И сколько бы я ни смотрел во тьму, я видел только один способ гарантировать это.

Я стер тыльной стороной руки малейшие следы тревоги на лице и вернулся к Мэри улыбающимся.

— Можно попросить тебя об одной услуге?

— Спроси, — позволила она, устремив взгляд в телевизор.

— Можно мне остаться на ночь?

Мэри поерзала и наградила меня долгим чудным взглядом. Ей казалось, что она избавилась от меня, оценив мое побитое состояние, пусть разговор и возник непроизвольно, но я оставался здесь, в ее гостиной, и был более реальным, чем она полагала. Она улыбнулась улыбкой паука.

— Можешь остаться, но помни, тебе не придется лежать на тахте. Никаких забав, будешь отрабатывать ночлег.

— Справедливо, — согласился я. — Чего ты хочешь?

Она указала томно на пустую бутылку вина, валяющуюся на полу:

— Для начала тебе нужно подобрать это и принести нам другую бутылку. Где-то на кухне стаканы.

Я откупорил новую бутылку красного вина и нашел пару немытых, разных по емкости стаканов.

— У меня были ужасные дни, — пожаловался я, устроившись неудобно на стуле с жесткой спинкой.

Хозяйка кивнула, сосредоточив внимание на мужчине с кистью художника на плоскости телеэкрана.

— Не поверишь, что я пережил после того, как увидел тебя в заведении Дитера.

Мэри нахмурилась и подняла руку.

— Не окажешь мне услугу, утенок? Помолчи, черт возьми, пока я смотрю «Внутренний фронт».

Интересно, так ли она отвечала своему мужу, когда он говорил, что его день прошел плохо. Я налил вина, закурил сигарету и стал смотреть на женщину, старающуюся не замечать, как в моем горле усиливается кислотное жжение.

— Ты когда-нибудь видел «Внутренний фронт»? — спросила Мэри во время рекламной паузы. — Это очень хорошая передача. Если бы такие эксперты пришли сюда и осмотрели это место.

В наркотическом опьянении она позволяла себе нормальное поведение, всматриваясь в пригороды на экране и желая, как и я, чтобы следующий ход в игре был за ней. Большинство людей, насколько мне было известно, получало удовольствие от просмотров порнографии, Кровавая же Мэри предпочитала смотреть мыльные оперы и ток-шоу, и ясно почему. Магия телевидения позволяла Мэри увидеть страну, в которую ей не суждено вернуться. Она могла представить жизнь, отнятую у нее мужем, жизнь, с которой было покончено навсегда.

Сочувствие к ней, однако, нисколько не облегчало моего положения. Мэри почти созналась в том, что видела Жан-Марка, но вместо того, чтобы встать на мою сторону и заключить сделку, попыталась неуклюже скрыть это. Факты свидетельствовали о том, что Мэри выступала против меня в ситуации, когда на кону стояла моя жизнь, и это ставило меня в весьма затруднительное положение. Я был заинтересован в том, чтобы остаться на ночь в Ла-Мендиросе, не больше, чем увидеться с Бенуа, но важно было, чтобы Мэри полагала, будто я не спешу оставить ее дом. Ее ближайшие соседи, обвинявшие меня в дурном влиянии на их дочь, жили более чем на километр дальше, на расстоянии, которое Мэри могла пройти пешком за полчаса. Если бы я, не маскируясь, встал и сбежал на ее машине, вполне вероятно, что большой фургон ее соседей, преодолев брод мелководной реки и воспользовавшись заброшенными обходными путями, мог оказаться на перепутье в Матаморосе раньше меня. Поэтому было необходимо, чтобы мой отъезд произошел без свидетелей и как можно скорее.

— У тебя есть гашиш? — спросил я, когда человек на телеэкране вбивал в пол гвозди.

Мэри сжимала подушку.

— Нет, — сказала она отрывисто, уже погрузившись в решение дилеммы. Разум убеждал ее, что следует оставаться в трезвом уме, пока она не сдаст меня Жан-Марку за вознаграждение. Чувство же требовало вколоть новую дозу героина, но она не могла этого сделать, наблюдая за мной.

— А кокаин?

— Нет, ни черта нет, — пожаловалась она. — Мой чертов дилер оставил меня без всего. У меня есть только героин.

Я сделал вид, что обдумываю ее ответ, затем покачал головой:

— Не принимал героин уйму лет. Он валит меня с ног.

— И что же? — спросила Мэри, бросив интересоваться культурой пригородов. — Ты выглядишь так, словно нуждаешься в хорошей встряске. Немного героина окажет целебное влияние на твои раны, понимаешь?

Если бы я был надежно обездвижен, Мэри могла бы вознаградить себя новой дозой наркоты, к чему она стремилась.

Я потягивал свое вино.

— Попробую.

Она оживилась, представила, как бы обрадовался Жан-Марк, обнаружив своего заложника под мягким афганским покрывалом.

— Тогда вперед, — кивнула Мэри, прикрыв вздох облегчения снисходительной улыбкой. — Я приготовлю тебе дозу. — Она принялась за дело.

— Позволь мне, пожалуйста, — попросил я, вставая. — Сначала приготовлю одну дозу для тебя, другую — для себя. Так требует этикет.

Мэри была наркоманкой-самоучкой, ученицей зрелого возраста, и поэтому не ожидала этого. Она прикрыла упаковку одной рукой, шприц — другой.

— Вот что я тебе скажу, — быстро произнесла она, став ко мне спиной. — Я приготовлю свою дозу, ты — свою. О'кей?

Я нахмурился:

— Почему?

Она повернулась ко мне, глядя лучистыми глазами:

— А почему бы нет?

— Потому что это дурные манеры, — вздохнул я. — Это означает, что ты мне не доверяешь.

Она взглянула на меня, пытаясь прочесть мои мысли. Я посмотрел на нее, пытаясь их скрыть. Она пожала плечами. Это означало, что я победил.

— Ладно, — сказала она, — как тебе угодно.

Приготовление дозы женщине среднего возраста одновременно опасно и до удивления банально. Инструменты, которыми она пользовалась, были свободны от грязи и налета, характерных для приспособлений многих любителей наркоты, с которыми я встречался. А сопровождающая их аттестация термостойкости создавала ощущение, что я делаю смесь не более опасную, чем смесь джина и тоника. Я подвинул к себе скамейку и сел за кофейный столик вне поля зрения Мэри. Она разложила инструменты так, чтобы ими можно было легко воспользоваться: потускневшую ложку, упаковку, сделанную из тусклых страниц жесткого порнографического журнала, типографская краска которых угнетала как чрезмерно затертый амулет, нарезанный лимон. Ложка была согнута для удобства размешивания; пользуясь кончиком ножа для очистки кожуры, я спихнул грамм порошка в вазу. Понаблюдал за пятнистой коричневой горкой, внезапно и остро осознав, что жалкая жизнь Кровавой Мэри зависела от этой ложки, от кончика ножа, от мешочка в моих руках. Она примет все, что я ей предложу, питая, возможно, надежду, что мне удастся то, что оказалось ей не под силу. Я бросил взгляд на ее усталый профиль. Спутанные крашеные волосы лежали на подушке, как конские хвосты. Мэри смотрела в телевизор и ожидала подвоха. Эксперты «Внутреннего фронта» демонстрировали оригинальный проект хранилища, сделанного из ящиков для яиц, я же пытался припомнить, сколько героина понадобится для чрезмерной дозы. Мне требовалось уединение на короткое время, на одно-два мгновения, в течение которых я мог бы посоветоваться с собой, обратиться к своему здравомыслию.

Я поднялся, взял со стола пустую бутылку.

— Куда идешь? — проворчала Мэри.

— За водой, — ответил я. — Нужно немного воды для заварки.

Я оставил ложку со шприцем и прошмыгнул в ванную комнату. В атмосфере острого рвотного запаха я закрыл перекошенную дверь и пустил воду в ванну. Толкнул дверцу аптечки над раковиной и поискал средство для успокоения своих нервов. Выбор был огромным, но большинство пузырьков оказались пустыми. Аптечка Мэри не оправдывала ожиданий. Я сунул в карман последний пузырек могадона, рассудительно решив, что после полуночи Мэри не понадобится повторно принимать лекарство.

Зеркало на дверце аптечки было старым и дешевым. Серебряное покрытие за стеклом окислилось, зеркальная поверхность покрылась черными точками, словно больной глаз. Лицо, которое отразилось в зеркале, выглядело крайне измученным. Оно исхудало, наполовину заросло щетиной, обрамилось длинными, прямыми волосами — ни темными, ни русыми. Губы распухли, в углу рта расположилась желтая припухлость, покрытая струпьями. Нос прочертили узкие черные царапины. От левой брови шел темный полукруг, он блестел и отсвечивал красным цветом. Из-под бровей глядели налитые кровью глаза. В последний раз я видел этого субъекта стоящим в роскошно обставленном номере отеля в Кадисе. На его лицо падал свет пламени заходящего солнца, а тревога, отражавшаяся на сморщенном лбу, сочеталась с оптимизмом в глазах. Господин был уверен, что проблемы, от которых он бежал, были всего лишь временными неурядицами в его жизни, что удаление от этих проблем предотвратит опасность. Он ошибся. Теперь этот побитый лоб нависал над заплывшими глазами как обваливающийся, тронутый морозом утес, разрушающийся изнутри и сохранившийся только благодаря необратимому импульсу к действиям, которым сам положил начало.

Я увидел лицо убийцы и, несмотря на годы подсознательной подготовки, оказался не готовым к этому. Мне казалось, что я освоил теорию и практику: я играл в копов и грабителей, вылавливал преступников посредством холодного расчета. Я играл в войну, уничтожая десятками из пистолета воображаемых солдат противника. Затаив дыхание, я смотрел по телевизору, как стреляют в людей, как в их белых рубашках появляются отверстия от пуль величиной с монету. Позже видел в кинофильмах других людей, они падали наземь в крови, разрывах и дыму, пораженные новейшими пулями. Мне казалось, я знаю, сколько сил требуется для того, чтобы вонзить нож в спину пикетчика, сколько нужно напряжения, чтобы накинуть веревку на горло студента, как прицелиться, чтобы всадить две пули калибра сорок миллиметров в грудную клетку грабителя банка с дистанции тридцати шагов. Я читал о казнях нубийцев, видел, как Юдифь обезглавливает Олоферна, и полагал, что приобрел холодную решимость и неистовую ярость, необходимые для осуществления таких действий. Я ошибался. Искусство не оправдало ожидания смерти, так же как религия — ожидания жизни, и оставило меня не готовым ни к тому ни к другому. Возможно, это было к лучшему, подумал я, выискивая на своем лице что-либо достойное сбережения. Я представил в воображении бесконечный туннель из зеркал, в которых мог увидеть каждый день своей проходящей жизни. Мог бы поискать в моих стареющих лицах первый признак беспокойства, отслеживая связь между гневом в своих глазах и отражением пролетающей вдали бабочки. Это убийство следовало оправдать. В одном из отсеков моего мозга, свободном от лунатизма, поместился стол с единственным листом бумаги, на котором большими черными буквами было написано оправдание. При случае Кровавая Мэри предала бы меня и пожимала бы плечами, если бы я попытался попросить спасения от смерти, которую она на меня навлекла. Я находился за пределами отечества, в ином мире, где человеческие качества оценивались почти по их действительной стоимости, а дела значили больше, чем слова. Возникла дрянная ситуация, и я попал в нее, встал перед выбором: убить или быть убитым.

Я несколько раз глубоко вздохнул и оглядел отсек. Стол был привинчен болтами к полу. Стены обиты войлоком. Безумцы отсутствовали. Надолго закрыл свои глаза, и, когда снова открыл их, из зеркала на меня смотрело ужасное лицо, лицо законченного убийцы, которого Мэри встретила в своей несчастной жизни. В ванной комнате со мной находился кто-то еще, кто-то страшный и знакомый. Его лицо мелькнуло на мгновение и исчезло, когда я резко повернулся. Я прижал потными руками пузырек с пилюлями к груди и поискал доказательств того, что видение пропало. Что-то расстроилось, утратило регулировку, как будто две идентичные фотографии были разрезаны посередине и при сравнительной экспертизе оставили лишь крохотное несовпадение в линиях соединения. Моралес установил бы, что это было так же, как тот старик в баре, расположенном в горах. Певец узнал бы его, и, когда оно снизошло, я тоже узнал. Дух посетил этот дом. Но его и следовало ожидать в этих местах. Я наполнил пластиковую бутылку и закрыл кран.

— Совсем провонял мою ванную комнату, — укоризненно сказала Мэри, когда я прошел шаркающей походкой в комнату. Она ерзала на тахте, пытаясь взбить для удобства засаленные просевшие подушки. — Ты все пропустил, — сообщила она. — Они чертовски хорошо преобразили этот дом. Правда, цвета меня не совсем устраивают, но не думаю, чтобы нашлась семья, которой бы все понравилось.

Я что-то промычал, сосредоточился на приготовлении смертельной инъекции и пытался перенасытить чайную ложку воды смертельной дозой героина. Раствор показался мне достаточно крепким для того, чтобы уничтожить стальную конструкцию. Интересно, сколько потребуется времени для остановки натруженного сердца Мэри? Процеживая заварку сквозь чистый клубок ваты, я решил уйти до того, как она испустит дух. Опиаты и какие бы то ни было смеси с ними сделают свое дело в моем присутствии или без меня, как однажды заметил Жан-Марк, а я не желал быть свидетелем смерти.

— Неси сюда, — потребовала Мэри, резонируя с одним из голосов в моем сознании. Она сбросила шлепанцы и обнажила вены на ногах. Для нее время тянулось слишком медленно, я же старался отсрочить момент инъекции, подобно нерадивому палачу, ожидающему вызова правителя.

— Вот пидор! — воскликнула Мэри. — Это все мне?

— Раствор сильно разбавлен. Можешь пока не колоться, если хочешь, — сказал я небрежно, надеясь, что она действительно воздержится.

На пороге своего падения я заколебался, стараясь отыскать альтернативу, пытаясь найти довод для того, чтобы пощадить ее убогую, ненадежную жизнь. Довод, однако, говорил, что близорукое сострадание будет стоить мне собственной жизни. Он был грубым и ущербным. Лишение ее сознания поможет мне так же эффективно, как смерть. Внезапно явилась мысль, что Мэри не надо убивать. Все, что было нужно, — вколоть ей достаточно раствора, чтобы отключить ее сознание на четыре часа, в течение которых, как я рассчитал, мне удастся выкопать свое сокровище и укрыться на побережье. Я снова услышал окружающие звуки, и время приобрело прежний ритм, когда чувство облегчения поприветствовало мое возвращение с края пропасти. Я все еще держал шприц, на моих дрожащих руках образовалось пятно от стекающих с его кончика капель раствора. Четверти этого количества будет достаточным для выведения ее из строя, и моя совесть будет чиста.

— Чего ты улыбаешься? — спросила Мэри, выхватывая шприц. — Ждешь, когда я свалюсь с ног?

Я открыл рот и поднял руки, а Мэри вколола себе дозу в подкожную вену.

— Не тот ли ты злодей, — прошептала она, когда поршень шприца достиг дна, — который отправит мою душу в ад?

Я не знал, что ответить.

Она покачала головой.

— Это, случаем, не Шекспир? «Все хорошо, что хорошо кончается» — или что-то в этом роде. Ты, кажется, был учителем, не так ли?

— Я учил испанскому языку, не английскому.

Мэри печально вздохнула. Героин парализовал ее мозг раньше, чем она смогла ответить. Шприц выпал из ее рук, как отстрелянный патрон.

— О боже! — простонала она, прежде чем отказал язык и она ушла в мир сновидений.

Я повернул ее на бок и смотрел на нее минут десять или больше, используя это время для слежения за перемещением маленького дракона в виде коричневой струйки по алюминиевой фольге. Сладкий запах вызывал тошноту и одновременно заставлял меня цепенеть, он действовал как бутылка вина перед посещением молодежной дискотеки. В течение недели, примечательной для меня поступками чрезвычайной глупости, я все же приобрел способность преодолевать себя. Женщина, лежавшая рядом со мной, умирала — она совершала это забавно, но все же умирала — во многом по моей вине.

Когда прекратилось ее первое погружение в нирвану, Мэри выплыла с лицом женщины, которая забыла свой паспорт.

— С тобой как? — прохрипела Мэри. Она заморгала, поняла свою ошибку. — Думала, ты тоже уколешься. Важно, что ты не сделал этого, а я сделала… Тебе следовало быть первым… Боже…

Она отходила в иной мир, цеплялась за дорогую жизнь, находясь в совершенном одиночестве в головном вагоне поезда, мчащегося по самым страшным в мире американским горкам. Я оставил ее умирать, крадучись, обошел дом в поисках чего-нибудь ценного. В течение следующего часа пребывания в оцепенении или около того я обнаружил пятнадцать тысяч песет, нож, зажигалку и несколько упаковок жевательной резинки. Сунув деньги в карман и сложив остальное в сумку, предоставил возможность своей несчастной хозяйке упокоиться на засаленной тахте. Шприц поэта я оставил при ней.

Машина завелась с первого раза. Я осторожно выехал из Ла-Мендиросы, чувствуя за собой вину и гадая, совершил я непредумышленное или умышленное убийство? Мне казалось важным напомнить себе, что именно в тот момент, когда она вырвала шприц, я был настроен просто выключить на время ее сознание. Ее погубили страсть к наркотикам и болезненное состояние. Это могло случиться в любое время.

Супруга серийного убийцы умерла от передозировки.

Кому это интересно? Я закурил сигарету от золотой зажигалки, включил передние фары и отогнал от себя сомнения… Может быть, она меня поблагодарила бы в определенных обстоятельствах…

19

Ближайшим к Ла-Мендиросе населенным пунктом был поселок Матаморос. Построенные в седловине между двумя горными пиками, выбеленные дома укрылись под защитной тенью когда-то мощной крепости и рассыпались по горным склонам, как выброшенные кубики рафинада. Шесть дорог различного качества и важности сходились на круто уходящих вниз улицах, делая Матаморос пунктом сообщения со всеми частями страны. Стратегическое положение на перекрестке дорог между горами и морским побережьем позволило поселку пользоваться выгодами коммерческого центра. До последнего времени на его южной окраине находился крупнейший в регионе субботний рынок, на котором продавались товары, в основном — неизвестного происхождения. До распространения моторизованного транспорта для торговцев и покупателей имело смысл навещать поселок в пятницу вечером, чтобы поспеть к открытию рынка в субботу до восхода солнца. Вместе с задорной компанией контрабандистов, бандитов и цыган, вваливавшихся в поселок после полудня по пятницам, развился дух праздника. В течение ряда веков Матаморос оставался ненадежным домом для непропорционально большого числа баров и борделей. Начиная с 1939 года власти и супермаркеты неуклонно подрывали значение рынка, и теперь он стал барахолкой для продажи ковров, мелких изделий и дешевой одежды. Однако бары и традиции сохранились. Каждую пятницу Матаморос веселился.

Я осторожно въехал в поселок, сознавая с тревогой, что лишь десять часов назад увидел, наконец, копа, который затем попал в виде трупа в кузов моего фургона. Было более чем вероятно, что в местной полиции отменили все отпуска и санкционировали сверхурочное дежурство добровольцев. Копы ненавидят убийц полицейских, а национальные гвардейцы всегда чувствовали себя в Матаморосе уязвимыми. Я продвигался через узкие выбеленные улицы, вдоль которых прогуливались молодые испанцы, казавшиеся мне, сидевшему без прав в краденой машине, подозрительными и назойливыми. Ощущение того, что я загнан в ловушку, усиливалось из-за рядов припаркованных невероятными способами автомобилей, сгрудившихся вдоль несуществующих тротуаров, а также из-за тех автомобилей, которые еще ездили в поисках стоянок, оглашая улицы гудками. Хихикающие девицы добродушно пикировались с желеобразными Ромео, продолжали подтрунивать друг над другом даже тогда, когда партнеры находились в разных барах. Их гомон перемежался с частыми вспышками дешевых фейерверков. Струи мочи и пролитого вина текли по сточным канавам; сосредоточившись на том, чтобы не сбить пьяных пешеходов, я представил мельком печальное лицо мрачной вдовы, покачивающей головой в связи с нарушением права ее собственности. Арендованная машина как раз тогда, когда вечер стремительно превращался в ночь, направилась к побережью и вывезла меня к Дель-Санто-Кабро как раз рядом с одним из самых посещаемых баров в поселке. Прошло уже двенадцать часов с тех пор, как я выпил, а Кровавая Мэри случайно приняла чрезмерную дозу наркоты, спешить не было необходимости. Выпитые в спокойной обстановке пара стаканчиков водки и немного пива, продающегося в розлив, позволят обдумать недавние события и выработать планы на ближайшее будущее. Кто скажет, когда еще представится такая возможность?

Я поместил большую часть машины в свободном пространстве и быстро вылез, спеша по улицам с опущенной головой и сигаретой во рту. Прикрыл рукой лоб, как это делают беженцы. «Транзит» с кровавым грузом, очевидно, к этому времени обнаружили. Я опасался, что фотороботы моего лица уже глядят на меня с объявлений о розыске, выставленных в каждой витрине и наклеенных на каждой стене. Я уставился в блестящую мостовую и спускался под гору, подальше от центра, против уличного движения. Мне был знаком этот бар, в котором слезились глаза, медленно работал мозг, — место, где беженец мог пользоваться относительным гостеприимством, пока у него не кончались деньги. Бар находился недалеко, но мне в пятничную ночь мешал встречный поток пешеходов, и, когда я оставил осторожность и стал высматривать проходы в толпе, мой взгляд выхватил коротко стриженную блондинку в двадцати метрах от меня. Мы отвернулись друг от друга одновременно, когда лицо этой женщины скрылось в толпе, я попытался восстановить в памяти ее облик. Недавно я видел ее. Она была англичанкой, может, бельгийкой, лет тридцати с гаком, с прекрасными глазами и безобразными губами. Она не была той женщиной, которая доставила бы мне удовольствие…

В выражении ее лица было что-то знакомое. Уверенный в том, что она в умственном отношении превосходит меня, я принялся искать выход с улицы. Моя голова и щетина покрылись жалящим нервным потом, в то время как тело руководствовалось сигналами, которые мозгу еще предстояло осмыслить. Ощущение неясной угрозы охватило меня, и, когда я шагнул в образовавшийся проход, во время секундного просвета в толпе показались два хмурых лица с глазами, бегающими, как клинки сабель. Они находились теперь в десяти метрах, лавировали в моем направлении, пробивались с извинениями сквозь нетрезвую толпу.

Внезапно я вспомнил, где видел эти лица, застывшие при ярком свете съемки в будке срочной фотографии и наклеенные в паспорта, которые Хенрик похитил из машины в рыбном ресторане у пляжа. Какая-то Сара и какой-то Мерфи — боже мой, сколько времени эти люди остаются не у дел? К этому времени они должны были находиться на работе, ожидая поступления почтовых карточек с уведомлением о найденной пропаже и не утруждая себя жалобами на отпуск, так как это никого не интересовало. Я видел их где-то еще, совсем недавно, лицом к лицу, но где это было, не мог вспомнить. Что они здесь делают и почему преследуют меня? Ведь не могло быть так, что они узнали о том, что я владею их паспортами. Это невозможно. Хенрик был горячим андалузцем, и, хотя это обстоятельство предполагало некоторую неустойчивость психики, все же оно служило гарантией того, что он будет нем как рыба на допросах. Сейчас, однако, времени для выяснения этого не было. Они увидели меня, они хотели со мной встретиться, и этого было достаточно.

Я нырнул в ближайшую боковую улочку и принялся бежать, мои плечи ежились в тревожном ожидании руки, которая схватит меня за воротник. Резкий поворот увлек меня вниз по переулку, напоминающему ущелье. В нем с каждого высокого балкона и подоконника, украшенного фестонами с геранями, текла поливочная вода. Итоги вчерашней лотереи мелькали на голубых экранах за каждым открытым окном, мимо которого я пробегал, азартное ожидание и аплодисменты прерывались лишь стенами между домами. Комнатные болонки яростно лаяли за обитыми дубовыми дверями, реагируя на мой бег, а сморщенный старик в кепке и шерстяной кофте на пуговицах проворчал вежливое, но настороженное приветствие. Это был долгий путь возвращения к машине, но он был более занимательным, чем прямой путь. Снова повернув влево, я заметил, что продолжаю курить, а когда пытался преодолеть лестничный проход, мне пришло в голову, что человек, бегущий с горящей сигаретой, воистину совершает полет. Наконец, задыхаясь, неуверенный, что убежал от преследователей, я вынырнул на многолюдной улице, где оставил «тойоту».

Положение машины, стоявшей рядом с самым посещаемым хиппи баром, сделало ее естественным объектом, на который старались облокотиться различные черноволосые клиенты заведения. Но это была самая малая из моих проблем. Я нащупал в кармане ключи и обошел бочком площадь под высокой церковью, проклиная свое невезение и сожалея о невозможности выпить. У меня расходились нервы, как волны в штормовую погоду, пара стаканчиков чего-нибудь крепкого успокоила бы их и дала мне возможность сосредоточиться на оценке будущих испытаний. У подножия церковной лестницы я сделал передышку, борясь с соблазном повернуться и сходить в ближайший бар. Разве один-два быстрых глотка принесли бы мне вред? Я бросил взгляд на «тойоту»: она находилась на дистанции плевка, может, мне никогда не придется настолько приблизиться к ней, если поверну в сторону? Увы, выпивка — великолепная штука, но стоила ли она возможной потери машины? Я отринул колебания, выпрямился и пошел к машине. Выпить я могу где угодно в любое время, разве что не в тюрьме, решил я, когда один из парней, облокотившихся на «Старлет», отжался от машины и надел на коротко стриженную голову островерхую кепку в клеточку. В то же время его приятель вышел из окружения девчонок, улыбаясь белозубой улыбкой из-под пышных усов. Два копа — из местной полиции — стояли впереди меня, а два туриста подходили сзади, как пара терминаторов. Паника чуть не парализовала мою волю, но мозг работал на опережение, двигал мои ноги вверх по ступенькам лестницы справа. Единственной дверью была дверь в церковь, и мои трясущиеся руки потянулись невольно к ее большому металлическому кольцу. Когда я снова задышал, вдохнул благоухание ладана и сальных свечей католической церкви.

20

Свет сотни свечей отражался в золотых украшениях, обрамляющих сводчатое помещение. Святые и херувимы смотрели на меня с глубочайшим недоверием, когда я переводил взгляд с одного из них на другого с раскрытым от удивления ртом. За все время пребывания в Испании я никогда не переступал порог церкви, ее роскошь потрясла меня. То, что в сердце горного городка могло существовать нечто столь богатое и замысловатое, казалось невероятным, как находка сундука с сокровищем под навесом. Огромные белые колонны, подобно стволам пробковых дубов, очищенных от веток, возвышались до небес, поддерживая свод, разрисованный золотыми звездами, среди которых летали светловолосые ангелы. Я проглотил слюну и прошел по центральному нефу, пытаясь укрыться в тени бокового нефа. Нужно было найти другой выход, заднюю дверь, которая позволила бы мне подойти к машине под другим углом. Я нашептывал свои мысли, осматривая церковь по периметру и с благоговейным страхом поражаясь иконописной красоте храма. Вот как, оказывается, должны выглядеть церкви. Простые, одноцветные приходские церкви, сохранившиеся у меня в памяти с давних времен, обладали определенной ностальгической красотой, но именно это место могло сделать из меня христианина, думал я, поглаживая руками рельеф кресла, вырезанного в виде ставшего на колени ангела. Оно должно было стоить пять сотен фунтов стерлингов в любой валюте.

Возможно, роковым стечением обстоятельств я должен был очутиться в этом благоухающем храме раскаяния и рефлексии. Как большинство трусов, я исповедовал неверие в стройные религиозные учения, мысля существование Бога лишь для себя. Я думал, что религия была наследием древней чепухи, но на людях всегда старался казаться набожным. Я был похож на халявщика, пользующегося плодами труда Творца, но отвергающего его организацию. Хотел быть гостем везде, но не желал платить. К несчастью, крылатые херувимы, осмотрев меня с головы до ног, дали понять, что я не должен был входить в храм одетым таким образом, во власянице и разбитых ботинках, которые не гарантировали своего дальнейшего существования. Я не спорил. Я был тем же, что моя одежда, а гордыня и высокомерие, происходившие от бедности духа, не позволяли мне просить о милости.

Я обнаружил занавешенный альков, а за другой занавесью — запертую дверь. С точки зрения архитектурного проекта казалось возможным, чтобы дверь вела на боковую улицу, но меня крайне смущала необходимость шарить в ящиках обитого стола, чтобы найти ключ от двери. Я прошел мимо алтаря и спустился на цыпочках в другой альков, пытаясь создать для своих преследователей те же затруднения, которые испытывал сам. Должно быть, они узнали, что я владею их паспортами, но это могло случиться лишь в том случае, если Хенрик проболтался. В этом случае я не мог предположить, что они собирались со мной делать. Хотел Мерфи дать мне взбучку или отвести в полицию? Первое предположение было более реальным, поскольку он выглядел громилой с боксерским носом. Хотя внешность обманчива, как я часто намекал, когда пытался произвести впечатление на женщин.

Возможно, украденные паспорта были обнаружены в «транзите», и о наличии связи между ними и мной пострадавшей паре объяснили в полиции. Впрочем, это тоже казалось маловероятным. Гвардейцы просто вернули бы паспорта и порекомендовали злополучным туристам вернуться на побережье. Я тяжело опустился на церковную скамью, внезапно почувствовав ужасную усталость. Эта пара идиотов была не более чем раздражающим фактором и требовала к себе большего внимания, чем заслуживает. Она походила на пару москитов в кишащей змеями палатке.

Я откинул голову и взглянул на свод. Его просторная симметричность действовала на меня успокаивающе, как будто храм приглашал меня сбросить с себя бремя забот. Я снова вернул голову в прежнее положение.

Выхода не было.

Сейчас было время, неподходящее для крещения, а это место было плохо оснащено для такого обряда. Превращение моей души во что-то достойное спасения было бы под силу лишь региональным церковным властям, даже без учета событий последней недели. Теперь требовалось прямое обращение к высшей церковной власти, а лучшее, чего могла ожидать от меня местная церковь, состояло в сделке. Ей следовало быть простой и реалистичной, поскольку выдвигать обстоятельные требования мне было не по статусу. Я встал и обратился к Христу:

— Выведи меня отсюда, и я обещаю посетить церковь в ближайшее время. Позволь мне завладеть машиной и уехать. Обещаю Тебе прийти в Твою церковь с серьезными намерениями.

Я не надеялся спастись при помощи такого обращения, да оно ничего не значило, потому что, если Он действительно существовал, не нужно было слов, если же Он не существовал, я мог взять назад молитву к Господу, какие бы это ни повлекло за собой последствия.

Я был наркоторговцем и мыслил как наркоторговец. Если бы я продавал спасение как кокаин, должен был бы ожидать от каждого нового потребителя требования показать чистый образец. Я бы не стал этого делать, но тогда мой бизнес не основывался бы на любви и вере. Я оставил предложение церкви в подвешенном состоянии и вернулся к двери. Стоило ею заняться, чудеса ведь случались каждый день…

Стук о железную обивку старой дубовой двери убил мои фантазии. Я затаил дыхание и остановился как вкопанный, только сердце продолжало биться. Дверь открывалась, кто-то входил внутрь помещения. Я отпрянул с дрожью в боковой неф и нырнул в одну из двух исповедален с острым с желанием иметь при себе оружие. Оно — хорошее подспорье в большинстве ситуаций. Я не стал бы стрелять в людей, но мог произвести на них впечатление, гипнотизируя их немигающим масляным отверстием ради подчинения своей воле. Я наблюдал это по телевидению и сидел в первом ряду на премьере спектакля, устроенного Жан-Марком. Он заставил женщину думать о смерти.

Целеустремленная, уверенная поступь была все ближе — шаги человека, наделенного миссией; а я скрывался в церковном эквиваленте чулана с метлой. Было бы уместно соединить вместе руки, опустить голову и что-либо мямлить. Я слышал скрип двери, вдыхал запах чеснока и вина.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — произнес устало голос человека, будто посланного валить лес при помощи перочинного ножа.

Я медлил с ответом. Я исповедовался единственный раз, и тем не менее лгал. Отвечал неясно и невнятно, но, когда прочистил горло, стал говорить не то, что хотел.

— Мм… простите меня, отец, я согрешил, — мямлил я, покачивая головой и не веря, что это мой голос. — Прошло мм… очень много времени с тех пор, как я исповедовался.

Это признание было встречено еще одним вздохом. Почему данный обряд сделали таким трудным? Я вздохнул в ответ, мои уши ловили звуки со стороны церковной двери.

Исповедник ждал, когда я начну говорить, но я не знал, что сказать. Я мог бы выразить свое удовлетворение тем, что он священник, а не убийца, но это казалось неуместным. Нельзя было также просто извиниться и выйти из исповедальни: это выглядело бы подозрительно и определенно явилось бы особенностью поведения, по которой меня запомнили бы.

— Вы должны были приготовиться к исповеди перед приходом сюда, — проворчал священник.

— Понятно, — кивнул я, — но дело в том, что, мм…

— Что? — спросил исповедник нетерпеливо.

— Послушайте, отец, — начал я, — какова цель всего этого? Я имею в виду, есть ли она?

— Цель? — пробормотал священник, не зная, как отнестись к такому вопросу. — Вы приходите сюда спрашивать меня о цели? Вас учили чему-нибудь?

— Да, конечно, учили когда-то, но это было так давно. Я просто хочу знать, какова польза от такого действа.

Долг священника, как и копа, состоит в том, чтобы разъяснять вам ваши права и статьи закона. Он не может вообразить, что его паства всегда сознает суть или значение своих поступков. И если ему задают почти издевательски простой вопрос, он обязан ответить на него терпеливо и ясно. Так я думал, во всяком случае.

Исповедник на миг задумался, затем прокашлялся, освобождая горло от мокроты.

«Какова цель исповеди?» Я ему сочувствовал. Вероятно, священник пришел сюда, встав из-за обеденного стола. Он ожидал пятиминутной беседы о неверии или мелкой краже, вместо этого попал в теологическую западню.

— Исповедание в грехах — это средство, при помощи которого можно освободиться от их бремени и примириться с людьми, с церковью и с Богом. Исповедь является фундаментальной частью таинств епитимьи и примирения. Как грешник, вы совершаете преступление против Бога, вы любите себя больше, чем Его, и вредите человеческой общине и церкви. Исповедание в грехах является одним из шагов к примирению с Богом, с вашими собратьями и с церковью. Понятно?

Я не знал, что такое таинство, все же остальное казалось довольно ясным.

— Вы признаете, что созданы Богом?

Признавал ли я, что создан Богом? Положим, Бог существует, тогда, по-видимому, было бы упрощением видеть себя в качестве маленького комочка Божьей радости и, по-видимому, было бы слишком удобно объяснять свой нынешний статус проявлением Божьей воли. Подобный образ мышления был лишен логики. Я сказал невидимому наставнику, что не понимаю.

— В вас два существа, — объяснил он. — Одно — человек, созданный Богом по Своему образу и подобию. Другое — грешник, созданный вами самими. Ваше грешное «я» переросло человека, созданного Богом, подобно тому как ядовитый плющ покрывает прекрасную статую. Ваши грехи являются листьями этого плюща, ваша грешная воля — ствол и стебли, обвивающие камень. Плющ внушает Богу отвращение, и, если вы клеймите плющ как сорную траву, вы соединяетесь с Богом. Уничтожьте то, что вы сами создали, тогда Бог спасет то, что создал Он. В этом цель исповедания. Но вы также спрашиваете меня, какова польза от него, и я скажу, что на этот вопрос нет ответа, если вы хотите добиться чего-либо материального. Исповедь не даст ничего, что вы могли бы подержать в руках или положить в запас, или потратить, или накопить. Акт исповедания состоит в освобождении от бремени, в снятии груза грехов и вины, которые подавляют вашу совесть. Вы носите пятна своих грехов, как грязь на ладонях рук, как соринку в глазу, как инфекцию на языке, как занозу в пальце. Исповедь очищает и стерилизует, готовит вас для епитимьи.

— Епитимья?

Я услышал нетерпеливое движение и вздох. Исповедник обхватил голову руками. Сегодня вечером ему не удастся полакомиться десертом. Когда он говорил, его голос звучал медленно, с усталой отрешенностью.

— Нет никакого смысла в исповедании грехов, пока вы искренне не почувствуете раскаяние. Если вы уйдете и будете продолжать грешить до очередного исповедания, то зря потратили ваше, Божие и мое время, придя сюда. Если вы исповедуетесь, то должны искренне сожалеть и стремиться изменить себя изнутри, вернуться к Богу всем сердцем, отвратиться от зла, в котором погрязли. Мы называем это конверсией сердца, и первый ее акт состоит в раскаянии. — Он фыркнул. — Я полагаю, само собой, что вы искренне интересуетесь природой раскаяния?

Я тоже фыркнул, и он воспринял это как мое согласие.

— Не забывайте, что раскаяние идет изнутри. Только вы и Бог знаете подлинность вашего раскаяния. Вы можете говорить кому угодно, как вы сожалеете, но Он знает и вы знаете, сколь важно это для вас, вот в чем дело. Полное раскаяние — наилучший вариант. Оно возникает, когда ваше сожаление осуществляется во имя любви к Богу. Если вы искренне сожалеете о своих грехах, и сожалеете прежде всего потому, что подвели Бога, тогда мы называем ваше раскаяние полным. Только этого достаточно для прощения ваших каждодневных грехов. Большие грехи — моральные грехи — искоренить труднее.

Это была для меня плохая новость.

— Если, однако, — продолжал он, придав своему хриплому голосу проповедническую силу, — ваше раскаяние проистекает из своекорыстия, например страха перед вечными муками, мы называем такое раскаяние неполным. Оно — не идеал, но лучше, чем ничего. Оно свидетельствует об определенной оценке своей греховной сути. Вам нужно спросить себя, почему вы раскаиваетесь и в какой мере, затем, и только затем следует думать об отпущении грехов. Понятно?

— Да, — ответил я. — Спасибо. Еще один вопрос.

— Спрашивайте.

— Конфиденциальность. Значит ли она, что вы не расскажете никому о том, в чем я исповедуюсь?

— Именно так. Я связан церковью обязательством сохранять священную тайну. Это означает, что все, о чем вы мне рассказали, держится в секрете. Ничто из вашего рассказа не будет передано мной кому-либо. Можете быть уверены в этом.

— Благодарю.

— Вот что вам следует знать еще, — добавил священник. — Исповедь дает возвышающий опыт. Освобождение от бремени происходит как физически, так и духовно. Получив отпущение греха, вы покидаете это место, ощущая себя более сильным, чувствуя облегчение и радость. Вот то, что вы назвали бы естественной возвышенностью духа.

Мое рассеянное внимание вновь сосредоточилось при этих словах, но у меня не было ничего, в чем я мог искренне исповедоваться в данный момент человеку или Богу. Как я мог каяться и раскаиваться, а затем ехать к водохранилищу, расположенному в десяти километрах отсюда, и откапывать пять кило большого греха, который привел меня в первую очередь в это место? Как и предполагал священник, я бы растрачивал свое, Бога и его время.

— Можно исповедоваться в любой церкви?

— Можно.

— В любое время?

— В разумное время. Если со времени вашего последнего исповедания прошло так много времени, что вы забыли, для чего мы встречались, тогда, вероятно, было бы лучше всего договориться о новой встрече или, по крайней мере, появиться здесь после обеда, а не так, как сейчас.

— Ладно.

— Значит, вы готовы?

— Исповедоваться?

— Ну да.

Я прикрыл рот запачканной рукой и покачал головой. Потом убрал руку.

— Случились некоторые вещи, о которых я искренне сожалею — каюсь. Хотите узнать?

— Говорите.

— Не думаю, что следует вдаваться в подробности. Если Бог рядом, Он все уже знает. Просто перечислю проблемы.

— Прекрасно, — ободрил священник.

— Но помните о тайне исповеди, или как это называется.

— Разумеется.

— Тогда все в порядке, начнем, — сказал я, глубоко вздохнув. — Во-первых, у меня есть шестилетний сын в Англии, которого я никогда не видел. Я бросил его мать во время беременности и сожалею об этом. Я бежал потому, что полагал, будто совместная жизнь с этой женщиной искалечит мою жизнь, а сейчас она и так искалечена. Это раз. Далее: я пожадничал, ну, совершил воровство, полагаю. Фактически воровал много раз. Только что угнал машину… — Исповедь получалась бессвязной, поэтому я решил быть более собранным. — Лучше я буду излагать последовательно.

— Как хотите, — сказал священник, жалея, видимо, что при нем нет видеомагнитофона.

— Хорошо. Ну вот: я завладел кое-чем, принадлежавшим покойному вору. Не я его убил, он просто умер. Завладел и спрятал. Когда же человек, которому принадлежало похищенное, потребовал его вернуть, я сказал, что у меня нет этой вещи. Я рассказал своей подружке, где она лежит… — За ширмой послышался вздох разочарования, смешанного с раздражением. — Но, оказалось, что она вступила в любовную связи с моим лучшим другом и захотела избавиться от меня. Она предала меня ради француза.

— Погодите, — прервал меня исповедник. — Кто такой этот француз?

— Жан-Марк, — ответил я, — он подонок.

— Напоминаю, вы находитесь в церкви.

— Извините… Он тот человек, которому принадлежал похищенный товар.

— А ваша подружка сообщила ему, где можно найти этот товар?

— Совершенно верно.

— Ну, он нашел похищенный товар?

— Мм, нет, не нашел. Дело в том, что я не доверял своей подружке настолько, чтобы рассказать, где именно хранится вещь. Я обманул ее, сказал, что вещь находится в другом месте. Когда мы добрались туда, где товар, как она думала, был спрятан, и обнаружили, что его там нет, француз не получил того, чего хотел.

— И что же он сделал?

Я глубоко вздохнул:

— Он убил ее. Застрелил. Четырьмя выстрелами. Она хотела, чтобы он убил меня, пыталась убедить его, чтобы он покончил со мной навсегда, но он не стал этого делать. С моей гибелью он остался бы ни с чем.

Воцарилась длинная пауза, прерывавшаяся только отдаленными голосами извне.

— Что-нибудь еще?

— О да, — закивал я. — Есть продолжение. Я попросил друга помочь мне. Хорошего, приличного человека, нечастого посетителя церкви, но все равно хорошего. Это оказалось большой ошибкой. Мне не нужно было привлекать его к своим делам. Погибли некоторые другие люди, и его жизнь была искалечена. Затем вчера вечером, перед тем как я угнал машину, женщина, которая, как я полагаю, умерла бы в любом случае, — погибла. Погибла совершенно добровольно, как случается, когда это помогает, и, мм, я немного имел к этому отношение. — Я стер налет с губ тыльной стороной руки. — Так или иначе, неделя была очень напряженной.

Я уставился в ширму. В церкви царила гнетущая тишина. Я слышал чмоканье губ исповедника.

— С этим связано многое другое, — добавил я, когда тишина стала невыносимой. — У меня такое ощущение, словно я в бегах, бегу от счетов, писем, обязанностей, от последствий действий, которые не оставляют меня, от воспоминаний…

— Погодите, — прервал священник. — Неоплаченные счета на этом этапе не самое основное в вашем списке. Думаю, следует сосредоточиться на смертных грехах, которые вы упомянули. Вы говорите, что вашу подружку убили. Чувствуете ли вы свою вину за это? Может, вы полагаете, что, хотя не спускали курок, именно ваши действия вызвали ее гибель? С точки зрения исполнителя закона виноват француз, но с точки зрения Бога вы разделяете с ним вину. Вам это не приходило в голову?

Легко было согласиться с этим, но в данном случае мне не хотелось лгать.

— Честно говоря, — ответил я, — мне очень трудно чувствовать угрызения совести. Если бы я сказал ей правду, был бы немедленно убит и, возможно, она тоже. Обман не имел никакого значения.

— Вы сожалеете о гибели подружки?

Я закатил глаза и упорно пытался распознать звуки скрипок. Я слышал музыку и обычные голоса, но скрипок не различал.

— В общем, нет.

— Понимаю, — сказал священник.

За стенами церкви кто-то чересчур забавлялся новой машиной, подавая сигналы.

— Что вы думаете об этом? — спросил я, заметив его разочарование. — Подружка имеет любовную связь с вашим лучшим другом и замышляет убить вас, чтобы овладеть вашим бизнесом, затем предает вас ради вашего общего врага и погибает. Попытайтесь пожалеть ее, хотя это нелегко.

Нелегко было и католическому священнику представить себе обстоятельства, не позволяющие мне каяться. Некоторое время он пытался это сделать, затем сменил тему разговора:

— Вы упомянули о ребенке, сыне, покинутом в Англии. Сказали, что сожалеете об этом. Объясните почему.

На самом деле я никогда не задумывался, почему сожалею о брошенной семье. Я даже не был уверен, было ли мимолетное ощущение вины, испытанное мной, реальным, или это просто игра воображения. В моем кругу было принято изливать душу любому, кто готов слушать. У всех у нас было мало оснований надеяться на неистощимое доброжелательное отношение к нашему пребыванию на побережье, а пара сочувствующих ушей всегда могла быть найдена на каком-нибудь стуле бара. Все, что от вас требовалось, заключалось в том, чтобы удерживать внимание слушателя в течение определенного часа. Мой печальный рассказ всегда начинался с нервного срыва, покончившего с моей карьерой учителя и вынудившего меня бежать от семейных треволнений в добровольное изгнание, из которого мне не суждено было вернуться. Бог знает, сколь я сожалел о брошенном ребенке, но мальчику было лучше без меня. Я заканчивал исповедь чем-то в этом роде.

Проблема состояла, однако, в том, что Бог точно знал степень моей вины, поэтому я не мог лгать его посреднику.

— Не знаю, почему сожалею, — мямлил я. — Не знаю даже, сожалею или нет. Но ведь дело сделано, не так ли?

Исповедник оставил вопрос без внимания.

— Какого свойства похищенный товар? Что вы собираетесь с ним делать?

Я уже говорил, что могу врать правдоподобно лишь в том случае, если верю в свой рассказ, но возможность расстаться с зарытыми пятью килограммами кокаина казалась мне настолько нелепой, что я моментально лишился дара речи. Исповедник заметил это.

— Ладно. Давайте кратко обсудим вопрос о человеке, чью жизнь вы погубили, и сразу перейдем к последнему пункту вашего списка. Та женщина, которая погибла вчера вечером, о причастности к смерти которой вы говорили: вы убили ее?

Я прикрыл рот рукой и размышлял. Убил ли я ее? Был ли я тем демоном, который послал ее душу в ад? Пустота, которую я ощущал, когда задавал себе этот вопрос менее часа назад, превратилась в вакуум, где таилось нечто роковое. Сейчас вакуум заполнялся плотным, темным ужасом. Совесть вызвала в памяти банду и удачный побег, теперь же мне предстояло моральное испытание. Правду знали я, совесть и Бог, поэтому то, что я должен был сказать, не имело значения. Я глубоко вздохнул.

— Нет, я ее не убивал, — был мой ответ.

Отрицание повисло на ширме как мерзкий заразный плевок. Разделенные ширмой, мы наблюдали, как он сползает во мрак. Затем священник вздохнул.

— Для чего вы пришли сюда?

— Исповедоваться, — солгал я. — Освободить свою грудь от всего этого…

— Вы лжец, — прервал меня сердито священник. — Возможно, вы пришли сюда за прощением, но не для исповедания. Можно обмануть меня, но не Бога, Который все понимает и видит. У вас нет намерения бросить грешить, вы не испытываете никаких угрызений совести из-за совершенного. Вы хотите оправдать свои проступки, сделать свои преступления средствами для достижения цели, полностью греховной…

— Погодите, — возразил я. — Разве вам не надлежит отпускать грехи вместо того, чтобы огорчать меня еще больше? Разве не надлежит вам выслушать меня бесстрастно и дать мне возможность очистить свою совесть?

— Вы думали, что все будет так просто? Вы думали, что сможете выплеснуть свое бремя грехов на пол церкви и уйти с высоко поднятой головой? — Он рассмеялся горьким смехом. — Когда за вами придет Бог, вам лучше быть готовым к этому. Вам лучше встать на колени и ждать.

Возможно, этот невидимый священник полагал, что мы соревновались или состязались на скачках. Мы оба торговали товарами, обещавшими вечное блаженство, только мои товары были дешевле и доступнее. Как бы то ни было, он, видимо, питал ко мне неприязнь.

— Нельзя ли мне выдать благословение или что-то в этом роде?

Он снова рассмеялся или, может быть, зарыдал.

— Нет, я не могу благословить вас.

Священник сделал глотательное движение, я слышал, как он провел гладкими руками по своей щетине. Он протяжно вздохнул и удерживал дыхание, словно тщательно подыскивал нужные слова. Когда заговорил, был спокойным и сдержанным.

— Я сообщу вам кое-что, с этим вы сможете уйти. Это хорошо влияет на детей и людей, глухих к морали. Думаю, это вам поможет. Перед тем как что-нибудь сказать или сделать, каков бы ни был мотив, остановитесь и спросите себя: что скажет Иисус?

— Что же Иисус скажет?

— Вы поймете, — ответил он мягко. — Вы уже понимаете. Что скажет Иисус? Это сразу же приносит облегчение, не так ли?

— Тогда что скажет Иисус прямо сейчас? — допытывался я.

Священник на минуту задумался.

— Не буду гадать, что Иисус скажет, но полагаю, что Он порекомендует вам покинуть эту церковь и довериться Его благодетельным рукам. Он скажет, что однажды приведет вас с честным намерением отречься от своего греховного прошлого в другую церковь. Ступайте, я буду молиться за вашу бессмертную душу.

Это было сверх того, что я ожидал.

21

Я вышел из дверей церкви смятенный и уничиженный. Чувствовал себя червем, тараканом, мелким грызуном — и в то же время одним из творений Божьих. Держась ближе к стенам, спустился вниз по улице к площади и глянул из-за угла в сторону диско-бара.

Кучки фигур в переулке справа не имели значения, это был верный знак того, что копы ушли. Я поискал на площади Мерфи. Он тоже ушел. Машина находилась в полминуте ходьбы, ключи я держал в руке. Проследовал по краю площади вокруг бара, обещая себе в качестве приза возможность покурить. Когда я проковылял мимо парней в переулке, они посмотрели на меня мрачно и подозрительно, затем вернулись к своей беседе, увидев, что я не собираюсь портить им радость общения. Дрожавшей рукой я всунул ключ в отверстие замка на дверце машины и прошептал слова благодарности, когда дверца открылась. Втиснулся внутрь салона и включил зажигание. Когда я увеличил число оборотов двигателя, машина взревела безумной по высоте тональностью перуанской музыки, почитаемой Кровавой Мэри. Я тоже был близок к безумию. Переключился на первую скорость и выехал из ряда припаркованных машин. А потом помчался из Матамороса в благословенную темноту гор, держа потрескавшимися губами контрабандную сигарету и гадая, что бы сказал Иисус.

При виде причудливого, фантастического ландшафта, покинутого на прошлой неделе, показалось невероятным, что я мог отойти от него мыслями так далеко и тем не менее, скрываясь ото всех, вернулся сюда, в машине Мэри и находился менее чем в десяти километрах от зарытого кокаина. Подберу упаковку и направлюсь прямо на побережье. Если поспешу, смогу сбыть кокаин в баре «Бульдог» до его закрытия и уговорить Триггера, чтобы он проводил меня до аэропорта Малаги. Я поставлю машину на долговременную стоянку, вернусь на попутке вместе с барменом, похожим на сатира, в Торремолинос, побуду у него, пока не заживет мое лицо. Это будет легко, и я заслужил такую легкость. Нажал на кнопку извлечения и выбросил из приемника кассету Мэри за окно. Не все, добытое у подножия Анд, годилось для хранения. Настроился на частоту ФРА, но услышал только звук помех, похожий на шум спешно отъезжающего по гравию автомобиля Альберто.

Гельмут как-то сказал мне, что секрет успеха состоит в последовательном достижении краткосрочных целей. Интересно, какой из его краткосрочных целей была Луиза? Эта мысль задела лишь на мгновение. Гельмут ушел в историю: что случилось, то случилось. Сейчас моей первейшей задачей было овладение кокаином. Краткосрочные цели на извилистом пути к их реализации достигались довольно легко. Во-первых, доехать по лощине до заброшенного имения. Во-вторых, отрыть кокаин. В-третьих, уехать на побережье. В-четвертых, бросить машину Мэри на долгосрочной стоянке. В-пятых, остановиться в доме Триггера. Скажу ему, что захотелось провести несколько дней на пляже. В-шестых, подождать, пока мое лицо приобретет нормальный вид, затем реализовать пару упаковок по десять граммов, чтобы стимулировать приобретение наличности. В-седьмых, арендовать машину или, может, мотоцикл. Мотоциклы казались забавнее, машины — безопаснее. В-восьмых, заказать гостиничный номер в Фуенгироле или Торре с удобно расположенным платным телефоном. В-девятых, нанять агентов для продажи кокаина. Туристы, разъезжающие на арендованных мотороллерах, мало представляют себе, что они покупают. То, что качество порошка, который они покупают на свои отпускные деньги, вдвое выше того, что они приобретают дома, редко замечается. Они знают, чего хотят, и хотят того, что знают, а я более чем счастлив угодить им. Кокаин похож на яичницу-болтунью: некоторые любят есть ее с добавлением сливок, другие требуют соуса, а третьи посыпают перцем. Подай им единственное яйцо, приготовленное в виде яичницы-болтуньи на масле, количество которого уместится в чайной ложке, и, независимо от качества блюда, они вернут его обратно. Они хотят заморозки: я добавляю им долю прокаина. Хотят возбудиться: я добавляю им долю стимулирующего средства. Хотят за свои деньги получить внушительную дозу: я добавлю им пятьдесят процентов лактозы, безвкусного и достаточно плотного порошка, обычно используемого в детском питании. Маленькая упаковка порошка с добавкой, которую они аккуратно помещают в свои бумажники и рюкзаки, покидая комнаты и выходя на многолюдные улицы, во многом будет походить на обычный музыкальный альбом: пара хитов и семьдесят процентов туфты. Все же это было лучше, чем тот суррогат, который они употребляли. При всей моей щедрости — все же они были в отпуске — я мог обратить эти пять килограммов в пятнадцать и отложить определенное количество порошка для образцов и личного потребления.

Розничная цена кокаина сейчас держится на уровне восьми тысяч песет, или сорока фунтов стерлингов за грамм, доводя, таким образом, стоимость жизни Ивана до несообразной суммы в шестьсот тысяч фунтов стерлингов. Я громко рассмеялся: шестьсот тысяч фунтов! Мои расчеты не нужно проверять — в мире неопределенности и изменчивых параметров математика — единственная константа. Если вы не можете обращаться с числами, никогда не совладаете с весами. Очень жаль, что практически невозможно увеличить вчетверо пять тысяч граммов кокаина. Двадцать тысяч граммов дали бы мне двадцать тысяч соблазнов, а в нынешних обстоятельствах казалось разумным следовать наименьшему риску. Я разделю и скомпоную пять кило в десять, девяти из них назначу цену по пятнадцати тысяч фунтов за каждый. Оставшийся килограмм обращу в полтора кило. Две трети этого веса пойдут на приобретение паспорта, бумажника с кредитными карточками и водительскими правами. Остальные пятьсот граммов пущу на продажу. Через две недели или больше, в зависимости от того, сколько времени потребуется на мое восстановление, я поеду в подержанной машине на север со ста пятьюдесятью тысячами фунтов. План выглядел разумным, точно такую же схему могла бы придумать Луиза.

Я закурил сигарету, пламя от зажигалки осветило в лобовом стекле мое осунувшееся лицо. Как все просто: проникнуть в рощу и взять то, что я там оставил. В этих горах повсюду имелись тайники, и ни один из них не оставался нетронутым из-за угрызений совести. Каяться можно позволить себе лишь после компенсации потерянных активов. Я почувствовал, как в глубинах моего мозга кричит глупость, подобно старой безумной колдунье. Она вопит о моем единственном шансе на спасение, который состоит в том, чтобы свернуть с дороги в лощину и оставить ядовитый порошок там, где он зарыт, бросить пять тысяч граммов концентрированного греха, черного до блеска, и взять взамен одну-единственную унцию добрых намерений, перевешивающую грех. Призрачный свет лег на мою руку, между деревьями появилась луна. Я свернул в тень, ожидая, пока она не скроется снова. Ничто не могло убедить меня в необходимости бросить мой кокаин.

На повороте в сторону крепости установили временный предупреждающий знак: «Дорога закрыта». Я даже не прикоснулся к тормозам, повернул, как и любой другой водитель, направляющийся в Альгесирас. Возможно, дорогу перекрыли, чтобы уложить новый асфальт, но это маловероятно. Об этом уведомили бы несколько месяцев назад, а известие о том, что провинциальные власти собираются потратить деньги на ремонт дороги, ведущей не к морскому побережью и не к площадке для игры в гольф, привело бы всех в восторг. Дорогу могли закрыть из-за оползня или наводнения, но каждое такое стихийное бедствие требовало дождя, а дождей здесь не было больше года. Я посмотрел в зеркало заднего вида. За мной не ехали машины с зажженными фарами. Я знал, почему дорога закрыта, но, как всякий добросовестный естествоиспытатель, не хотел верить этому. Дорога была закрыта из-за меня, из-за Ивана, из-за его кокаина. Дорогу закрыли, потому что полиция обыскивала крепость, но это не могло остановить меня в стремлении возвратить то, что мне принадлежит. Я свернул вправо от главного шоссе, проследовал по пыльной узкой дороге мимо намалеванных от руки знаков, предупреждавших о разных напастях, через темные кусты, по краям которых были разбросаны обгоревшие каркасы угнанных автомобилей и свидетельства безрадостных связей с публичными женщинами. Я остановился на перекрестке дорог, привалился к капоту, куря «Мальборо» и вслушиваясь в ночную тишину. Долину заполнял тяжелый запах лесного дыма — в свете передних фар я принял его за туман над рекой, — и даже когда прислушивался к голосам и шорохам, крохотные хлопья сажи спускались по спирали на машину Кровавой Мэри, подобно черным снежинкам. Я погасил сигарету, радуясь своему одиночеству, и шагнул в кусты. Когда я воображал свою смерть от выстрела в голову, полагал, что буду падать на землю, как эта сажа. Сколько бы пролежал в стороне от шоссе мой труп неопознанным? Видимо, достаточно долго.

Сажа продолжала падать с беззвездного неба, когда я обнаружил узкую тропу, ведущую под гору в верном направлении. Через несколько мгновений пробрался через колючие кусты и остановился на широком пляже, покрытом серой, отполированной речной водой галькой. За рекой виднелись склоны холма, на котором расположилась крепость. Крепостные постройки прятались в рельефе местности, их контуры проступали в полосах лунного света и тени. Дно долины делила пополам река. Пока шлюзы были перекрыты, она была неширокой и неглубокой. Я перешел ее вброд — по колено. Кустарник на противоположном берегу выглядел чище и здоровее, чем тот, который рос вдоль шоссе. Через десять минут я вышел на дорогу, вдоль которой так давно ехал на большом мотоцикле Ивана.

Мои ноги, успокоившиеся за время сидения в автомашине, снова заныли, когда я перебрался через реку и почувствовал: мне снова досаждают расстроенные наркотой нервы. Я опять шел словно по битому стеклу. Я вздрогнул, когда боль вызвала спазмы икр, попытался успокоить свои ноющие пятки обещанием новой дозы кокаина. Кажется, они не поверили, что это поможет, но на время перестали болеть и позволили мне ковылять по тропинке через сорняки к имению. Как только я увидел низкие стены и рухнувшую крышу, сразу углубился в подлесок и остановился в ожидании. Уши подергивались, как у лисицы, чующей погоню. Я ждал преследователей пять минут, но они не появились, тогда я продолжил движение. Сердце билось так сильно, что казалось, истратит на это движение весь кислород, который я способен потребить. Едва дыша, я прокрался к развалинам. Рухнувшая крыша не позволяла достаточно хорошо ориентироваться ночью, я нашел место, где под валуном был зарыт кокаин, лишь благодаря желтому пламени зажигалки, которую держал в дрожащих руках.

Я спихнул валун и стал разрывать одной рукой бугорок насыпи, пока мои пальцы не коснулись тенниски песочного цвета, в которую был завернут наркотик.

Его не смыл дождь.

Не съели козы.

Его не украли. Этим маленьким чудом я был обязан Иисусу и хотел когда-нибудь в будущем отблагодарить Его за это. Я вытащил небольшие пакеты и нащупал один из них, который раньше надрезал. Пошевелил внутри пальцем и облизал его, всосал наркоту в мозг, подобно путнику в пустыне, сделавшему глоток впервые обнаруженной воды. Глубоко в горле почувствовал горечь, носоглотка слегка онемела. Я обрадовался по-настоящему, впервые с тех пор, как встретился с Трагичным Тони, там, в Кадисе. Казалось, моя кожа сжалась до размеров тела, в то время как зрачки расширились, чтобы принять больше света, а нервы оживились, как городские автострады. Двигаясь быстрее и легче, чем раньше, я стащил с себя ботинки и всыпал в каждый по четыре или пять граммов порошка. Мои ноги заслуживали небольшого поощрения. Неожиданно, но не без причины в мозгу стали роиться мысли. Волосы требовали стрижки. Может, мне придется их покрасить — когда-нибудь в будущем. Нужно будет купить приличный видеоплеер, если я собираюсь осесть на побережье, может, такой, на котором прокручиваются кассеты CD, нужно приодеться. Потребуется и телевизор со спутниковой тарелкой. Мои десны нуждались в лечении, визит к дорогостоящему дантисту не помешает. Следовало бы завести гардероб и приобрести новую пару обуви. Кажется, настало время подумать о мелких радостях жизни — у меня ведь определены большие цели.

Когда я возвращался по прежнему маршруту, луна все еще скрывалась. Ей, видимо, было стыдно из-за того, что моя улыбка отражала далекое солнце ярче, чем ее пятнистую поверхность. Я все еще двигался к успеху, боль в ногах прошла от наркотика, я был в девяноста минутах от побережья.

Облако белой пыли поднялось вокруг упаковки, завернутой в тенниску, когда я положил ее на капот машины. Падающий порошок смешался с сажей, которая покрыла поверхность машины, пока я отсутствовал. Все еще ощущался запах костра, возбуждал ностальгические чувства, словно я пропустил выезд компании на пикник. Ткнул указательным пальцем в разрез вскрытого пакета, занюхал добытый порошок, а остаток втер в десны. Вытащил из рюкзака, прихваченного в Ла-Мендиросе, ножик и жевательную резинку, упаковал в него кокаин, стараясь найти под хрупкой стальной скорлупой салона машины Мэри укромное место. Наконец я решил, хотя был не слишком уверен в этом, что наиболее безопасным местом для моего трофея станет укрытие под задним сиденьем. Если бы возникло неприятное положение, меня стали бы обыскивать и подняли заднее сиденье, я был бы схвачен с поличным. Я взглянул на луну, но она ничего не видела. Настало время ехать на побережье.

22

Помчался обратно на главное шоссе, охваченный знакомой, но не особенно приятной эйфорией, которую могли подавить только мысли о Луизе. Наблюдал увеличение скорости на спидометре, словно повышение своего давления: семьдесят, восемьдесят, девяносто, сто километров. Движение стрелки спидометра сопровождал глухой танцевальный ритм любительской радиостанции, влекущий к морю. Только эта дорога вела к морю. Расстрелянный из дробовика дорожный знак «Уступи дорогу» пронесся мимо меня, как парашют, гасящий скорость, когда я нажал на тормозную педаль. Зонтик, солнцезащитная шляпа и кипа журналов слетели с полки, когда машина вильнула в направлении Т-образного перекрестка, как гоночный автомобиль в облаке пыли и дыма. Подумал о свалке в Химене, сорванные подпорки и крыши, через которые усатые пожарники извлекали спекшиеся на таком вот перекрестке тела. Когда автомобиль затрясся, усиленно чихая выхлопными газами, и остановился на полпути к дороге, ведущей на юг, я убрал руку с руля и крепко ударил себя по голове. В это время мимо пронесся комби в северном направлении. Негодующие бледные лица его обитателей были повернуты в мою сторону. Я сделал выдох, переключился на первую скорость и направился к побережью.

Я стоял на железнодорожном переезде на окраине Лос-Молинаса и смотрел в зеркало заднего вида. Можно было часами наблюдать краешком глаза оранжевые проблески, но я пренебрег этим зрелищем ради некоего нового оптического раздражителя, подобно тому как однажды наблюдал грача позади «транзита». На фоне темной громады гор за собой я отчетливо увидел, как из горного хребта вырывается множество ярких искр, подобно относимым ветром искрам фейерверка. Я опустил стекло дверцы и оглянулся назад, но темнота вновь окутала вершины. Они выглядели так, словно невидимый титан разрезал пилой скалы, содержащие железную руду. Словно он вырезал себе нишу в горном рельефе, разбрасывая искры по высохшей поверхности долины. Вспомнил горелый запах в ночном воздухе и тихий дождь из фрагментов сажи, испачкавший волосы, там, у реки. Я склонялся к тому, чтобы связать это с увиденным феноменом, но, когда взглянул в зеркало, заметил полицию. Заметил сразу за собой, так близко, что мог увидеть надпись «Policia» на бело-голубом боку машины. Передо мной черепашьим шагом, лязгая и визжа, двигался длинный грязный поезд из товарных вагонов. Я желал всем сердцем оказаться в одном из них, куда бы ни ехал этот поезд. Звуковые сигналы и шум полицейских раций слышались сквозь скрежет проходившего состава, дважды вспыхнул голубой свет, отразившись насмешливо в окнах припаркованных машин.

Полицейский с пистолетом в кобуре вышел из машины, прошел мимо багажника «старлета» и показался в моем боковом зеркале. Я попался.

Копы были достаточно дружелюбны и, казалось, не расположены меня арестовывать. К сожалению, версия о том, что я заказывал своей подружке столик в ресторане на побережье для празднования ее двадцать первого дня рождения, не сработала бы. Правила гласили, что иностранные подданные, не способные доказать свою национальную принадлежность, могли быть задержаны до тех пор, пока не найдется лицо, готовое за них поручиться. Что касается двух копов, для них я был Джоном Бедфордом, племянником мисс Мэри Бедфорд из Ла-Мендиросы, и они не видели причин считать иначе. В нормальных условиях они позволили бы мне ехать дальше, предупредив, что паспорт следует всегда иметь при себе, — в конце концов, если меня остановила Национальная гвардия, за этим должны были последовать фиксированные штрафы, тюремное заключение, мировой суд и все такое. К тому же недавно произошла серия совершенно необычных инцидентов, которые не оставили Хефесу ничего иного, как ужесточить меры безопасности во всем регионе. Однажды я уже видел монохромную, плохого качества фотографию человека — коммунистического шпиона, говорящего с расстрельной командой, которая намеревалась в скором времени осуществить смертный приговор. Интересно, о чем он думал, когда прислушивался к нервному, конфиденциальному разговору членов команды? Продумывал план побега в последнюю минуту? Просил о милости Бога, Которого отверг, или просто ужасался нелепости положения, в котором оказался? Именно сейчас я понимал, что он ни о чем не думал. Мысли, которые его воодушевляли, теперь были неуместны, мозжечок замкнулся, подобно посольству в осаде. Разговор с копами начался с пустяков. Да, я могу курить. Нет, они не хотели сигарет. Должно быть, я слышал о пожаре?

— Он выглядит как извергающийся вулкан, — заметил старший из пары полицейских, кивая в сторону гор.

— Что с вами случилось? — спросил коп помоложе. Он держал микрофон рации, ожидая инструкций.

— Меня избили скалолазы, — объяснил я само собой разумеющимся тоном. — Вам следует заняться ими как следует.

— Не вы, случайно, вымочили наркоманов в бензине и подожгли их? — ухмыльнулся другой коп.

Мой желудок сжался до размеров ореха, я отчаянно заморгал, закусил губу.

— Уфф, — затряс головой, улыбаясь. — Почему?

Коп перевел глаза с широкими веками снова на горный хребет.

— Беда в раю. Там живет община, горстка хиппи, в основном иностранцы — никаких нарушений.

Я почувствовал, как сжимается Вселенная, не теряя веса и не превращаясь в крохотный темный шарик. Поднял вверх брови.

— Что случилось?

— Не знаю, — пожал плечами коп. — Знаю только, что у троих из них был бензин. Его вылили на них, а один хмырь поджег. Сожгли все в этом месте. Огонь все еще горит — глядите.

Он указал на новый сноп искр, относимых на запад, к Монтекоче.

— Что вы делали на той дороге в лощине? — поинтересовался молодой коп.

Я вздохнул. Ответил:

— Надеялся нарвать цветов для своей подруги. Сейчас это не так важно.

Заработавшая рация прервала допрос.

— Задержите его, — последовало указание.

Я был больше не волен определять свою судьбу.

Пожилой коп привел машину Мэри в полицейский участок, похожий на крепость в Матаморосе. Когда он вошел с важным видом в приемное отделение, на стенах которого были расклеены плакаты, стало ясно, что ничего сенсационного сообщить мне он не может. В конце концов, они проверили содержимое моих карманов, ободрив меня отсутствием особой настойчивости. Я выложил все, что имел, в пластиковый пакет, расписался в журнале учета и был отправлен в камеру. В дверном проходе дежурный офицер, полагавший, что я не говорю по-испански, приложил два пальца правой руки к губам. Я предложил ему сигарету, он взял ее, прикурил и, подмигнув, передал мне обратно. Я остановился у койки и кивнул владельцу зажигалки в знак признательности, когда он запирал меня на замок. Пока я ходил по камере, мурашки, вызванные приемом кокаина, бегали по коже, как резвые псы. Комната была чистой, современной, обставленной до приятного минимума. Вероятно, ее спроектировали немцы. Белые стены покрыли каким-то липким веществом, видимо, в острастку любителям граффити. Единственный ряд кладки стеклоблока прорезал ширину камеры высотой до потолка, а над головой из-за непрозрачных панелей из плексигласа, непригодных для самоубийц, рассеивался мутный свет флуоресцентных ламп. Возможности для проявления активности ограничивались использованием унитаза из нержавеющей стали, без сиденья, и звонка обслуживания камеры заключения. Тиснение металлической вывески, которая когда-то предостерегала против легкомысленной эксплуатации кнопки звонка, было невозможно прочесть из-за многочисленных деклараций отчаявшихся, дерзких и бесстрастных обитателей камеры, проживавших в ней прежде. Я равнодушно прочел самую четкую надпись, вырезанную на металле: прибавить мне было нечего. Приглядываясь с некоторой долей любопытства, я понимал, что это был первый из серии государственных приютов, в которых я проведу свое обозримое будущее. Должно быть, я был угнетен, удручен и даже напуган, но какая-то химическая реакция в соответствующем органе препятствовала выходу этих эмоций. Они определенно будут таиться за кристаллической дамбой, углубляясь и насыщаясь, будут конденсироваться до тех пор, пока не станут непроницаемыми для света, когда же внутреннее давление вынудит их прорваться, я утону во тьме. Кокаин заслуживал пятнадцати лет жизни в заключении. Одно это отнимет у меня возможность заботиться о своих основных потребностях до достижения сорокадвухлетнего возраста. Обнаружение же тел в кузове фургона даст гарантию, что Испания будет опекать меня до самой смерти, а затем увидит погребенным в безвестной могиле на своей территории. Я уже выпил свою последнюю кружку пива и поцеловал последнюю женщину. Я боролся и потерпел поражение, но теперь, когда меня схватили, можно было понять, что горечь не единственная свидетельница моей капитуляции перед незавидным будущим. В тени этой горечи скромно притаилась сладкая, радужная надежда, а за ними обеими парила одухотворенность, как грач размером с человека.

Для меня жизнь началась ровно в двадцать лет.

Я сел на чистый матрас. Рано или поздно какой-нибудь коп в полоску справится, найден ли регистрационный номер машины узника. Возможно, они разыскивают его в данный момент. Как только пройдет шок после его обнаружения, они возьмутся за меня. Так же как в церкви Матамороса, я сомневался, что какой-нибудь полицейский чин добьется успеха допросами, но они будут тянуть время, пока возможно, фотографируя меня и снимая отпечатки пальцев. Они проверят меня на ВИЧ-инфекцию в региональном центре Эстероны, по учетам Интерпола, поищут по картотекам штаба Национальной гвардии в Ронде. Рано или поздно, случайно или преднамеренно, мое лицо совпадет с фото на моем паспорте. Им даже не нужно искать кокаин.

Я вспомнил теперь уже далекое утро вторника, когда я стоял в разоренной передней своего дома. Я был отключен наполовину анисовой водкой и кокаином Ивана, наблюдал, как Луиза пытается немного прибрать комнату. Даже тогда какой-то голос, который я проигнорировал, напевал импровизированную песню в стиле фламенко, которая в переводе теряет смысл. Суть песни, теперь я понимал, заключалась в том, что все было кончено уже тогда, и все, что я делал впоследствии, являлось лишь отсрочкой неизбежного. Интересно, сохранился ли еще наш дом, или он был уничтожен пожаром, вспыхнувшим от подожженных тел. Я подумал о выцветшей афише в Кадисе, которая предупреждала меня: aqui termina la fiesta.[34]

Наступило время сна.

23

Он кричал на меня с расстегнутой ширинкой:

— Хватит!

Мой язык распух, горло горело. Сон не шел. Я сел, протер глаза, пытаясь вспомнить, что со мной произошло.

Хотелось пить. Неаккуратный коп желал, чтобы я поднял свой зад. Я ощупал себя в поисках сигареты, нашел одну, вставил ее между губ. Коп сказал, что времени на раскачку нет. Машина Мэри — и кокаин? Я провел руками по голове, лицу, шее, поднялся.

— Куда мы идем?

Коп почесал подмышки и указал на дверь.

Таков первый день остатка моей жизни, уверял я себя, проходя мимо закрытых дверей других камер и томясь в ожидании, пока коп запирал замок четырехзначным кодом. Я стану молчать, пока не узнаю, что им известно, а затем напрягусь. Я заморгал и в какую-то долю секунды словно увидел из темноты, как Альберто смеется над собственной шуткой. Только вчера, там, в горном баре, я был готов предать его с такой же легкостью, с какой он решил помочь мне. Теперь, как бы это ни воспринималось, я буду стоять за него. Неважно, узнает ли он об этом. Начну с Жан-Марка, и с ним будет покончено. Если они не смогли его схватить, я им помогу.

— Теперь направо, — скомандовал коп.

Мы остановились перед закрытой дверью. Коп постучал, одновременно выкрикнув:

— Заключенный!

Дверь открылась, мы вошли в комнату, похожую в планировке на камеру, в которой я провел ночь. Такое же высокое окно из стеклянных блоков, такие же сверкающие белизной стены, такая же резиновая кнопка вызова. Не было койки, граффити и туалета. В центре комнаты стоял стол с привинченными к полу ножками. На столе, как главный экспонат, — большой серебристого цвета магнитофон. Интересно, не думают ли они, что я его украл?

Профессиональный полицейский в свежем мундире сидел лицом ко мне. Когда я проковылял в комнату, он вежливо указал на свободный стул:

— Садитесь, пожалуйста, мистер Бедфорд. Сожалею, что разбудил вас так рано, но мне нужно задать вам несколько вопросов. Хорошо? — У него были черные, обработанные бриолином волосы, как у дамского угодника, но разило от него чем-то грубым и мужским.

Я посмотрел на него понимающим взглядом, но он не изменил серьезного выражения лица.

— Слушаю вас, — пробурчал я.

Он потасовал бумаги на столе, повертел шариковой ручкой и нажал кнопку тюремного магнитофона. Записал на пленку время и дату, представил себя и сопровождавших меня копов в обычной полицейской манере.

— Ваше имя Бедфорд Джон, — произнес он. — Подтвердите это на звукозаписи, сказав: да, если не возражаете.

Я не возражал.

Коп улыбнулся:

— Сеньор Бедфорд, поймите, пожалуйста, что вам нечего опасаться, если вы не совершили преступления.

Я улыбнулся в ответ, почувствовав себя гораздо лучше.

— Меня зовут, как вы слышали, Эстрелада. Я расследую три подозрительные смерти, случившиеся вчера примерно в восемь тридцать вечера в Кастеллар-Аламанунья, и последовавший за ними пожар, который нанес большой ущерб крепости. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я небрежно пожал плечами и осторожно ответил:

— Офицеры, которые привезли меня сюда из-за того, что я забыл свой паспорт, говорили, что там был пожар, погибло несколько человек.

— Вот именно, — кивнул коп. — Между прочим, вы неплохо говорите по-испански. Как вы добились этого?

Это был единственный комплимент, который я услышал в последние дни, такое всегда встречается с благодарностью. Я сообщил ему, что являюсь учителем, он же вздернул брови достаточно высоко, чтобы можно было прочесть в его глазах невысказанные слова.

«Бедные дети», — говорил его взгляд.

Он спросил, где я был между восьмью и девятью часами вечера в пятницу.

Я улыбнулся:

— Обедал с тетей. — Алиби в духе Диккенса, но мой ответ позабавил копов.

— Как это принято, — ухмыльнулся Эстрелада, его коллега хихикнул.

Я взглянул на него отсутствующим взглядом. Он сделал примирительный жест.

— Вы слышали когда-нибудь выражение «обедать с тетей»?

Я замотал головой:

— Нет. — Это выражение означало какую-то вещь, которая находилась в волшебном ящике на Тропе Ведьм. — Что-нибудь дурное?

Эстрелада громко рассмеялся:

— Нет, нет. Не имеет значения. Уверен, что вы говорите правду. Вам знакома крепость?

Я снова пожал плечами.

— Слышал о ней, но никогда там не был. Это не моя компания.

Коп кивнул.

— Каков же ваш круг?

Я быстро думал, но отвечал медленно:

— Он ограничен. Борцы за экологию и туристы. Все иностранцы — в ладах с законом. Что произошло?

Эстрелада оценивающе взглянул на меня и решил, что я не тот человек, которого он надеялся найти. Подумав еще две секунды, сказал:

— Там была мастерская, которую держал один немец. Насколько нам известно, к нему пришел местный житель в состоянии крайнего возбуждения и с паршивой канистрой бензина. С ним явились по крайней мере еще два человека. Состоялось бурное выяснение отношений. Мы придерживаемся версии, что те двое как-то одолели немца, его помощника, который числился инвалидом, и местного жителя. Их связали и окунули в бензин. — Эстрелада взглянул мне прямо в глаза. — Об остальном вы сами можете догадаться…

Мои брови взметнулись, внезапно я почувствовал нехватку кислорода в комнате.

— Полагаем, — вздохнул Эстрелада, — что этот инцидент связан с убийством двух полицейских офицеров и местного держателя бара, что произошло чуть раньше в этот же день. — Он протер глаза, словно не спал всю ночь, а затем бросил на меня унылый взгляд, будто ожидал ответов на все вопросы.

Я выпятил губу и пожал плечами:

— Здесь не очень мирный район, не так ли?

Глаза Эстрелады расширились, будто я громко заявил о желании совершить измену.

— Нет, нет, нет и нет, — возразил он. — Преступления с применением насилия крайне редки в этих местах. Побережье и внутренние районы пользуются репутацией зоны с самой низкой преступностью в Европе. Можете быть уверены, что шансы стать жертвой преступного насилия здесь гораздо ниже, чем у вас на родине. Две жертвы — известные преступники, мы уверены, что их гибель как-то связана с организованной преступностью. Обычному туристу здесь абсолютно нечего бояться.

— Думаете, скалолазание не опасно?

Он откинулся назад и бросил на меня взгляд:

— Разве скалолазание вообще безопасно? Вы скалолаз?

Я затряс головой:

— Ни в коем случае.

— Тогда вам нечего бояться.

— О'кей, — согласился я.

— Что случилось с вашим лицом?

— С этим? — Я смотрел ему прямо в глаза, не желая воспроизводить снова версию о скалолазах. — Меня избили у автобусной станции в Малаге.

— Кто?

— Не знаю. Может, хулиганы. — Я коснулся шеи. — Они забрали мое распятие.

Последнее замечание было уместно: такая подробность давала надежду.

— Вы заявили об этом?

— Нет, — вздохнул я. — Для чего?

— Вы знаете для чего, — ответил Эстрелада, — но лучше это сделать в полицейском участке Малаги. Могу только послать им уведомление об инциденте.

Я махнул рукой в знак того, что меня это не волнует.

— Как хотите.

— Что вы делали прошлой ночью на дороге в лощине?

— Искал цветы.

Эстрелада устремил на меня тягучий, полный сомнения взгляд:

— Во тьме?

Что-то во мне внушало подозрения. Я догадывался об этом по выражению загорелого лица Эстрелады. Но он ведь расследовал тройное убийство и пожар, и я мог казаться либо невиновным и глупым, либо виновным и чрезвычайно хитрым. В любом случае он понимал, что, допрашивая меня, теряет время, и отпустил меня со зловещим предостережением, что мы увидимся снова.

— Убежден, все, что вы мне говорили, выдержит проверку, — улыбнулся он. — До свидания!

Возвращаясь назад в свою камеру, я подавил удивление, когда увидел Хенрика, шаркающего в моем направлении. Его лицо в карикатурном виде выражало возмущение действиями полиции. Нижняя губа была выпячена, сзади полицейский подталкивал его сгорбленную спину, совершенно не считаясь с его правами. Его влажные карие глаза и пышные усы выглядели жалко, когда мы встретились у запертых внутренних ворот, я осторожно кивнул в знак приветствия. Стоя в своей новой экипировке с дизайнерскими этикетками и расцветкой, он устало кивнул в ответ, не выказав удивления или даже потрясения, характерного для моих старых приятелей.

— Слышал о пожаре? — спросил со вздохом.

Я кивнул.

— Что случилось?

Хенрик подергал свой амулет.

— Не знаю. С прошлой недели я был на побережье. Как только пришел сюда заплатить свои штрафы, эти подонки меня схватили. — Он выглядел взбешенным.

— Сколько времени тебя держат?

Хенрик нахмурился:

— Уже много, они готовы разорить меня из-за арендованной машины. Как ты?

— Средне, — ответил я. — Бюрократическая неувязка.

Конвоиры Хенрика, наконец, вспомнили код замка, беседа закончилась, когда каждого из нас повели в противоположном направлении.

— Удачи! — воскликнул я, словно удача зависела от меня.

В камере, страдая бессонницей, я позволил своему мозгу развлекать себя картинами воображаемого пожара — пламени, пробивающегося сквозь заплеванный потолок. Сильный дождь, из-за которого я промок, заливал сокамерников, стекал с их лиц, собираясь в радужные лужи вокруг их тел.

Гельмут и Микки погибли, это прекрасно.

Неизвестный местный житель тоже погиб, как Луиза, Моралес и его дородный коллега.

Крепость сгорела, и гвардейцы искали по крайней мере двух человек. Возможно, Гельмута и Микки убили цыгане, бродяги или воры в ситуации, весьма далекой от моей, но это маловероятно. Я не нуждался в доказательствах, чтобы понять, что последнюю сцену в жизни Гельмута, наполненную дымом и кровью, устроил Жан-Марк. У меня было жуткое ощущение, что я знаю и анонимного местного жителя.

Имелось кое-что еще: Хенрик находился на побережье в арендованной машине с наркотиками и в экстравагантном костюме. Где такой трижды неудачник, как Хенрик, найдет достаточно денег, чтобы съездить на побережье, а затем вернуться сюда, чтобы заплатить свои штрафы? Сумма штрафа за неделю здесь составляла пятьсот песет, и выплатить штрафы разом были способны только люди, которые либо выиграли в лотерею, либо являлись удачливыми преступниками. Хенрик, насколько я знаю, не был ни тем ни другим. Томительно тянулись секунды, минуты, часы. Страх, подобно влажному западному ветру, вцепился в спину, холодный и настойчивый. Он пробирался в мои внутренности, лишал ноги чувствительности. Сколько времени понадобится Эстреладе, чтобы установить мою личность? Против меня еще не выдвинуто обвинений, значит, они еще не получили моей фотографии, но меня легко узнать по описанию.

Моя история напоминала змею, ползущую по лезвию ножа.

Что они обнаружат, когда постучатся в дверь дома Кровавой Мэри? Бездыханный, с открытыми глазами труп женщины, задохнувшейся от собственной блевотины при свете утренней зари?

Трупы не обвиняют и не отрицают. Я буду клясться, что она выглядела прекрасно, разве что была немного удрученной, когда я ее оставил. Да, я знал о ее пагубной привычке, но как я мог ей что-либо сказать, после всего, что она пережила? Разве они не знали, кем была Мэри Бедфорд? Разве они не знали, что сотворил ее муж? Они знали, с кем ей пришлось жить. Я был единственным родственником, который заботился о ней, и, если бы меня не связали здешние бюрократические формальности, мог бы вернуться в Ла-Мендиросу вовремя, чтобы спасти жизнь несчастной женщины. В Англии никого не сажают в тюрьму за то, что он забыл свой паспорт, в конце концов, я чист, не правда ли? Мне кажется, единственное, что они могут сделать в такой ужасной ситуации, — это отпустить меня домой и позволить мне уладить дела несчастной тети…

Это было не ахти какое оправдание, но другого у меня не было, к тому же оно давало надежду лишь в том случае, если Мэри была мертва. Воспоминание о той гнутой чайной ложке, наполненной доверху сладким коричневым наркотиком, устраняло всякие сомнения: Кровавая Мэри умерла, и я отчасти был виновен в этом. Я уже вышел за рамки морали и опустился на дно общества, в самую клоаку. Мои желтые глаза отчаянно моргали в темноте, а вновь отросшие «баки» чесались. Я опустился на уровень Жан-Марка, и, если бы мы повстречались снова, действовали бы на равных. Это, в любом случае, паршивый выбор: узник или преступник, изоляция или преследование закона. Я должен был либо принять цепи, веревки, шнурки, нити, которые привязали бы меня к обществу, а вместе с ними номерные знаки, фото опознания, судебные дела и допросы, либо выбрать свободу, которая влекла за собой, в конечном счете, ограничение. Я должен был выбрать жизнь в раю и удовлетворять свой аппетит по строго расписанному меню или жить без этого и есть то, что удалось добыть. Я должен был подвергаться вместе с овцами опасности потерять шкуру — или жить вместе с волками.

Я хотел жить с волками.

Интересно, что бы сказал на это Иисус…

24

Когда за мной пришли снова, уже рассвело. Я отправился на следующий допрос с чувствами облегчения и настороженности одновременно.

Меня провели мимо женщин невысокого роста со швабрами в ту самую комнату допросов, где я уже побывал раньше. Передо мной открыли дверь и подтолкнули к тому же стулу у того же стола. Магнитофон исчез, в это утро копом был смуглый мужчина лет сорока с печальными глазами, прилизанной прической и усами, которые придавали ему вид иракского шпиона. Он был не один. Когда он указал мне на стул, гость повернулся и поприветствовал меня.

— Все-таки нашел ночлег, а? — спросила Кровавая Мэри краешком рта. Она повернулась к копу и сказала: — Да, это он. Посмотрите на его вид.

Коп бросил на меня взгляд и улыбнулся Мэри. Она выглядела слишком хорошо для женщины, которая должна была умереть, несмотря на свой свободный зеленый костюм. Сам я никогда не вкалывал героин, но мог поклясться, что тысячи миллиграммов было достаточно, чтобы наркоман сыграл в ящик. Мэри перехватила мой взгляд и улыбнулась улыбкой человека, носящего бронежилет. Я поднял вверх брови и ладони. Коп прочистил горло, порылся в кипе бланков и взял ручку.

— Итак, вы рады подтвердить, что сеньор Бредфорд — ваш племянник и что он проживает с вами в течение всего времени его пребывания в Испании?

Мэри кивнула в знак согласия, не отрывая от меня взгляда:

— Да.

— И вы подтверждаете, что разрешили сеньору Бредфорду воспользоваться своей машиной в ночь на шестнадцатое июля — прошлой ночью?

— Да, это так, — кивнула Мэри, наклонившись вперед, чтобы сбросить пепел сигареты.

— При вас регистрационные документы на владение машиной и страховка?

Мэри наклонилась и взяла свою сумку:

— Вот.

Полицейский проверил ее документы, поставил галочки на некоторых пробелах бланка и передал Мэри.

— Хорошо, распишитесь здесь… — Мэри начертала свои каракули, — и здесь… Благодарю вас. — Он посмотрел на меня. — Сеньор Бредфорд?

Я вытер руки о джинсы на заднице.

— Да?

— Мой долг — сообщить вам, что закон требует от всех лиц, независимо от национальности, иметь при себе документы, удостоверяющие личность. Если вы водите транспортное средство, должны иметь соответствующий документ, удостоверяющий ваше право собственности на него, или разрешение учреждения, сдающего этого средство в аренду, действующие водительские права, правильно оформленную и укладывающуюся в положенный срок страховку. Пренебрежение этими требованиями влечет за собой штраф на сумму пятьдесят тысяч песет за каждый инцидент, заключение в места лишения свободы или депортацию. Вам ясно?

— Да, — кивнул я.

— Не хочу портить вам отпуск, — улыбнулся он, — и не хочу, чтобы у вас остались неприятные воспоминания об Андалузии, но требую, чтобы вы в течение следующих семи дней нашли время посетить этот полицейский участок и предъявить свой паспорт и водительские права. Распишитесь здесь и здесь.

Я расписался. Он передал мне копию документа. В приемном отделении я снова расписался, и они вернули мне мои вещи. Нас вывели наружу мимо трех копов и двух возмущенных, шумливых задержанных скалолазов.

Я воистину не знал, что думать, Мэри же знала. Мы выехали из полицейского участка и припарковались на пыльной обочине у края города, выходящего на расположившуюся в низине широкую долину. По ней были разбросаны фруктовые сады, покрывшиеся утренней росой, и дома, похожие на кусочки фарфора, брошенные на затененную землю.

— Прежде чем куда-нибудь ехать, — заявила Мэри, — поговорим немного.

Ее слова прозвучали предостерегающе и зловеще, я принялся искать слова оправдания.

— Искренне, искренне сожалею о событиях прошлой ночи, — начал я. — Мне было в последнее время не по себе. Понимаю, было нечестно воспользоваться твоей машиной и вещами. — Я был готов даже признаться в похищении ее наличности, если бы она спросила. Но она не спрашивала.

— Если бы меня беспокоила машина, я оставила бы тебя там, где ты был, — ответила Мэри, окинув меня взглядом наполовину жалостливым, наполовину насмешливым. Она сунула между тонкими губами сигарету «Ротманс» и протянула руку. — Зажигалку.

Я бросил зажигалку ей в ладонь, она прикурила.

— На ведение домашнего хозяйства, — сказал я, вручая ей немного пропотевшую, украденную мною пачку песет.

Она сунула деньги в сумку, не пересчитывая, и попыталась завести серьезный разговор:

— Где чарли?

Я почесал нос. Ужасный прокол.

— Какой Чарли?

— Не пудри мне мозги, парень. Это кокаин, который ты спер. Где он?

Я принялся искать сигарету, на моей верхней губе выступил пот.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Я украл твой кокаин?

Мэри рассмеялась сухим, бесстрастным хрипом.

— Очень хорошо. Если бы ты не был чертовски недоверчив, то был бы чрезвычайно убедителен.

— В самом деле, не понимаю, о чем ты говоришь, — пролопотал я.

— Ладно, — сказала Мэри с расчетливой невозмутимостью, — поступай как знаешь. Я же имею сказать тебе вот что: в четверг вечером твой очаровательный французский дружок угощал меня выпивкой в баре. Оказывается, вы вовсе не друзья. Оказывается, ты обобрал его. Он говорит, что хорошо отблагодарит любого, кто поможет ему вернуть его собственность.

Она взглянула на меня искоса, надеясь увидеть на моем лице реакцию на свое сообщение. Реакции не было.

— Тогда я сказала ему, что размер моей помощи будет зависеть от свойства его похищенной собственности и качества его мерси. Ты сечешь?

Я вытянул губы и вздернул брови. Она восприняла это как жест согласия.

— Оказывается, француз возлагает надежды на меня, поэтому рассказал мне все. Это заняло некоторое время и потребовало неоднократного повторения выпивки, поскольку мы разговаривали на двух разных языках. В итоге оказалось, что ты прикончил его племянника, стащил черт знает сколько кило кокаина и дал тягу. Это объясняет, почему ты остановился в среду у меня. Все еще сечешь?

Я устало закивал.

— Это не племянник его, а сын, и я не убивал его. Я был в это время с Мамутом. Можешь спросить у него.

Мэри подняла выщипанные брови:

— Мамут? Мальчик Тео? Ты сейчас живешь с ним? О боже! Неудивительно, что ты прославился на всю долину! — Она прикоснулась к своему распятию с недоверчивой миной. — Не буду касаться твоей извращенной половой жизни. Меня интересует только, что ты сделал с кокаином.

— Ты знала, как вела себя Луиза?! — воскликнул я. — Ее неверность стала местной легендой, распространявшейся по долине, как тени от сьерры. Почему ты не сообщила мне?

— Не мое дело, — пожала плечами Мэри.

— Да, ну хорошо, я расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь о Луизе, — мрачно пробормотал я. — Луиза мертва. Ее застрелил четырьмя выстрелами этот чертов француз Дистел. Вот с какого рода хмырем ты спуталась.

Это открытие произвело на нее сильное впечатление, спутало ход мыслей и поколебало невозмутимость. Геноцид вызывал в ней особые чувства. Она воспользовалась возможностью пускать облака дыма в окно дверцы, чтобы отвлечься и подумать.

— Кто сказал, что я путаюсь с кем угодно?

— Тогда что ты на это скажешь?

Мэри вздохнула.

— Скажу, что тебе следовало поделиться кокаином и доверять своей тете Мэри. То есть если ты хочешь жить. — Она остановила мое чересчур эмоциональное отрицание какого-либо отношения к кокаину своим морщинистым пальцем: — Я еще не закончила. Я долго думала о твоем положении, парень, мне кажется, ты сильно увяз в дерьме. У тебя нет друзей, денег и машины. Ты нашел слишком много приключений на свою жопу. Ты переоценил свои силы, и, говоря откровенно, если бы ты даже сказал французу, что вернешь похищенное, он, полагаю, убил бы тебя все равно — за то беспокойство, которое ты ему доставил.

Я открыл рот, но она вновь подняла свой палец:

— Погоди. Будешь говорить, когда я закончу. Твой единственный шанс выжить — оставаться в бегах, а для этого тебе необходима помощь. — Она повернулась ко мне лицом с сигаретой в уголке рта и одним глазом, прикрытым для защиты от дыма. — Спроси, кто может тебе помочь.

Я вздохнул и отвернулся.

— Кто?

— Твоя старая, строгая тетя Мэри, вот кто! — воскликнула она, хлопнув меня по ноге и заставив подпрыгнуть, как нервную девицу. — Держись своих, парнишка-а!

Предложения Мэри были просты и разумны. Она отвезет меня туда, где спрятан кокаин, и постоит настороже, пока я его достану. Я дам ей половину пакета, а она повезет меня на побережье, где я скроюсь. Сама же Мэри поедет домой. Вот и все. Интересно, почему она хочет помочь мне?

— Это вопрос экономический, парень. Сам подумай. У тебя кило кокаина, так?

— Именно так.

— Ты будешь рад дать мне полкило за доставку себя на побережье, так?

— Положим.

— Что бы мне предложил Шарль Азнавур? Одну десятую? Несколько упаковок? Пару сотен фунтов стерлингов? Обед на двоих с канделябрами? Я помогаю не тебе, я помогаю себе, малыш, себе, и никому другому. Что ты об этом думаешь?

Я уделил обдумыванию ее предложения довольно продолжительное время. Оно этого заслуживало. Мэри давала мне возможность снова заняться делом, позволяя еще раз обвести ее вокруг пальца. Я встретил ее взгляд и кивнул:

— Заметано.

Мэри устремила взгляд в лобовое стекло, усеянное мухами. Победная улыбка появилась на ее узких губах, когда она вспомнила о том, кого любила и потеряла. Она предавалась воспоминаниям до тех пор, пока не почувствовала, что боль от них становится невыносимой. Тогда она отогнала их и повернулась ко мне:

— Едем.

Мы поехали следом за туристическим автобусом, направлявшимся на восток, вниз и в сторону от побережья.

— Не туда едем, — сказал я.

— Мой дом как раз там. Мыслимо, чтобы я показалась на побережье в своем нынешнем виде?

Я закашлялся дымом.

— Мы возвращаемся в Ла-Мендиросу?

— Мне нужно переодеться, — объяснила она. — Понимаю, что личная гигиена и манеры для тебя совершенно ничего не значат, но я должна придерживаться определенных стандартов, понятно?

Меня стали одолевать сомнения. Интересно, можно ли ей доверять? Может, я высказал это вслух — и не в первый раз — или, может, она прочитала мои мысли, но Мэри ударила по тормозам, наклонилась в мою сторону и открыла дверцу с моей стороны.

— В таком случае уходи. Если не доверяешь мне, убирайся. Пошел вон.

Я бы сделал это с удовольствием, но мешала одна проблема. Мой кокаин лежал под задним сиденьем ее машины.

— Как мне поступить?

— Убирайся или поедем домой вместе со мной.

Когда-то у меня был и лучший выбор, но не сейчас. Я стал закрывать дверцу, пытаясь определить по выражению лица Мэри ее намерения. Может, ей и стоило доверять. Я пожал плечами:

— Поехали.

Должно быть, Мэри разбудил рано утром местный полицейский. Он спросил, есть ли у нее племянник по имени Джон и позволяла ли она ему воспользоваться ее машиной. Счетная машина в мозгу Мэри работала как надо, и она решила мне помочь. Коп подвез ее в полицейский участок, и если у нее не было времени переодеться, то не было и возможности переговорить обо мне с Жан-Марком. Я скрипнул зубами, почувствовав, что еле избежал судебного преследования, и стал гадать, достаточно ли у меня осталось свободного времени для завершения своего приключения?

В этот час, когда прохладный ночной воздух притаился под тенью больших сосен, а небо прочерчивали стаи грачей и реактивные лайнеры, направлявшиеся на север, все казалось возможным. Я вышел из тюрьмы свободным человеком. В голове возникла абсурдная мысль, что авария фургона, набитого мертвыми копами, произошла лишь в моем воображении. Но это была праздная и глупая фантазия. Более вероятно то, что среди обломков фургона не найдено свидетельств, уличающих меня, а поскольку он носил испанские номера, не было необходимости искать следы англичанина. Единственной свидетельницей оставалась жена бармена, но, оглядываясь назад, я отдавал себе отчет, что она не видела меня, не говорила со мной. Естественно, помощь, которую она могла бы оказать следствию по делу гибели мужа, заключалась в ее утверждении, что Альберто сопровождал кто-то неизвестный. Мальчишка видел мою избитую физиономию, но сколько пройдет времени до того, как социальные работники позволят полиции допросить его? Эстрелада даже обратил внимание на повреждения моего лица, и то, что он меня не задержал, показывает, что я остаюсь в данном случае неизвестной величиной. Будет невозможно, однако, решить криминальное уравнение без оценки меня самого. Мое отсутствие в крепости постепенно заметят. Произойдет процедура опознания меня и моего несчастного фургона, обыщут наш дом. Найдут фото мое и Луизы, мое — с налитыми кровью глазами и маслянистым носом на ярмарке в Санта-Лиене, перегонят эти фото по проводам, чтобы определить, найдется ли что-нибудь интересное. Мое освобождение из полицейского участка Матамороса было счастливой случайностью, удачным следствием человеческой ошибки. Теперь в любую минуту Эстрелада мог включить меня в свои расчеты и потом раскрыть рот от удивления, узнав результат.

Моя тревога обратилась в настоящую панику, когда поперек дороги перед машиной выросла тень. Мэри тоже ее увидела. Она навалилась на руль, чтобы рассмотреть то, что закрывало солнце. Справа от нас темное брюхо вертолета сделало на низкой высоте вираж в сторону долины, воздушная тяга от его ревущих двигателей подняла дьявольские облака пыли, скопившейся на голых склонах.

— Опять они, — пробормотала Мэри. — Всю прошлую ночь летали над моим домом, и теперь вот снова. Ты думаешь, я смогла сколько-нибудь поспать?

Я вздохнул и закурил сигарету. Появление этих чертовых вертолетов было уже лишним. Я следил, пока вертолет не потеряется в рельефе долины, его вращающиеся лопасти выглядели на солнце как крылья стрекозы.

Сегодня было возможно все. Я включил радиоприемник и нашел частоту ФРА. Пустота эфира заполнила машину, как струя огнетушителя, убавив мой оптимизм и напомнив об ужасе прошлой ночи. Нарастающий шум говорил об Альберто столько же, сколько завтрак о новостях дня.

— Она пропала, — сказала Мэри. — Похоже, его, наконец, схватили.

Мы подъехали к пыльному повороту на Ла-Мендиросу, и Мэри переключилась на первую скорость для спуска. Дорога была широка, но с глубокой колеей. Легче было проехать на легковушке среди валунов, которые торчали из потрескавшейся земли, как кости. Мэри закусила губу, выруливая на свободную колею и стараясь быть внимательной и аккуратной.

— Там ровно килограмм? — спросила она мимоходом.

— Приблизительно, — ответил я. — Покажу тебе.

— Ты чертовски… — И она осеклась. Ее внимание захватило то, что предстало ей в зеркале заднего вида.

Я наполовину обернулся, пытаясь выяснить, что ее заинтриговало.

— Кто это?

Темный фургон свернул с шоссе и стал спускаться по дороге вслед за нашим шлейфом пыли.

— Хрен его знает, — выругалась она. — Либо они едут ко мне, либо сбились с пути. Эта дорога никуда не ведет, кроме как к моему дому.

У меня зачесалась голова. Я скреб ее слишком сильно и долго.

— Машиной какой марки пользуются лягушатники?

— Не знаю, — пожала плечами Мэри. — Не видела.

— Сколько было лягушатников? Двое?

— Трое.

— Трое?! — воскликнул я. — Как это могло быть?

— Что ты имеешь в виду?

Я замотал головой. Вероятно, она ошиблась, но это не имело значения. Становилось все более очевидным, что я позволил заманить себя в западню и не мог понять, где совершил промах. Легкость, с которой я доверился Кровавой Мэри, зная, что она общалась с Жан-Марком, была, возможно, первой из моих сегодняшних ошибок. Весьма вероятно, что мне придется в самое ближайшее время скрыться. Я ощущал себя крысой, загнанной в угол. Снова обернулся, машина следовала за нами.

— Брось паниковать, — проворчала Мэри. — Это просто заблудившийся турист. Они часто здесь ездят и, убедившись, что это тупик, возвращаются на шоссе.

— А если это не туристы?

— Ладно, почему бы нам не остановиться и не подождать их? — предложила Мэри, как блондинка из второсортного фильма. — Если они туристы, мы скажем им, что эта дорога ведет в никуда.

— Прекрасно, — пробормотал я, — а что, если это Жан-Марк?

Она покачала головой:

— Это не может быть он. Как бы он узнал, где мы находимся?

— Да, верно. Как бы он узнал?

У меня возникла идея.

— Здесь есть какой-нибудь поворот, за которым мы могли бы укрыться, пока его машина поедет мимо?

— Нет, — ответила она, вздрогнув, когда маслосборник лязгнул о валун.

С тех пор, как утром мы покинули полицейский участок, меня не оставляло ощущение настороженности. Я не мог припомнить какую-нибудь подозрительную машину на автомобильной парковке. Возможно, я заметил фургон Жан-Марка, но этот темный фургон не подавал сигналов.

Совсем не подавал.

Ни единого сигнала.

Одно звяканье.

Как раз в переднем отсеке моего мозга, в зоне, куда я потерял доступ с тех пор, как в заднем контролирующем отсеке стала нарастать подозрительность, был зафиксирован фургон темного цвета, двигавшийся передо мной. Вот все, что можно было констатировать. Время и место оставались неизвестными. Следовало бы проверить мои впечатления.

— Поверь, это просто туристы, — проворчала Мэри, глядя в зеркало заднего вида.

Я смог вспомнить машину, проехавшую впереди меня. Два бледных лица…

— Когда подъедем к твоему дому, я обойду его сзади и убегу за реку. Ты же войдешь в дом и будешь ожидать их прибытия. Если они туристы, замечательно. Если кто-нибудь еще, скажи, что я остался в полицейском участке.

Мы выехали на прямой короткий отрезок пути к дому. Солнце перевалило через горный хребет и разогнало туман, осветило, словно прожектор, участок Мэри. Я останусь в укрытии, пока не уйдут незваные гости, и проведу там время, пересматривая свои краткосрочные цели. Одна из новых задач будет состоять в том, чтобы уговорить Мэри оставаться дома, пока я отлучусь с ее деньгами, машиной и кокаином. Это требовало воображения.

Проехали мимо будки с генератором под пыльной смоковницей. Как раз тогда, когда стало слишком поздно что-либо делать, кроме как кричать, я поднял голову. Хотел крикнуть ей остановиться, остановиться хотя бы на мгновение и подождать, пока я выберусь из машины, потому что обстановка менялась слишком быстро, чтобы в ней разобраться, и что-то складывалось совсем не так, как надо. Две фигуры двигались к машине, обходя ее спереди, в то время как Мэри что-то кричала, а я пытался жать на замок дверцы даже тогда, когда они ее открыли и волокли меня наружу. Они накинули мне на шею мою тенниску и бросили на землю. Перекатываясь по земле и щурясь от яркого света, я прикрывал одной рукой глаза и лицо, видел торжествующие усмешки Бенуа и арапчонка. Извиваясь в пыли, как пронзенная змея, ругал хриплым голосом Мэри:

— Ты мерзкая сука!

Она ловила мои взгляды, раскрыв наполовину рот и качая головой, словно увидела кого-то, пораженного молнией.

— Клянусь, я не знала.

Рядом стоял Жан-Марк.

— Тащите его внутрь дома! — крикнул он. — Кто-то еще идет сюда.

Они поставили меня на ноги, впились пальцами в мои вялые мышцы.

— Откуда я знаю, кто это? — кричала по-английски Мэри, когда Жан-Марк тащил ее из машины.

Когда меня втолкнули в заднюю дверь, я заметил, что она не особенно прибралась в доме. Фотографии, книги, шифоновые платки в большом количестве были разбросаны по полу. Мэри влетела в комнату вслед за мной и пожаловалась, ловя воздух:

— Боже! Меня ограбили.

Раздался звук смачной затрещины с одновременным вздохом, Жан-Марк ударом тыльной стороны руки заставил Мэри растянуться на полу.

— Заткни пасть и ступай туда.

Я почувствовал злобный взгляд, который она бросила на своего обидчика. Однако она смолкла и проползла на коленях ко мне.

— Глупая корова! — проворчал я. — Видишь, что теперь с нами!

Бенуа был сосредоточен, но нервозен.

— На колени, — скомандовал он. — Руки за голову. Лицом к стене.

Я выполнил, что было приказано.

— Ты вывернешься наизнанку, когда узнаешь, где кокаин, — продолжал я ворчать, словно это могло чему-нибудь помочь.

— Заткните глотку этому ублюдку! — взорвался Жан-Марк. — Суньте ему в пасть что-нибудь.

Арапчонок подбежал на скрипучих резиновых подошвах и, схватив за волосы, откинул мою голову назад.

— Ешь, — процедил он сквозь зубы, запихивая в мой рот вонючее кухонное полотенце.

Я чувствовал, что Бенуа стоит позади меня. Не было сомнений, что ничто не сможет отвлечь его внимание. Сообщники были озабочены появлением неизвестного фургона.

— Ты видишь их, — прошептал Жан-Марк.

— Да, они остановились.

— Что они делают?

— Ничего.

— Что ты имеешь в виду, черт возьми, под словом «ничего»? — взвизгнул Жан-Марк.

— Ничего, — повторил арапчонок. — Они просто… ждут… ходят вокруг.

Теперь я изменил свое мнение о темном фургоне. Хотел, чтобы его пассажиры зашли в дом.

— Они уходят.

— Уходят? — переспросил Жан-Марк. — Ты уверен?

— Уходят, — подтвердил арапчонок.

Я почувствовал, как сжались мои внутренности, как кровь хлынула от конечностей к моим жизненно важным органам. Закрыл глаза, склонил голову и задержал дыхание. Меня ожидало первое из необозримого числа тяжелых испытаний.

Как оказалось, первым испытанием стал удар подушкой, но он имел определенный смысл.

— Встань и сядь здесь, — приказал Жан-Марк. В его голосе смешались ярость, злоба, насмешка и удовлетворение.

Я поднялся, прошел к столу, не отрывая взгляда от его загорелого лица.

— Не смотри на меня так, — сказал он угрожающим тоном. — Тебе следует быть учтивым.

Я опустился в кресло. Мое тело сковала свинцовая усталость.

— Для чего?

Для чего? Как говорил Жан-Марк, ситуация в Кадисе не вернется. Может, я ударился головой в нужном месте, когда меня тащили из машины, или к моему опыту что-то, наконец, прибавилось, но, когда я изучал вспученную осыпающуюся поверхность стены и прислушивался к нервной перебранке похитителей, с моих глаз спала пелена на время достаточное для того, чтоб усвоить истину. Эта истина заключалась в том, что мир, в котором я привык жить, пришел к концу. Что бы я сейчас ни предпринял, это не могло спасти меня от смерти, поскольку она была предопределена восемь дней назад, а я был слишком толстокож, чтобы понять это. Мне следовало умереть, а мое имущество должно было перейти в руки моих убийц. Кокаин излучал нездоровье и неудачу, как краденые стержни из плутониевого русского реактора. Даже если бы я преуспел в бегстве от лягушатников, кокаин, видимо, продолжал бы заражать меня и приносить несчастье всем людям, которые попадали в искрящийся круг его вредоносного воздействия. Он был прекрасен, изумителен и ужасен. Он владел моей волей настолько, что даже сейчас, если бы меня поставили перед выбором: кокаин или свобода, я бы предпочел все-таки первое.

Жан-Марк стоял рядом со мной, опершись обеими руками о стол. Он был так близко, что я мог видеть пятна на его манжетах, обонять запахи пота и солярки, исходящие от его рубашки. Его фургон работал на дизельном топливе.

— Итак, где кокаин?

— Там, снаружи, — сказал я, — сейчас схожу и принесу. Перед этим скажи мне кое-что. — Возможность получить от него ответ была пятьдесят на пятьдесят. Такое всегда происходило в кино перед развязкой.

— Что? — спросил Жан-Марк.

— Откуда этот кокаин? Каково его происхождение?

— Не твое собачье дело, — ответил он. — Иди и принеси.

Он подталкивал меня в последний путь, к дереву для линчевания, отказав мне в лишних пяти минутах, в течение которых можно было сформулировать план, способный осчастливить нас всех.

— Позволь несколько слов, — взмолился я. — Последний глоток и немного слов. Может, мы на чем-нибудь сойдемся. Под мойкой на кухне бутылка «Бейлиса».

Жан-Марк распрямил плечи и вздохнул разочарованно:

— Иди и принеси этот чертов кокаин, понял?

Я сжал руки в кулаки.

— Мне нужны гарантии! — воскликнул я почти патетично.

— Что, ты думаешь, он должен сделать? — спросил Бенуа. — Позволить тебе уйти?

Я повернулся к нему лицом.

— Почему бы и нет? Какой от меня вред? Проявление милосердия — свойство благородного человека. Я не собираюсь никому рассказывать…

Жан-Марк, игнорируя меня, улыбнулся арапчонку:

— Что я тебе говорил? Воистину, пути Господни неисповедимы. Пойди достань из фургона эту идиотскую штуку.

Арапчонок вышел из дома, радуясь возможности выбраться на свежий воздух.

— Что происходит? — воскликнула Мэри, сгорбившись на тахте.

Жан-Марк ударил меня по спине, прежде чем я смог ответить на вопрос.

— Ты думаешь, мне нравится все это делать? — закричал он. — Думаешь, это легко? — Он наклонился так близко, что я почувствовал его смрадное дыхание. — Ты вынуждаешь меня! Дерьмо такое! Ты похож на этого идиота, Арта Гарфункеля,[35] на свою тупую суку, мир полон псов… — Он разгорячился и заговорил неразборчиво, лишь через несколько секунд я смог понять, что он сказал. Альберто действительно слегка походил на Арта Гарфункеля. Но даже сейчас, когда в моей опустошенной душе почти ничего не осталось, я почувствовал нечто похожее на треск, шипение и замирание звуков.

Неопознанный местный житель.

— Сколько у тебя сейчас трупов? — спросил я. — Семь, восемь? Хочешь по два трупа за каждый килограмм? Стоит ли он этого?

Жан-Марк вытер рот и сильно ударил меня в грудь.

— Каждый из них на твоей совести, — заявил он. — Если бы не ты, никто бы не заставил меня это сделать. — Потом добавил, улыбнувшись: — Во всем этом твоя вина, но ты вынуждаешь меня нести ответственность за последствия твоих действий.

Цепь событий, которая снова поставила меня под дуло французского автомата, внезапно прояснилась. Осознав, что я вряд ли завалюсь в один из баров Матамороса, Жан-Марк, должно быть, решил еще раз навестить своего немецкого информанта в крепости. Гельмут рассказал ему все, что знал, ибо предательство похоже на перерезанную артерию, которая легко раскрывается, но трудно закрывается. В этот раз, однако, от Гельмута было мало пользы, поскольку он не имел представления, где я. Он поссорился с лунатиком в кепке, прибывшим с канистрой бензина.

Какой демон шептал на ухо Альберто, убедив его встретиться с чертом? Какое непоследовательное и нелогичное рассуждение заставило его совершить столь безумный акт? Он говорил мне, что был контрабандистом, что у него есть планы на чрезвычайный случай, и я понял это в том смысле, что он незаметно исчезнет. Какой резон был прибывать в крепости, в перегруженном авто с галлоном бензина и зажигалкой Zippo? Я тяжело опустился на стул, позволил голове упасть в подставленные руки и стал качаться от тошнотворного головокружения и обостренного чувства вины. Альберто знал, что я был в доме Кровавой Мэри, и, прежде чем умереть, предал меня. Из его глотки вырывались слова предательства, а потом пламя заставило его смолкнуть. Какую боль он пережил перед тем, как меня сдать, и сколько ее добавил акт предательства?

Я взглянул на Жан-Марка, неспособный от усталости изменить выражение лица.

— Что касается сходства с Артом Гарфункелем: его зовут Альберто. Ты дал ему шанс после того, как он рассказал тебе?

Он нахмурился:

— Рассказал что?

— Что я здесь.

Жан-Марк громко рассмеялся:

— Этот чертов псих? Он сказал, что ты умчался в Африку на моторной лодке. Все время смеялся, пока я его не пристрелил. Помешанный ублюдок! — Он протер глаза, словно от дыма, затем решительно указал на Мэри: — Вот кто предложил мне приехать сюда. — Он вынул коричневую пачку сигарет, раскрыл ее и бросил на стол непочатой. — Мальчишка из магазина принес это в мою комнату утром, как раз вовремя. Пятью минутами позже я бы уже возвращался в цивилизованный мир.

Я открыл пачку и внимательно прочел хранящийся в ней аккуратно напечатанный текст записки:

«Дорогой Жан-Марк, rendezvous La Mendirosa (mon maison) ASAP. Information important de Martin.[36]

Мэри Бредфорд».

Она пыталась предать меня по-французски. Я швырнул записку на стол и покачал головой, вспомнив картонную пачку сигарет, которую Мэри принесла в полицейский участок, точно зная, где она ее купила. Должно быть, она попросила копа, который подвозил ее в город, подождать, пока забежит в магазин, купит свои контрабандные сигареты и выпишет мне смертельную повестку.

— Ты глупая корова, — снова обругал я ее. — Если бы нас здесь не было, мы были бы в безопасности. А теперь на что мы похожи!

— Между прочим, следует писать «ma maison», — добавил Жан-Марк, — но записку я все же получил. Очень жаль, что не смогу вознаградить вас, как обещал.

— Да, она удовольствуется тем, что ты ей дашь, — заверил я его, пристально смотря в водянистые глаза Мэри и прекрасно понимая мотивы ее поведения. Сокрушенно покачал головой: — Несчастная старая корова.

— Не беспокойся обо мне, малыш, — ответила она. — Возражений не будет, если я закурю?

Жан-Марк нетерпеливо пнул меня, от чего я скорчился.

— Что ты можешь предпринять? — спросил он. — Дело сделано. Тебе следует принять все как есть и идти.

Сколько боли несет с собой прицельно выпущенная пуля? Я видел, как корчилась в пыли Луиза, не веря в то, что ее настиг выстрел, видел в ее глазах изумление.

Убийство, совершенное умело, может быть физически безболезненным, в этом даже есть какое-то удобство. Агонию питает ожидание смерти, да и то если смерть не воспринимается как избавление. Возможно, в условиях выбора, перед которым я сейчас стоял, настало время выбрать смерть. Она была упакована в сделанную со вкусом коробку с этикеткой «Долгий сон». Ингредиенты соотносились в такой пропорции: забвение — девяносто девять процентов, облегчение — ноль целых девять десятых процента и боль — ноль целых одна десятая процента. Отсутствовали средства подслащивания, зато продукт имел пожизненную гарантию. «Ты обязан этим себе», — гласила реклама на коробке, и я знал, что мог позволить себе это. Смерть излечивала все известные неурядицы жизни и была очевидным выбором в мире смуты, и все же именно здесь и именно сейчас я не желал ее.

— У меня идея, — сказал Бенуа. — Можно оставить его здесь, если найдется место, где его можно запереть на замок. Тот сарай с генератором: может, на нем есть замок. — Он сделал паузу, желая проверить, как босс отнесется к его инициативе.

— Если мы оставим его здесь, надо попить воды и поесть что-нибудь. Мы будем далеко отсюда, когда они поднимут тревогу.

Я переводил взгляд с одного сообщника на другого, подобно новичку на строительной площадке.

— Вы шутите? Вы не станете запирать меня.

Жан-Марк блуждал взглядом. Он схватил меня за горло и поставил на ноги.

— Теперь иди и принеси мой чертов пакет. — Он подтолкнул меня, роясь в нагрудном кармане, затем необъяснимо, если не верить в его жажду удовлетворить мое последнее желание, предложил мне сигарету «Мальборо» и дал ее прикурить.

— Иди и принеси мою вещицу, — сказал он спокойно, — я запру тебя. Согласен? — Он лгал.

Я покачал головой:

— У меня есть идея получше.

Жан-Марк закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он действительно хотел обречь меня на самую мучительную смерть.

— Прежде всего вы разрядите свои пушки и отдадите пули мне. Затем Бенуа и я сходим за пакетом с порошком. Я передам его Бенуа, и он принесет его тебе. За это время мне удастся сбежать. — Я импровизировал на ходу, и, хотя план до сих пор складывался неплохо, все же не учел главной заботы Жан-Марка. Мысль лихорадочно билась. — Вас волнует, что я обращусь в полицию, могу понять это… — Без подпитки кокаином работа моего мозга замедлялась. Взглянул на Жан-Марка. Его брови были вздернуты. Я окончательно заглох.

— Просто сходи и принеси. — Жан-Марк вздохнул. — Не заставляй меня стрелять в тебя.

Его взгляд метнулся к двери, когда тишину долины разорвали два громких хлопка. Бенуа быстро повернулся, сосредоточенный и напряженный. Повинуясь некоему крысиному инстинкту, он приготовился атаковать или бежать. Сделал шаг к двери, повел рукой, готовясь выхватить из-за пояса джинсов пистолет. Бросил взгляд на Жан-Марка. Брови поднялись в немом вопросе, на который босс не мог ответить. Все в комнате вдруг поняли, что должно было случиться. Ионизирующий разряд нервной статики прорезал воздух в доли секунды, когда открылись рты, а расширившиеся глаза стали коситься на дверь.

Я услышал пыхтение и удары ботинок в дверь, перед тем как два человека ворвались в просвет дверной коробки. Первый быстро метнулся вправо, в то время как второй сцепился в тяжелой схватке с Бенуа, с силой швырнул его на пол. Раздались громкие выкрики на английском, они преднамеренно стремились вселить ужас и смятение в обитателей комнаты.

— Военная полиция! Военная полиция! Все на пол, лицом вниз, лицом вниз, вниз лицом на чертов пол!

Если это была полиция, то Королевская полиция Ольстера, но Жан-Марк не оспаривал авторитет явно неофициально выглядящего дула дробовика. Он поднял руки и отступил назад, яростно кивая, как будто понимал, что ему говорили.

— Ляг на этот чертов пол, или я пристрелю тебя…

— …Sur la planchee, sur la planchee.[37] Лицом вниз, лицом вниз.

Один из двух нападавших оказался женщиной. Оба налетчика носили бейсбольные кепки и закрывали нижнюю часть лица платками. Я видел, как Бенуа получил удар в челюсть и как Жан-Марк опустился на колени.

— Ты сиди в кресле, — приказал высокий узкоглазый мужчина, перед тем как сбить меня на пол и подбежать к тахте с большим черным пистолетом, который он держал обеими руками. Его ольстерский акцент производил поначалу ложное впечатление, казалось, будто он тебе сочувствует.

— Смирно! — заорал он. — Сиди смирно, или я пристрелю тебя!

Мэри заерзала на коленях, вознесла руки вверх и широко открыла глаза, опасаясь неожиданной смерти.

— Не так поняла, а? — спросил я.

— Ложись на этот чертов пол! На пол!

Я подумал сначала, что мне предложили сесть в кресло, но не стал спорить. Только эти люди знали, что происходит. Женщина была одета в джинсы и тяжело дышала. Ее партнер сильно лягнул Бенуа между ног, затем схватил Жан-Марка и потащил его в центр комнаты.

— Руки за голову! Les mains sur la tête! Les mains sur la tête!

Все подчинились. Зрачки налитых кровью глаз Жан-Марка расширились настолько, что я почти не видел белки. Он знал о происходящем столько же, сколько и я. Или, может, меньше, подумалось мне, когда налетчик наступил подошвой на голову Жан-Марка.

— Qui est armee? Qui est armee?[38]

— У них есть пистолет, — вызвался я ответить. — Либо у этого в голубой рубашке, либо у рябого.

Послышалось тяжелое дыхание, пара ботинок пришла в движение, а затем металл лязгнул о камень.

— Я взяла его! — воскликнула женщина.

— Убейте того в голубой рубашке! — закричал я.

Женщина пнула меня ногой под ребра. Я задрожал, когда услышал, как истязают французов, затем закусил губу, когда на мою руку опустилось колено, обтянутое грубой тканью. Жесткое дуло пистолета прошло сквозь мои волосы и уперлось в голову.

— Где кокаин, дохляк? — спросил мужчина шепотом.

— Где что? — прохрипел я. Пока это еще не был ответ на вопрос, и я не осознавал, с кем говорю.

— Где порошок, ты, мерзкая тварь?

— Я покажу вам. Достану, достану его, — пролепетал я.

— Говоришь по-французски, да?

Я кивнул и был поставлен на ноги.

— Переведи: «Оставаться на полу, лицом вниз».

— Gardez-vous a la planchee.

Я перевел указания, которые затем последовали, радуясь инциденту не так сильно, как ожидал. Французы радовались еще меньше, их ужасно неудобное положение, когда они лежали, прижавшись щеками к полу, с руками за спиной, доставляло мне некоторое удовлетворение.

— Послушай, — заговорил Жан-Марк, пытаясь вспомнить слова, которые должны были спасти ему жизнь. — Послушай, — повторил он еще несколько раз.

Теперь им занялся ботинок другой ноги. Удар его носка заставил Жан-Марка забыть нужное предложение. Мэри возмущенно говорила, что не имеет ничего общего с французами, но сочетание угроз и побоев заставило ее понурить голову и закрыть рот. Я последовал ее примеру, стараясь контролировать дыхание и успокоить шумное биение пульса в ушах. В это время уроженец Ольстера перемещался от тела к телу, стегая скрученным проводом пальцы и запястья. Дурные предчувствия росли из естественного источника наркоты, спрятавшегося в скалах глубоко внизу, за домом Мэри, чтобы пробиться затем через пол дома и осушить желудки и мозги четырех неудачников, беспомощных пленников судьбы, не поддающейся нашему контролю. Наши судьбы определяли неписаные законы бизнеса, который мы провалили. Ни один из нас не мог отрицать, что наступило справедливое возмездие. Это было профессиональное несчастье: моряк тонет, пилот сгорает в кабине, а наркоделец страдает от обширной травмы в задней части головы. Я понимал, что уйду в иной мир вместе с остальными заложниками, но надеялся, что смогу заглянуть в глаза Жан-Марка, когда он скажет adieu.[39]

— Эй, Жан-Марк, — подал я голос. — Луиза была все-таки права. Ты действительно жалкий любитель!

— Закрой рот и подойди ко мне, — пробасил грозный налетчик, поставив меня на ноги и протащив через дверной проход. — Узнаешь меня?

Бейсболка была надвинута на его бледно-голубые глаза, а платок закрывал нижнюю часть лица на уровне носа. Возможно, он задал этот вопрос, чтобы посмеяться надо мной.

— Нет, — ответил я.

Что-то щелкнуло в моей ноющей от боли голове, когда я вдруг получил доступ к закрытым файлам памяти. В быстрой, беспорядочной последовательности увидел два белых лица в мчавшемся комби, мистера и мисс Нексткард, прогуливавшихся в отеле Кадиса. Увидел вымученные улыбки на фотографиях в украденных паспортах — мощного парня и блондинку с хищным ртом, рыскавших по темным улицам Матамороса в поисках жертвы. Разумеется, я узнал его. Я даже знал его имя и имя его подружки. Еще шесть или семь минут назад я мог бы подумать, что эта пара выбрала по-своему приличный способ добывать средства к существованию, но я бы ошибся. Впрочем, одно я знал определенно: они не копы. Они говорили, как обычные налетчики, ворвавшись в дом, словно Боди и Дойл,[40] они хотели, чтобы мы поверили, что они таковы, но я готов был поставить на кон каждый грамм порошка, хранившегося в машине Мэри, — они были хуже нас.

Большой белый «мерседес» скрывался за домом. Сейчас, стоя на трех проколотых шинах, он был похож на быка с подрезанными сухожилиями. Арапчонок лежал рядом с ним в пыли и похрипывал. Его живот чернел в крови и мухах. Если бы не его смертельная рана, можно было бы подумать, что его ударила дверца фургона, зависшая над ним открытой. В него выстрелили, когда он нагнулся, чтобы взять мои пожитки. Смертоносные пули, жужжавшие, как осы, пробили кабину, прежде чем опрокинуть его на землю. Мой пиджак, комбинезон и вышитая сумка Луизы грудой лежали на сиденье машины над его подрагивающим телом. Жан-Марк принял меры, чтобы никто не помешал ему преследовать меня, и удалил из «транзита» все признаки моего существования, и я мгновенно понял, почему моя физиономия осталась неизвестной полиции. Мерфи глядел в землю и рыскал глазами по сторонам, когда тащил меня мимо своей хрипящей жертвы. Он согнул меня в дугу, прежде чем бросить на капот фургона. Я ловил ртом воздух и горбился, насколько позволяла его неумолимая хватка, мои руки спазматически дернулись, когда он снял ладонь с моего затылка и сорвал платок со своего лица. Наклонился ко мне. Его лицо исказила злобная гримаса, он дважды пнул меня коленом в пах и ударил в щеку. Мои ноздри чувствовали его горячее дыхание. Потом он ослабил хватку, я отвалился от него с несмолкающей, как гул дорожного движения, болью. Сделав два шага назад, почувствовал, будто меня толкнул товарный поезд, заставил корчиться в пыли. Я попытался подняться, но его колено тяжело опустилось на мое запястье.

— Где порошок?

Он ткнул в мою ладонь дулом пистолета.

— Сейчас покажу, — пообещал я жалобно.

Мерфи нажал сильнее. Голубая сталь растягивала кожу под рифленым дулом до точки разрыва, крохотные сложные костяшки под ним начали скрипеть. Я закусил губу, чтобы компенсировать боль, чуть более сильную, чем ожидание выстрела, который раскрошит мою руку.

— Не показывай, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Говори где.

Я выгнул спину в тщетной попытке облегчить давление. Может, этот подонок хотел пырнуть меня ножом в спину. Может, он хотел подавить сопротивление, но я выдержу столько боли, сколько он сможет причинить мне до того, как я скажу ему, где кокаин. Десять минут назад я смирился со смертью: я принял ее, как только Жан-Марк и Бенуа начали разговор о необходимости меня запереть. Теперь мне дали шанс жить, и кокаин стал активом, которым я выкуплю свое будущее.

— Не скажу, а ты никогда не найдешь его, — прошептал я сквозь зубы. — Могу только показать.

Я услышал звук выстрела и почувствовал ожог в прижатой руке. В то же самое время мой мучитель отпрянул, вскочил на ноги и пнул меня носком ботинка.

— Грязный ублюдок, вот ты кто, — пробормотал он. — Поднимайся.

Я поднялся, держа поврежденную руку, как раненая птица, испуганно глядя на окровавленную ладонь. На моем поврежденном большом пальце зияла рана, черная кровь вытекала струями из моего мозга и сердца, капая на бесплодную почву участка Мэри. Та же самая кровь обрызгала лицо Мерфи, и он замер на месте в отвращении, стирая с губ ее едкие пятна. Я видел, что ему не удается очиститься от моей крови, которая засохла на его щеках. Внезапно он напрягся, нюхая воздух, как запыхавшийся лис.

— Садись со стороны открытой дверцы! — рявкнул он, толкая меня в направлении фургона так сильно, что я чуть не растянулся на земле.

Оглядевшись и проследив за его тревожным взглядом, скользящим по суженному тесниной небу, я побежал к фургону. Подбежав, услышал гул вертолета Национальной гвардии. Определить направление его полета мешали волны эха, наслаивающееся друг на друга при отражении от крутых склонов долины. Когда я скрылся за дверцей, Мерфи подбежал к арапчонку и оттащил его за сморщенную руку и влажную ногу на темное сиденье фургона рядом с мотоциклом Ивана как раз перед тем, как над ним загромыхал вертолет. Он подождал, пока вертолет улетит, накрыв нас мягкой пеленой сладко пахнущих выхлопных газов, затем повернулся ко мне, все еще стараясь стереть мою кровь с лица.

— Итак, где порошок?

Я покачал головой:

— Не здесь. Сюда я его никогда не привозил. За ним нужно ехать.

— Тогда садись в эту чертову машину, — приказал Мерфи. Он открыл фургон и сунул черный пистолет за пояс арапчонка.

— Можно мне забрать свое барахло? На случай, если нам придется сделать остановку.

Он кивнул. Я взял узел с пассажирского кресла в «мерседесе». Когда повернулся, заметил что-то мягкое и черное в коже, запихнутое в боковой карман дверцы фургона. Схватил и поковылял к машине Мерфи, проверяя содержимое находки. В свертке не было ни денег, ни кредитной карточки, ни семейной фотографии. Там был плохого качества портрет бухгалтера-практиканта, наклеенный на карточку из слоистого картона, с испанским флагом и золотой эмблемой. Портрет Маттео Моралеса Сильвестра, убитого при исполнении служебного долга.

Мерфи что-то крикнул сообщнице, и прежде, чем она появилась в двери в голубой дымке, внутри дома прозвучало два выстрела. Женщина подошла к машине, запыхавшаяся и возбужденная.

— Сядь впереди и всю дорогу не сходи со своего места, — приказала она мне, потянув с лица платок и открыв жесткое белесое лицо.

Я выполнил все, что мне было приказано, мой мочевой пузырь подрагивал. Она взобралась на заднее сиденье, Мерфи взялся за руль.

— Сделано? — спросил он с загадочным видом, его вопрос словно отскочил от стекла окошка заднего вида.

— Больше от них не будет вреда, — сказала она уклончиво. — Едем отсюда.

Ее призыв остался без ответа: Мерфи продолжал сверлить ее взглядом.

— Я прострелила каждому из них колено, в стиле Дерри, — пояснила она, словно сделала нечто похвальное. По крайней мере, она поддержала честь флага.

Мерфи досадливо поморщился.

— Подожди здесь, — сказал он со вздохом и открыл дверцу.

— Куда ты идешь? — забеспокоилась Сара.

Он повернулся так, чтобы она могла увидеть выражение решимости на его лице.

— Я собираюсь закончить проделанную работу. Следи за этим хиппи.

— Зачем? — уныло запротестовала Сара. — Они не видели наших лиц. Едем — и все.

Я видел их лица.

— Где их пушка? — спросил Мерфи.

— В доме, в вазе для фруктов. Она пуста. Я ее опорожнила.

— А женщина?

— Послушай, Мерфи. Нужно ли было мне стрелять в нее из двенадцатого калибра? — Ее голосовые связки были натянуты до предела. — Она в наручниках и никуда не уйдет. Нельзя ли просто смыться отсюда? Какой смысл возиться с ними? Едем, пока еще можно уехать.

Это был железный аргумент. Мерфи уселся на сиденье и включил зажигание.

— Черт с ними, — пробормотал он.

— Порошок у нас?

— Он покажет где.

Я закивал, поскольку старался казаться лояльным. Ситуация на самом деле выглядела весьма скверной, если ее могло улучшить только похищение меня ирландскими террористами и спасение ими же от смерти. Пути Господа, как справедливо отмечал Жан-Марк, неисповедимы.

25

Я сидел очень тихо, просунув кровоточащую руку в рукав пиджака, с дрожью вспоминал каждый отдельный эпизод в цепи событий. Я не интересовался причиной того, почему Иван пересек две страны и одну границу с одиннадцатью фунтами краденого кокаина, потому что знал их происхождение. Мысль о том, что он кому-то должен был доставить кокаин, никогда не приходила мне в голову, но эта пара, конечно, не случайно натолкнулась на возможность заполучить пакет в пять кило. Иван, должно быть, назначил с кем-то встречу возле крепости, но не учел возможности собственной смерти до наступления назначенного времени. Что касается этих Бонни и Клайда, для них он просто не явился в назначенное время в назначенное место. И поскольку они были профессионалами, как показала их стрельба по живым мишеням, они поступили так, как поступают опытнейшие наркодилеры, когда обстоятельства складываются не по плану. Они уехали домой, задернули занавески и стали смотреть телепередачи.

Свобода — больное дитя для дилеров, имеющих дела с килограммами наркоты, требующей постоянного ухода и присмотра. Товару угрожают неожиданные перепады температуры, и чрезмерный жар может быть столь же фатальным, как внезапное похолодание. Наркоторговцу нравится все спокойное, предсказуемое и безопасное, и, если ветер изменит направление или грач сядет слишком близко, а может быть, скиснет молоко, тогда опекуны дитяти уносят его в дом. Пока оно живо, забота о нем продолжается, но, если оно погибло, с этим ничего не поделаешь. Мерфи и Сара, должно быть, завернули свою свободу в одеяло и унесли домой через полчаса после того, как Иван не явился. Они уложили ее в постель с наличными деньгами и стали ждать следующего подходящего случая.

Я вдруг понял, почему они не могли заполучить наличность из дома. Хенрик стащил ее, пока они завтракали в баре. Припомнил тот вечер в заведении Дитера, когда он передал мне паспорта и пытался купить у меня пять граммов кокаина. Должно быть, он обогатился и потому провел последнюю неделю на побережье. Именно поэтому глупец вернулся в Матаморос оплатить свои штрафы, как какой-нибудь победитель лотереи. Именно поэтому эта пара не поехала домой…

— Боже всемогущий! — воскликнул Мерфи, нарушив течение моих неясных мыслей. — Что он прячет под этим чертовым барахлом?

Жесткий край дробовика пнул меня в голову и заставил уткнуться лбом в приборную доску.

— Остановись, черт возьми! — взвизгнула Сара. — Разве ты его не обыскал?

Через несколько мгновений я стоял в оседающем облаке пыли, упершись руками в теплый капот машины Мэри. Сара сидела рядом на корточках и просматривала вещи, взятые мною из фургона Жан-Марка. Подобно клиенту, протирающему очки в парикмахерской, я старался объяснить, что прятал не заряженный пистолет, а кровоточащий палец, но на мои слова не обращали внимания.

— Эй, Мерфи, взгляни на это.

Я оглянулся. Она держала в руках мой паспорт и пачку банкнотов в десять тысяч песет, которую я припрятал под подкладкой своего пиджака, когда покидал крепость. Она держала еще и два паспорта: свой и Мерфи.

— Я объясню, — всполошился я.

— Не утруждай себя, — фыркнула женщина, перелистывая страницы моего паспорта. — Мартин? Забавно — я именовала тебя Валли.

Меня прошибло потом, когда мы возобновили подъем по дороге из Ла-Мендиросы. Атмосферу осложнил резкий электрический разряд, возникший в результате умственной усталости и частичной информированности. Его отрицательный потенциал увеличивался по мере того, как мы осуществляли в уме арифметические действия с неправильными ответами. Они полагали, что именно я вломился в их машину, украл их деньги. Они надеялись, что деньги еще при мне. Они собирались спросить у меня, куда я их дел, и вряд ли были готовы.

Мерфи устремил взгляд на зеркало заднего вида.

— Он — тот человек?

Я услышал, как Сара фыркнула:

— Похоже на это. — Не часто ко мне обращались как к человеку. — Хочешь сигарету? — спросила она у меня.

Я взял предложенную сигарету «Бенсон».

— Не думаю, что ты прихватил с собой и остальные наши деньги, так?

Я замотал головой:

— Честно скажу, нет. Клянусь вам. — Я чуть было не признался, что знаю, кто украл их деньги, но это показалось неуместным. — Это мои деньги. Поглядите: это мелкие затертые банкноты. Большинство из них, вероятно, поступили из турфирмы «Томас Кук».

— И что же? — продолжил допрос Мерфи. — Как попали к тебе наши паспорта?

— Нашел, — соврал я.

— Не ври, — заявил Мерфи угрожающим тоном.

— Я не вру, — снова солгал я. Пока я был в безопасности, мою жизнь оберегало знание всех обстоятельств. Моя стоимость могла быть взвешенной в килограммах, но, как только они узнают то, что известно мне, я совершенно потеряю свой вес.

— Послушай, Мартин, — смягчилась Сара. — Мы знаем, что произошло между тобой и Жан-Марком. Знаем, почему он заставил нас приехать сюда для встречи, знаем его планы. Не думаю, что ты как-нибудь участвовал в его делах. Я признаю это. Думаю, ты поступал так, как поступил бы каждый из нас. — Она продолжала говорить тоном, который считала мягким, убедительным и рассудительным, я же пытался понять, имела ли она в виду Ивана, когда говорила о Жан-Марке! Решил проверить.

— Послушайте, — затараторил я, — Жан-Марк появился на своем мотоцикле в минувшую пятницу совершенно неожиданно. Я не знал о его приезде — не видел его уже много лет. Как оказалось, он был болен, почти умирал — я знаю только, что он передал порошок в мое распоряжение, когда уходил. Вот и все.

— Вот как, — пробурчал Мерфи, — он отказывался от нашего порошка.

— Мотоцикл — не ваш.

— Он был куплен на наши деньги.

В этой сложной игре вскрылись две забавные истины. Первая из них состояла в том, что Иван имел дело и с этими двумя тоже. Может, он доставлял для них порошок в меньших количествах. Может, делал это на законных основаниях, в той мере, в какой могла быть законной международная наркоторговля. Но что было еще забавнее, Иван представлялся Жан-Марком. Это не поддавалось быстрой проверке, но такой обман был достаточным основанием для того, чтобы гнев пал на отца Ивана, когда дела для этой пары сложились неудачно. Еще давно я прочел статью, которая описывала хронику трагического разлада во французской семье, но только сейчас понял, насколько серьезным был этот разлад.

— Суть в том, — объясняла Сара, — что у нас есть проблема, и самое простое ее решение заключается, если угодно, в сделке или предложении.

— Спроси у нее, что за предложение, — скомандовал Мерфи.

Я спросил.

— Ты отдаешь наш кокаин, остальные деньги и, таким образом, отделываешься от нас. Фактически, поскольку ты потратил не слишком много, я даже верну эту сумму тебе, чтобы ты уехал отсюда куда хочешь. — Она подержала передо мной мою пачку денег в качестве приманки. — Ты согласен со мной, Мерфи?

Тот не слушал. На самом деле любой человек в этих местах подтвердил бы, что не следует кормить поросенка перед закланием.

— Полностью, — кивнул Мерфи с заранее готовым ответом.

— Что ты думаешь об этом? — обратилась она ко мне.

— Прекрасно, — пробормотал я.

— Значит, деньги у тебя? — негодующе спросил Мерфи.

— Не у меня, — искренне ответил я, — но я знаю, где они.

— Рядом с кокаином?

Я замотал головой.

— Не дави на него, Мерфи, — вмешалась Сара. — Мартин переживает стресс. Он славный парень и знает, что делать.

Она одна из нас троих вела себя неплохо. Но Сара была убеждена, что знает мне цену, — я мог представить, что она воображает себя неким добрым арбитром, — и, пока это отвечало моим интересам, я позволил ей выступать от своего имени.

— Машина еще там, — объявил Мерфи, когда мы завернули за поворот в тени высоких сосен. — Эту нам нужно сбросить с обрыва.

Он съехал к самому краю обочины, как раз рядом с тем же темным фургоном, который преследовал Мэри и меня на пути в Ла-Мендиросу.

— Лучше оставить ее там, где она есть, — посоветовала Сара. — Вдруг эти чертовы вертолеты увидят, что ты ее сбрасываешь?

— Тогда надо снять с нее скаты, — предложил Мерфи.

— Черт возьми, почему ты не оставишь ее, как она есть? — воскликнула Сара. В ней стало закипать раздражение. — Надо просто смыться отсюда.

Мерфи бросил на нее недоуменный взгляд.

— Послушай, никто из них не доберется сюда с простреленной коленной чашечкой, разве не так? — убеждала Сара, кивая в сторону Ла-Мендиросы.

— Я бы предпочел продырявить их как следует, — проворчал Мерфи.

Небольшой фургон «рено» предоставлял больше удобств для путешествия, чем старая «тойота» Мэри. Я находил теперь более разумным использовать арендованную машину для контрабанды наркотиков. Мы быстро удалялись от меркнувшего «старлета» и его ядовитого, пропитанного кровью груза. Двигались слишком быстро и агрессивно для старой, необустроенной дороги. Кровавой Мэри придется изменить свое прозвище. Несмотря на то что Мэри обхаживала Смерть в качестве голодающей шлюхи, ей снова удалось избежать ее роковых объятий и остаться единственной обитательницей Ла-Мендиросы, которая еще сможет исполнить один из нескольких бодрых танцев, когда заглянет под сиденье своей машины. Счастливая Мэри.

— Куда ехать на выезде, там, наверху? — рявкнул Мерфи.

— Налево, — ответил я без колебаний. — Будь внимателен к валунам!

Раздался стальной скрежет, и машина, скребя по дороге, остановилась.

— Чертов бриллиант, — выругался Мерфи, ударив по кнопке руля. Ирландец переключился на заднюю скорость, но скрежет только усилился, когда он попытался сдать назад. — Вылезайте из машины, слишком много веса.

Когда я вылезал из «рено», едва сдерживал смех. Получалось, что, кто бы ни соприкасался с этим кокаином, был обречен страдать от автомобильных неполадок на проселочных дорогах. Я представил себе очередь из стонущих боливийцев с корзинами, наполненными листьями коки, которые стоят рядом со сломавшимся автобусом где-нибудь в Андах на горной дороге, по которой они возвращаются в пору своей зеленой юности после консигнационной отправки товаров. Быстро рассмотрел возможность еще одного побега, но почувствовал, что Мерфи — тот человек, который не промахивается, стреляя по движущимся мишеням.

— Снизу течет масло, — сказала Сара, — думаю, что-то повреждено.

При общем весе подвесок всего лишь больше ста килограммов «рено» отскочил от булыжника, на который напоролся, но сразу же выяснилось, что его повреждения несовместимы с дальнейшей эксплуатацией. Мерфи встал, уперся руками в бедра, перевел взгляд с машины на небо и обратно. Ценное произведение искусства на его левой загорелой руке свидетельствовало о лояльности ее величеству королеве и Великобритании, это качество усиливалось тюремной татуировкой на правой руке, которая характеризовала его как волонтера из Данлевина. Он пнул булыжник, который угробил машину, и выругался.

— Нам придется возвращаться назад и ехать на той машине. Всем нам. Сначала отнесем эту на обочину. Позднее я вернусь сюда с автопогрузчиком.

— Почему не оставить ее на месте? — удивилась Сара, пройдя несколько сотен метров вниз к «тойоте» Мэри.

— Потому что она арендована на мое имя! — раздраженно ответил он. — И потому что ты не продырявила лягушатников. Мы избавимся от него, а затем я вернусь сюда с автопогрузчиком, и надеюсь, что мы будем далеко, когда кто-нибудь обнаружит их. — Он сплюнул. — Тогда со всем этим будет покончено.

— Было бы хуже, если бы ты сбросил машину в пропасть, — вздохнула Сара.

Через двадцать минут мы проехали мимо разбитого «рено» и направились в Матаморос в «тойоте» Кровавой Мэри. Я был абсолютно уверен в том, что их основным намерением было забрать кокаин, вернуть свои деньги и ликвидировать свидетеля. Мерфи внушал страх еще больше, чем Жан-Марк, поскольку был профессионалом. У меня не оставалось сомнений, что, даже если Сара и намерена сохранить мне жизнь, он не посчитается с ее доводами и завершит дело роковым выстрелом. Уничтожение меня стало бы разумным, логичным действием, так как я мог опознать их обоих по именам и внешности. Следовательно, я представлял угрозу их жизни и свободе, пока продолжал дышать. Несмотря на их уверенность в том, что я состоял в заговоре с Иваном — Жан-Марком и хотел обчистить их, они были не из тех, которые относятся снисходительно к сексуально недоразвитым субъектам. Они бы убили меня не из-за угрозы разоблачения, не из-за боязни потерять лицо или возможности моего побега. Они убили бы меня просто потому, что это освободило бы их от лишних хлопот, и это беспокоило меня больше всего.

Сара была щедра на сигареты, когда мы проехали Матаморос и стали спускаться к побережью. Страх перестал быть эффективным оружием, поскольку нет угрозы более серьезной, чем угроза смерти, и она отвечала их стремлению обеспечить охотное сотрудничество с моей стороны. Если бы они действительно были расположены ко мне, могли бы даже убедить меня вырыть себе могилу среди сорняков.

В тот или другой момент они поочередно пытались выяснить, не пора ли выходить из машины.

— Кокаин зарыт, да?

— Ты зарыл его в лесу прошлым вечером. Мы видели, как ты выходил из леса.

У меня осталось мало душевных сил для того, чтобы участвовать в разговоре, поэтому я делал вид, будто угнетен, встревожен и озабочен своим будущим. Они воспринимали мое состояние как угрюмое равнодушие.

— Я наблюдал, как ты вел эту машину из Матамороса прошлым вечером, — сказал Мерфи. — Мы поехали за тобой и обнаружили, что ты выезжал с боковой дороги сюда. Мы видели, как тебя задержали на железнодорожном переезде и как ты покидал этим утром полицейский участок. Мы точно знаем, где ты был и что делал, поэтому не пытайся обмануть нас.

Я пожал плечами. Сара сменила тему разговора.

— Зачем ты ездил в Кадис, Мартин? — спросила она. — Хочешь еще сигарету? Бери. Ты ведь не будешь вынуждать нас снова туда ехать, верно?

Я почувствовал, что подвергаюсь воздействию новой бесчеловечной вариации опробованных и испытанных технических приемов. Сара надоедала вытягиванием из меня признаний. Вместе они пробовали, испытывали, угрожали и приманивали, но острота их допроса притуплялась бессодержательностью вопросов и смягчалась успокоительным ольстерским акцентом.

Пара больших белых фургонов ожидала у шлагбаума на дороге, ведущей в крепость, они не были помечены никакими знаками. Я подумал о трупах, которые они, должно быть, доставляли с гор, трупах, завернутых в полиэтиленовые мешки, похожих на почерневшие от солнца черные окорока. Единственным трупом, о котором я сожалел, был труп Альберто, ему не следовало находиться в таком состоянии. Антонита ла Буэна предсказала смерть Ивана и разрушение крепости — северный ветер, предупреждала она, занесет искру в крепость, и не понадобилось особенно горячей искры, чтобы выжечь ее дотла. Я забыл, что она предрекала мне, но я бы без колебаний рекомендовал довериться ее прогнозам.

Мерфи свернул на дорогу в ущелье и притормозил, глядя на меня вопросительно. Указательные дорожные знаки лежали с прошлой ночи, как пара убитых ядовитых змей на раскаленной поверхности земли. Я взглянул на Мерфи:

— Не здесь.

Он закусил верхнюю губу, скорчил гримасу.

— Дурачит нас, — пробормотал ирландец.

Сара глубоко вздохнула:

— Если не здесь, Мартин, то где?

Я вздохнул:

— Сотню раз говорил тебе, что покажу то место тебе, тупому кретину.

Мерфи нанес мне сильный удар в скулу, я, не подумав, ответил ему тем же.

— Прекратите немедленно, черт возьми! — взвизгнула Сара.

— Он дурачит нас, не видишь, глупая сука! — заорал Мерфи, схватив меня за шиворот и ударив головой о щиток. — Думаю, нам нужно его прикончить и списать свои расходы.

— Мерфи, — заволновалась Сара. — Погоди. Подумай. Если ты его прикончишь, мы не получим ничего. Подумай. — У меня было ощущение, что она положила в умиротворяющем жесте на его руку свою ладонь, но я мог видеть только пластиковую поверхность.

— Скажи, где кокаин, Мартин, — настойчиво потребовала она.

Я попытался мотать головой:

— Нет. Я покажу сам.

Мне стало ясно, что подобная линия поведения раздражает их. Мерфи, пытавшийся продавить щиток моей головой, внезапно оставил меня.

— Черт с ним, — пробурчал он, качая головой и выбираясь из машины.

— Думай быстрее, иначе я не смогу больше его удерживать, — шикнула Сара, пока он обходил машину с трепещущими ноздрями.

Мерфи открыл дверцу и вытащил меня наружу.

— Время прощаться с жизнью.

Он действительно имел это в виду, и я сменил линию поведения:

— Кокаин на паромной переправе.

— Мне наплевать. — Он ударил меня в грудь и уложил на землю. Быстро бросил взгляды в обе стороны дороги и вытащил из куртки пистолет. Из уголка рта, в который я его двинул, капала тоненькая струйка крови. Он прикрывал ее языком и зализывал.

— Это паромная переправа, клянусь. — Мои клятвы стоили не больше, чем немецкие марки Веймарской республики, но это было все, чем я мог выкупить свою жизнь.

— Подонок. — Он передернул затвор и стал медленно спускать курок.

— Это пассажирская переправа. В шкафчике для личных вещей.

— Мерфи! — позвала Сара, вылезая из машины.

— Этого нет в чертовом шкафчике, — возразил он. — Мы хотим знать все.

— В шкафчике на переправе деньги, чуть меньше пяти кило кокаина в сумке «Пума». — Я видел вокруг себя жестяные банки из-под пива, осколки разбитого стекла, использованные презервативы и ненужные обертки, среди которых мне было суждено упасть. Ужасно, что приходится заканчивать свой жизненный путь здесь, на этой мерзкой мусорной свалке. Вселенная прекратит существование. Без особой боли. — Шкафчик не запирается на ключ, у него цифровой замок, номер записан на стене нужника. Вот что я собирался вам показать. — Попытался приподняться, но Мерфи посадил меня на колени.

— Что за паромная переправа? — переспросила Сара. Вокруг ее шеи все еще был повязан платок.

— Алгесирас.

— Что за нужник?

— Ближайшая к выходу средняя кабина, стена слева от очка. — Я тыкал рукой на север, восток, юг и запад.

Мерфи осмотрел дорогу и ухмыльнулся:

— Молодец. — Больше он во мне не нуждался.

— Погоди! — крикнул я.

— Отвяжись, — фыркнул он, выбирая себе мишень. Дуло пистолета отливало серебром. Место моего упокоения заслуживало элегии. Сара отвернулась, спрятала лицо в ладони.

— Но какой шкафчик? — закричал я.

Сара повернулась. Мерфи поднял пистолет и посмотрел на нее, потом на меня.

— Вы не знаете, какой шкафчик, — продолжил я. — Вот что я должен вам показать. Там чертовы сотни и сотни шкафчиков трех размеров, все они выглядят одинаково. Вы могли бы просто попросить охранника показать вам шкафчик, сказав ему номер замка, но он спросит, что в той сумке, а затем откроет ее, чтобы убедиться, что вы не лжете. Тогда вам каюк. Там доки всегда кишат полицейскими. Единственный шанс для вас — взять меня с собой, чтобы я вас провел к нужному месту. Решайте как хотите. — Я бросил взгляд на нее, потом на него — и снова на нее.

Мерфи поставил пистолет на предохранитель и спрятал в карман. Жизнь пробежала сквозь мои руки, как скользкая веревка, но мне удалось ухватиться за последний ее метр. Не знаю, сколько еще мне осталось держаться за нее.

— Я говорила тебе: думай быстрее, — приказала Сара. — Садись в машину и показывай, где шкафчик.

Я поднялся на дрожащие ноги.

— Мне хочется в уборную, поэтому покажу.

В позднее утро Алгесирас дурно пах. Неприятное дыхание от неудачно размещенного в годы правления Франко рафинадного завода ощущалось рядом с мерцающими из-за злонамеренных причуд атмосферы улицами. Субботнее утро наполнило пыльные улочки пареньками на мотоциклах и скутерах, а мостовые оставались местом, где судачили женщины и рефлексировали мужчины. Я видел, как они наблюдают за нашим проездом с линии открытых пригородных баров и удивляются абсурдности кратковременного соприкосновения наших орбит. Люди стояли и потягивали херес, а в пяти метрах от их начищенных до блеска туфель я боролся за спасение своей жизни.

Пока похитители пересматривали детали моей казни, я сосредоточился на осуществлении плана своего побега номер один. Если он сработает, я получу свободу, если же провалится, перейду без задержки к плану номер два. Этот план, наименее сложный из двух, заключался в том, что я просто побегу с криками о помощи. Важно, что я оказался в такой среде, где свидетелей больше, чем у Мерфи патронов, где я чувствовал себя лучше, чем на дороге в ущелье. Я тешил себя надеждой, что экипажи паромов сегодня не бастуют.

— Когда приедем на место, ты должен повести нас прямо к уборной, а затем к шкафчику, — проинструктировал Мерфи. — Я буду идти за тобой, как твой парень по вызову, и следи за тем, чтобы мы постоянно находились рядом.

Он порылся в кармане куртки, вытащил зловещую вещь, которая издавала клацающие звуки и блестела.

— Попытаешься сделать что-нибудь не то — я продырявлю твою спину. Что я сделаю с тобой после, не должно тебя волновать, но ты можешь быть уверен, что я уйду с сумкой. — Он сделал акцент на слове «уйду», как если бы у него были гарантии благополучного ухода. Я не оспаривал его убеждений.

План побега номер два был расстроен при помощи выдвижного пятидюймового кинжала с тонким лезвием. Раньше меня интересовало, носят ли такие ножи при себе люди старше шестнадцати лет. Теперь я знал: носят. Мерфи мог перерезать мой позвоночник и внести меня в уборную, как какого-нибудь накурившегося марихуаны наркомана. Лишь немногие из тех, которые заметили бы, как он тащит меня в толпе народа на переправе, остановились бы, чтобы узнать, зачем такой приличный мужчина, как Мерфи, связался с таким неудачником, как я. Они могли бы без особого энтузиазма последовать его примеру и протянуть руку отбросам общества. Часть моего мозга позабавила мысль о том, что, убив меня на публике, Мерфи вдохновит порядочных людей Коста-дель-Соль оказывать больше услуг тем, кто менее счастлив, чем они. Остальная же часть мозга ужасалась этому.

— Налево, — сказал я, и мы повернули на улицу, которая могла привести к любому доку.

Просоленные цепные ограждения окружали компаунды и таможенные склады, их заброшенность подчеркивалась заросшей травой железнодорожной колеей, которая тянулась параллельно шоссейной дороге. Очередь на пристань растянулась на полкилометра от ворот входа. Мы встали в конец очереди, сделавшись чем-то типа кольца на хвосте обозлившейся гремучей змеи из пыльных машин, которые накрывают для перевозки брезентом, доставшимся в качестве трофея еще в Первую мировую войну.

Порт переправы вызывающе возвышался над морской поверхностью, словно оплот контроля и эффективности, полосы его бетонного причала белели как сержантские шевроны. Меня воодушевляло первое знакомство с портом. Раньше я никогда не пользовался услугами паромной переправы в Алгесирасе, потому что у него была дурная репутация среди тех людей, чье мнение мне было небезразлично. Порт Алгесирас являлся воротами в Африку или, наоборот, входом в Европу. Ржавеющие паромы, пересекавшие штормящую морскую акваторию, привозили в страну нищих нелегалов, большинство из которых снова отправлялись по морю в обратный путь испанскими властями и бдительной Национальной гвардией. Они добавляли к этим страждущим беженцам группы случайных попутчиков, получающих удовольствие от нелегального провоза пятисот граммов марокканского гашиша мимо перегруженной заботами таможни Алгесираса. Обладание в порту рюкзаком и сомнительной прической было почти всегда достаточным основанием для того, чтобы гарантировать обвинение в сговоре с целью импортировать в страну нелегальные товары, а с головой такой, как у меня, вообще нужно было держаться в стороне.

Мерфи был не в восторге от того, что находился в хвосте длинной очереди отправлявшихся домой уроженцев Северной Африки. Я чувствовал, как от его румяных щек исходит жар усиливающегося раздражения.

— Стой спокойно, Мерфи, — утешала его Сара. — Скоро все закончится.

Мое дыхание участилось, когда я стал высматривать возможность для побега среди скопления машин, подающих сигналы и дымящих выхлопными трубами. Мои увядшие надпочечники откликнулись на нервный позыв сделать одно, последнее усилие и напрочь израсходовать адреналин, бросив желудок на произвол судьбы и превратив слюну на языке в пар. Я попросил у Сары сигарету, и она почувствовала настороженность в моем голосе.

— Не волнуйся, — посоветовала уныло. — Скоро мы тебя отпустим, или, может, ты мечтаешь о приятном празднующем глотке в одном из тех баров, мимо которых мы проехали?

— Праздничном, — поправил я ее.

— Черт вас побери! — обругал Мерфи машину, набитую смущенными берберами. — У них там целое семейство. Проезжай дальше, старый ублюдок!

Я жадно затянулся сигаретой «Бенсон» и взмахнул рукой.

— Выбирайся из колонны, — посоветовал я. — Эти машины выстроились для посадки на паром. Мы же едем за сданным багажом. Выезжай из очереди.

Он подождал ровно столько времени, сколько нужно, чтобы переварить мое предложение, затем выехал из колонны и помчался к воротам.

— Поезжай прямо к переднему ряду машин, — сказал я, когда мы въехали на большую автомобильную стоянку. — Там у двери есть свободное место.

Мерфи облизал губы и поспешил в направлении переправы. Больше он не нуждался в ободрении, поскольку чуял запах кокаина так близко, как будто сидел на нем.

— Туда! — крикнула Сара, указывая на место, которое покинул желтый «мерседес». Он выехал из ряда такси и освободил пространство, способное вместить только мафиозную малолитражку.

Мерфи вел себя бесцеремонно, двинулся по диагонали по передней площадке и занял место в ряду, в то время как такси его покидали. Передо мной грозно маячил Гибралтар, его отдельные объекты и здания скрывала дымка из паров нефтехимии. Направо от меня, между краем автомобильной парковки и угловатыми громадами контейнеров на южной оконечности залива, виднелись траулеры, бороздившие поблескивающую морскую поверхность. Меня все больше пробирал холод по мере того, как я осознавал, что заехал так далеко на юг, как это позволяла Испания.

Мерфи сделал глубокий вдох и бросил тяжелый взгляд в зеркало заднего вида. Побережье казалось чистым.

— Вот, возьми, — пробормотал он, передавая осторожно свой пистолет Саре. — Заверни в свой жакет и стреляй в него, если попытается сбежать. — Он взглянул на меня, вытер рот тыльной стороной руки. Не только я жил на адреналине.

— Не двигайся. Я обойду машину, чтобы выпустить тебя. Выходи и не глупи.

Я смотрел в боковое зеркало, как кролик, наблюдающий за ястребом. Возмущенные водители такси убедились, что я не заставлю их долго ждать. Мерфи открыл дверцу с моей стороны:

— Выходи и идем.

Я взглянул на него и улыбнулся:

— О'кей.

Он взял меня под локоть и повел меня в сторону от машины.

— Постой, Мерфи, — сказал я.

Сара перебралась с заднего сиденья на место водителя.

— У меня плохая и хорошая новость.

Он выглядел так, словно плохо соображал, поэтому я старался говорить быстро.

— Плохая новость заключается в том, что кокаина на переправе нет. Я все это выдумал. Хорошая новость состоит в том, что он прямо здесь, под задним сиденьем, уложен в сумку. Можешь убедиться.

Сначала его перекосило от бешенства, потом он несколько успокоился, сдержал эмоции. Мерфи умел владеть собой в самой безнадежной обстановке.

— Кто кого объегорил в таком случае? — пробурчал он. — Возвращайся в машину.

Я огляделся и влез обратно в салон. Возражать не имело смысла.

— Что происходит? — спросила Сара срывающимся голосом.

Мерфи исчез из вида. Сара повернулась ко мне:

— Что происходит?

Я улыбнулся сначала ей, потом куда-то в пространство. Она нахмурилась и проследила за моей улыбкой. Я не видел ее лица, но вполне представлял, как хмурое выражение на нем сменилось ужасом.

— No pues aparcar aqui,[41] — сказал гвардеец, большие руки которого упирались в блестящий кожаный пояс.

— Мерфи! — позвала Сара.

Тень покрыла мои колени, когда со стороны сиденья пассажира подошел второй коп. Я подхватил свой узел и выбрался из машины, задержавшись только для того, чтобы сложить на передний щиток то, чего не мог унести.

— Sus papels, por favor, Senora,[42] — попросил первый коп.

Сара пыталась быть любезной и обворожительной, но выглядела встревоженной и смущенной.

— Я в самом деле, в самом деле сожалею, офицер.

Он вздохнул:

— Ваши документы. Водительские права. Страховка. Регистрационная карточка. Это ваша машина?

Второй коп спрашивал у меня о том же. Я отвечал ему на ломаном испанском:

— Вот мой паспорт, офицер. Я путешествую автостопом. Эти люди тоже англичане. Они подвезли меня до Алгесираса. Это хорошие люди.

Коп взглянул на мою фотографию, затем на меня. Он признал во мне жертву обстоятельств, когда увидел мое фото.

— Что случилось с вами?

Я пожал плечами, как какой-нибудь бомж.

— Упал. И перевернулся несколько раз.

— У вас есть гашиш? — продолжил он допрос.

— Гашиш? — удивленно вскинул я брови. — Нет, у меня нет гашиша.

Другой коп, видимо, терял терпение в разговоре с Сарой.

— Скажите, это ваша машина? — Его раздраженный допрос привлек внимание моего копа.

— Возьми ее в наш джип и покажи регистрационные бланки, — посоветовал он. Затем окинул взглядом мои джинсы. — Выверните карманы.

Я потянул за карманы, и они вылезли наружу торчком, как уши. Затем беспечно пожал плечами.

— Откройте сумку. — С нескрываемой брезгливостью он порылся в мятых салфетках и потрескавшихся средствах макияжа сумочки Луизы. Весьма некстати обнаружилось, что Луиза хранила секретную заначку наркоты. — Это ваша сумка?

— Нет, сеньор, — ответил я почтительно. — Это сумка моей подружки, с которой я беседовал в Сеуте. Этот жакет тоже принадлежит ей.

Коп кивнул:

— Ладно, ступайте.

Я поблагодарил Мерфи за то, что он меня подвез, обошел машину и растворился в толпах отъезжающих пассажиров, пробивавшихся к длинным рядам билетных касс. Сара со слезами на глазах стояла рядом с «лендкрузером» Национальной гвардии, в то время как ей показывали тонкие листы формата A4, на которых было напечатано на восьми языках: «Вы задержаны». Для тех гостей, которые были недостаточно сообразительны для понимания того, что они попались. Вспотевший Мерфи стоял рядом со «старлетом», похлопывал по карманам и делал вид, что потерял свой паспорт. Пока не пройдет два часа, он будет говорить правду. Подъехали зеленый и белый «фольксвагены», скучающие копы сходились к месту инцидента, как слетаются осы на выброшенные остатки мороженого. Один из вновь прибывших копов подошел бочком к сиденью водителя пыльной «тойоты» и принюхался. Я тихонько двигался в толпе рабочих-мигрантов, пока не услышал, как Сара назвала мое имя. Несмотря на толкотню, остановился, а затем повернул назад.

— Неужели ты не можешь сказать ему? — всхлипывала Сара. — Он говорит, что они вынуждены задержать нас, потому что у нас нет нужных документов. Неужели ты не можешь сказать что-нибудь?

Я обернулся, чтобы увидеть, как Мерфи приглашают сесть вместе с Сарой в «лендкрузер». Слезливость вызвала бы у нее удивление в недавние моменты напряженности, сейчас же она столкнулась с напряжением, которое продолжалось и продолжалось, как хроническая дизентерия. Гвардия, по моим недавно полученным достоверным сведениям, отличалась от обычной полиции. Гвардия штрафовала на месте тех, кто путешествовал без необходимых документов, и была особенно подозрительна в отношении иностранцев, ездивших на незарегистрированных машинах. Даже небрежный обыск такого рода машины обнаружил бы дробовик, автоматический пистолет с патронами калибра девять миллиметров, пять кило кокаина, призывную карточку офицера Моралеса, выложенную мною на передний щиток, когда я покидал машину. Результаты обыска отправят «лендкрузер» в Ла-Мендиросу, где мухи приведут полицейских к мертвому арабу, двум истекающим кровью лягушатникам и одной Кровавой Мэри. Дальнейшее расследование быстро обнаружит два револьвера, зарегистрированные на двух убитых гвардейцев, а к тому времени Сара и Мерфи окажутся в глубокой яме юридического разбирательства, из которого просто не найдут выхода. Я смотрел на нее, на ее взлохмаченную челку и опухшие от слез глаза и вспоминал выражение ее лица, когда она возвращалась с придорожной площадки на дороге в ущелье, а Мерфи в меня целился. Коп возражал диспетчеру, предлагавшему передать задержанных паре только что подъехавших гвардейцев. Подкуп с этого рода людьми не сработал бы, но любезный разговор по-испански иногда помогал обратить скверное положение в счастливое. Требовалось всего лишь несколько уместных слов.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — молила Сара.

Теперь в любую минуту один из этих копов мог обнаружить что-нибудь необычное в машине Мэри. Я с трудом подыскивал нужные слова, говорящие не только за меня, но и за Альберто. Лучшего друга у меня не было.

— Идите с Богом, — пришло мне в голову. Альберто это понравилось бы.

Я повернулся и исчез в толпе, словно пробраться через нее было целью моей жизни. Двенадцатиэтажный паром готовился поднять якорь. Через пять минут я буду на его борту.

Я смогу договориться с Африкой.

Примечания

1

Известная группа хард-рока.

2

Ты в порядке, приятель? (фр.).

3

Тридцать три (фр.).

4

Пятьдесят один (фр.).

5

«Транзит» — модель фургона «форда».

6

Безумец (исп.).

7

Прошу тебя (фр.).

8

Колдунья (фр.).

9

Что вам нужно? (исп.).

10

Мотоцикл (фр.).

11

Ты очень любезен, но в этом нет необходимости (фр.).

12

Да? (фр.).

13

Кто это?! (фр.).

14

Иди с Богом (исп.).

15

Уходим (фр.).

16

Так, как вы сказали (фр.).

17

Удостоверение личности (фр.).

18

Хлебом, вином и сыром (фр.).

19

Коктейли (исп.).

20

Трагичный (исп.).

21

Парни (фр.).

22

Монтгомери Клифт — американский актер.

23

Пока все идет хорошо (фр.).

24

Святой младенец (исп.).

25

Гонка на выживание (исп.).

26

Пока все идет хорошо (фр.).

27

Кайф помогает мне (фр.).

28

Исемит Сэм и Багс Банни — персонажи мультфильмов.

29

Кончай ерундой заниматься! (фр).

30

Заткни пасть! (фр.).

31

Он там! (фр.).

32

Пер. В. Андреева.

33

Лиззи Борден — женщина-убийца, расправлявшаяся со своими жертвами при помощи топора.

34

Праздник кончается здесь (исп.).

35

Арт Гарфункель — американский певец.

36

«Встретимся в Ла-Мендиросе (мой дом) как можно скорее. Важная информация о Мартине» (фр.).

37

На пол, на пол (фр.).

38

У кого есть оружие? (фр.).

39

Прощайте (фр.).

40

Боди и Дойл — герои детективного телесериала.

41

Здесь нельзя парковаться (исп.).

42

Будьте любезны, ваши документы, сеньора (исп.).

Content

Крис Хаслэм
Двенадцать шагов фанданго

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания