А. И. Шалимов

Тайна «Тускароры» (авторский сборник)

Действие этих фантастических повестей развертывается в очень недалеком будущем. Их герои — в определенной степени наши современники... В те дни, когда они еще не были тем, чем стали по воле автора, они могли ходить по улицам наших городов, бывать на научных заседаниях, летать вместе с нами в самолетах, даже выступать по радио и телевидению... Но... Тут следует произнести самое решительное «но»... Автор категорически утверждает, что герои повестей являются вымышленными и просит читателей, любящих ставить точки над «i», не искать конкретных прототипов среди своих знакомых...

Ну, а если кому-то из читателей все-таки покажется, что он встречался с некоторыми героями повествования и даже знает, как их в действительности зовут, это будет лишь означать, что фантастике не чужды элементы реализма... Не более...

Тайна «Тускароры»

(фантастико-приключенческая повесть)

Встреча в аэропорту

Вертолет-такси за несколько минут доставил Волина с площади Мира в Главный аэропорт. Новые воздушные ворота города находились теперь за большим лесопарковым кольцом южнее Пушкина. До отлета лайнера Ленинград — Петропавловск-Камчатский оставалось еще около двадцати минут. Волин сунул чемодан в камеру автопогрузчика и поднялся на крышу аэровокзала, в круглый стеклянный павильон ресторана. Сел за маленький столик. Закурил.

За соседним столиком коренастый мужчина в форме офицера погранвойск что-то говорил тоненькой девушке официантке и тыкал пальцем в прозрачные сосуды, которыми был заставлен столик-коляска. Девушка молча кивала, ловко перекладывала содержимое сосудов на тарелки. Время от времени она с любопытством поглядывала в сторону Волина.

Волин нахмурился:

— Кажется, и здесь узнали…

Он отвернулся, стал смотреть на далекие сосны, окаймлявшие летное поле. Полосы сероватых облаков плыли в бледно-голубом небе. Неярко светило солнце. Матово поблескивал влажный после недавнего дождя бетон взлетных полос. Гул мощных моторов почти не долетал под стеклянный купол павильона. Тишину нарушал лишь негромкий внятный голос диктора, объявлявший о прибытии новых самолетов.

Девушка придвинула столик-коляску поближе к Волину и молча протянула разноцветную карточку-меню. Теперь она не глядела на Волина. Темные ресницы были опущены. Чуть порозовевшие щеки выдавали смущение.

— Благодарю, — сказал Волин. — Мне ничего этого не надо. Чашку черного кофе и рюмку коньяку. И свежую газету, если можно.

Кофе, коньяк и газета появились тотчас же.

— О! — сказал Волин. — Вы, кажется, волшебница!

Девушка покраснела еще больше и, не поднимая глаз, исчезла.

Волин отхлебнул коньяк, вылил остатки в кофе. Развернул газету. Сообщение об аварии на «Тускароре» было напечатано на второй полосе: броский заголовок, два столбца текста. Он углубился в чтение.

За спиной послышалось сопение. Волин оглянулся. Взгляд соседа, майора погранвойск, был устремлен в газету, которую держал Волин. Майор дожевывал бутерброд и внимательно разглядывал что-то в газетных столбцах.

Волин чуть заметно пожал плечами. Он терпеть не мог беззастенчивой назойливости незнакомых людей. Сложив газету, протянул ее майору.

— Помилуйте, — смутился тот, — это я просто так. Разглядел статью, насчет подводной станции, и заинтересовался…

— Читайте, пожалуйста, — сказал Волин. — Я уже просмотрел.

— Ну, спасибо, — буркнул майор и взял газету. — Даже как-то неудобно получилось… — продолжал он. — Я, понимаете ли, служил в тех краях, — помолчав, пояснил он, словно желая оправдаться.

«Странно знакомый голос, — подумал Волин. — Где я мог его слышать?.. Служил в тех краях… Погранвойска…»

Он повернулся к соседу. Майор читал статью о «Тускароре», беззвучно шевеля толстыми губами. Широкое, немного одутловатое лицо, бритая, коричневая от загара голова, глубоко посаженные маленькие глазки под белесыми выгоревшими бровями… Нет, эти черты ничего не говорили Волину. Впрочем, прошло девятнадцать лет. За девятнадцать лет человек мог измениться. Он, Волин, тоже изменился…

Почувствовав взгляд, майор поднял глаза.

— Да, пишут вот, — сказал он со вздохом. — Разное пишут… А кто знает, что там получилось…

— Узнают, — заметил Волин.

— Вы полагаете? — оживился майор. — А я вот сомневаюсь. Океан это, знаете, такая штука… Я пятнадцать лет на берегу океана прослужил — на Курилах. Не приходилось там бывать?

— Должны узнать, — повторил Волин, не отвечая на обращенный к нему вопрос.

— Интересно, — сказал майор. — Очень интересно, почему вы так думаете. Не возражаете, если я к вам пересяду?

И, не дожидаясь ответа, он принялся переставлять бутылки, тарелки с закусками и в заключение перебрался сам, устроившись напротив Волина.

— Угощайтесь, пожалуйста, — сказал майор. — Мой самолет еще не скоро. Вот и решил подкрепиться. Угощайтесь, прошу вас. Разрешите, я налью вам вот этого.

— Не разрешаю, — чуть улыбнулся Волин, останавливая руку майора. — Моя норма исчерпана, — он указал на пустую рюмку. — Нет-нет, не уговаривайте… Вы спросили, почему я убежден, что тайну аварии на «Тускароре» рано или поздно разгадают. «Тускарора» — первая научная станция на дне океана. Вы, наверное, читали в газетах, что ее построили на подводном склоне Курильской островной гряды у самого края Курило-Камчатской глубоководной впадины, которую раньше называли впадиной Тускарора. Кстати, изучение этой впадины входило в задачу станции… Станцию спроектировали и построили так, чтобы обеспечить максимальную безопасность персонала. И она действительно была очень надежна. Впрочем, успешная полугодовая работа говорит сама за себя… Разумеется, такие станции будут создаваться еще и еще… Мы только приступаем к настоящему изучению океанического дна… Ради одной безопасности всех тех, кто будет работать на глубоководных станциях, необходимо узнать, что случилось с «Тускаророй».

— Я, конечно, согласен, узнать надо, — сказал майор. — Но как? Вон в газете пишут, что могло раздавить свод; в шахте вода. А сама станция на глубине шестисот метров. На подводной лодке не подойдешь; батискафы — сами знаете…

— Конечно, батискаф не очень удобен. Но на первых порах, вероятно, придется воспользоваться им. Теперь строят неплохие батискафы. А вообще вы правы: для исследования дна океана нужна совершенно иная техника.

— Это какая же, если не секрет?

— Конечно, не секрет… Подводные вездеходы. Своего рода донные танки-лаборатории.

— Эге, — прищурился майор. — А вы, простите, случайно не журналист или, как это… Не по научной фантастике работаете?

— Нет, — чуть удивился Волин. — К научной фантастике пока не имел отношения. И донный вездеход не фантастика…

— Все это, знаете, разговорчики, — сказал майор. — Океан — он такая штука… Трудная штука! Вот мне пришлось пережить цунами. Я человек не робкий. А тут, скажу вам, напугался… Так напугался… Потому что люди бессильны перед этим… Идет на берег стена воды. Куда от нее денешься? Она все снесет, все опрокинет… А ураганы! Знаете, какие бывают ураганы на Курилах?

— Ураганы на поверхности, в глубинах океана вечная тишина.

— Что там в глубинах, мы с вами, простите, еще толком не знаем. Там такое может оказаться… А вы говорите — вездеход.

— Разумеется, проникнуть на дно океана нелегко. Однако это необходимо! Подумайте, люди начали осваивать Луну, готовятся к полетам на Венеру, на Марс, а еще не изучили двух третей поверхности своей собственной планеты. Даже почти не видели их. Не знают обитателей океанических глубин, процессов, которые там происходят. А полезные ископаемые дна…

— Вот именно, — перебил майор, — и получается, что на Луну легче попасть, чем на дно океана. Плавать человек научился давно, а вот нырять глубоко проблема.

— Научимся и нырять, — усмехнулся Волин. — Будем ездить и ходить по дну океана, как по суше, построим там города…

— Через тысячу лет?

— Раньше. Лет через десять-пятнадцать.

— Я вам так скажу, — нахмурился майор. — Я пятнадцать лет на самом берегу океана на Курилах прослужил. Думаете, много там за это время изменилось? Разве что поселки повыше перенесли, чтобы цунами не захлестывало. Вот и все.

— Вы и сейчас там служите?

— Нет. Перевели. Лет семь назад перевели, — майор вдруг помрачнел и забарабанил по столу пальцами. — Теперь я памирцем стал. Вот так…

— И, верно, не жалеете. На Памире интереснее, не так ли?

— Наша служба везде одинаковая.

— А на Курилах после не бывали?

— Не приходилось…

— Если бы побывали, убедились бы, что за семь лет там произошли большие перемены. Гораздо большее, чем за предыдущие пятнадцать.

— Это вы насчет геотермических станций на вулканах?

— Не только.

— А вы сами, значит, оттуда?

— Не совсем, но приходится бывать. Я — ленинградец.

— Понятно… Вот у вас тут — в Ленинграде — быстро все меняется. Один Морской бульвар чего стоит.

— Да, Ленинград повернули лицом к морю.

— Хорошо повернули, — кивнул майор. — Я приехал — глазам не поверил. Такой бульвар отгрохали — от Сестрорецка до самого Петродворца. На Лахте были болота, а теперь здания в тридцать этажей…

— Десять лет назад такое показалось бы фантастикой.

— Понимаю, — прищурился майор, — это вы крючок забрасываете насчет подводных вездеходов. Вот, если угодно, расскажу я вам одну историю… Правдивую… Прислали однажды мне на заставу паренька, если память не изменяет, тоже из Ленинграда. Давно это было. Ну, парень как парень, грамотный и вроде дисциплинированный. Да… Обучили его. Стал нести погранслужбу. А было это на острове Онекотан в средней части Курильского архипелага. Слышали, наверно?

— Слышал, — тихо сказал Волин, пристально глядя в лицо рассказчика. — Слышал когда-то…

— Так вот… И этот самый солдат, подождите, как же его фамилия… Эх, забыл… Память сдавать стала… В отставку пора… Словом, солдат этот с чудачинкой был. Выдумщик, скажу я вам. Читал разные небылицы, а потом другим солдатам рассказывал. Сколько раз я их ловил… Приду в казарму, после отбоя, а они, черти, не спят, разговаривают. Этот им наплетет чего-нибудь, а потом все спорят. Уж я и ругал его и стыдил… Ничего не помогает. Вы меня извините, может, вам это совсем и неинтересно, — прервал вдруг свой рассказ майор, заметив, что его собеседник отвернулся и глядит куда-то в сторону.

— Нет-нет, продолжайте, пожалуйста, — быстро сказал Волин, — очень интересно. Очень…

— Ну вот… В общем солдат был исправный, а выдумщик. А в пограничной службе выдумывать и нельзя… Вот этот солдат возвращается однажды из наряда — в патруле он был — и докладывает, по уставу, как положено, докладывает, что видел на песке у воды след удивительный. Не то чудища какого-то, не то гусеницы танка…

— Любопытно, — сказал вдруг Волин, — ведь это серьезное происшествие, не так ли?

— ЧП, — поднял палец майор. — Если гусеница танка — это ЧП! Я ему, правда, не поверил, но раз доложил, надо принимать решение. Взял я дежурный взвод, этого солдата — и на место происшествия… Ну, конечно, прилив, сами понимаете. Там уже ничего нет. А парень мне рисунок показывает. Вот, мол, как все было. Что прикажете делать? Ведь знаю, что соврал, а как докажешь? И нельзя при всех ругать, бдительность в людях воспитывать надо. Мы его потом вдвоем с замполитом песочили… Стоит на своем и ни в какую. А замполит у меня тогда был молодой и, понимаете, тоже с фантазией. Вроде и не верит он солдату и вроде как немного верит. Что делать? Я этого парня перестал в дозор посылать, все присматривался. Службу несет исправно, даже очень исправно. И замполит стал наседать: зачем, мол, такая дискриминация хорошего солдата. Опять пустил его нести службу. Вот тут-то он и натворил дел… Месяца через полтора был он в дозоре с напарником. И почудились им какие-то фиолетовые огни на море. Радио у них отказало, и тогда этот солдат — он старшим дозора был — послал напарника на соседний пост, а сам остался на берегу. Подняли заставу по тревоге; подходят бойцы к тому месту. Вдруг — стрельба…

Негромкий голос диктора объявил начало посадки на Петропавловск-Камчатский. Волин сделал движение, чтобы встать.

— Сейчас кончаю, — заторопился майор. — Дали прожектора. Берег пустой. Подбегаем к тому месту. Солдат докладывает, что стрелял он. А стрелял не то в огромного морского зверя, не то в танк, который выползал из воды на берег. После выстрелов, мол, штука эта повернула и ушла обратно в воду. Каково?

— Глупо, он, конечно, сделал, — задумчиво сказал Волин. Надо было дать этому «зверю» вылезть на берег, рассмотреть его хорошенько, а уж потом, смотря по обстоятельствам…

— Э, — сказал майор, — так ведь он…

— Выдумал все, хотите сказать.

— Еще бы…

— И чем же кончилась та история? — спросил Волин, вставая.

— А тем и кончилась… Влепил я ему двадцать суток строгача, а потом отправил с заставы. Понимаете теперь, почему так отношусь ко всем этим разговорчикам о морских вездеходах… Лет пятнадцать прошло с тех пор, и я…

— Нет, не пятнадцать, — тихо сказал Волин, — девятнадцать лет прошло, как вы посадили меня на двадцать суток, товарищ майор Нестеренко. И, между прочим, напрасно посадили… Напрасно, потому что та история, по всей вероятности, еще не кончилась… Интересная встреча. И я рад был снова повидать вас. Очень рад! Может быть, мы еще увидимся. Тогда я расскажу вам кое-что любопытное… А сейчас, простите, мне пора.

Волин помахал рукой оторопело глядевшему на него майору и быстро прошел к выходу. Через несколько секунд его высокая фигура уже плыла вместе с лентой посадочной дорожки к стеклянному зданию, где находились самолеты.

Некоторое время майор сидел неподвижно, сосредоточенно припоминая что-то.

— А ведь действительно он, — пробормотал наконец майор, потирая ладонью бритую голову. — Мне он сразу показался чем-то знакомым. Ну и встреча! Через девятнадцать лет… Черт побери, надо было ему сказать, что он тогда легко отделался. Расхлебывать кашу мне пришлось, — майор помрачнел и налил коньяку.

Девушка-официантка подкатила столик-коляску. Стала убирать со стола.

Майор, насупившись, глядел на нее.

— Вам еще что-нибудь? — спросила девушка.

— Нет, — буркнул майор. — А хотя да… Вы случайно не знаете того высокого седоватого пассажира, который сидел со мной? Я заметил, вы все поглядывали на него.

Девушка улыбнулась:

— Знаю… Его многие знают… Я думала, вы тоже.

— Кто же он такой?

— Академик Волин — океанолог. Вот здесь о нем написано в газете. Его назначили председателем правительственной комиссии, которая будет вести спасательные работы на «Тускароре».

— Значит, Волин, — пробормотал майор.

«Ну конечно, Волин, — думал он раскуривая папиросу. — Когда наш генерал, вместе с этим морским чертом адмиралом Кодоровым, песочили меня за Онекотан, адмирал упомянул про академика Волина. Я еще удивился про себя — однофамилец или родственник того парня. А это, оказывается, он сам и есть… Дела… Кандидаты наук из моих парней получались. Это я точно знаю. Но чтобы академик! Выходит вы, товарищ майор Нестеренко, и будущих академиков воспитывали».

Майор многозначительно кашлянул и подмигнул было официантке, но, вспомнив о двадцати сутках строгача, влепленных им будущему академику, снова помрачнел и покачал головой.

Кошкин строит гипотезы

В Петропавловском аэропорту Волина встретил Кошкин.

Уже рассветало. Низкие облака скрывали снежный конус Коряка и дымящуюся вершину Авачи. Ветер резкими порывами задувал с океана, нес в лицо мелкую дождевую пыль.

— К утру разгонит, — уверял Кошкин, семеня рядом с широко шагающим Волиным и стараясь попасть в ногу. — Как долетели, Роберт Юрьевич?

— Превосходно. Вылетел вчера. Ночь показалась удивительно короткой. И вот я здесь.

— Без посадки?

— Да — прямой рейс. Шесть летных часов.

— Техника на грани фантастики, — восторженно объявил Кошкин, придерживая обеими руками шляпу, которую ветер так и рвал с головы.

— Есть что-нибудь новое? — поинтересовался Волин, когда сели в машину.

— Абсолютно ничего, — сказал Кошкин и с места взял такую скорость, что Волина втиснуло в эластичную спинку сиденья.

Фонари по сторонам широкого шоссе слились в светящийся пунктир.

— Заседание обкома в десять ноль-ноль, — сказал Кошкин, стремительным виражом огибая автобус. — У вас еще есть несколько часов. Самолет на Симушир заказан на четырнадцать ноль-ноль.

Волин бросил взгляд на спидометр. Стрелка подрагивала около ста пятидесяти. Кошкин был верен себе.

— Все члены комиссии приехали? — спросил Волин, помолчав.

— Все, кроме профессора Анкудинова. Старик, как всегда, опоздает.

— А там, на Симушире, не удалось принять по радио… никаких сигналов?

Кошкин так удивился, что даже сбавил скорость до ста километров.

— С «Тускароры», Роберт Юрьевич?.. Вы еще ждете сигналов?

— А почему бы нет!

Кошкин дал газ, и стрелка спидометра сразу рванулась к ста семидесяти.

— Послушайте, не злоупотребляйте, — посоветовал Волин. — Бетон мокрый. Скользко. Кроме того, тут, вероятно, попадаются регулировщики…

— Меня знают, — объяснил Кошкин, но все-таки убавил скорость до ста сорока. — Нет, Роберт Юрьевич, никаких сигналов больше не было. В тот вечер передача оборвалась сразу, как ножом обрезали. И больше ни звука. Это все получилось мгновенно. Взрыв или…

— Передача оборвалась именно в тот момент, когда Савченко сообщил о фиолетовом свечении?

— Мы все дали в газеты абсолютно точно, — сказал Кошкин. — В Совет Министров, вам в институт и в центральное информбюро дан абсолютно идентичный текст. Так приказал Лухтанцев. А текст передавал я лично.

— Кто принимал последнюю передачу с «Тускароры»?

— Марина Богданова — биолог наземной базы «Тускароры» на Симушире. Может, знаете?

— Нет.

— Она недавно работает. Совсем девчонка. Прислали после окончания института. Все просила, чтобы ее взяли вниз на станцию.

— Где она сейчас?

— Здесь, в Петропавловске. Ее тоже вызвали на заседание в обком.

— Это хорошо.

— А как вы думаете, Роберт Юрьевич, что могло произойти там, внизу?

— Не знаю.

— Ну, а все-таки, что вы предполагаете?

— Пока ничего…

— Э-э, — разочарованно протянул Кошкин. — У нас тут уже у всех свои гипотезы. Лухтанцев, например, считает, что станцию сразу раздавило давлением воды.

— Вздор, — резко бросил Волин.

— Как вы сказали? — удивился Кошкин, оторопело глядя на Волина.

— Смотрите вперед, — посоветовал океанолог. — Я сказал — вздор.

— Ага, — согласился Кошкин. — Между прочим, я с ним тоже не согласен. Геннадий Розанов, аспирант Лухтанцева, думает, что на станции произошел взрыв. Могли взорваться баллоны с резервным кислородом или еще что.

— Маловероятно.

— Вода, заполнившая входную шахту, некоторое время газировала. Марина говорит, что это было похоже на кипение. Розанов поэтому считает, что само здание станции уцелело. Взрыв произошел внутри и не разрушил ее.

— Откуда же взялась вода в шахте?

— Какая-нибудь трещина могла получиться. Через нее?

— Это тоже вздор, — заметил Волин.

По сторонам шоссе уже мелькали многоэтажные дома, зеленые газоны, яркие пятна цветочных клумб среди мокрого асфальта. Круто свернув в боковую улицу, Кошкин резко затормозил возле большого серого дома.

— Лухтанцев приказал привезти вас сначала сюда, — сказал Кошкин. — А уж потом в гостиницу. Он ждет вас…

Сопровождаемый Кошкиным, Волин неторопливо прошел в подъезд, у дверей которого висела черная табличка с белой надписью: «Петропавловский филиал Всесоюзного института океанологии».

Однако директора филиала профессора Лухтанцева в этот ранний час в институте не оказалось.

— Работал всю ночь, а недавно поехал домой, побриться и позавтракать, — объяснила заспанная секретарша. — Просил позвонить, как вы приедете. Я сейчас сообщу ему. Проходите в кабинет.

Волин кивком головы пригласил Кошкина следовать за ним. Они сели на широкий кожаный диван, закурили.

— Значит, давление воды, взрыв, что еще? — спросил Волин, испытующе поглядывая на Кошкина.

Кошкин поправил съехавший на бок галстук, старательно пригладил взлохмаченные волосы.

— Еще подводное извержение; оползень подводного склона, помните, там в одном месте подводный склон был очень крутой. В обкоме считают, что авария произошла в шахте. Вода через шахту проникла на станцию.

— Интересно, а что вы думаете? Убежден, что у вас есть своя гипотеза.

— Может быть, — скромно ответил Кошкин.

— Тогда выкладывайте.

— У меня их три, Роберт Юрьевич.

— Это уже плохо. Одна гипотеза — хорошо, две — терпимо, но три — никуда не годится.

— Я ведь последний, кто возвратился со станции…

— Не знал. Впрочем, даже это не дает права на три гипотезы сразу. Когда вы последний раз были на станции?

— Ровно за сутки до… аварии. Я возвратился наверх в пятницу и сразу улетел в Петропавловск. А в субботу вечером оборвалась радиосвязь. Сегодня вторник. Я был внизу трое суток назад.

— Когда в шахте появилась вода?

— Этого точно никто не знает. Мы прилетели на Симушир в воскресенье, шахта уже была заполнена водой.

— А работники наземной базы?

— Они обнаружили воду в воскресенье рано утром. Ночью никто к шахте не подходил. Сначала думали, что наступил простой перерыв в радиосвязи. Ведь ни один вид сигнализации не подал сигнала тревоги.

— Вот это самое загадочное, — заметил Волин. — Поднимаясь вверх по шахте, вода не могла не выбить все пять аварийных перегородок. Сигнализация должна была сработать.

— Сигналов не было: ни снизу, ни из шахты. Совершенно точно! Поэтому Лухтанцев…

— Это я уже слышал. Скажите, после вашего возвращения снизу кто-нибудь проходил по шахте?

— Проходил. Когда я улетал с Симушира, готовился к спуску Северинов. Он благополучно прибыл на станцию.

— Северинов, кажется, студент?

— Он приехал на дипломную практику. Такой замечательный парень, Роберт Юрьевич. Боксер! Его мне особенно жалко… Какую его мать телеграмму Лухтанцеву прислала! Убийцей называет и еще как-то. Странное такое слово… эх, забыл… Между прочим, это Северинов первым заметил гигантского кракена. Представляете, Роберт Юрьевич, тридцать девять метров длиной.

— Так уж — тридцать девять!

— Они хорошо рассмотрели! Кракен потом несколько раз появлялся возле станции. Даже сломал павильон с приборами для донных наблюдений.

— Вот как. Не знал…

— Все это получилось перед самой аварией. А уж потом было не до кракена.

— Скажите, Алексей… простите, запамятовал отчество.

— Павлиныч, — подсказал Кошкин.

— Скажите, Алексей Павлинович, а вы сами не видели этого спрута?

Кошкин заморгал виновато:

— Вот чего не видел, того не видел. Последний раз битых три часа просидел вместе с Савченко в угловой башне. Знаете, в той, с большим прозрачным куполом. Но так ничего и не видел. То есть рыб разных было до лиха, угрей пятиметровых видели, а кракен не появился.

— Не повезло вам, Алексей Павлинович… Однако вернемся к вашим гипотезам. Кажется, их три?

— Первая — кракен, Роберт Юрьевич. Он виновник аварии.

— Что же он мог сотворить?

— Все что угодно! Савченко рассказывал, что это чертовски умные бестии. Кракен не зря несколько дней плавал вокруг станции; он разнюхивал слабое место. Потом раз — и готово…

— Так… А вторая… гипотеза?

— Кашалот, Роберт Юрьевич! Кашалот охотился за этим кракеном, напал на него. Во время драки они повредили шахту.

— Простите, что повредили?

— Шахту, которая ведет к станции.

— Неплохо придумано. Остается еще третья гипотеза.

— Третья наиболее неясная и туманная для меня самого, Роберт Юрьевич, — сказал Кошкин, наклоняясь к самому уху Волина и почему-то снижая голос до шепота. — Я еще не продумал до конца, но вам скажу… Там мог оказаться еще кое-кто… Они могли прилететь с Венеры… Савченко рассказывал о следах… Понимаете, во время рекогносцировочного маршрута он наблюдал совершенно удивительные следы на дне…

Дверь кабинета распахнулась. Опираясь на трость, стремительно вошел профессор Николай Аристархович Лухтанцев, невысокий, худощавый, с узким горбоносым лицом и седой бородкой клинышком. Сделав несколько шагов, он прижал трость локтем и протянул обе руки Волину:

— Роберт Юрьевич, дорогой мой, наконец-то! Рад бесконечно, что вижу вас… Подумайте, такое несчастье!.. Два лучших наблюдателя и наша «Тускарора»… Третий день не могу прийти в себя! Все думаю, в чем мы с вами ошиблись. И не могу понять… Ужас, такой ужас…

И, не отпуская руки Волина, Лухтанцев прижал к очкам белый батистовый платок.

Волин почувствовал аромат тонких духов. Он осторожно высвободил руку из холодных пальцев Лухтанцева. Кивнув Кошкину, который боком торопливо выбирался из кабинета, Волин сказал:

— Я привез проект спасательных работ на «Тускароре». Давайте согласуем его, Николай Аристархович, до заседания и представим на утверждение комиссии. Понадобится помощь пограничников и водолазного отряда, а также оба батискафа вашего филиала.

— Один батискаф на месте, на Симушире. Но, кажется, он не совсем в порядке, — заметил Лухтанцев, усаживаясь за огромный письменный стол. — А второй… — Николай Аристархович умолк, припоминая что-то.

— Второй должен быть на Симушире не позднее завтрашнего дня, — сказал Волин. — И первый необходимо срочно привести в полную готовность. Я вас прошу, Николай Аристархович, тотчас отдать необходимые распоряжения. Что же касается плана спасательных работ, он заключается в следующем…

Открытый люк

Заседание в обкоме продолжалось уже более часа. Волин молча слушал выступавших, делая пометки в блокноте. Профессор Лухтанцев покусывал пальцы, время от времени шептал что-то. В ответ на упреки в адрес руководства института он уже дважды пытался заговорить, но каждый раз, остановленный жестом председательствующего — первого секретаря, умолкал, возмущенно помаргивая покрасневшими от бессонницы веками. Кошкин, сидя в дальнем углу кабинета, не сводил восторженного взгляда с Волина. Когда Волин начинал писать, Кошкин косил глаза в сторону соседки — худенькой рыжеволосой девушки в сером свитере — и что-то пояснял ей отрывистым шепотом. Девушка молча кивала, печальная и сосредоточенная.

— Обстоятельства дела в общем ясны, — сказал председатель, когда умолк один из выступавших и на короткое время в кабинете стало тихо. — Сейчас вопрос не в том, кто и в какой степени виноват… Если потребуется, к этому мы еще вернемся. Главное — судьба людей, которые находились на станции в момент аварии. Перед началом заседания вам был роздан проект спасательных работ, подготовленный профессором Лухтанцевым…

— В соавторстве, — крикнул Лухтанцев, — в соавторстве с уважаемым председателем правительственной комиссии академиком Волиным Робертом Юрьевичем.

— Точно, — согласился председательствующий, — это я для краткости назвал вас одного. Так вот, кто хочет высказаться по существу проекта?

Присутствующие зашелестели бумагой, переговариваясь вполголоса.

— Да как будто все правильно, — громко сказал седой мужчина с красным обветренным лицом. — Дать им «добро» и пускай действуют с богом. Водолазов мы выделим тотчас же.

— Погранвойска предоставят требуемые силы и средства сегодня к шестнадцати ноль-ноль, — объявил один из генералов.

— Самолеты будут через час, — добавил второй генерал.

— Есть еще желающие высказаться? — спросил председательствующий.

— Есть, — негромко отозвался Волин.

— Слово предоставляется Роберту Юрьевичу.

Волин встал. Его испытующий взгляд скользнул по лицам участников заседания.

— Признаться, я ждал вопросов, — сказал Волин, — вопросов по существу проекта. Проект составлен в расчете на то, что станция уцелела…

Лухтанцев беспокойно шевельнулся в кресле, кашлянул, достал платок и принялся старательно протирать очки.

— Уцелела, — повторил Волин, глядя поверх головы Лухтанцева. — И весьма вероятно, что большая ее часть даже еще не залита водой. Все выступавшие говорили о гибели станции; авторы проекта исходят из того, что станция цела… Пока цела, хотя не исключено, что сохранить ее нам не удастся… Времени мало; сейчас нет возможности убедительно обосновать эти соображения. Главный довод, что станция уцелела, заключается в том, что не сработал ни один вид сигнализации…

— А люди? — спросил кто-то.

— О судьбе людей пока нельзя сказать ничего определенного… Существует три возможности: первая — они отрезаны в одном из отсеков, вторая — погибли; третья… их нет на станции…

— Куда же они девались?

— Этого я не знаю.

Вокруг зашумели. Послышались удивленные возгласы. «Чепуха», — прогудел чей-то бас. Волин поднял руку, требуя тишины, но в этот момент вспыхнул красный глазок на табло возле стола председательствующего. Председательствующий наклонился к экрану переговорного устройства, выслушал сообщение и встал.

— Только что получена радиограмма с Симушира, — сказал он. — Наземная база «Тускароры» приняла сигнал тревоги со станции.

— Какой сигнал? — быстро спросил Волин.

— Вода выбила одну из аварийных перегородок в шахте.

— Прошу утвердить проект спасательных работ с поправкой, что все сроки сокращаются вдвое, — сказал Волин.

— Но позвольте, Роберт Юрьевич, — начал Лухтанцев.

— Дискуссию, если понадобится, продолжим на Симушире. Членов комиссии прошу быть готовыми к отлету через пятнадцать минут. Как с самолетом? — Волин отыскал глазами Кошкина.

— Полный порядок, Роберт Юрьевич, — восторженно откликнулся Кошкин. Вертолеты тут, на крыше, самолет в полной боевой готовности на посадочной площадке института за городом.

— Прошу утвердить проект, — повторил Волин.

— Кто за? — спросил председатель. — Так… Ясно. Кто против?.. Никого… Кто воздержался? Один человек — профессор Лухтанцев.

— Я в связи с сокращением сроков, — торопливо заговорил Лухтанцев. — Это совершенно нереально… Я считаю…

— Запишите, — прервал председатель. — Утверждено единогласно при одном воздержавшемся… Ну, в добрый час, Роберт Юрьевич, командуйте! Кажется, вы что-то еще хотели сказать?

— Хотел попросить присутствующую тут Марину Васильевну Богданову лететь на Симушир вместе с комиссией.

— Богданова, слышали? — спросил председательствующий.

Рыжеволосая соседка Кошкина молча кивнула и, повернувшись, внимательно посмотрела на Волина. Их взгляды встретились. Она не смутилась и не отвела глаз. Только ее взгляд на мгновение вдруг стал печальным и в углах губ пролегли скорбные складки. Кто-то позвал ее. Она резко повернула голову, и Волин увидел ее в профиль: чуть приоткрытые пухлые губы, маленький прямой нос, пышный жгут рыжеватых волос, закрывающий шею.

«Удивительное лицо, — подумал океанолог, — при каждом повороте иное. Сколько в нем контрастов и какой-то затаенной грусти. Даже не скажешь, красива она или нет. Вот разве волосы и еще глаза… Нет, пожалуй, красива… Даже очень. А, впрочем, какое это имеет значение».

Участники совещания, шумно переговариваясь, уже покидали зал заседаний.

* * *

Океан был необычайно спокоен. Зеленовато-серые волны набегали на влажный песок, превращались в каймы белой пены и с чуть слышным шорохом откатывались назад. Ветра не было. Вдалеке от берега сквозь низкие серые облака временами проглядывало солнце, и тогда на поверхности океана расплывались неяркие серебристо-желтые пятна. А над островом тучи висели густой непроницаемой пеленой, и в них терялись темные буровато-пепельные склоны вулканов. В воздухе пахло сыростью и гниющими водорослями. То и дело принимался моросить мелкий, похожий на водяную пыль дождь.

Массивный металлический корпус шахты уходил под воду гигантской наклонной трубой. Оплетенный сложной конструкцией креплений, он был похож на исполинского динозавра, который всплыл из неведомых глубин океана и, подобравшись к самому берегу, выставил из воды могучую шею, увенчанную маленькой головкой. Выставил, да так и окаменел навеки от изумления. Там, где можно было вообразить голову чудовища, на высоте тридцати метров над уровнем прилива, находился вход в шахту. К нему вели ажурные металлические мостки, переброшенные над узкой полосой пляжа на высоте пятнадцатиэтажного дома. Мостки исчезали в устье наклонного тоннеля, пробитого в толще темных базальтовых лав. Лавами были сложены высокие береговые обрывы юго-западной части острова. Наверху над этими обрывами находилось небольшое лавовое плато — зеленая волнистая площадка, иссеченная глубокими оврагами.

В глубине площадки у подножия следующей ступени обрывов были расположены наземные постройки «Тускароры» — несколько бетонных домиков, ангары для машин и вертолета. На скале у самого обрыва — маяк, немного в стороне — башни для актинометрических наблюдений, метеостанция, прожекторные установки, радары. В небе на фоне туч — паутина антенн.

Вход в наклонный тоннель, ведущий к шахте, находился почти в центре площадки, метрах в двухстах от домиков базы. Кошкин и профессор биолог Анкудинов — один из членов правительственной комиссии, час назад прилетевший на Симушир, вышли из тоннеля, и Анкудинов присел отдохнуть на широкую деревянную скамью, стоявшую у входа.

— Утомились, Иван Иванович? — сочувственно спросил Кошкин, наклоняясь и заглядывая в широкое с тройным подбородком лицо Анкудинова. — Тут высоко: над морем метров сто пятьдесят будет.

— Над уровнем прилива, дорогуша, а не над морем, — отдуваясь, сказал Анкудинов. — Вот так… А крутой этот ваш тоннель, ишак залягай тех, кто его придумал.

Анкудинов тяжело вздохнул, достал из кармана аккуратно сложенный носовой платок, развернул и принялся вытирать покрасневшее потное лицо и багровую шею.

— Ниже места не нашлось, Иван Иванович, — возразил Кошкин. — Хозяйство вон оно какое. Одни ваши аквариумы сколько занимают. Хорошо еще, что для океанариума внизу в скалах место оказалось. Это только так говорится, что мол, «Тускарора» рассчитана на четырех наблюдателей. Внизу четверо могут работать. А тут, наверху, почти четыре десятка. А когда строили, до пятисот человек доходило. И строили больше трех лет.

— Строили долго, работали коротко, — проворчал Анкудинов. — А угробили, батенька мой, в секунду. Вот так…

— Еще ничего неизвестно, — сказал Кошкин. — Может, и ничего такого. Может, и еще будем работать.

— Работать, конечно, будем, — согласился Анкудинов. — Не тут, так в другом месте… На дне места много. Вон и американцы в Калифорнии строят глубоководную станцию. И уже о подводном городке поговаривают.

— Американцы! — презрительно скривился Кошкин. — Да у Роберта Юрьевича в столе давно готовый проект лежит — проект подводного городка Международного института проблем океанического дна.

— Уж очень торопится он — твой Роберт Юрьевич, — сердито сказал Анкудинов. — Шире своих штанов шагать готов. Денег знаешь на это сколько надо! Вот так… Да еще годы предварительных экспериментов. Институт проблем океанического дна!.. Колумбы XX века! Первую глубоководную станцию построили, а на лифт денег не хватило? Пешком на шестисотметровую глубину ходили.

— Монтаж подъемника планировали в будущем году. Что же, по-вашему, лучше было ждать еще год, пока подъемник поставят?

— По-моему, надо было с меньших глубин начинать. Как французы, американцы… А мы сразу с пятнадцати метров на шестьсот. Вот теперь и расхлебываем.

— Ну, конечно, — с легкой обидой в голосе сказал Кошкин, — чтобы изучать ваших дельфинов да треску, и пятнадцатиметровой глубины хватит. А у нас другие задачи…

— У нас другие задачи, тере-фере, — передразнил Анкудинов. — У нас, сокровище ты мое, одна задача: освоить океан, заставить его служить людям. Вот так… Океан — это такая кладовка, что иным и не снилось. Жизнь из океана вышла, и все, что для жизни необходимо — все в океане: неисчерпаемые запасы воды и пищи, все химические элементы в растворенном виде; я уж не говорю о запасах солей и железомарганцевых конкрециях на дне. Плюс к этому две трети всех месторождений угля, нефти, металлов, притаившихся в подводных горах и равнинах и ожидающих своих первооткрывателей. А что мы пока берем из этой кладовки? Треску да селедку, как наши предки пятьсот лет назад. Да еще пару горстей морской капусты, которую никак не можем научиться прилично готовить. Ты вот, Кошкин, вспомнил тут про дельфинов: чтобы их изучать, мол, и пятнадцати метров хватит… А знаешь ли ты, на какую глубину погружаются дельфины?

— Знаю, — сердито сказал Кошкин, — до тысячи метров.

— А я уверен, — возразил Анкудинов, — что они запросто на четыре-пять тысяч метров ныряют. Вот они — настоящие разведчики глубин и, значит, наши союзники. А мы вместо того, чтобы использовать их, все еще спорим, глупее они нас или умнее. Вот так…

— Правильно, Иван Иванович, и я так понимаю. Значит, надо идти на глубину.

— Ничего ты не понял, Кошкин, — махнул рукой Анкудинов. — Надо сначала решить проблему освоения дна мелководных морей и шельфа. Вот главная и основная задача ближайших поколений. Если докажем возможность заселения мелководных акваторий с глубинами до двухсот метров, мы подарим человечеству для активной деятельности кусочек планеты, превышающий по площади Азиатский континент. А это, братец ты мой, сорок миллионов квадратных километров. Вот и прикинь, сколько там можно будет построить городов, создать рудников, подводных плантаций, рыбных и крабовых заповедников и тому подобного…

— Да я… — начал Кошкин.

— Ладно, — сказал Анкудинов, поднимаясь со скамьи. — Это так, к слову… Нашему академику можешь не докладывать. Он это от меня не раз слышал и с глазу на глаз, и на ученом совете…

— Да я…

— Знаю, знаю… Брюзжу от возраста… Как-никак восемьдесят три года, Кошкин. Ну, свежим воздухом подышали? Пошли теперь опять вниз, в шахту. Поговорили — и время прошло, а то ждать просто невмоготу было. Терпеть не могу слушать эти переговоры по радио. Все равно не поможешь, если там с ними что приключится…

— Что может приключиться, — возразил Кошкин. — Роберт Юрьевич разрешил спуск по шахте только до ста пятидесяти метров. Так, небольшая рекогносцировка… Вот к вечеру подготовят батискаф. Роберт Юрьевич хочет сам погрузиться, чтобы осмотреть станцию снаружи. И меня взять обещал.

— Только тебя там и не хватало.

— А я не просто так, а как оператор. Я, Иван Иванович, эту систему батискафа как свои пять пальцев знаю.

— Ну, ежели как свои пять пальцев, значит, не годишься, — сказал Анкудинов, медленно спускаясь по ступенчатой бетонной дорожке ярко освещенного тоннеля. — Что ты знаешь о своих пальцах кроме того, что их пять, что они короткие, волосатые, а на мизинце ноготь сломан? Чтобы управлять батискафом, надо знать анатомию и физиологию каждого нервного узла в его механизмах. А ты, наверно, даже не знаешь, сколько фаланг в твоих пяти пальцах.

— Сейчас сосчитаю… Тринадцать.

— Ну вот и неверно.

— А у меня, Иван Иванович, на указательном пальце левой руки одной фаланги не хватает. Краб клешней отстриг.

— Это как же тебя угораздило?

— Я еще мальчишкой был. Во Владивостоке. Ребята поймали здоровенного краба. Я хотел посмотреть поближе. А он хвать за палец… Сразу укоротил.

— Научил, значит. За науку, Кошкин, всегда платить надо. Так вот и с «Тускаророй»…

Они вышли из тоннеля, прошли по металлическим мосткам над пляжем и остановились у зияющей темной пасти шахты. Шахта уходила на глубину постепенно сужающейся наклонной горловиной. Снаружи казалось, что в ней совсем темно. Однако присмотревшись можно было разглядеть внизу, метрах в пятидесяти от входа, слабо освещенную площадку и на ней группу людей.

Придерживаясь за холодные влажные перила, Кошкин и Анкудинов начали спускаться по крутой лестнице к площадке, на которой находились люди. Массивные крепления свода поблескивали над головой, освещаемые тусклым светом электрических лампочек. Лампочки сидели между креплениями, будто в складках гигантского черного гофрированного воротника. Света они давали совсем мало и едва освещали бетонные ступени и металлические стены шахты.

— Опять снизили напряжение, — сказал Кошкин, осторожно спускаясь впереди Анкудинова. — Что там у них с электроэнергией?

Вот наконец и площадка… Ее соорудили временно из металлических решеток, опирающихся на крепления стен. В нескольких метрах под решетчатым полом чуть слышно плескалась невидимая вода, заполнившая шахту.

Кошкин и Анкудинов подошли к темным фигурам, сгрудившимся вокруг радиоаппаратуры и приборов, расставленных прямо на решетчатом полу площадки.

— Возвратились, Иван Иванович? — спросила одна из фигур, оглянувшись. — Ну, что там хорошего наверху?

Кошкин узнал по голосу профессора Лухтанцева.

Анкудинов проворчал что-то неразборчивое.

— А у нас, знаете, новость, — продолжал Лухтанцев, не отрывая взгляда от панели с рядами разноцветных лампочек. — Мой Розанов с помощником водолазом обнаружили внизу что-то любопытное. Сейчас к ним Роберт Юрьевич пошел.

— Как это «пошел»? — сердито спросил Анкудинов. — Куда пошел?

— Под воду… Надел скафандр и пошел…

— И вы его одного пустили?

— Он не один. С ним Марина Богданова. А всего их теперь там четверо.

— Где они сейчас? — спросил Анкудинов, протискиваясь к столу с радиоаппаратурой.

— Розанов с водолазом на ста пятидесяти. А Волин и Богданова — вот смотрите, — Лухтанцев указал на экран небольшого локатора, — достигли стодвадцатиметровой глубины. Через несколько минут они встретятся.

— Роберт Юрьевич, дорогой, слышите меня? — крикнул Анкудинов в микрофон.

— Слышу, Иван Иванович, — донеслось из переговорного динамика.

— Как дела?

— Пока все в порядке.

— Мариночка, — снова крикнул Анкудинов, — вы от него ни на шаг! А то он слишком резвый.

— Иван Иванович! — с упреком в голосе сказал Лухтанцев.

— Чего Иван Иванович, — вдруг рассвирепел Анкудинов. — Теперь помалкивайте, вы не должны были его туда пускать.

— Но позвольте… — обиженно начал Лухтанцев.

— Чего еще вам позволить?

— Нельзя же так, здесь… младшие сотрудники, а вы, извините меня, крик поднимаете.

— Здесь, батенька мой, все свои: старшие, младшие, средние… Простите, конечно, ежели обиделись.

— Роберт Юрьевич — председатель комиссии и, раз он решил, я не имел оснований…

— Тьфу, — опять обозлился Анкудинов. — Да я бы на вашем месте скорее сам пошел. И в конце концов этот ваш Розанов, он что, маленький, один не мог разобраться? А если так, не надо было его и посылать.

— Роберт Юрьевич предложил спуститься добровольцам. Розанов вызвался первым. Вы же знаете…

— Кажется, они уже встретились, — торопливо сказал Кошкин, выглядывая из-за спины Анкудинова, — если судить по экрану радара, они уже все вместе. Вот только куда девался четвертый?

— Роберт Юрьевич, — снова крикнул в микрофон Анкудинов, — как у вас?

— Вижу рефлектор Розанова, — донеслось из динамика. — Вот и он сам… Интересно, очень интересно… О-о!

— Что там такое? — заволновался Анкудинов. — Может, еще кому-нибудь спуститься?

— Нет, не надо! Справимся. Странно, весьма странно…

Некоторое время из динамика доносился лишь неразборчивый шелест, видимо, Волин переговаривался с Розановым.

— Роберт Юрьевич, пожалуйста, держите нас все время в курсе дел! — опять закричал Анкудинов.

Однако ответа не последовало.

— Роберт Юрьевич!

— Смотрите, — ахнул Кошкин. — На экране локатора остался один сигнал. Где же остальные трое?

— Всем участникам погружения немедленно доложить о себе, — сказал в микрофон Лухтанцев. — Всем по очереди. Академик Волин?..

— Он не слышит, — донесся через некоторое время голос Марины Богдановой. — Экранируют стены шахты. Они все вышли наружу.

Анкудинов и Лухтанцев обескураженно переглянулись.

— Еще не легче, — проворчал кто-то из членов комиссии.

Воцарилась напряженная тишина.

— Все понятно, — крикнул вдруг Кошкин. — На сто сорок восьмом метре у второй аварийной перегородки есть люк запасного выхода. В этом месте тело шахты лежит на грунте склона. Если открыть люк, можно выйти наружу — на дно.

— Помолчите, вы, — зашипел Лухтанцев. — Богданова, видите сейчас Роберта Юрьевича и остальных?

— Нет, — донеслось из динамика. — Но могу посмотреть, где они.

Последняя светлая точка на экране локатора сдвинулась к краю зеленоватого поля и исчезла.

— Безобразие, — прошептал Лухтанцев.

— Марина, Мариночка, — сказал в микрофон Анкудинов, — хоть вы не уходите за пределы связи.

— Нет-нет, я слышу вас хорошо, — послышался голос Марины, и точка на экране радара вспыхнула снова.

Все вздохнули с облегчением.

— Мое усовершенствование, — с гордостью пояснил Кошкин, указывая пальцем на светящуюся точку на экране. — Отражение от особой пластины на шлеме скафандра. Специально для направленного луча, как тут в шахте, например. И с судна можно хорошо следить за аквалангистом. Вот только стены шахты экранируют; как наружу вылез — пропал…

— Послушайте, Кошкин, можете вы помолчать немного? Поверьте, никому это неинтересно, — процедил Лухтанцев.

— Богданова, — продолжал он в микрофон, — так что с Робертом Юрьевичем и остальными?

— Они на дне. Осматривают снаружи шахту.

— Зачем открыли запасной выход? И, собственно, как смогли это сделать?

— Не знаю…

Снова стало тихо. Прошло несколько минут. Потом на краю экрана локатора появились одна за другой еще три светлые точки.

— Ну, слава богу, кажется, все, — с облегчением проворчал Анкудинов.

И тотчас в разговорном динамике послышался голос Волина:

— Внимание наверху! Начинаем подъем…

— Да вы не томите, Роберт Юрьевич, — взмолился Анкудинов. — Скажите хоть два слова: что там такое?

— Запасной люк оказался открытым, — донеслось из динамика. — И похоже, что его открыли снаружи, предварительно отключив сигнализацию. Словом, еще одна загадка… Но теперь можно надеяться, что вниз, в помещения станции, вода еще не проникла.

На «Тускароре»

Стрелка глубиномера медленно ползла по шкале: двести, двести пятьдесят, триста, триста пятьдесят…

Батискафом управлял Кошкин. Волин внимательно следил за экранами локаторов, время от времени бросая взгляды сквозь толстое выпуклое стекло кабины. Синяя тьма за иллюминатором постепенно густела. На четырехстах метрах воцарился непроглядный мрак. Изредка вспыхивали голубоватые и фиолетовые искры, медленно скользили расплывчатые светящиеся полосы.

— Кальмары, Роберт Юрьевич, — почему-то шепотом сообщил Кошкин, опасливо косясь на светлые пунктиры.

— Алексей везде видит кальмаров, причем, как правило, исполинских, сказал Розанов, высокий светловолосый юноша с длинным веснушчатым лицом, сидевший позади Волина. — А это всего-навсего глубоководные рыбы из семейства хаулиод.

— Вы правы, — подтвердил Волин, — но несколько кальмаров также прошли совсем близко. Правда, не очень большие.

— Между прочим, Алексей, — заметил Розанов, — эти хаулиоды — тоже милые твари: у них зубы, как кинжалы, и растягивающееся брюхо. Они могут глотать добычу, в несколько раз превышающую длину их собственного тела.

— Глубина пятьсот двадцать, — сообщил Кошкин.

— Если на станции включен свет, мы скоро должны заметить его, — сказал Волин, всматриваясь во тьму — Большие наружные рефлекторы, видимо, не светят… Их было бы уже видно. Вот на экране постройки станции и нижний конец шахты. Судя по контурам, они целы.

Розанов многозначительно кашлянул.

— Глубина пятьсот пятьдесят, — объявил Кошкин охрипшим от волнения голосом.

— Теперь максимум внимания, — сказал Волин. — Еще десяток метров — и остановитесь. Пройдем сначала над постройками станции. Но без торопливости, Алексей Павлинович.

— Я езжу б-быстро только н-наверху, — заикаясь, пояснил Кошкин, — и то п-по хорошей д-дороге…

— Что с вами?

— Это у него реакция на глубину, — заметил Розанов. — Глубже пятисот пятидесяти начинает заикаться.

— В-верно, но потом п-проходит…

— Станция сейчас точно под нами, — сказал Волин. — Света на ней нет.

— А м-может, опущены все б-броневые плиты?

— Маловероятно.

— Выключим наше освещение, — предложил Розанов.

— Можно, — согласился Волин, щелкая выключателями.

Тесная кабина растворилась в непроглядном мраке. Лишь на пульте управления призрачным зеленым узором вспыхнули стрелки и шкалы и на круглом экране локатора четче стали контуры построек станции. Непроницаемая тьма была и за толстыми стеклами иллюминаторов. Ни единой светящейся точки, ни единой холодной искры, свидетельствующей о присутствии глубоководных обитателей. Чернильная темнота, безмолвие, кажущаяся пустота…

«Вот он — вечный мрак океанических глубин, — мелькнуло в голове Волина, — черная пустыня дна… Как трудно представить, что всего в полукилометре отсюда светит солнце, искрится поверхность океана, чайки с криками носятся над волнами… Наверху жизнь, тут — тьма и холод смерти. Даже пустота космоса щедрее — там светят звезды…»

— З-звезды! — послышался шепот Кошкина. — Звезды под нами…

Волин посмотрел вниз, туда, где должен был находиться нижний иллюминатор. Яркие голубые точки медленно проплывали под батискафом. От каждой из них отходили змеящиеся голубые лучи.

— Это глубоководные морские звезды — брисингии, — сказал Розанов. — Они лежат на грунте… Ну не красотища ли?

— Алексей Павлинович, полная остановка! — скомандовал Волин. — Судя по брисингиям мы еще движемся. Станция совсем близко. Включите наружные рефлекторы батискафа!

Светлыми прямоугольниками вспыхнули иллюминаторы. Потоки яркого света вырвали из тьмы приземистые матово поблескивающие полусферы построек на коричневато-бурой равнине дна, наклонное тело шахты, уходящее вверх и постепенно теряющееся во мраке. От опор, поддерживающих нижнюю часть шахты, упали на каменистый грунт резкие перекрещивающиеся тени. Темные веретенообразные тела стремительно метнулись прочь из освещенного пространства, а по буроватой поверхности дна быстро побежало какое-то удивительное существо, напоминавшее огромного мохнатого паука на длинных коленчатых ногах.

— Гигантский глубоководный краб! — закричал Розанов. — Ой, еще не видел такого! Метра два с половиной в размахе ног. Жаль, нельзя выйти.

— Н-нашел чего жалеть, — заметил Кошкин. — Такому ничего не стоит ч-человека на-п-пополам.

— Чепуха! У нас такого еще нет в коллекции.

— Еще неизвестно, кто к к-кому в коллекцию попадет, если в-в-встретишь один на один…

— Станция цела, но никаких признаков жизни, — тихо сказал Волин, внимательно глядя в иллюминатор. — Что нас ожидает внутри?

— А разве мы с-сможем сейчас войти туда? — удивился Кошкин.

— Мы — нет; вы же знаете, что батискаф для этого не приспособлен. Но раз тут все цело, водолазы, которые спускаются по шахте, рано или поздно дойдут до отсеков, где нет воды, и откроют путь сверху.

— Вы думаете, в помещениях станции воды нет? — быстро спросил Розанов.

— Почти убежден в этом. Думаю даже, что воды пока нет и в нижней части шахты. Вода проникла в шахту через тот люк на сто сорок восьмом метре, который оказался открытым, и залила верхний отсек. Утром во вторник, во время заседания в Петропавловске, вода выбила перегородку между первым и вторым отсеками шахты и проникла в следующий книзу отсек… Вот тогда впервые и сработала сигнализация. Ниже второго отсека воды в шахте не должно быть, вернее, не было до начала нашего погружения…

— А как вы думаете, Роберт Юрьевич, кто открыл люк? — спросил Розанов. — Ведь сам он открыться не мог.

— Это едва ли не самое загадочное во всей истории. Люк открывается наружу. Давление на этой глубине около пятнадцати атмосфер. Представляете, пятнадцать атмосфер на такую площадь. Это составит около трехсот тонн. Чтобы отворить люк, не используя механизмы, надо было приложить к нему тяговую силу в триста тонн. Механизмы находятся наверху, и они не включались, это мы знаем твердо. Тем не менее люк оказался открытым, а сигнализация выключенной. Причем сигнализацию могли выключить только изнутри, а люк скорее всего открыли снаружи.

— М-может, все-таки к-кальмар? — заметил Кошкин.

— Только если допустить, что предварительно он заполз в шахту и отключил сигнализацию.

— Т-тогда отставить, — согласился Кошкин. — Куда теперь п-поедем?

— Давайте обойдем вокруг станции, — сказал Волин. — Убедимся, что никаких наружных разрушений действительно нет, и всплывем вдоль шахты.

— А там, г-где она уходит в грунт с-склона?

— Оттуда прямо наверх.

Батискаф медленно развернулся. Освещая полусферические постройки станции мощными рефлекторами, двинулся вперед.

— Все цело, — говорил Волин. — И броневые плиты иллюминаторов не опущены. И наблюдательная башня выдвинута… Стоп, а это что значит? Дверь выходного тамбура открыта?.. Ближе, Кошкин, еще ближе… Осветите внутренность тамбура…

— Пусто, — прошептал Кошкин. — Значит, перед аварией один из них вышел со станции и не вернулся. Последнюю передачу вел Савченко. Значит, вышел Северинов…

— А может быть, вышли оба, — предположил Волин. — Мы ведь не знаем, почему прервалась передача.

— Оба сразу не м-могли… Инструкция не р-разрешает…

— Дорогой мой, разве инструкция все предусмотрит. Могла возникнуть ситуация, при которой выход второго наблюдателя на дно стал совершенно необходимым, хотя он и не предусмотрен инструкцией.

— Савченко с-сообщил бы об этом наверх. Он украинец — человек спокойный, рассудительный.

— Повторяю, мы не знаем, почему прервалась радиосвязь. События могли развиваться так стремительно, что у спокойного, рассудительного Савченко времени на размышление уже не оставалось… Ему пришлось действовать, не думая об инструкции. И, кстати, инструкцией предусмотрено, что минимальное число наблюдателей на «Тускароре» — трое. А последние недели внизу постоянно находились двое, а иногда даже один. Вот вам и инструкция!

— Один ч-человек там оставался очень к-короткое время. Например, во время моего последнего приезда на станцию. Так я тогда подменял второго сам.

— Но все-таки хоть на несколько часов, а оставался один. Это уже совсем недопустимо.

— У нас еще мало тренированных наблюдателей, подготовленных для работы на такой глубине, — вмешался Розанов. — Меня Николай Аристархович отозвал в Петропавловск, для завершения диссертации. Дымов уехал на симпозиум океанологов в Мельбурн. Поэтому пришлось использовать для дежурства внизу Мишу Северинова, хоть он еще студент.

— А почему не допускали к работе на станции Марину Богданову? — резко спросил Волин. — Оказывается, она сама просила об этом, и не один раз.

— Это — Николай Аристархович и… Дымов, — смутился Розанов. — Они считали, что женщине внизу не место и потом… У Дымова, кажется, были нелады с Мариной. Может, и к лучшему получилось. Для Марины, во всяком случае… Было бы сейчас три жертвы, вместо двух…

— Или ни одной, — отрезал Волин.

В тесной кабине глубоководного корабля воцарилось молчание. Кошкин, искусно маневрируя, вел батискаф, почти касаясь гребневидным килем дна. Описали круг, развернулись и еще раз прошли в нескольких метрах от центрального купола станции. У открытого выходного тамбура Кошкин снова притормозил. Батискаф повис неподвижно.

— Грунт каменистый, — вполголоса заметил Волин. — Никаких следов не осталось.

— Специально такое м-место в-выбирали, — кивнул Кошкин. — Чтобы взмученный ил не мешал наблюдателям.

— А вот сейчас ил пригодился бы, можно было бы искать по следам. Кстати, Алексей Павлинович, где Савченко видел те загадочные следы, о которых вы рассказывали?

— Это д-далеко отсюда и глубже. Почти в проливе Буссоль. Там есть участки илистого дна. Отпечатки на иле…

— Вы там не были?

— Нет, конечно. Но в журнале он указал п-примерные координаты.

— Журнал остался на станции?

— Да.

— Роберт Юрьевич, — тихо сказал Розанов. — Николай Аристархович беспокоится: спрашивает, как дела и когда начнем всплывать.

— Передайте — станция цела. Подъем начнем через десять минут… Алексей Павлинович, — обратился Волин к Кошкину, — попробуем поколесить еще немного, постепенно удаляясь от центрального здания станции. Надо получше осмотреть дно…

Батискаф чуть заметно шевельнулся. Освещенный яркими лучами рефлекторов купол станции начал медленно уплывать и вскоре исчез во мраке.

* * *

Прошла неделя. За ней другая… Дни были заполнены работой с рассвета до заката. Работали и ночью. Мощные моторы непрерывно откачивали воду из залитых отсеков шахты. Словно исполинские жуки, ползали вверх и вниз по шахте водолазы в скафандрах, похожих на рыцарские доспехи. Бессменное дежурство вели на дне батискафы. Когда один всплывал, другой начинал погружение… Теперь все это уже позади…

В день отъезда с Симушира Волин проснулся очень рано. В открытое окно был виден Орион в светлеющем небе. День обещал быть солнечным — редкий подарок в летние месяцы на Курилах. Все дела завершены, протокол комиссии подписан вчера вечером. До отлета еще несколько часов. Первые свободные часы за две с половиной недели…

«Встречу солнечный восход», — решил Волин.

Он быстро оделся и вышел наружу. Рассветало. На востоке над океаном лежали полосы темных облаков. Края их уже порозовели, а небо в промежутках стало перламутровым. Порозовели и снега, венчавшие темную громаду вулкана, у подножия которого ютились домики наземной базы «Тускароры». Поеживаясь от утренней свежести, Волин быстро прошел на край обрыва к маяку. Опершись о каменную балюстраду, окинул взглядом пустой темный океан. Внизу негромко ухал прибой, и от тяжелого наката чуть вздрагивали камни балюстрады. У входа в шахту еще светили наружные фонари, но было непривычно тихо. Откачку закончили вчера. Поэтому моторы молчали…

Постепенно светлело небо и менял свою окраску океан: из темного становился пепельным с синеватым оттенком. Уже различалась рябь волн и полосы водорослей вблизи берега.

Налетел порыв утреннего ветра. Он принес знакомые запахи моря, мельчайшую, едва ощутимую пыль соленых брызг. Волин подставил ветру лицо, зажмурился. Вспоминал…

Вот так и тогда — двадцать лет назад… Рассветы над океаном остались, пожалуй, самым ярким воспоминанием недолгой службы в погранвойсках. В тихие рассветные часы океан удивительно красив и особенно загадочен… С детства океан манил его безграничным простором, влажным дыханием ветров, летящих неведомо откуда, фантастическими переливами непрестанно меняющихся оттенков воды и неба и бесконечными загадками, скрытыми в глубине. Зов океана он ощущал почти физически. Поэтому посвятил океану жизнь. Но задачи, которые он поставил себе, оказались невероятно трудными. И, строго говоря, еще не решена ни одна. Долгие годы ушли на поиски путей решения, бесконечные поиски, эксперименты… А сколько неудач! Конечно, «Тускарора» — его детище. Его и еще немногих энтузиастов. А сколько было оппонентов… Да они и сейчас не сложили оружия. Даже старик Анкудинов считает, что с «Тускаророй» поторопились, что рано идти на такие глубины. И, словно для подкрепления позиций противников, эта таинственная трагедия… Правда, станцию удалось сохранить и она будет работать. Пока будет… Но тайна осталась — странная гнетущая тайна, которая тяжким бременем ляжет на плечи тех, кому предстоит трудиться на «Тускароре».

Как он и предполагал, вода не успела проникнуть ни в нижнюю часть шахты, ни на саму станцию. Аварийные перегородки шахты выдержали испытание. Но что произошло на станции в ту ночь? Куда девались оба наблюдателя? По-видимому, вышли на дно и не возвратились… Но почему? Кто выключил свет в помещениях станции? Почему так неожиданно прервал радиопередачу Савченко? На сколько таких «почему» не удалось дать ответа…

В помещениях станции все оказалось на месте и в полном порядке. Отсутствовали лишь два глубинных скафандра — знак того, что оба наблюдателя действительно вышли наружу. Радиопередатчик был выключен. Значит, Савченко по своей инициативе прервал на полуслове передачу и затем выключил передатчик. Отсутствовал, правда, последний том журнала наблюдений… Предыдущий был закончен в четверг вечером, об этом сделана соответствующая запись. Нового тома, который наблюдатели должны были начать в пятницу, на станции не оказалось. Кошкин уверяет, что новый журнал был начат и Савченко даже набросал там рисунок таинственного следа, обнаруженного на дне пролива Буссоль. Но Кошкин мог и перепутать. Весьма возможно, что новый журнал просто не успели начать, ведь в пятницу Савченко был на станции один, если не считать Кошкина. Северинов спустился вниз в ночь с пятницы на субботу. Странно, конечно, что два аккуратных наблюдателя в течение двух суток не записали в журнал ни строчки… Передача оборвалась в тот момент, когда Савченко сообщал о фиолетовом свечении. «Сегодня дважды видели фиолетовое свечение на дне. Источник его перемещается…», — это были последние слова, записанные наверху Мариной. Затем неожиданно наступила пауза. На все вызовы «Тускарора» больше не ответила.

Тут, конечно, допущена ошибка… Надо было узнать, что в это время делалось в шахте. Но, с другой стороны, перерывы в радиосвязи случались и раньше, автоматическая сигнализация не подала никакого сигнала, весь район станции и базы был под непрерывным наблюдением пограничников. Марина тяжело переживает случившееся, казнится, что сразу не подняла тревоги, не побежала к шахте. Более того, если бы девушка отправилась ночью в шахту, вероятно, одной жертвой стало бы больше…

Странный человек эта Марина. Энтузиаст и умница, но за ее стремлением с головой уйти в работу прорывается какая-то отрешенность от окружающего. Словно она хочет убежать от своих мыслей, позабыть что-то и не может. Или все это последствия аварии на станции, аварии, безучастным свидетелем которой девушке пришлось оказаться. Удивительно, до чего она молчалива, скрытна; оживляется лишь тогда, когда говорит о работе. Анкудинов уверяет, что Марина была такой и в студенческие годы, подозревает неудавшуюся любовь. А Розанов, который, кажется, сам неравнодушен к Марине, намекал, что она была влюблена в Мишу Северинова…

Разумеется, не следовало поручать Северинову самостоятельных дежурств на станции. Он молод, неопытен. Но в ту ночь вместе с ним находился Савченко — человек уравновешенный, смелый, превосходный океанолог. Какая непредусмотренная случайность подстерегла их и захватила врасплох во мраке глубин?

Поиски на дне в радиусе нескольких миль от станции не дали никаких результатов. Ни останков наблюдателей, ни частей скафандров, ни следов — абсолютно ничего… Савченко и Северинов словно растворились в непроглядном мраке дна. В протоколе комиссии в предположительной форме со многими оговорками принята версия Лухтанцева: наблюдатели могли стать жертвами гигантского спрута, которого неоднократно видели вблизи станции. Такой вероятности, разумеется, исключить нельзя, но многое ей противоречит. Если бы Савченко устремился на помощь товарищу, то вряд ли он стал бы выключать по пути свет в помещениях станции и, наверное, хоть что-нибудь успел бы крикнуть по радио Марине. Нет, спрут — это для чиновников в министерстве…

Сейчас, после восстановления станции, тысячи людей обращаются в институт, просят послать их работать на «Тускарору». В ближайшие дни здесь появятся новые наблюдатели… Если бы не необходимость лично доложить министру о работе комиссии и не дела в институте в Ленинграде, ему, Волину, надо было бы сейчас остаться тут. Поработать несколько месяцев на «Тускароре», самому внимательно обследовать дно. К сожалению, сейчас это невозможно. Начальником «Тускароры» временно, до возвращения из Австралии Дымова, останется Гена Розанов. Кажется, он способный, смелый юноша и неплохой исследователь, но избытком энтузиазма не страдает. Хорошо еще, что удалось преодолеть сопротивление Лухтанцева, убедить его допустить к работе внизу Марину. Ее присутствие компенсирует то, чего нет у Розанова… Едва ли только она сработается с Дымовым. Ох, этот Дымов…

Послышался шорох гравия под тяжелыми шагами. Волин поднял голову и с легким удивлением сообразил, что совсем рассвело. Густо-синей стала поверхность океана, теплым золотом налились облака на востоке и вот-вот брызнут из-за них неяркие лучи утреннего солнца.

К площадке маяка неторопливо приближался Анкудинов в ватнике, белых парусиновых брюках и в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок. Широкое красное лицо старика биолога расплывалось в довольной улыбке.

— Утречко-то, Роберт Юрьевич, — отдуваясь сказал Анкудинов. — Благодать!.. Уезжать не хочется. А вы, однако, раненько поднялись, дорогой. Не спится перед отъездом?

— Хотел посмотреть восход…

— Вот и я тоже. До чего хорошо…

— Вы теперь куда, Иван Иванович? — спросил Волин.

— В Крым, к своим дельфинам. Потом в Москву. В сентябре опять сюда. Кошкин грозил к сентябрю закончить вчерне океанариум. Я ему, правда, не верю. Работы там до лиха, а теперь еще часть рабочих и техники перебросят в шахту…

— Да, монтаж лифта придется ускорить…

— Эх, Роберт, Роберт, до чего ж ты упрям! — сердито перебил Анкудинов. — Ты прости, что я так запросто… Хоть ты теперь и академик, а учил тебя я… Значит, мне можно… Законсервировал бы я твою «Тускарору» на несколько лет. Ну, хотя бы до того времени, пока удастся сконструировать надежный донный вездеход. Ведь она нужна прежде всего как база таких вездеходов.

— Задачи, стоящие перед «Тускаророй», гораздо шире, — возразил Волин. — Нам необходимы непрерывные донные наблюдения…

— Ну и веди их на здоровье с батискафов.

— Разве это заменит?

— А разве можно гробить людей! Ты не обольщайся, дорогой. Хоть тебя и назначили председателем комиссии, ответ перед ученым советом института и перед президиумом Академии тебе держать… А там у тебя «приятелей» — не дай боже. Вот подожди, еще Дымов приедет с симпозиума, так он и дыму, и жару добавит. Я бы этого типа вообще в институте не держал, а он — на тебе — выскочил в начальники первой в мире глубоководной станции.

— Дымов — растущий ученый, способный океанолог. Молодой, энтузиаст своего дела…

— А человек?

— У каждого из нас свои недостатки, Иван Иванович!

— Верно, ангелов в природе не бывает. Но недостатки недостаткам рознь… Дымов нехороший человек, Роберт. А нехороший человек не может быть хорошим ученым. Вот так…

— Вы слишком строги к людям.

— Мне можно… Людей на своем веку насмотрелся… Разных… Хорошее от плохого умею отличать. И этого твоего Дымова еще со студенческой скамьи заприметил. Никогда не забуду, как он у меня отметку на экзамене выпрашивал. Что у него в билете было, конечно, не помню, а отвечал он вокруг да около. Язык-то у него уже тогда был подвешен неплохо. Ударился в философствование, слова не дает вставить. Я копнул поглубже — пустота… Кончил он отвечать, я ему и говорю: «Кое-что вы, молодой человек, конечно, знаете, но больше тройки поставить не могу». Он меня за рукав: «Иван Иваныч, это недоразумение. Я все знаю; билет неудачный попался. Спросите еще, пожалуйста. Я отличник, повышенную стипендию получаю». Что поделаешь? Стал спрашивать еще. Он опять вокруг да около, а как до существа дойдет, чувствую, плавает. Долго я с ним промучился… В конце концов говорю: «Ладно, четверку вам поставлю, но, имейте в виду, с натяжкой». Так он, наглец, опять меня за рукав хвать: «Не ставьте четверку в зачетку. Без повышенной стипендии останусь. Я не могу. У меня мама, у меня тетя… Разрешите, завтра еще раз приду». И чуть не плачет. А мне, понимаешь, и противно, и, вроде, жалость какая-то. Дело это вскоре после войны было. Многим трудно жилось. Может, думаю, у парня семья большая. Выскочил на повышенную стипендию, а я ему все испорчу. Полистал его зачетку. Вижу, одни пятерки. Эх, думаю, от одного балла не рассыплется здание науки. Черт с ним!.. Поставлю пять. Пусть получает свою повышенную стипендию. И поставил… Он поблагодарил этак вежливо и пошел. А потом разговорился я как-то в столовой с одним из преподавателей: оказывается, Дымов и у того пятерку выпросил. Каков делец!

— Иван Иванович, экзамен всегда — лотерея. Кому как повезет. Мне, например, на первом экзамене вы тоже четверку вкатили. А я материал знал.

— Ну, так ты не выпрашивал отметки.

— Нет, конечно. Но считаю, что вы тогда тоже ошиблись на один балл… Одному передали, другому недодали. А в среднем — норма…

— Так я же не об этом говорю, — опять рассердился Анкудинов. — Конечно, экзаменационная отметка не всегда отражает суть дела… Иногда придет какая-нибудь зеленоглазая дева с рыжими волосами, вроде Марины Богдановой, и этак мило плавает… Заглядишься и уже не слушаешь, какую она чушь собачью порет… Ну и покривишь душой, поставишь четверку, за ясные глазки. Наверно, и с тобой такое случалось… Но выпрашивать отметки — это уже крайняя мерзость… А вообще экзамены отменить надо… Не нужны они ни студентам, ни нам… По каждой дисциплине сейчас есть практикум. Вот он — истинный и точный критерий, кто чего стоит.

— Разве вы не отделяете знаний от умения?

— Когда-то их отделяли… И это было исторически оправдано. А теперь даже гуманитары пользуются электронными вычислительными машинами. Теперь знать — это прежде всего уметь сделать. Вот так… Разве не согласен?

— Согласен лишь отчасти. Энциклопедисты, которые много знают и мало умеют, нужны и сейчас. Для больших обобщений.

— Ну-ну… Вот ты много умеешь, будешь всю жизнь работать как ишак, а обобщать предоставишь дымовым? Что ж, это они с радостью… Знают теперь больше, чем в бытность студентами. Только вот для диссертаций им все еще нужна помощь. Я-то знаю: докторская диссертация Дымова написана не только на твоих материалах, но и с твоей помощью.

— Преувеличиваете, Иван Иванович.

— Ничего подобного… И, к твоему сведению, при голосовании я ему тоже черняка сунул. Не потому, что идеи плохие. Идеи хорошие — за то, что не его идеи. Вот так… И будь в нашем совете побольше таких старых чудаков анкудиновых, не видать ему докторской степени, как своей лысины.

— Кстати, у него пока нет лысины…

— И не будет. Это я к слову… Дымовы застрахованы и от лысин, и от стенокардии. Зато многие от них облысеют и стенокардию наживут.

— За что вы его так невзлюбили, Иван Иванович? Ведь не за экзамен же тот злосчастный.

— Я бы тебе мог рассказать… Да не хочу настроение портить в такое утро. Одна история с его матерью чего стоит… Ведь она на него в суд подавала… В суд на сына!.. Ладно, черт с ним… Скажи лучше, почему его с симпозиума не отозвали? Как-никак числится начальником «Тускароры».

— Президиум Академии предоставил ему самому решить — возвратиться или остаться там до конца. Он сообщил, что его присутствие на симпозиуме крайне важно, и остался. Через неделю приедет.

— Приедет — после драки кулаками махать. Это он мастак. Значит, ему предоставили право решать самому, а нас никого не спросили… Мы все, видно, чепухой занимались, что нас сорвали с мест и сюда прислали.

— Иван Иванович, дорогой, зачем вы так? Вы же хорошо знаете, что он поехал на симпозиум в качестве единственного представителя нашей науки. И симпозиум как раз посвящен глубоководным исследованиям со стационарных станций. Нам важно знать все, о чем там будет говориться, и сформулировать свои предложения по части организации совместных исследований.

— Значит, надо было ехать тебе, а не ему.

— Может быть. Но я был занят, вы знаете об этом. Мне предстояло присутствовать на испытаниях подводных вездеходов.

— Ну, так ты все равно не смог там быть.

— Не смог… Из-за «Тускароры»… К счастью, испытания перенесли на осень. Модель потребовала серьезной доработки.

— Ну, ладно, — добродушно сказал Анкудинов. — Ты, наверно, прав. Тут без тебя тоже могли черт знает что напороть. Никто не верил, что станция цела. Даже я не верил… Могли угробить твою «Тускарору»… Теперь что думаешь делать?

— Прежде всего бороться, чтобы станцию не законсервировали. Очень важно, что привезет с симпозиума Дымов… Осенью хочу поехать в Америку, встретиться с Шекли. Договориться о совместных работах на дне Тихого океана.

— А тут? — сурово спросил Анкудинов, глядя в глаза Волина.

— Еще не решил… Я оставил Розанову подробную инструкцию. Может, все-таки обнаружат какие-нибудь следы на дне. Хоть какой-то ключ к разгадке. А если нет, будем думать; думать и искать… Люди не могли исчезнуть бесследно.

— Злой умысел ты исключаешь полностью?

— Мы же слышали слова генерала. Подводная лодка не могла проникнуть незамеченной. Значит, остается предположить, что кто-то уже создал донные вездеходы, над конструированием которых мы и американцы безуспешно бьемся более десятка лет. Если ни нам, ни американцам это пока еще не удается, кто еще мог это сделать? Инопланетчики? Так пока нет оснований предполагать, что они обосновались на Земле: да еще не где-нибудь, а на дне Тихого океана… Пожалуй, только один Кошкин способен предположить такое… И кроме того, если бы имели место разрушения или хоть какие-нибудь следы борьбы. Ничего этого нет. Исчезли люди… Только люди. Словно собрались и ушли куда-то.

— А может, так и было? Глубинный психоз?

— Остается еще люк в шахте. Кто-то его открыл. Ни Савченко, ни Северинов не смогли бы этого сделать. Не смогли бы, даже если бы сошли с ума. У них просто не хватило бы сил.

— Но ведь чудес не бывает, дорогой.

— По-видимому… Хотя на пороге нового может повстречаться то, что вначале покажется чудом. Наши космонавты столкнулись с этим на Луне… А мы тоже вступили в мир неведомый и полный загадок. Будем искать ответа.

— Неужели у тебя нет никаких предположений, Роберт? Никакого проблеска идеи, никакой рабочей гипотезы?..

Волин обвел задумчивым взглядом пустынный синий океан и, улыбнувшись одними глазами, тихо сказал:

— Двадцать лет назад я служил здесь пограничником. Тогда у меня зародилось одно совершенно невероятное предположение… И случай с «Тускаророй», казалось бы, подтверждает его. Но теперь я, подобно Павлу Степановичу Дымову, тоже знаю больше, чем знал на первом экзамене… Поэтому единственное предположение, которое я мог бы сейчас сделать, кажется мне самому совершенно фантастическим. Как ученый я просто не имею права выносить его на обсуждение. Оно настолько маловероятно, что я не рискую даже сформулировать его до конца самому себе… Впрочем, отказываясь формулировать его, я добавляю про себя, что действительность иногда опережает любую фантастику… Смотрите, кто-то машет нам с веранды. Это Марина… Наверное, зовет завтракать. Пошли скорее!

Таинственная монета

Профессор Рей Шекли увлекался нумизматикой. Волин знал «хобби» своего заокеанского коллеги. Он даже привез американскому океанологу сувенир — старинную серебряную монету херсонесской чеканки…

Однако повидаться с Реем Шекли Волину удалось лишь в самом конце американской поездки. Шекли не принимал участия в официальных переговорах с советскими океанологами и не сопровождал их в экскурсии по Штатам. Незадолго до этого он попал в автомобильную катастрофу и, чудом оставшись в живых, несколько недель пролежал в госпитале в Сан-Франциско. За день до отлета в Москву Волину сообщили, что Шекли выписался из госпиталя. Не будучи еще в состоянии передвигаться без посторонней помощи, он приглашает Волина приехать к нему на загородную виллу в Корнблей — в нескольких километрах от Лос-Анджелеса.

Встреча с Шекли — ведущим океанологом Штатов — была важным пунктом в программе заокеанской поездки Волина. Американцы принимали советских коллег очень радушно; показали исследовательские центры, научные подводные базы, даже строящуюся глубинную станцию у острова Санта-Крус, однако в ответ на многие вопросы и соображения Волина разводили руками. Нет, этого они точно не знали, это пока лежало вне сферы их работ. Вот если бы спросить Шекли, но он тяжело болен.

Почти ничего не удалось узнать и относительно развертывания глубоководных исследований. Американские океанологи были заинтересованы в координации усилий для решающего штурма глубин, но никто не мог точно сказать, в каком направлении будут развиваться работы в ближайшее десятилетие. У Волина создалось впечатление, что экспериментальные исследования носят пока случайный характер, что их направление зависит от интересов отдельных ученых, а чаще от деловых кругов, финансирующих разведку новых площадей рыбной ловли, добычу металлов из морской воды, морское бурение… Если у американцев и существовала единая программа освоения океанического дна, о ней следовало говорить лишь с Реем Шекли…

В Корнблей Волина должен был повезти Том Брайтон — молодой океанолог, ученик Шекли. Он сопровождал советскую делегацию во время экскурсии по Штатам. Немногословный, немного медлительный, всегда очень спокойный, Том Брайтон заметно отличался от своих шумных, простоватых, переполненных энергией товарищей. Он был атлетически сложен, широколицый, розовощекий, с ослепительными зубами и девичьими ямочками на щеках и на подбородке. Светлые волосы он гладко зачесывал назад, и от этого большие розовые уши казались слегка оттопыренными. Волину он понравился с первой же встречи своей чуть смущенной улыбкой, неизменным спокойствием, приветливым вниманием без назойливости и еще тем, что всегда извинялся, наступив на ногу или нечаянно толкнув кого-нибудь. А будучи несколько неповоротливым из-за своей богатырской фигуры, Том наступал на ноги окружающим довольно часто… Волин знал его работы, посвященные течениям в Атлантическом океане и в особенности Гольфстриму; теперь, познакомившись лично и поговорив, он убедился, что Том Брайтон очень талантлив.

Волин даже пригласил молодого ученого приехать в Советский Союз и принять участие в работах Института океанологии, на что Брайтон ответил со смущенной улыбкой:

— Как шеф — профессор Шекли — решит… Я был бы счастлив… Спасибо… Как он…

В то утро Том Брайтон заехал за Волиным в гостиницу «Пинос». В длинной и низкой открытой машине, похожей на черную лакированную таксу, они долго плыли в бесконечном потоке автомобилей по улицам Лос-Анджелеса, ныряли в зеленые коридоры бульваров, поднимались на эстакады, проложенные на высоте десятого этажа, спускались в глубокие ущелья улиц, зажатых между небоскребами деловой части города. Лишь въехав на бетонную ленту северной прибрежной автострады, Том повел «таксу» быстрее.

Поток встречного воздуха — упругий и теплый — обогнул ветровое стекло, заставил зажмуриться. Автострада широкой дугой огибала открытый к югу залив. Волин надел темные очки и, откинувшись на удобном кожаном сиденье, смотрел, как мелькают по сторонам ряды пальм и гигантских агав, за которыми справа в зелени прибрежных холмов виднелись разноцветные крыши вилл, а слева навстречу машине бежала золотая каемка пляжа. В этот утренний час пляж был почти пустынен; лишь одинокие фигуры первых купальщиков маячили между цветными павильонами и яркими тентами купален. Голубое небо без единого облака сливалось вдали с голубой поверхностью океана.

Том еще увеличил скорость. Теперь лакированная «такса», распластавшись над белой дорогой, стремительно и мягко резала встречный воздух, и он тихонько пел, осязаемо плотной стеной проносясь мимо. Попутных машин было немного, «такса» легко настигала их и огибала почти неуловимыми виражами. Волин мельком глянул на своего спутника. Том сидел чуть сгорбившись, неподвижный как изваяние. Массивная рука лежала на хромированных кольцах рулевого управления. С момента отъезда от «Пиноса» Том еще не проронил ни слова.

— Вам удалось вчера вечером повидаться с вашим шефом? — спросил Волин, повернувшись к Тому.

Том молча кивнул, не отрывая взгляда от летящей навстречу дороги.

— Как здоровье мистера Шекли?

— Нормально. Гипс с плеча и левой ноги еще не снят. В остальном нормально.

— Он сейчас совсем не может ходить?

— Его возят в коляске.

— Очень досадно, что приходится беспокоить профессора Шекли в такое время.

— Нет. Он сам хотел повидаться с вами. Очень хотел… Для этого выписался досрочно.

— Но, простите меня, мистер Брайтон… В таком случае разве не проще было организовать нашу встречу в госпитале?

— Он категорически не хотел встречи в госпитале…

— Ах вот что…

— Да. У каждого свой бзик! У шефа этот… Он считает, что госпиталь не место для порядочного человека. И он не разрешил никому навещать его. Даже нам… Он попал в госпиталь впервые в жизни. У него неплохое здоровье для его возраста.

— Но, кажется, он еще не стар. Последний раз мы встречались несколько лет назад в Лондоне…

— Да… Тогда шефу было семьдесят три.

— Выглядел он на пятьдесят.

— И сейчас тоже. Он говорит, что океан просолил и законсервировал его на неограниченный срок…

Мелькнул знак близкого перекрестка. Том притормозил; машина легко скользнула на боковой съезд и, круто повернув несколько раз, остановилась, почти коснувшись радиатором узорчатой металлической решетки ворот. Волин огляделся. Они находились на затененной бетонной площадке, со всех сторон окруженной высокими кипарисами. За узорчатой решеткой ворот виднелась посыпанная красноватым гравием аллея. Она вела к невысокому длинному зданию, расположенному в глубине парка. И ворота, и находящаяся рядом калитка были плотно закрыты; за ними — ни души…

Том прижал пальцем хромированное кольцо на руле, и «такса» просигналила дважды, отрывисто и коротко. У ворот никто не появлялся.

Подождав немного, Том вылез из машины, шагнул к калитке, позвонил. Однако и на этот раз никто не появился.

Том смущенно глянул в сторону Волина, пожал плечами. Потом запустил руку сквозь решетку калитки и принялся шарить с внутренней стороны. Послышался треск, калитка отворилась. Том сделал Волину знак оставаться на месте и, пригнувшись, прошел за ограду.

Однако не успел он ступить и двух шагов по аллее, как из-за кустов появилась какая-то фигура и преградила дорогу. Это был коренастый мужчина среднего роста с массивной головой на короткой шее. Одет он был в светло-серые шорты и такого же цвета блузу с короткими рукавами и большими накладными карманами на груди. Широко расставив ноги и скрестив руки, незнакомец молча ждал. Челюсти его ритмически двигались, пережевывая что-то. У Волина мелькнула мысль, что этот человек похож на полисмена, хотя шорты, казалось бы, и противоречили такому предположению.

Том что-то сказал незнакомцу, но тот отрицательно качнул головой и не сдвинулся с места. Том заговорил снова. До Волина донеслись слова: «Советский ученый к профессору Шекли»… Человек в серых шортах слушал молча, продолжал двигать челюстями и исподлобья глядел на Тома. Когда Том кончил, незнакомец на мгновение перестал жевать и негромко произнес всего одно слово. При этом он недвусмысленно указал на калитку.

Дальше события приобрели совершенно неожиданный для Волина оборот… Том шагнул к незнакомцу, схватил его одной рукой за блузу, а другой сзади за шорты и, легко приподняв в воздух, швырнул в кусты. Судя по треску, который сопровождал эту операцию, незнакомец пролетел изрядное расстояние, прежде чем ветви затормозили полет.

Том направился было дальше, но ему преградил путь второй незнакомец, очень похожий на первого. Появившись неизвестно откуда, он устремился к Тому с явно враждебными намерениями. Волин решил, что в данной ситуации нельзя оставаться безучастным: он торопливо выбрался из машины, но прежде чем успел сделать шаг к калитке, второй незнакомец уже растянулся на земле, а Том перешагнул через него, оглянулся, успокоительно помахал рукой Волину и направился в глубь парка.

Волин на мгновение остановился, не зная, следовать ли за Томом или остаться на нейтральной территории за воротами виллы. В это время из кустов выбрался первый незнакомец. Блуза на нем была разорвана, в волосах — ветка с какими-то пестренькими цветочками, из носа текла кровь. Он с угрожающим видом двинулся в сторону Волина, и Роберт Юрьевич занял было оборонительную позицию, но незнакомец ограничился тем, что с треском захлопнул калитку перед носом океанолога и, не обращая внимания на лежащего на земле товарища, прихрамывая, побежал к дому.

Очутившись в одиночестве, Волин почувствовал себя несколько обескураженным. Улица была совершенно пустынна, за воротами виллы теперь тоже никого не осталось. Лишь фигура в шортах неподвижно лежала поперек аллеи. Волин толкнул калитку. Она не поддалась. Очевидно, замок автоматически захлопнулся.

Вскоре в глубине парка послышались голоса и из-за поворота аллеи появилась целая процессия. Впереди шагал Том Брайтон; за ним полная круглолицая негритянка в черном платье и белом переднике катила кресло-коляску с высокой спинкой. В кресле восседал сам профессор Шекли — маленький, худощавый, в ярком восточной расцветки халате и в круглой черной шапочке, надвинутой на лоб. Большие роговые очки, сквозь которые Шекли глядел лишь в исключительных случаях, держались как всегда, на самом кончике крупного хрящеватого носа. Однако хорошо знакомое Волину худое, чуть асимметричное лицо с густыми седыми бровями и немного выступающей вперед верхней губой совершенно преобразилось. Оно побагровело, казалось еще более асимметричным, глаза округлились. Профессор Шекли явно был разъярен. Он размахивал здоровой правой рукой — левая была в гипсе — и кричал что-то высоким, злым голосом. Ему вторила негритянка. Оба обращались к мужчине в шортах, который замыкал процессию. Тот шагал, понуро опустив голову, и даже не пытался оправдываться. Когда процессия приблизилась к фигуре, лежавшей поперек аллеи, Том Брайтон и мужчина в шортах оттянули ее, как мешок, в сторону и негритянка покатила кресло прямо к воротам.

«Он все-таки сдал за последние годы, — думал Волин, глядя сквозь решетку на приближавшегося океанолога. — Симпатичный, всегда немного крикливый старина Шекли — „наш Рекс“, как его в шутку называли студенты…»

Рексом звали ирландского сеттера, который много лет сопровождал Шекли во всех поездках и даже приходил вместе с ним на кафедру в дни, когда профессор читал лекции в Колумбийском университете. Рекс погиб славной смертью океанолога: его смыло с палубы судна волной во время шторма. Это случилось много лет назад, но Шекли до сих пор с грустью вспоминал своего любимца…

Кличка Рекс стала прозвищем Шекли, потому что студенты усмотрели сходство во внимательном, чуть ироническом взгляде старого сеттера и в выражении лица его хозяина на многочисленных фотографиях, украшавших стены кабинета Шекли в Колумбийском университете…

Этот маленький анекдот из университетской жизни Волину рассказал кто-то из океанологов, когда советская делегация знакомилась с океанологическим отделением Колумбийского университета… Глядя теперь на изрытое глубокими морщинами лицо старого профессора, асимметричное оттого, что правая бровь всегда приподнята, а левый угол рта немного опущен и морщины слева кажутся более глубокими, Волин не мог не признать, что сходство с сеттером действительно есть — с очень пожилым, видавшим виды сеттером, который заслужил право мудро, испытующе и слегка иронически поглядывать на окружающих… А иногда и сердиться на них.

Однако свирепая мина уже покидала лицо Шекли. Он разглядел за воротами Волина, начал махать ему здоровой рукой и приветливо заулыбался.

— Тысяча извинений, дорогой коллега, — начал Шекли, едва Волин вошел в калитку. — Я просто сгораю от стыда… Мой любезный друг — главный полицейский инспектор Лос-Анджелеса — узнал, что я возвратился домой. Он вообразил, что меня надо обязательно охранять… И прислал сегодня утром двух «горилл», — Шекли кивнул на мужчину в шортах, который теперь помогал Тому открыть ворота. — Счастье еще, что Том, не вдаваясь в излишние подробности, охладил их пыл. Кстати, Том, посмотрите, что с тем, вторым парнем. Может, вызвать врача?

— Не беспокойтесь, сэр, — прорычала первая «горилла», — Джинкинс уже приходит в себя. Клянусь патентованными наручниками, я еще не встречал парня, который положил бы Джинкинса с одного раза. У вашего помощника золотые кулаки, сэр. Чистое золото…

— Вот-вот… — охотно согласился Шекли. — Я это всегда говорил. Если понадобится, он меня защитит при всех обстоятельствах… А вы оба отправляйтесь немедленно к моему другу мистеру Колли и передайте, что я категорически отказываюсь от охраны. А что Том отлупил вас обоих, можете начальству не докладывать. Инспектор Колли очень расстроится, если услышит такое…

— Благодарю вас, сэр, — рявкнула «горилла» и щелкнула каблуками.

Волин провел в гостях у профессора Шекли целый день. Шекли показал свой парк, в котором были собраны представители древесной флоры всех пяти континентов, и небольшой скромно обставленный дом. В доме центральное место занимала библиотека. К ней примыкал рабочий кабинет Шекли. В кабинете они вместе с Томом Брайтоном долго рассматривали огромный красочный макет карты дна Тихого и Индийского океанов. Над картой Шекли работал несколько лет, и теперь колоссальный труд был близок к завершению.

— Разумеется, много неясного остается, увы, много, — задумчиво говорил Шекли, водя пальцем по карте. — Вы, конечно, правы, коллега. Надо идти на большие глубины. Строить там научные станции, как ваша «Тускарора». Потом научные городки, подводные города. Только тогда мы почувствуем себя настоящими хозяевами океана. А сейчас нас даже и гостями там не назовешь.

— Нужны надежные подводные корабли-лаборатории, способные плавать на любых глубинах, — сказал Волин. — Корабли, которые можно сажать на любой грунт, на которых можно плавать, «обтекая» рельеф подводных равнин и гор. Корабли, из которых можно в любой момент и в любом месте выйти в скафандре, на подводном вездеходе или в маленькой маневренной подлодке…

— Такие корабли будут созданы не так скоро, как нам хотелось бы, коллега, — печально усмехнулся Шекли, глядя на Волина поверх очков. — Сейчас все поставлено на службу космическим полетам. Мы с вами по-прежнему на втором плане… На втором, хотя могли бы дать человечеству сокровища большие, чем некоторые ожидают получить с Луны…

— Вот потому я и предлагаю организовать Международный институт проблем океанического дна, — сказал Волин. — Давайте пробовать идею его создания одновременно в нескольких передовых государствах. Доказывать, что время наступления на океаническое дно пришло… Нужны только энтузиасты и…

— Деньги, — подсказал Шекли. — Огромные деньги, которые тоже можно было бы получить, если бы… «передовые государства» побольше доверяли друг другу.

— Совместные работы таких масштабов будут способствовать укреплению взаимного доверия, профессор.

— Может быть, и все-таки я предвижу колоссальные трудности…

— Великих дел без великих препятствий не бывает… Разумеется, такие работы проще было бы начинать в эпоху, когда на земле перестанут существовать политические границы. Однако эта эпоха наступит еще не завтра… Мы населяем одну планету, и наша главная задача — труд. Совместный труд… Человечеству не хватает очень многого. А многое из того, в чем люди испытывают недостаток, совсем рядом. Стоит лишь протянуть руку…

— Знаете, какую я предвижу главную трудность? — задумчиво заметил Шекли. — Границы… Политические границы там, на дне Мирового океана. Коль скоро дно станет доступным, политики обязательно захотят поделить его… Значит, еще один повод для конфликтов и столкновений на суше?

— Поэтому особенно важно развивать детальные исследования и освоение дна как международные мероприятия. Паутина политических границ не должна проникнуть на дно. Пусть океаны остаются международными — собственностью ничейной и всего человечества. А реальные дары дна надо распределять пропорционально вкладу участников первых усилий…

— Вы идеализируете человека, коллега! И забываете о благословенной и проклятой частной инициативе. Как только мы откроем широкий путь на дно морей и океанов, туда хлынет такой поток рыцарей наживы, что его не остановят никакие соглашения и кордоны. Конфликты неминуемы… Они возникнут обязательно, если только… — Шекли замялся.

— Люди не поумнеют, — подсказал Том Брайтон.

— Нет, на это не надеюсь, — усмехнулся Шекли. — Люди долго не поумнеют. Я имел в виду другое… однако вернемся к теме нашего разговора. Если рассуждать логично, мы — инициаторы наступления на океаническое дно — находимся ничуть не в худшем положении, чем любая иная группа первооткрывателей. Исследователь почти никогда не думает о том, чем может обернуться его открытие. Печальных примеров много… Более того, если даже ученый и догадывается о возможных последствиях, все равно он продолжает работу. Он не может иначе… Так и мы: мы попытаемся реализовать задуманное, хотя уже сейчас знаем, к чему это может привести… Вы, безусловно, правы, коллега, такие исследования лучше начинать совместно — на международной основе. Это дает кое-какие шансы на будущее…

— Значит, в принципе вы готовы поддержать идею создания международного океанологического центра? — спросил Волин.

— Да… Хотя кое-что придется предварительно согласовать с правительством и военными… Давайте вернемся к этому вопросу… зимой на Всемирном океанологическом конгрессе… А сейчас — обедать!

После обеда, за кофе, который экономка подала в кабинет, разговор о работах на дне возобновился.

— Наша официальная программа, как вы знаете, пока весьма скромна, — говорил Шекли, потягивая маленькими глотками густой душистый напиток. — В 1962 году начали осваивать глубину в шестьдесят метров. В 1964 году построили подводную лабораторию у Бермудских островов. Глубина пятьдесят восемь метров. Люди работали там одиннадцать дней. Сейчас пытаемся освоить сто восемьдесят метров и рассчитываем выйти на континентальный склон лет через десять. Вы с вашей «Тускаророй» обогнали нас, по моим расчетам, лет на пять. Кстати, «Тускарора»… удалось ли разгадать загадку летней аварии?

— Пока нет…

— Но станция продолжает нормально работать?

— В течение трех месяцев, прошедших с момента ликвидации аварии, работы ведутся непрерывно.

— И без происшествий?

— Пока без особых происшествий.

— Что же все-таки случилось с наблюдателями? — спросил Том Брайтон. — Официальная версия гибели при встрече с гигантским кальмаром меня лично не убедила. Спруты совсем не так агрессивны, как многие считают… И потом, должны были сохраниться следы борьбы, остатки металлических частей скафандра.

— Никаких следов, — покачал головой Волин. — Ни следов борьбы, ни остатков скафандров, абсолютно ничего… Знаем только, что наблюдатели покинули станцию один за другим и исчезли…

— Нервное расстройство, воздействие глубины… — предположил Шекли.

— Не исключено и это…

— Океаническое дно преподнесет нам еще не одну такую загадку, — заметил Шекли. — Мы очень плохо знаем животный мир больших глубин. Среди существ, наделенных природными излучателями и локаторами разного рода, там могут оказаться и такие, которые способны оказывать целенаправленное воздействие на психику… На человеческую психику. Вспомните легенды о сиренах… В каждой легенде есть рациональное зерно. Я отнюдь не утверждаю, — продолжал Шекли, заметив улыбку Волина, — что это обязательно должны быть зеленоволосые красавицы с рыбьими хвостами… Подобными свойствами могут быть наделены даже некоторые виды глубоководных кальмаров, которые таким путем приманивают добычу. Или какие-то другие твари, о существовании которых мы еще и не подозреваем. Ваша «Тускарора» находится у края глубочайшей впадины Мирового океана. Безусловно, в этой впадине имеются свои специфические обитатели… Кстати, Том, показывали нашему гостю фотографию дна, сделанную в августе у края Филиппинского желоба?

— Вы имеете в виду тот загадочный крестообразный след?

— Именно его.

— Вероятно, не показывали. Эти фотографии еще изучаются.

— Откройте левый верхний ящик моего стола, Том. Там лежит копия фотографии. Передайте ее, пожалуйста, коллеге Волину.

Том порылся в столе и протянул Волину большую фотографию. На темной бугристой поверхности дна по диагонали тянулся отчетливый след — линия крупных глубоко вдавленных плоских крестов.

— Ну как? — спросил Шекли у Волина, который долго и внимательно рассматривал фотографию.

— Странный отпечаток. Не встречал подобного… Хотя впрочем… Нет, то выглядело иначе…

— Поразительно, что эти кресты огромные, — заметил Том. — Каждый размером около метра. А длина следа более шести метров. Фотография сделана широкоугольным объективом с большим углом зрения и охватила значительную площадь.

— Какая там глубина? — поинтересовался Волин.

— Три тысячи шестьсот метров. Это у восточного побережья острова Минданао, точнее, в тридцати километрах к востоку от рифа Баганга.

— Значит, как раз напротив средней части Филиппинского желоба, — кивнул Волин. — Знаю эти места… Континентальный склон там очень крутой и обрывается прямо к наиболее глубокой части желоба. А протяженность следа?

— Неизвестна, — покачал головой Шекли. — Это отдельная случайная фотография. Точная ее привязка была затруднена сильным волнением на поверхности. А в поле зрения телевизионной установки след не попал. Наше исследовательское судно «Метеор-3» дрейфовало в этом районе больше месяца. Поймать след второй раз не удалось.

— Спуск на батискафе?

— Пока не производился. Батискафы сейчас заняты в других местах. Попытаемся, конечно, привезти туда батискаф, но позднее.

— Что же говорят специалисты?

— А ничего, — пожал плечами Шекли. — Этот след — загадка. Полная загадка для всех. Для меня тоже. У нас накопилось немало таких загадочных отпечатков, но этот самый большой и, пожалуй, самый хитрый.

— Интересно, как он был ориентирован на дне, — сказал Волин, возвращая фотографию Тому. — Если вниз по склону, может, это след качения чего-то.

— Например, огромного колеса с крестообразной насечкой, — оживленно закивал Шекли. — Вот-вот, я уже говорил им об этом. Словно вниз по склону в Филиппинскую впадину скатилось огромное колесо, от старинного колесного парохода…

— Но след очень свежий, а колеса старинных пароходов…

— Не имели таких насечек, — подтвердил Шекли. — Все это правильно… А главное, коллега, след идет не вниз, а параллельно склону. Фотоаппарат был соединен с гироскопом, поэтому снимок получился ориентированным. След в том месте, где его сфотографировали, шел точно по меридиану, вдоль края Филиппинской впадины. Вот и гадайте, что это за штука ползла, ехала, катилась на глубине трех с половиной километров. Ясно одно — штука огромная, если она оставила такие отпечатки…

— И, кроме того, оставила недавно, — добавил Том. — Вдоль западного склона Филиппинской впадины часты подводные оползни, постоянно идут мутьевые потоки. Последнее крупное землетрясение на Минданао было шесть лет назад…

— Да, — согласился Волин. — Землетрясение на Минданао позволяет датировать отпечаток последними пятью-шестью годами… Непонятный след…

— Но, кажется, эти крестики все-таки что-то напомнили вам, коллега? — спросил Шекли, испытующе поглядывая поверх очков на Волина.

— И да, и нет… Я видел однажды любопытный отпечаток на берегу в зоне отлива. Это было давно. Тогда я еще не занимался океанологией… Но тот след был испорчен волнами. И он был меньше. Мог иметь наземное происхождение…

— Твари, оставляющие такие следы, едва ли вылезают на свет, — кивнул Шекли. — Иначе мы давно знали бы о них…

Волин подумал, что интересно было бы привезти эту фотографию в Москву. Показать ее адмиралу Кодорову… Что бы он сказал? А впрочем, чепуха все это… Чепуха!..

Шекли, наклонив голову, глядел на карту, лежащую на столе. Том Брайтон набивал табаком маленькую, изогнутую, как вопросительный знак, трубку профессора. Шекли взял трубку, раскурил, с наслаждением затянулся, откинувшись на спинку кресла. Голубоватые клубы душистого дыма поднялись к потолку. В кабинете по-прежнему было тихо. Шекли, прикрыв здоровой рукой глаза, думал о чем-то.

Потом он медленно заговорил:

— Заманчиво, конечно, прогуляться по дну Мирового океана… Нынешнему поколению, а? Пока это terra incognita даже для нас с вами, хотя нас и считают знатоками океана. Вы задумали дерзкое дело, коллега… О, дерзкое… Я ведь говорил кое с кем из ваших океанологов… Они пока вполне довольствуются теми крохами, которые дает исследование с судов… Как и мы… А донные маршруты остаются мечтой… Почти так было и в астрономии. Смотрели снизу в телескопы. Усовершенствовали стекла, мечтали. А потом полетели. Да… Вы говорите, нам тоже пора — идти самим вниз… на дно… А вот господин доктор Павел Дымов… Он ведь, кажется, тоже один из конструкторов «Тускароры»?..

Шекли наклонил голову и в упор взглянул в глаза Волину. Волин выдержал колючий взгляд старого океанолога, не опустил глаз. Наступившая пауза показалась Волину чуть затянувшейся.

— Во всяком случае, он говорил что-то такое… — продолжал Шекли, откидываясь в кресле. — Так вот, господин Павел Дымов, конструктор и начальник «Тускароры», кажется, считает, что рано идти всерьез на большую глубину. Он даже бросил фразу о рекордах… Понимаете — рекорд и все. А я не знаю, нужны ли в науке рекорды… А господин Дымов сказал: «Когда вы — это значит мы, американцы, — догоните нас, мы уйдем еще глубже». Я попытался представить ему нашу точку зрения, но он совершенно парализовал мою оборону цитатами. О, он блестящий эрудит… И дипломат… Да…

— Дымов много знает, — подтвердил Брайтон. — В Мельбурне мы поражались… Он в курсе всех старых и новых работ. Все помнит в деталях. Цитировал с одинаковой легкостью последние статьи наших молодых океанологов, довоенные работы японцев, филиппинцев… Даже Тунга…

— Тунга теперь уже редко кто и вспоминает, — задумчиво заговорил Шекли, не вынимая изо рта трубки. — Да он почти и не оставил печатных работ. Так, несколько заметок на японском языке. Он писал по-японски, хотя родился в Индонезии. Это был удивительно талантливый человек. Я-то знаю… Он стажировался у меня перед войной, кажется, в тридцать шестом году… И вот, представьте себе, коллега, еще тогда он предсказал существование гигантских горных хребтов на дне Тихого и Индийского океанов. Предсказал по отдельным замерам глубины, по косвенным признакам… И как предсказал… Многое из того, что тут нарисовано, — Шекли похлопал ладонью по лежащей на столе карте, — было на его рукописных схемах. А карту-то мы сейчас составляем… И еще — он развивал идею глубинных течений — глубинной циркуляции океанических вод, о которой мы и сейчас почти ничего не можем сказать… Знаем, что она существует, что нельзя валить в океаны радиоактивные отбросы. Но как направлены глубинные течения? А ведь он начал их расчеты… И одновременно был талантливым конструктором…

— Что с ним произошло потом? — поинтересовался Волин. — Его послевоенные статьи мне уже не попадались.

— Он вообще писал мало. Копил материал для какого-то всеобъемлющего труда. И не успел написать… Исчез он при довольно загадочных обстоятельствах в конце войны. Попал к японцам, когда они захватили Индонезию… Тунг был смешанной крови: отец — яванец, мать — японка. Японцы, видимо, посчитали его своим, хотели заставить работать. Что произошло потом, точно не известно… Я во время войны служил на флоте. Мне довелось участвовать в знаменитой филиппинской операции в конце сорок четвертого года. При разгроме Южной японской группировки в проливе Суригао наши огнем и торпедами уничтожили несколько кораблей. С одного японского линкора, выбросившегося на рифы, были взяты полуобгорелые папки со штабными документами. Среди прочих бумаг оказался приговор военного суда. Документ был сильно поврежден, однако удалось прочитать имя человека, приговоренного японцами к смерти: Канатаран Тунг, «бывший доктор философии и профессор океанографии», как сказано в приговоре. Приговор датирован концом сентября сорок четвертого года. Вот и все… За что японцы расправились с Тунгом, установить так и не удалось. Да никто особенно и не интересовался подробностями. Часть документа была испорчена, офицеры, подписавшие приговор, погибли в сражении при Суригао. Когда я приехал на Филиппины после войны, о Тунге уже не вспоминали… Если он участвовал в движении Сопротивления и погиб как герой, значит, он принадлежит к числу неизвестных героев. Таких в каждой войне немало…

Косые лучи вечернего солнца заглянули в окно, осветили карту, лежавшую на столе. Волин посмотрел на часы и сказал, что ему пора собираться. Самолет через три часа, а надо еще заехать в гостиницу…

Шекли объявил, что необходимо выпить на дорогу и отправил Тома к экономке за каким-то старым испанским вином. В кабинете наступила тишина. Волин листал записную книжку: хотел еще раз убедиться, не забыл ли о чем-нибудь важном… В конце записей, относящихся к беседе с Шекли, прочитал слово «монета». Волин покачал головой и смущенно улыбнулся.

— Дорогой профессор, — сказал он, доставая из портфеля маленький конвертик, — простите мою забывчивость. Зная, что вы коллекционер, привез вам, в память нашей встречи, небольшой сувенир. Вот он… Найден при раскопках Херсонеса в Крыму. Кажется, третий век…

И он передал Шекли маленькую серебряную монетку.

— О-о, — растроганно произнес старый океанолог, — вдвойне одаривает тот, кто знает, чем одарить! Спасибо… Смотрите-ка, Том, — закричал он, увидев Брайтона, торжественно несущего большой серебряный поднос с бутылкой и высокими бокалами. — Смотрите, что мне подарил наш русский коллега. Это большая редкость… У меня не было такой. Коллега Волин полагает, что это третий век, но мне кажется, монета древнее. Наверное, древнее… Да-да…

И Шекли, позабыв обо всем, принялся рассматривать монету сквозь очки и лупу.

Том налил в бокалы густое вино. Осторожно пододвинул бокал Шекли.

— Да-да, — сказал тот, со вздохом отрываясь от созерцания монеты. — Изумительно… Она станет одним из украшений моей коллекции… Однако позвольте! Прежде чем поднимем бокалы, я должен что-то подарить нашему гостю… Что же подарить?

— Помилуйте, профессор, это совсем не обязательно… — начал Волин, почувствовав себя очень неловко.

— Нет-нет, никаких разговоров, — закричал Шекли. — Молчите! Сувенирами всегда обмениваются… О, я уже знаю, что…

Шекли схватил со стола фотографию загадочного крестообразного следа, написал на обратной стороне несколько слов и протянул Волину.

— Благодарю, — сказал Волин, пожимая руку старому океанологу. — Честно говоря, мне хотелось иметь эту фотографию.

— Ну вот, значит, и я угадал, — снова закричал Шекли. — Такие сувениры всегда приносят счастье… — Он вдруг умолк и очень серьезно посмотрел на своих собеседников. — А далеко не все монеты приносят счастье обладателям, продолжал он после минутного молчания. — Чаще они даже приносят несчастье, особенно золотые… У меня есть одна такая монета… Я должен обязательно показать ее вам, коллега Волин, и вам, Том. Вы ее тоже не видели. Выдвиньте крайний нижний ящик секретера, Том, и передайте мне.

Том выполнил просьбу. Шекли открыл ящик, и Волин увидел ряды старинных монет, лежащих в углублениях на черном бархате.

— Вот она, — сказал Шекли, осторожно извлекая из ящика маленькую желтую монетку. — Это тоже большая редкость и, откровенно говоря, нумизматическая загадка. Да-да… Это таинственная монета, господа. В нумизматике тоже есть свои тайны. Это золотая индонезийская рупия середины восемнадцатого столетия. Монета, казалось бы, не очень старая и довольно распространенная… Но… — Шекли многозначительно поднял палец, — этот вид рупий чрезвычайно редок. Они чеканились на протяжении всего нескольких лет в султанате Матарам на Яве. У частных коллекционеров и в крупнейших музеях мира имеется лишь несколько таких монет. Все дошедшие до наших дней экземпляры потерты и просверлены — они использовались как украшения. Все, кроме этой. Эта выглядит настолько новой, что вначале я посчитал ее искусной подделкой. Однако это подлинник…

— По-видимому, хранилась в каком-то кладе, — заметил Волин.

— Не исключено, хотя… Дело в том, что один из султанов Матарама, тот, который чеканил эти монеты, воевал с Объединенной Ост-Индской компанией. В середине XVIII века голландцы захватили значительную часть территории Явы. Предвидя разгром, султан решил вывезти свои сокровища на восток и укрыть их на острове Сумбава. Однако корабль с драгоценным грузом попал в шторм и затонул где-то в центральной части моря Бали. Вместе с кораблем погрузились на морское дно сокровища султана Матарама, в том числе и запас золотых монет, начеканенных в годы, предшествовавшие падению султаната.

— Любопытно, — сказал Волин, — а не могли ли охотники за кладами добраться до этого корабля?

— В море Бали глубины около двух километров, — возразил Шекли. — Там затонуло немало судов, но, насколько мне известно, ни одно не удалось поднять. А для современных пиратов, промышляющих на погибших кораблях, это слишком глубоко. Глубже ста метров они обычно не рискуют погружаться… Хотя недавно стал известен многозначительный случай… Спасательная служба подняла транспорт, торпедированный японцами в Яванском море в самом начале войны. Транспорт лежал на глубине двухсот метров и оказался ограбленным. По мнению наших специалистов, ограбление произошло всего два-три года назад…

— Мне недавно рассказывали, — вставил Том, — что японское судно, поднятое в июле у Молуккских островов с глубины двести двадцать метров, тоже было ограблено. На нем находился большой запас золота, однако сейфы оказались вскрытыми и пустыми. По некоторым признакам, сейфы вскрывались под водой…

— Значит, подводные шакалы совершенствуют свои методы и уже стали проникать глубже, — сказал Шекли. — Вот вам наглядное свидетельство поразительной инициативы «дельцов» определенного круга, дорогой коллега… Наука нескольких передовых государств делает первые шаги по освоению шельфа, а рыцари «легкой наживы», используя наш опыт, уже грабят суда, затонувшие в пределах шельфа. И, кажется, начинают опережать нас по части глубины… Впрочем, загадку моей индонезийской рупии этим путем не объяснишь. Двести, даже двести двадцать метров — это еще не два километра… Как бы там ни было, дорогой мистер Волин, я оказался счастливым обладателем единственной известной коллекционерам матарамской монеты идеальной сохранности. Смотрите, ни время, ни люди не оставили на ней своей печати… А попала она ко мне при необычных и трагических обстоятельствах…

Весной мне довелось побывать в Сингапуре. Как-то вечером, когда я возвращался из порта в гостиницу, ко мне подошел оборванный малаец, по виду безработный матрос или рыбак, и предложил купить эту монету. Он заломил за нее бешеную цену. Я был убежден, что монета поддельная, и прямо сказал об этом малайцу. Тот принялся клясться, что монета настоящая, но цену стал сбавлять. В конце концов я купил у него эту монету, кажется, за одну десятую первоначально названной цены. Отдавая деньги, я еще раз повторил, что монета, конечно, поддельная. Он окинул меня мрачным взглядом и спросил, смогу ли я до завтра убедиться, настоящая монета или нет. «Вероятно, да», — ответил я. «Тогда я приду сюда снова завтра, — объявил он, — и принесу господину вторую такую монету. Заплатит ли за нее господин ту цену, которую я назвал сначала, если господин будет знать, что монеты настоящие?» — «А сколько у тебя таких монет?» — поинтересовался я. «Это неважно… Господину я могу продать еще одну, но только за ту цену, которую вначале назвал». Я пообещал, что заплачу и даже доплачу разницу за эту, если обе монеты окажутся настоящими. Он тотчас исчез…

Утром следующего дня я без труда установил, что монета подлинная, XVIII век, и чрезвычайно редкая. Я приобрел ее за несколько долларов, но даже и та цена, которую он назвал вначале, едва ли составляла сотую часть ее действительной стоимости. Разумеется, вечером я пришел в назначенное место… Я ждал его около часа, но он так и не явился. Раздосадованный и отчасти смущенный — ведь я считал себя должником этого человека — я направился в гостиницу. У перекрестка соседней улицы под фонарем стояла группка людей. Когда я подошел к ним, они расступились, и я увидел на асфальте неподвижное тело. Это был мой вчерашний знакомый. «Что с ним?» — спросил я у полицейского. Тот равнодушно пожал плечами: «Пырнул кто-то ножом; сейчас приедет машина, заберет». — «Он мертв?» — «Еще бы! Угодили в сердце». — «Их было двое, сэр, сказала какая-то девушка полицейскому. — Они забрали у этого человека кошелек и побежали вон туда»… — «Что может быть в кошельке у такого, — махнул рукой полицейский. — Они тут каждую ночь режут друг друга»… Подъехала машина, а я пошел в гостиницу. Вот видите, господа, эта монета не принесла счастья прежнему владельцу…

— Грустная история, — заметил Волин, — и действительно загадочная… И вы, профессор, так и не узнали, была у него вторая монета или нет?

— Не узнал, — покачал головой Шекли, укладывая маленький золотой диск на его место в обитом бархатом ящике. — Так ничего больше и не узнал.

— Однако мне пора, — заметил Волин, поднимаясь.

— Простите, что задержал своими разговорами, — спохватился Шекли. — Старики всегда болтливы. Лет через сорок вы почувствуете это по себе, дорогой коллега. Итак, последний тост этой встречи: за следующую встречу и за успех совместных работ на дне Тихого океана.

— За первое пересечение Тихого океана по дну международной экспедицией донных вездеходов, — сказал Волин, поднимая бокал.

— Слышите, Том, — покачал головой Шекли. — Я принимаю этот тост, хотя, наверно, не доживу… А вам придется участвовать в такой экспедиции, Том. Вам и вашим сверстникам. О, как я завидую вам, Том…

— Ну что вы, шеф, — смутился Том. — Я… мы…

— Пейте вино, Том, — улыбнулся Шекли. — Это превосходное вино… Его сделали в Испании полвека назад, еще до того, как там стал «шеф-поваром» старый иезуит Франко. Потом у испанцев уже не было такого вина… За ваше здоровье, коллега Волин…

Когда вино было выпито, Шекли объявил, что он хочет проводить гостей до ворот своего дома. Все вышли в парк, и черная экономка снова покатила кресло-коляску к воротам. Том отправился в гараж за машиной. Через минуту сверкающая лаком «такса» бесшумно подкатила к воротам парка. Волин протянул было руку старому океанологу, но в этот момент большой красно-белый лимузин стремительно вырвался на тихую площадь и круто затормозил, почти упершись радиатором в решетку ворот. Из машины выбрался невысокий круглоголовый толстяк с багровым лицом и коротко остриженными седыми волосами, а за ним… обе утренние «гориллы». Толстяк торопливо прошел в калитку, «гориллы» остались снаружи у ворот.

— А, старина Джемс, — удивленно протянул Шекли. — Рад тебя видеть… Но почему не предупредил? Мы тут только что осушили бутылочку пятидесятилетнего хереса. Вот познакомьтесь, пожалуйста: это мой друг и коллега профессор Волин из Советского Союза, а это полковник Джемс Колли — ангел хранитель Лос-Анджелеса…

— Считаю за честь познакомиться, профессор, считаю за честь, — сказал Колли, пожимая руку Волину. — Значит, и вы океанолог, гм… да…

Волин молча поклонился.

Полковник пожал руку Шекли, кивнул Брайтону и многозначительно откашлялся.

— Понимаешь, Рей, мне надо с тобой поговорить… — начал он и остановился.

— Вероятно, по поводу утренней истории, — заметил Шекли с усмешкой.

— Да, но…

— Тогда говори здесь, сейчас. Мистеру Волину тоже интересно послушать… Он присутствовал утром при этой сцене…

— Гм… Все получилось чертовски глупо, — сказал Колли. — Приношу извинения, тысячу извинений всем присутствующим. Мои подчиненные, нет, не эти, — кивнул полковник на «горилл», — там, в управлении, проявили излишнюю оперативность. Да… То было недоразумение… Но, дорогой Рей, пойми, я обязан оставить тут на некоторое время своих сотрудников, этих или других, если эти тебе не нравятся. Они будут дежурить только по ночам, с вечера до утра. Ты их не увидишь, они тебя не будут тревожить. Но они должны быть тут. Это совершенно необходимо ради… моего спокойствия и… твоей безопасности, Рей. Вас это, вероятно, удивляет, господин Волин. В вашей стране так не бывает. У нас, к сожалению, гм… случается. Чтобы вам стал понятнее утренний инцидент, объясню: мы получили надежные сведения, что на моего друга профессора Шекли готовится покушение. Это только для вашего сведения, мистер Волин, и для твоего, Рей. Разумеется, прошу не разглашать. Пока… Пока мы кое-кого не примкнем…

— Какая смехотворная чепуха! — с раздражением крикнул Шекли. — Неужели ты не нашел себе более достойного занятия, Джемс? Мне стыдно перед нашим гостем… Задумайся на минуту, ну кому я нужен?

— Гм… Задумывался, и не на минуту. Дольше… Пока не могу сказать ничего определенного. И мог бы добавить одну небезынтересную для тебя вещь, чтобы ты не считал меня окончательным глупцом…

— Добавляй, если начал.

— Надеюсь, что вы, господин Волин… А впрочем, все едино… Через день-два об этом начнут трубить газеты. Твоя автомобильная катастрофа, Рей, она была подстроена. Имею точные сведения… Тебе просто повезло, старина. Вот так!..

— Чепуха… — сказал Шекли.

Однако в голосе его не было прежней уверенности.

— Мистер Волин, — продолжал полковник Колли. — Вы, возможно, ничего не заметили, но вы и ваши товарищи тоже находились под непрерывной опекой, гм… наших мальчиков. Мы опасались, как бы с кем-нибудь из вас не случилось маленькой неприятности. Не подумайте ничего плохого. Просто мы беспокоились о вас, как о наших друзьях. Вы, кажется, завтра покидаете нашу страну. Очень хорошо… Послушайтесь доброго совета. Если сегодня или завтра перед отлетом вас что-то удивит или возле вас произойдет какая-нибудь свалка, не обращайте внимания и, ради бога, не вмешивайтесь ни во что. И предупредите ваших товарищей…

— Благодарю, полковник, — с чуть заметной улыбкой ответил Волин. — Во время нашей очень интересной поездки по Штатам я и мои товарищи несколько раз были свидетелями, как вы сказали, небольших свалок… Однако во всех случаях мы вели себя вполне благопристойно и едва ли нас можно упрекнуть…

— Ах, боже мой, — прервал Колли, — разве я говорю об этом. У моих соотечественников, особенно у молодежи, избыток энергии… Я лично не вижу ничего дурного в том, что некоторые вопросы решаются кулаками. Считаю бокс одним из благороднейших видов спорта. В данном случае я имею в виду совершенно другое… Надеюсь, вы меня поняли?

— Не совсем…

— Гм… Поймете позже… И помните мой дружеский совет.

— Ты, кажется, решил на всех нагнать страху, Джемс, — заметил Шекли, испытующе поглядывая на полковника. — Может, ты объяснишь, что, собственно, произошло?

— Пока ничего особенного. Просто я хочу, чтобы и дальше было так же.

— Ну, когда Джемс начинает разговаривать подобным образом, от него не добьешься правды, — покачал головой Шекли. — Хорошо, пусть твои «ангелы-хранители» остаются здесь, но чтобы на глаза мне не попадались… И чтобы я не чувствовал себя под домашним арестом.

— О'кей, — с облегчением вздохнул полковник. — Спасибо, Рей. Спасибо, что облегчаешь мою нелегкую задачу… А относительно «горилл», — продолжал он, наклоняясь к самому уху Шекли, — могу теперь сказать, что они все равно остались бы тут, даже если бы ты вздумал возражать. Вот именно… Потому что это не моя выдумка, Рей… Это личный приказ президента. С каждым годом все труднее работать, Рей. Ко всем прочим делам прибавилась еще охрана океанологов: и своих, и чужих. Нет, решительно надо подавать в отставку…

* * *

Когда Волин и Том Брайтон уже сидели в машине, полковник Колли подошел к Тому и шепнул ему несколько слов. Том удивленно посмотрел на полковника, задумался на мгновение, потом молча кивнул.

— Превосходно, — сказал вслух полковник, — значит, так и сделайте. Счастливого пути, профессор Волин!

Машина дрогнула и бесшумно скользнула за ограду парка мимо вытянувшихся «горилл». Волин оглянулся. Старик Шекли, сидя в своем кресле-коляске, махал им вслед здоровой рукой.

Всю обратную дорогу Том молчал. Лишь перед самой гостиницей он сказал Волину:

— Я подожду внизу. Полковник просил меня отвезти вас на аэродром. Вы полетите в Нью-Йорк не рейсовым самолетом, а специальным военным. Не беспокойтесь, все согласовано с вашим посольством. В Нью-Йорке вас встретят… — И, подумав немного, Том добавил: — По-видимому, они действительно что-то пронюхали — Колли и другие. И теперь опасаются за шефа и за вашу делегацию. Очень странно… Пожалуй, проводив вас, я вернусь к шефу. Поживу у него эти несколько дней. Старик совсем одинок. У него не осталось близких…

На следующее утро перед отлетом советской делегации в Европу Волин прочитал в нью-йоркских газетах сообщение о ночной катастрофе рейсового самолета Лос-Анджелес — Нью-Йорк. Самолет загорелся в воздухе, пролетая над Кордильерами. Все пассажиры и члены экипажа погибли…

«Что же это — простое совпадение? Случайность? — думал Волин, глядя в окно на голубовато-сизую поверхность Атлантического океана, поблескивающую далеко внизу. — Или кто-то объявил войну океанологам? Том Брайтон был прав; действительно, очень странно… Однако, при всех обстоятельствах, я, кажется, обязан жизнью полковнику Колли…»

Выстрелы в Касабланке

События, напоминавшие кадры детективного фильма, разыгрались на глазах полутора сотен человек: пассажиров реактивного лайнера Лиссабон — Касабланка — Кейптаун, толпы встречающих, журналистов, таможенников, полицейских международного аэропорта Касабланка…

Когда белый самолет подрулил к ярко освещенному зданию аэровокзала и по трапу начали спускаться пассажиры, к одному из прибывших — высокому мужчине в белом костюме и тропическом шлеме, подошла изящная молодая женщина в темных очках с гладко зачесанными назад черными волосами. В разноязычном гуле голосов два выстрела прозвучали совсем негромко. Лишь находившиеся поблизости видели, что стреляла почти в упор черноволосая женщина в темных очках. Пассажир остановился, словно в недоумении, пошатнулся и без стона рухнул ничком на бетонные плиты. Испуганно закричали женщины, толпа шарахнулась в стороны.

К упавшему подбежали полицейские, но стрелявшая уже исчезла, словно провалилась под землю.

Завыли сирены полицейских машин, послышались свистки, возгласы: «Расступиться, расступиться»… Ослепительно светя фарами, подлетела белая санитарная машина. Распахнулись дверцы. Мгновение спустя носилки с лежащим на них неподвижным телом скользнули внутрь машины.

Врач-араб — узколицый, смуглый, с тонкими, точно нарисованными усиками, в ответ на вопрос полицейского чуть заметно покачал головой. Полицейский торопливо вскочил в машину, сел рядом с шофером. Пронзительно заверещала сирена, и машина умчалась.

— Вот и все, — философски резюмировал кто-то из журналистов, ставя точку в своем блокноте.

— Расходитесь, расходитесь! — требовательно кричали полицейские.

— Боже мой, кого убили? — истерически всхлипывая, спрашивала у всех пожилая дама. — Кто он такой?

— Кажется, профессор какой-то… Летел из Соединенных Штатов.

— Но за что?

— Месть из ревности.

— Чепуха! Это бывший нацист. А стрелял «Мститель Израиля». Есть такая тайная организация. Они до сих пор расправляются с эсэсовцами, избежавшими суда…

— Женщина стреляла, я сам видел. Молодая и красивая.

— Подумать только!

— Задержали ее?

— Сразу. Наручники надели и увели.

— Чушь, не успели задержать… Удрала.

— Полицейский подбежал. Она в него — бах, бах — и скрылась.

— Неправда, стреляли только дважды. И оба раза в этого… в эсэсовца…

— Нет, задержали!

— Не задержали, говорю я вам.

— Расходитесь, расходитесь!

Толпа редела. Черный бой в белом кителе уже посыпал песком темное пятно на бетоне.

Репродукторы на мгновение смолкли, и тотчас в ярко освещенных залах аэропорта, над летным полем и над площадью, запруженной автомашинами, послышался резкий властный голос:

«Внимание, внимание. Разыскивается женщина лет двадцати, брюнетка, в сером платье, белых туфлях и черных очках. Лицо смуглое, овальное. На шее жемчужное ожерелье. Внимание, внимание, всем, кто знает эту женщину или встретит ее, немедленно сообщить полиции или задержать. Внимание, внимание, всем полицейским агентам международного аэропорта Касабланка, задержать женщину…»

Полицейский инспектор Гаспар Молуано торопливо прошел в свой кабинет. Ожидавшие его агенты вытянулись, приложили пальцы к лакированным козырькам.

— Ну? — сказал Молуано, сев за стол.

— Вот документы пострадавшего.

— Так… Бруно Лоттер, немец, профессор океанографии из Манилы, филиппинский подданный, лет — шестьдесят два. Летел один из Нью-Йорка в Кейптаун через Лиссабон. Будет жить?

— Врач сомневается, сэр.

— Кто видел стрелявшую?

— Агент Мохаммед Бен-Буска.

— Вы?

— Я, сэр.

— Вы болван.

— Так точно, сэр. Меня оттеснили. Стрелять было нельзя.

— Вдвойне болван. Будете присутствовать при допросе задержанных.

— Так точно, сэр.

В дверь кабинета постучали.

— Войдите! — крикнул Молуано.

— Разрешите доложить, сэр. Вот пуля, только что извлеченная при операции. Вторая прошла навылет.

— Так… Калибр 5,35… Бельгийский браунинг-автомат. Но почему расплющена? И что это за желтые кусочки?

— Извлечены из раны, сэр. В боковом кармане пострадавшего находился бархатный футляр с какими-то монетами. Одна из пуль, вероятно, эта, задела монету. Ее кусочки попали в рану. Это они…

— Где футляр и монеты?

Агенты переглянулись.

— Наверное, остались в кармане куртки, — неуверенно протянул кто-то. — Мы взяли только документы и бумажник.

— Все, что было при пострадавшем, немедленно сюда. Его чемодан тоже.

— Мы полагали, сэр…

— Вы — болваны! Исполняйте… Да, похоже на золото. Вероятно, монеты золотые. Держу пари, что их уже украл один из моих парней.

Полицейские возвратились через несколько минут.

— Ну?

— Футляра нигде нет. Доктор и сестра говорят, что вообще его не видели. Может быть, футляр выпал и остался в санитарной машине…

— Футляр должен быть найден! Обыскать машину. Доктора сюда, как только закончит операцию.

— Доктор уже здесь, сэр. Он хотел с вами поговорить.

— Пусть войдет. И оставьте нас вдвоем.

— Так точно, сэр.

Врач-араб в операционном халате и белой шапочке стремительно вошел в кабинет.

— Добрый вечер, инспектор.

— Добрый вечер, а вернее, доброе утро. Уже три часа утра… Как ваш пациент?

— Увы, раны оказались смертельными и клиническая смерть наступила еще на месте ранения. Я раскрыл грудную клетку, но сделать ничего не смог. Обе пули пробили сердце, но…

— Но?

— Очень странное явление, сэр. В моей практике не было ничего подобного… И вообще, насколько мне известно, медицина с таким случаем не сталкивалась. Будучи мертвым, он… разговаривал, сэр.

— Как разговаривал?

— Вполне явственно. Когда я извлекал из сердца пулю, этот человек был мертв. Тем не менее я совершенно отчетливо услышал его последние слова. Сестра, ассистировавшая при операции, тоже слышала.

— Очень интересно… Что же сказал покойник?

— Сначала он сказал что-то на неизвестном мне языке… Потом по-английски: «Прекратить немедленно». Не скрою, я очень испугался и сестра тоже. Ведь мы уже знали, что этот человек совершенно мертв. Однако я сделал над собой усилие, заставил себя продолжать… и вот тогда произошло самое поразительное… Он захрипел и прошептал совсем тихо: «Глупец… Запрещаю тебе что-либо предпринимать, Ми… Возвращайся немедленно…» Он прошептал это по-французски, но не губами и не языком. Я затрудняюсь объяснить, откуда исходили слова, но он произнес их…

— Ну-ну, — сказал инспектор. — Похоже на сказку… Или это чудо? Вы верите в чудеса, доктор?

— Н-не знаю.

— Но все рассказанное вами могли бы подтвердить под присягой?

— Разумеется… И операционная сестра — тоже…

— Значит, мы столкнулись со случаем чуда, — решительно сказал инспектор Гаспар Молуано, — со случаем чуда, столь же редким в полицейской практике, сколь оно, по-видимому, редко в медицине. Для успеха следствия я прошу вас, доктор, и сестру пока молчать о том, что вы рассказали. Ни кому ни полслова. Полагаю, что Ми — имя убийцы. Может быть, он назвал ее, взывая о мщении?.. Жаль только, что он не догадался назвать ее фамилию, — подумав немного, добавил инспектор.

Врач с сомнением покачивал головой.

— Вы сомневаетесь? — насторожился Молуано.

— Не знаю, что и сказать… Возможно, вы и правы, но… Что тогда означают слова «Прекратить немедленно»? К кому они могут относиться?

— Может быть, к вам? Ведь он уже чувствовал, что вы не сможете его… починить. Ха-ха… Но ничего, ее мы разыщем. Не будь я Гаспар Молуано, далеко не уйдет. Эй, там, Макгиббс, — крикнул инспектор, включая настольный динамик, — доложите обстановку.

Из переговорного динамика, стоявшего на столе инспектора, донеслись раскаты далекого грома.

Невидимый Макгиббс откашливался. Потом послышался его густой бас.

— На территории аэропорта задержано тридцать шесть брюнеток в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет. При задержании одна оказала сопротивление: прокусила палец агенту ноль — семнадцать и вырвала ему левый ус.

— Очень хорошо… Пусть продолжают, — сказал в микрофон Молуано. — Начинайте допрос задержанных. Я сейчас приду. Что дал осмотр личных вещей убитого?

— Ничего важного, сэр, — пробасил динамик. — В вещах не обнаружено ни записной книжки, ни дневника. Единственная рукописная пометка сделана на полях вчерашней «Нью-Йорк таймс», которая оказалась в его чемодане: «Себу», несколько цифр, вероятно, номер телефона и фамилия…

— Что за фамилия?

— Волен, Роберт Волен, может быть Волин… Запись не очень четкая, но фамилия жирно подчеркнута дважды.

— А футляр с монетами?

— Его пока не нашли, сэр.

— Повторяю, футляр должен быть найден. Понятно?! И узнайте, что такое «Себу», — инспектор рывком отодвинул переговорный динамик. — Ну-с, доктор, а вы, вы хорошо заглянули внутрь покойника?

— Не понимаю… Что вы хотите сказать? Куда внутрь?

— Кажется, я выражаюсь совершенно точно… Меня интересует, нет ли у него внутри… транзистора? Сейчас изготавливают транзисторные приемники размером в таблетку. Такой и проглотить можно. Поняли?

— Еще не совсем…

— Печально! — со вздохом сказал инспектор. — Тогда слушайте внимательно. Тело отправьте в морг. Утром произведете дополнительное вскрытие. Мы должны убедиться, нет ли у него в животе или там еще где-нибудь какого-то миниатюрного прибора. Черт побери, не станете же вы меня убеждать, что он сам разговаривал, когда вы его резали. Теперь поняли?

— Кажется, начинаю понимать, но, уверяю вас, если проглотить маленький транзистор, через сутки он…

— А вы все-таки проверьте и, разумеется, тщательно осмотрите тело снаружи.

— Докладывает Макгиббс, — послышалось из переговорного динамика. — Себу — город и порт на Филиппинах в центре архипелага.

— Очень хорошо, — сказал Молуано. — Срочно закажите телефонные разговоры с начальником полиции в Маниле и с Парижем — Бюро международной уголовной полиции. Вы, доктор, свободны. Днем сообщите результат дополнительного вскрытия.

Оставшись один, Молуано задумался.

— Пусть назовут меня последним из болванов, — проворчал он, вставая, — если и нити сегодняшнего убийства не потянутся на Филиппины, к этому загадочному восточному гангу… Надо будет заглянуть в последние парижские бюллетени. Они там разнюхали еще какой-то след… Ми?.. Конечно, это сокращение от женского имени. Но какого? Мари, Марианна, Маритана, Мигуэля… А может, он обращался к Мигуэлю, Мишелю или Микласу? Покойнику следовало быть поразговорчивее… А вообще престранное происшествие. Интересно, что сказал бы по этому поводу мой высокочтимый учитель полковник Колли?

Чей это след?

На третий день по возвращении из Нью-Йорка в Москву Волин заехал к адмиралу Кодорову. Адмирал принял океанолога в своем рабочем кабинете, выслушал, не перебивая, рассказ о поездке, о посещении Шекли, о катастрофе самолета, которым должен был лететь Волин… Потом долго рассматривал фотографию крестообразного следа, привезенную Волиным, — прощальный дар Шекли.

Высокий, худощавый, с правильными, чуть резковатыми чертами моложавого лица, всегда внимательный, спокойный, предупредительно вежливый, Кодоров очень нравился Волину. Роберт Юрьевич знал адмирала уже много лет, с тех давних времен, когда инженер-капитан первого ранга профессор Кодоров читал лекции студентам-океанологам, одним из которых был Роберт Волин… Позднее Кодоров занял высокий пост в штабе, и профессору, а затем академику Волину приходилось часто встречаться с ним на научных конференциях, на собраниях в Академии наук и во всех случаях, когда океанологам требовалась помощь военных моряков…

Зазвонил один из телефонов на столе. Кодоров поднял красивую седую голову, провел пальцами по прямому пробору в редковатых волосах. Взял трубку. Негромко произнес: «Да…»

Выслушав невидимого собеседника, адмирал сказал:

— Превосходно. Передайте, пожалуйста, Ивану Ивановичу, что жду его. У меня сейчас сидит Роберт Юрьевич. Встреча будет как нельзя более кстати… Звонили от Анкудинова, — пояснил адмирал, кладя трубку. — У старика какое-то срочное дело… Заодно посмотрит этот снимок. Вы ведь еще не виделись после возвращения?

— Не успел, — покачал головой Волин. — Сразу столько дел навалилось…

Адмирал позвонил. Вошел юный адъютант и замер, уставившись влюбленными глазами в лицо Кодорову.

— Через четверть часа приедет профессор Анкудинов, — сказал адмирал. — Пожалуйста, тотчас же проводите ко мне.

Адъютант щелкнул каблуками и исчез.

— Все это очень странно, Роберт, — продолжал адмирал, глядя на снимок, который лежал на столе. — Иногда начинаю думать, что наши соседи за океаном сконструировали то, над чем мы бьемся последние годы.

— Убежден, что нет…

— Они подарили снимок; это как будто бы подкрепляет вашу убежденность… Если, конечно, история со снимком не ловкий маневр…

— Не считаю Шекли способным на подобные «маневры». Кроме того, он слишком крупная величина, чтобы втягивать его в такие интриги. Если бы нам хотели подсунуть этот снимок, обошлись бы без помощи Шекли.

— Допустим… Однако снимок запечатлел, вероятнее всего, след донного вездехода…

— У меня нет такой уверенности, — вздохнул Волин. — Нет, потому что, кроме нас и американцев, пока, пожалуй, никто не способен построить ничего подобного. Мы этой проблемы еще не решили и они, по-моему, тоже… В данном случае я не имею основания не верить им… В эту поездку они показали в области океанологии очень многое, вероятно — почти все…

— Но вы забываете об их военно-морском флоте. О секретных работах…

— Задания флота выполняют те же ученые, с которыми мы встречались. У меня создалось впечатление, что они не делают секретов из своих донных исследований. Тем более, что военные моряки не очень заинтересованы в стационарных работах на дне. Дно — такое место, куда уважающий себя моряк не стремится… Даже океанологи торопятся туда не все… Нет, уж если пытаться истолковывать этот отпечаток как след донного вездехода, скорее я готов допустить, что такую штуку могли сконструировать японцы.

— Это я исключаю, — сказал адмирал.

— Тогда остаются таинственные пришельцы из иной солнечной системы, — улыбнулся Волин. — Больше некому!

— Это было бы самое простое решение вопроса, — кивнул Кодоров. — И все сразу стало бы на свои места. Северинова и Савченко они похитили, чтобы попытаться установить контакт с землянами. Люк в шахте открыли, чтобы продемонстрировать совершенство своей техники. Не так ли?

— У Лухтанцева работает заместителем по хозяйственной части некто Кошкин, — заметил Волин. — Это талантливейший парень, хотя образование у него на уровне техникума. Правда, он ухитрился окончить три техникума. Но дальше не пошел… Так вот, этот Кошкин великолепно знает всю океанологическую технику от глубоководной лебедки до батискафа. Сам водит самолет, катер, даже батискаф; я уже не говорю об автомашине. Тут ему нет равных…

— Я немного знаю его, — сказал Кодоров. — И читал его рапорт о последнем посещении «Тускароры» перед аварией. Написано толково, но чудовищно безграмотно…

— Увы, — вздохнул Волин. — Он превосходно говорит по-японски, по-корейски и по-китайски, но не в ладах со своим родным языком… Если вы читали его рапорт, вы, конечно, помните, что он упоминает там о следе, который видел Савченко на дне пролива Буссоль…

Адмирал кивнул.

— Рисунка того следа не сохранилось, — продолжал Волин, — хотя Кошкин и утверждает, что Савченко успел его набросать… По словам Кошкина, тот след тоже был крестообразным. Так вот, Кошкин, а он большой любитель строить гипотезы, всерьез убежден, что в Тихом океане объявились инопланетчики. С Венеры… На Венере они живут в океанах и, прибыв на Землю, тоже обосновались в самом большом океане… Кошкин подробно познакомил меня с этой своей гипотезой после того, как я забраковал его первые две, о гигантском кальмаре и кашалоте — виновниках аварии на «Тускароре».

— Ну что ж, — сказал Кодоров, — se non e vero, e ben trovato[1]. Вся беда в том, что мы знаем множество отпечатков и следов на дне, относительно происхождения которых пока не можем сказать ничего определенного… Однако следует считаться с тем, что на большие глубины кто-то уже проник и кое-чем там занимается… И, может быть, не один год…

— У вас появились новые данные?

— Кое-что есть… Кроме того, мне пришлось еще раз проанализировать старые… Включая то, что вы когда-то рассказывали о вашей службе в погранвойсках…

Волин сделал протестующий жест, но адмирал предупредил его.

— Не торопитесь возражать, — быстро продолжал он. — Сначала послушайте. Международная уголовная полиция напала на след одного крупного ганга… В последнее время установлено, что многие случаи пиратских нападений на торговые и пассажирские суда в морях юго-восточной Азии — дело рук одной шайки. Это даже не шайка, а целая армия, по-видимому, базирующаяся на Филиппинах. А там, сами знаете, более семи тысяч островов, многие необитаемы и практически недоступны, потому что покрыты джунглями, а по берегам мангровыми зарослями. Тайных баз там можно создать сколько угодно, и обнаружить их будет весьма трудно. Предполагают, что во главе этого ганга стоит некий Сати Сару, личность почти легендарная. О его гибели сообщалось много раз, и всегда он «воскресал» совершенно необъяснимым образом. По-видимому, у Сати Сару и его друзей есть не только быстроходные катера, но и более крупные суда, даже подводные лодки… Правда, еще, кажется, не было случая, чтобы пираты оставляли в живых кого-либо с захваченных ими судов, однако собраны доказательства, что некоторые нападения производились с подводных лодок…

— Я кое-что слышал об этом, — заметил Волин. — Но считал слухи сильно преувеличенными…

— До последнего времени они скорее были преуменьшенными, — очень серьезно возразил адмирал. — Дело в том, что почти все частные компании юго-восточной Азии уже несколько лет платят гангу колоссальные отступные, чтобы пираты не трогали их кораблей. Это называется — плата за охрану. Пираты Сати Сару «охраняют» суда частных компаний!.. А кроме того, ганг, вероятно, занимается и шпионажем… в пользу нескольких государств одновременно… Поэтому кое-кто предпочитал закрывать глаза на его проделки. Но в последнее время вожди ганга настолько почувствовали свою силу, что перестали считаться с кем-либо… Имели место нападения даже на военные американские суда… Сейчас многие крупные грабежи и диверсии в юго-восточной Азии, ряд загадочных и дерзких убийств, имевших место в последние месяцы чуть ли не на всех континентах Земли, связывают с деятельностью этого ганга. Он, видимо, расширяет «сферу влияния», поглощая более мелкие ганги других государств. Недавно официально объявлены огромные награды за голову каждого из членов ганга. Любопытно, что самого Сати Сару никто не знает в лицо. Даже за его фотографию обещана большая награда, Я почти не сомневаюсь, что и к ограблению затонувших судов ганг причастен… Его вожди, располагая огромными средствами, могли создать все, до подводных вездеходов включительно. Они могли построить и подводные базы, ибо только на них еще некоторое время могут считать себя практически недосягаемыми. И вот все то, что вы рассказали мне о покушении на профессора Шекли, о хлопотах полковника Колли, насколько мне известно, человека очень неглупого; наконец, катастрофа самолета, которым вы собирались лететь, — все это заставляет призадуматься. Если действительно Сати Сару заинтересован в океанах, а океаны для него — это сотни тысяч затонувших судов… Естественно, что в такой ситуации наиболее опасными «конкурентами» ганга становятся океанологи, и в первую очередь те из них, которые собираются осваивать дно… Вот сегодня я получил сведения. Два дня назад на аэродроме в Касабланке на глазах сотен людей был убит океанолог — профессор Бруно Лоттер. Вам знакомо это имя?

— Да, — воскликнул пораженный Волин. — Я даже встречался с Лоттером около месяца назад во время американской поездки… Его должен хорошо знать Анкудинов. Лоттер последние годы занимался дельфинами. Он работает где-то на Филиппинах. В Соединенных Штатах был в научной командировке… Как же все это произошло?

— Его застрелила женщина, когда он сошел с самолета. Застрелила и скрылась… Сейчас ведутся розыски… Но момент уже упущен… Конечно, может быть, это убийство не имеет ничего общего ни с Сати Сару, ни с вашими американскими приключениями, однако… не исключена и прямая связь. Учитывая все сказанное, учитывая трагическую и загадочную историю на «Тускароре», учитывая, дорогой Роберт, то обстоятельство, что первые крупные операции ганга Сати Сару начались как раз тогда, когда вы служили пограничником на Курилах, я… тоже пытаюсь создать рабочую гипотезу… И кое-что мы начинаем понемногу проверять… Кстати, не очень давно я беседовал с вашим бывшим начальником.

— Моим начальником? — поднял брови Волин.

— Да, с майором Нестеренко. Помните такого?

— А, припоминаю, — сказал Волин. — Я ведь тоже недавно видел его. Мимолетная случайная встреча, но получилось любопытно…

— Моя встреча с ним не была случайной, — улыбнулся адмирал. — И разговаривали мы довольно долго. У меня создалось впечатление, что минувшие годы мало чему его научили.

— А собственно, чего вы от него хотите? Он был и, вероятно, остался исправным строевым служакой, рассуждающим в границах уставных параграфов.

— Он был и пока остается пограничником, Роберт. Его место на передовом рубеже. Передовом, понимаете… Это очень ответственный рубеж. Если бы майор Нестеренко не рассуждал только в границах уставных параграфов, мы сейчас, вероятно, знали бы немного больше обо всех этих загадочных следах, — адмирал постучал пальцем по фотографии, привезенной Волиным. — И на «Тускароре», может быть, не произошло бы того, что там произошло.

— Но он, кажется, давно не служит на Курилах.

— И тем не менее, за многое остается ответственным… Загадочные происшествия на острове Онекотан продолжались и после того, как майор Нестеренко отправил вас на континент. Но об этом когда-нибудь в другой раз…

— А удалось выяснить что-нибудь новое в связи с «Тускаророй»?

— Почти ничего. Там ведется тщательнейшее наблюдение. Вашу «Тускарору» мы сейчас охраняем так, что, боюсь, скоро вы сами будете настаивать на ее закрытии… Подозреваю, что Иван Иванович решил нанести мне визит как раз по этому поводу…

— Печально, если так, — покачал головой Волин. — У «Тускароры» становится все больше противников. Признаться, рассчитывал на вашу поддержку… Ведь когда наконец будет создан вездеход…

— Я по-прежнему в одних рядах с вами, Роберт Юрьевич. По-прежнему считаю, что «Тускарора» делает огромное дело, что она очень нужна. Поэтому хочу во что бы то ни стало разгадать ее тайну.

— Значит, еще надеетесь, что это возможно?

— Dum spiro spero[2], — сказал улыбаясь адмирал.

Распахнулась дверь, и, прежде чем появившийся на пороге адъютант успел доложить, в кабинет ворвался Анкудинов. Отстранив адъютанта, он шагнул прямо к столу адмирала. Кодоров и Волин поднялись ему навстречу.

— Хорошенькие дела, — начал, отдуваясь, Анкудинов. — Приветствую вас, адмирал. А ты, Роберт, мог бы выкроить минуту, навестить старика. Да… Так вот, у меня к вам вопрос, адмирал. «Тускарора» — это, так сказать, база научных исследований Океанологического института Академии или объект экспериментов одного весьма уважаемого учреждения, представителем которого вы, адмирал, являетесь?

— Прежде всего, прошу садиться, дорогой Иван Иванович, — сказал адмирал, чуть заметно подмигнув Волину. — Что-нибудь случилось с дельфинами?

— Ха, с дельфинами, — подпрыгнул в кресле Анкудинов. — Там даже трески и сайры не осталось в радиусе пятидесяти миль. Всех распугали, разогнали. Наблюдать не за кем, изучать некого… На кой леший такая подводная база?

— Вот она, оборотная сторона медали, — покачал головой адмирал, обращаясь к Волину. — Это наши локаторы, ультразвук, магнитные сети и прочее. Придется кое-что убирать, как ни печально…

— Все убирать, к чертям! — закричал Анкудинов. — Там необходимо восстановить естественные условия. И еще вопрос, когда они теперь восстановятся. Рыба — она тоже не дура. Месяц пугали, так она нескоро вернется.

— Сложный вопрос! — нахмурился адмирал. — Иван Иванович, конечно, прав; но и мы как-то должны обеспечить вам безопасность работы.

— Чепуха! — снова закричал Анкудинов. — Вы нам только не мешайте. А насчет безопасности мы сами как-нибудь сообразим. Диверсантов вы, что ли, там, на дне, ловить собираетесь. Наверху лучше смотрите, а нас на дне оставьте в покое…

Адмирал осторожно пододвинул биологу фотографию крестообразного следа, лежавшую на столе.

— Иван Иванович, вот посмотрите, — начал он, — что это, по-вашему, может быть? Что за зверь?

— А вы не уходите в сторону, — возмутился Анкудинов, — давайте с одним кончим… А-а? Это еще что такое? — уже совсем другим тоном продолжал он, взглянув на фотографию. — Откуда это у вас?

— Вы сначала скажите, на что оно похоже?

— Кто?

— Тот или то, что оставляет такой след на глубине трех с половиной километров.

— Понятия не имею… Подождите, так это след искусственного или естественного объекта?

— А вот это мы хотели бы узнать у вас.

— У меня, — Анкудинов сердито засопел. — Что я, цыганка?.. Я гадать не умею… Подождите-ка… — Он углубился в рассмотрение следа.

Волин и адмирал терпеливо ждали.

— Не знаю, — сказал наконец Анкудинов. — Если вы готовы утверждать, что этот след не мог быть оставлен каким-либо искусственным объектом, то я могу допустить, что это след объекта природного… Вот так…

— К сожалению, мы ничего не можем утверждать, — заметил адмирал. — Давайте подойдем к нашему вопросу с другой стороны, — продолжал он. — Какой из известных вам жителей океана мог оставить на дне подобный след?

— Из известных никакой, — решительно заявил Анкудинов. — Из неизвестных любой… Вот так…

— Получается уравнение со многими неизвестными, — заметил Волин.

— Интересно, а что думает сам Шекли? — спросил Анкудинов, прочитав надпись на обратной стороне фотографии.

— Примерно то же самое, что и вы, — сказал Волин. — Американцы не знают, что это такое…

Анкудинов удовлетворенно хмыкнул и отложил фотографию.

— Так как же с «Тускаророй»? — спросил он, обращаясь к Кодорову.

— Вы хотите узнать, что произошло в июне на «Тускароре»? — спросил адмирал, барабаня пальцами по стеклу стола.

— Мне теперь все равно, — отрезал биолог. — Ребят вы не воскресите, и что там такое стряслось, можете уже не узнать… Время уходит… А вести дальнейшие работы мешаете… Вот так…

— Хорошо, Иван Иванович, учтем ваши пожелания, тем более что, кажется, и Роберт Юрьевич согласен с вами… Но, друзья мои, пусть наблюдатели, весь персонал «Тускароры» будут предельно осторожны… Бдительны и осторожны… Нельзя сбрасывать со счетов и злого умысла очень злых людей…

Анкудинов уставился на адмирала. В кабинете стало тихо. Слышно было лишь прерывистое дыхание старого биолога.

— Ну-ну, — пробормотал он наконец. — Если бы я не знал вас, адмирал… Или Роберт привез что-то из-за океана?

— Все дело в люке, — сказал, помолчав, адмирал. — В том люке, который стал виновником затопления шахты. Если бы не он… Если бы не он, я даже готов поверить, что у Савченко и Северинова одновременно возник глубинный психоз и они полностью утратили контроль над своими поступками. Но люк, который каким-то образом был открыт снаружи…

— Значит, все-таки снаружи? — быстро переспросил Волин.

— Да… Это можно считать установленным.

— А сигнализация?

Адмирал развел руками.

— Я, конечно, не знаю, что стряслось с этим проклятым люком, — заметил Анкудинов. — Я еще не очень-то доверяю всей вашей пресловутой автоматике… Не удивляйтесь, я — человек старый; людям верю больше, чем самым хитрым приборам. Всю жизнь я изучал обитателей моря. И беру на себя смелость утверждать, что мы знаем их очень плохо. Если мы еще продолжаем описывать новые классы и даже типы морских животных — вспомните хотя бы погонофор, открытых не так уж давно, — то что говорить о новых родах и видах… Посмотрите, как расширились наши представления о донной фауне после первых месяцев работы «Тускароры». При всех трудностях и неблагоприятных обстоятельствах… И это говорю вам я, хотя я отнюдь не был горячим сторонником стационарных работ на такой глубине. Но ведь то, что пока удалось сделать на «Тускароре», это капля в необъятном океане. Мир больших глубин — каков он? Всего в нескольких милях от нашей станции находится Курильская впадина. Мы даже ее наибольшей глубины толком не знаем. В 1953 году на «Витязе» определили максимальную глубину в 10377 метров. Волин несколько лет назад «поправил» эти данные еще на километр. А какая у нас гарантия, что в этой гигантской расщелине дна нет глубин еще больших? Я убежден, что на дне величайших впадин Мирового океана — Курильской, Филиппинской, Марианской и других, помимо уже известных нам обитателей, есть и неизвестные, а среди них такие, каких не создаст и самая буйная фантазия. Наконец, еще одно: среди бесконечного количества проблематических отпечатков, обнаруженных на дне, крестообразных следов такого типа, как на фотографии Шекли, немного… И все «кресты» тяготеют к краям глубоководных впадин. Эта фотография сделана у края Филиппинского желоба; Савченко видел крестообразный след вблизи Курильской впадины; отпечаток, некогда наблюдавшийся Волиным на берегу острова Онекотан, — это тоже рукой подать от Курильской впадины. Конечно, я не могу безоговорочно утверждать, но считаю возможным предположить, что в глубоководных впадинах Мирового океана обитает какое-то еще неизвестное науке и, вероятно, довольно крупное животное, оставляющее на илистом дне крестообразные следы…

— Итак, определилось несколько концепций, — резюмировал Кодоров. — Уважаемый Иван Иванович, после многих оговорок, высказался в пользу органического происхождения этого загадочного следа; я оставляю за собой право отстаивать связь следа с каким-то искусственным сооружением, плавающим либо перемещающимся по дну. Роберт Юрьевич…

— Понимаете, я в величайшем затруднении, — сказал Волин. — По существу, я однажды уже отказался от своей точки зрения по этому вопросу… И теперь все еще продолжаю колебаться. Да, двадцать лет назад я готов был считать, что видел вездеход, выползавший из вод океана на берег острова Онекотан… Но потом я не раз убеждался, что зрительное восприятие может обмануть. В те годы не было техники, которая создана теперь. Нет, как принято выражаться в академических кругах, оставляю за собой право высказаться позднее. Но могу добавить, что таинственные пираты, владеющие ультрасовременной техникой, так же не укладываются у меня в голове, как инопланетчики Кошкина.

— Конечно, чушь собачья, — махнул рукой Анкудинов.

— Иван Иванович, вы знали профессора Бруно Лоттера? — после короткого молчания спросил адмирал.

— Знаю… Проходимец! И никакой не профессор. Сам себя называет профессором.

— Называл… Потому что он уже…

— А, понимаю… Ну, если так, молчу, молчу… Покойников надо или хвалить, или молчать о них…

— Чем все-таки он занимался в последние годы?

— Чем угодно… А глазным образом дрессировкой дельфинов. Ловил их, дрессировал и продавал в морские театры. Вероятно, на этом прохвост, простите, покойник, сколотил неплохое состояние…

— Иван Иванович, как всегда, судит очень строго, — заметил Волин. — У Лоттера, если мне не изменяет память, были очень интересные статьи по биологии морских млекопитающих. Он, например, пытался изучать механизм почти мгновенной приспособляемости китообразных к разным условиям давления. Как вам хорошо известно, киты и дельфины способны нырять на очень большую глубину. И он…

— Были статьи, — перебил Анкудинов, — лет десять назад. А потом стал дельцом и забросил науку.

— Занятно, — задумчиво протянул адмирал. — Изучал воздействие глубины на млекопитающих… Дрессировка дельфинов… Очень занятно…

И адмирал принялся что-то писать в своем блокноте.

— Пошли, Роберт, — сказал Анкудинов. — По дороге расскажешь, о чем договорился с заокеанскими коллегами… Значит, вы распорядитесь относительно «Тускароры», адмирал, чтобы не мешали работать наблюдателям…

— Распоряжусь, — кивнул, вставая из-за стола, Кодоров. — Кто из вас двоих первым рассчитывает быть на «Тускароре»?

— Наверно, я, — махнул рукой Анкудинов. — Лечу послезавтра.

— Вот и превосходно, — сказал адмирал. — С вами полетит один товарищ. Окажите ему «протекцию». Помогите устроиться четвертым дежурным наблюдателем на «Тускарору». Ведь у вас там пока есть свободная вакансия?

— Да, но… — начал Анкудинов.

— Сделайте это ради меня, дорогой Иван Иванович, — продолжал адмирал, подходя к старому биологу и беря его под руку. — Возьмите моего «протеже» стажером на короткий срок — пока не подыщите более достойного кандидата. Он хороший специалист, — продолжал, улыбаясь, адмирал, — занимается психологией и немного биологией, но специализировался по некоторым разновидностям Homo sapiens.

— А-а, — сказал Анкудинов. — В таком случае придется согласиться. Ничего другого не остается…

— И напомните товарищам на «Тускароре» об осторожности и бдительности, — сразу став серьезным, добавил адмирал. — Бдительность и осторожность, — повторил он, провожая Волина и Анкудинова до дверей кабинета.

— А я было подумал, Иван Иванович, что и вы пришли к адмиралу настаивать на закрытии «Тускароры», — заметил Волин, когда они спустились к машине.

— И я? — повторил старый биолог, глядя исподлобья на Волина. — Значит, уже слышал кое-что?

Волин молча кивнул.

— Интересно, кого имеешь в виду?

— Вчера в Президиуме Академии мне показали копию письма Лухтанцева. Николай Аристархович в панике… Предлагает станцию законсервировать… До выяснения всех обстоятельств июньской трагедии.

— А ты что?

— Сказал, что, если он боится ответственности, надо взять станцию из ведения Петропавловского филиала и подчинить непосредственно Институту океанологии.

— Другими словами — непосредственно тебе… Правильно, Роберт. Ну, а в моих устремлениях ты теперь не сомневаешься?

— Теперь нет.

— И на том спасибо… Так вот, могу тебе сообщить: одна Марина Богданова, с тех пор как начала работать внизу, уже открыла десятка три совершенно новых видов донных организмов. Вот что такое твоя «Тускарора», то есть — наша «Тускарора»!

— Рад это слышать, — сказал Волин, — а более всего рад, что профессор Анкудинов из колеблющегося стал активным борцом за «Тускарору», за развертывание стационарных исследований на больших глубинах. Что он решил наконец оторваться от шельфа… Это сильно укрепляет позиции сторонников «Тускароры».

— Пожалуй, переоцениваешь мои возможности, — проворчал Анкудинов, с трудом протискиваясь в машину Волина. — Скажи лучше, когда тебя ждать на «Тускароре»? Там все тобой интересуются. Даже Богданова…

— Почему «даже»? — нахмурился Волин, уловив в словах собеседника скрытую иронию.

— А потому, что она никем не интересуется… Никем и ничем, кроме своей работы. Но до чего смелая девчонка и хороший биолог. То есть, будет из нее хороший биолог, — поправился Анкудинов. — Пока у нее самые интересные данные. Только имей в виду, этот твой Дымов ее рано или поздно слопает. У них и раньше были конфликты, и теперь. Что раньше было, не знаю, а сейчас, в мой последний приезд, пришлось вмешаться. С Дымовым месяц назад мы поговорили очень крупно. Ну, ты об этом узнаешь. Он перед отъездом тебе, как директору института, фискальный рапорт настрочил, длиной с хорошего солитера. Приедешь в Ленинград, прочитаешь.

— Перед каким отъездом? — спросил Волин, нажимая стартер. — Разве он уезжал куда-нибудь?

— А разве ты не знаешь? — удивился Анкудинов. — Его и сейчас нет на «Тускароре». Уехал на Филиппины. Там на днях в Себу открывается международный симпозиум, посвященный современным рифовым постройкам.

— Знаю, — сказал Волин. — На симпозиум должен был ехать я, потом решили послать Розанова. Значит, они поехали вдвоем?

— В твое отсутствие все переиграли. Розанов на «Тускароре», а Дымов уехал на Филиппины.

— Павлу Степановичу пришлись по вкусу заграничные поездки, — неожиданно жестко сказал Волин. — Сейчас ему не следовало отлучаться с «Тускароры»… Видите, как вредно директору института уезжать надолго, — усмехнувшись, добавил он после короткого молчания.

И, резко взяв с места, Волин втиснул свою «чайку» в поток машин, плывущий по проспекту Вернадского.

— Я тебя не раз предупреждал относительно Дымова, — сочувственно кивал Анкудинов, положив пухлую красную руку на плечо Волина. — Но это как раз чепуха, что он уехал без твоего ведома. На «Тускароре» спокойнее, когда его там нет. Хуже другое… Он тоже какую-то кляузу на тебя настрочил. Уговаривал и Лухтанцева подписать. Да тот отказался. А заатаковал он умно… На перспективные планы напал: доказывает бессмысленность развертывания стационарных глубоководных исследований. Утверждает, что «Тускарора» — это пока предел и глубже идти — авантюра. Об экономии рассуждает. Вот так… Куда он эту кляузу послал, не знаю. Слышал, что и статью в газету написал… Но статью пока отложили. А кляуза пошла… И вот, думаю я, не за эту ли кляузу ему командировочку на Филиппины какой-нибудь добрый дядя подмахнул?

— Мелочи жизни, — тряхнул головой Волин, круто поворачивая «чайку» на мост, — мелочи, дорогой Иван Иванович. На меня уже столько писали… В конце концов, каждому дано право говорить то, что он думает. Особенно, если человек искренне убежден в своей правоте. Вот и я убежден; поэтому мне легко… отбиваться. Не бывает великих дел без препятствий… Смотрите, красота-то какая, — продолжал Волин, глядя на открывшуюся с моста панораму огромного города. — Особенно люблю Москву вот такой — в неярком солнце, в желтизне осени, в туманной дымке, скрывающей дали… Все мечтаю побродить по ней ночью, когда улицы пусты и гулки и полная луна над кремлевскими башнями… И все не удается… Время, время, до чего ж его не хватает… А на «Тускароре» буду месяца через два. Раньше не смогу.

— А ты смоги, — ворчливо бросил Анкудинов, отодвигаясь и испытующе поглядывая сбоку на Волина. — Смоги, потому что надо. Дымова все-таки нужно на место поставить, когда вернется. Это только ты сможешь. Лухтанцев не сумеет, а я что — только отлаять могу. А ему это бара-бир[3]… Он мне уже не раз заявлял: «Вы, мол, тут научный консультант и в административные дела не вмешивайтесь».

— Неужели так и говорил? — удивленно приподнял бровь Волин.

— Ну, если и не так, смысл-то такой…

— Не кажется ли вам, дорогой Иван Иванович, что мы сами иногда склонны вкладывать в слова окружающих несколько иной смысл, чем тот, что в них заключен? Дымов — начальник «Тускароры». Естественно, ему иногда приходится поступать как администратору… Но, при всех его, скажем, спорных общечеловеческих качествах, он энергичный и дельный администратор… Этого у него отнять нельзя. И у меня к вам огромная личная просьба. Не задирайте вы его и не дразните, когда он возвратится с Филиппин. Ведь для него, по-видимому, не секрет ваше отношение… Необходимо создать на «Тускароре» спокойную деловую обстановку… Как говорится, во имя интересов большого общего дела. Иногда ради этого приходится забывать об антипатиях и… симпатиях.

— Послушать тебя… — сердито начал Анкудинов и вдруг осекся. Не отрывая взгляда от лица Волина, задумчиво покачал головой. — Знаешь, Роберт, — продолжал он после короткого молчания, — ты становишься все более похожим на адмирала Кодорова. Раньше дело ограничивалось внешним сходством. Я уже не раз говорил: если ему сбросить двадцать лет, а тебе надеть адмиральскую форму, вас, пожалуй, не отличишь… Но теперь ты начинаешь разговаривать и даже рассуждать, как он…

— Это плохо или хорошо?

— Не знаю… Но думаю, человек должен всегда оставаться самим собой.

— Вот мы и приехали, — сказал Волин, резко тормозя. — Конечно, вы правы… Но оставаться самим собой отнюдь не значит оставаться неизменным…

Снова на «Тускароре»

У берегов Симушира буйствовал осенний шторм. Ураган гнал с востока взмученные пенистые валы огромной высоты. Тысячетонными молотами они обрушивались на базальтовые скалы острова. Могучие удары разбушевавшегося океана заставляли содрогаться домики наземной базы «Тускароры». Нити холодного косого дождя хлестали в плотно закрытые окна. Протяжно ухал океан, свистел и завывал ветер; заслоненные ставнями стекла дребезжали от барабанной дроби дождевых струй. И, как лейтмотив чудовищной симфонии шторма, прорывался сквозь тяжелые удары волн и завывания урагана низкий вибрирующий звук — монотонный, стонущий, бесконечно унылый.

— Поет наша шахта-то, — радостно улыбаясь, говорил Кошкин. — Точно севастопольский ревун. Только посильнее… Вот закончим монтаж подъемника, закроем устье и замолчит. А мне даже жалко, что замолчит. Сейчас она как живая разговаривает… В хорошее времечко вы нас навестили, Роберт Юрьевич, — продолжал Кошкин. — Посмотрите, настоящий курильский шторм.

— Не видел он их! — усмехнулся Анкудинов. — Чудак ты, Кошкин, погляжу я на тебя.

Анкудинов, Кошкин и прилетевший утром на Симушир Волин сидели в глубоких креслах в салоне наземной базы «Тускароры». Салоном называли угловую комнату самого большого здания наземной базы. Тут стояли два телевизора, рояль, магнитофон, радиола. По стенам тянулись стеллажи с книгами, пол был устлан коврами. Напротив двери между стеллажами находился большой мраморный камин. В камине, излучая приятную теплоту, пылали… электрические «поленья» — изобретение Кошкина. Чтобы разжечь этот камин, достаточно было нажать кнопку. При нажиме второй кнопки по салону распространялся устойчивый аромат смолистой хвои. Плафоны, искусно скрытые в стенах, давали неяркий, ровный свет.

— А все-таки отлично, — пробормотал Анкудинов, пододвигая кресло к камину и грея руки над пылающими «поленьями». — Так и хочется кочергой их поворошить, чтобы искры полетели. А кочерги-то и нет…

— Была кочерга, — объяснил Кошкин, — пришлось убрать. Один приезжий из Москвы и впрямь захотел поворочать поленья. Сунул в них кочергу. Ну и сразу короткое замыкание.

— Доволен, Роберт, «Тускаророй»? — спросил Анкудинов, поглядывая исподлобья на Волина. — Ты ведь тут с лета не был; наверно, с того дня, как, помнишь, мы с тобой рассвет на берегу у маяка встречали…

— А вы, Иван Иванович, довольны? — вопросом на вопрос ответил Волин.

— А мне, старику, что надо… Наблюдения идут, коллекции пополняются — и хорошо.

— Иван Иваныч доволен, — объявил Кошкин. — Когда недоволен, он сразу соберется и уедет. Не удержишь его. А теперь два месяца гостит.

— Это правильно, Кошкин. Сейчас я всем доволен, и пуще всего тем, что наконец наступила спокойная деловая обстановка, каждый занят своей работой, никто друг другу не мешает…

Анкудинов на мгновение умолк и, как бы невзначай, скосил глаза на Волина. Однако Роберт Юрьевич не принял вызова, и старый биолог, устроившись поудобнее в кресле, продолжал:

— Кодоров тоже обещания выполнил: «антидиверсантную» технику убрали. Донных жителей никто особенно не тревожит… И работников начальство не дергает. Благо его нет… Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— А что слышно о Павле Степановиче? — поинтересовался Кошкин. — Как теперь его здоровье?

— Поправляется, — сказал Волин. — Сейчас он в больнице в Москве. Скоро выпишется, но перед тем как вернуться сюда, поедет еще в санаторий. Предлагали путевку в Чехословакию, но он выбрал Закавказье.

— Его теперь в заграничное турне и калачом не заманишь, — посмеиваясь, заметил Анкудинов, — после Филиппин-то…

— Да, ему сильно не повезло, — кивнул Волин. — Он рассказывал мне, что того злополучного осьминога, которого они поймали во время экскурсии по рифам Себу, держали в руках несколько человек. А укусил осьминог только одного Дымова. И никто не думал, что этот осьминог так ядовит. Поэтому вначале не приняли почти никаких мер. А когда у Павла Степановича появились симптомы отравления и кто-то заинтересовался осьминогом, оказалось, что это совершенно новый вид. Американцы даже окрестили его в честь пострадавшего — Octopus Dymovi[4]. И вот что любопытно: это пока единственный представитель нового вида. Участники симпозиума, сколько ни искали на рифах Себу, второго экземпляра так и не нашли.

— Где сейчас этот осьминог? — спросил, зевая, Анкудинов.

— В Москве. Дымов привез его с собой: конечно, в заспиртованном виде.

— Надо будет посмотреть, — проворчал старый биолог. — Сейчас тевтологи наоткрывали столько новых видов головоногих — с ума можно сойти. А начинаешь проверять повнимательнее — некоторые виды уже описаны лет сорок назад.

— И часто попадаются среди осьминогов ядовитые? — насторожился Кошкин.

— Они, братец ты мой, все ядовитые, — успокоил Анкудинов. — У всех есть ядовитые железы, которые открываются в ротовую полость, в клюв. Но кусают осьминоги неохотно и очень редко. Так что вашему Павлу Степановичу просто посчастливилось… Правда, разные виды осьминогов ядовиты по-разному. В данном случае, судя по результатам, дымовский осьминог оказался ядовитым, как кобра. Исключительный феномен: ядовитые особи редко кусают одна другую…

— Как вы сказали? — не понял Кошкин.

— Это я так, к слову, — буркнул Анкудинов. И, покосившись на Волина, принялся сморкаться в большой клетчатый платок.

— Не знал я, — развел руками Кошкин. — Сам столько раз ловил, и тех, что у нас в океанариуме сидят, пальцами трогал… Вот уж истинно — век живи, век учись…

— И все равно дураками помрем, — докончил Анкудинов. — Потому что всего знать нельзя. Вот, к примеру, осьминог: разумное он существо или нет?

— Мозги есть, значит, разумное.

— Суждение справедливое, хотя несколько примитивное. А насколько разумное?

— Кто его знает…

— Надо бы узнать, Кошкин. Для этого строим океанариумы, ведем наблюдения. Я, например, подозреваю, что осьминоги и другие головоногие моллюски — это интеллигентнейшие обитатели океана среди беспозвоночных. А может, и не только среди беспозвоночных. Поэтому я их глубоко уважаю…

— Я тоже, — поспешно вставил Кошкин. — Особенно тех, что покрупнее.

— Но когда мы все будем точно знать, Кошкин? — задумчиво продолжал Анкудинов. — И даже узнав, даже установив контакт с разумными обитателями океана — с дельфинами, китами, кальмарами, даже заключив с ними дружеские союзы или разумно подчинив их человеческой воле, мы по-прежнему будем бесконечно далеки от всезнания. То есть не мы, конечно, — наши далекие потомки. Перед ними встанут новые великие проблемы, новые загадки жизни… Зная бесконечно больше нашего, они с болью и грустью тоже будут рассуждать о том, что «умрут дураками». И они будут стремиться куда-то дальше, вперед, в неведомое… Это одно из главных свойств человека, без которого он не стал бы человеком. Возможно, что интеллигентнейшие из обитателей океана лишены как раз этого человеческого свойства. Поэтому и остались… дельфинами и кальмарами.

— Я совершенно согласен, — объявил Кошкин. — Каждому свое… Вот мы построили «Тускарору», сидим тут сейчас и рассуждаем, а на ужин у нас будут маринованные кальмары…

— Браво, Кошкин! — закричал Анкудинов. — Вот что значит рационалистическое мышление. Складываю оружие и предлагаю идти ужинать, чтобы практически доказать наше превосходство над кальмарами…

— Но мы собирались подождать Марину, — возразил Волин. — Помните, она обещала принести и показать что-то интересное…

— Уж больно она долго, — проворчал Анкудинов, снова усаживаясь в кресло. — Алексей Павлинович неосторожно задел тончайшие струны моей души, упомянув про маринованных кальмаров.

— Марина Васильевна давно не была наверху, — сказал Кошкин. — Как ушла на станцию в прошлую субботу, так и не поднималась больше. Сегодня вместе с вами первый раз за эту неделю пришла наверх. Теперь хочет причепуриться… Гостей из Ленинграда не каждый день принимаем.

— А что она обещала показать? — заинтересовался вдруг Анкудинов.

Волин покачал головой:

— Не знаю… Сказала только: что-то интересное… Насколько я понял, результат ее последнего донного маршрута.

— Вот безобразие, — проворчал Анкудинов. — Мне — своей непосредственной власти — ничего не доложила. Этот ее донный маршрут на прошлой неделе был.

— Сюрприз хотела сделать Роберту Юрьевичу, — сказал Кошкин. — Мы как раз на прошлой неделе узнали, что он скоро прилетает.

— Все равно непорядок, — продолжал ворчать Анкудинов. — Раз что-то новое, надо сразу докладывать.

— С каких пор вы, Иван Иванович, стали придерживаться сугубо административных взглядов? — с улыбкой спросил Волин.

— По указаниям свыше, борюсь за дисциплину, — объяснил Анкудинов. — Помните, адмирал поучал нас — порядок и еще раз порядок…

— Насколько я припоминаю, адмирал говорил о бдительности и осторожности, — заметил Волин.

— Это и есть — порядок во всем…

— Не совсем… Но пусть будет по-вашему. Где, кстати, «протеже» Кодорова? Я его что-то не видел. Уже уехал?

— И не думает. Вчера вечером отбыл на подводной лодке «Малютка» по каким-то своим делам. Обещал вернуться завтра. Но в общем этот «протеже» неплохой парень. Никому не мешает. Даже помогал при наблюдениях внизу. И шахматист…

— Он Ивану Иванычу двенадцать партий в шахматы проиграл, — объяснил Кошкин.

— Тринадцать, — поднял палец Анкудинов.

— А вы ему?

— Ни одной. Но он не теряет надежды обыграть меня.

— Что он собой представляет?

— Паренек лет двадцати пяти. Зовут — Ким… Чин держит в секрете, ходит в штатском. Очень скромный, неглупый…

— Языки знает, — добавил Кошкин. — Японский, корейский, ну там английский, конечно. По-японски лучше меня выражается…

Скрипнула дверь. В салон проскользнула Марина, — тоненькая, стройная в очень простом черном платье. Рыжеватые, коротко подстриженные волосы перетянуты черной лентой. В руках рулон плотной бумаги.

Мужчины поднялись со своих мест.

— Вот, полюбуйтесь, — проворчал Анкудинов, — взяла, да и обрезала свои чудо-косы. Так просто обрезала ни за что, ни про что.

— Мешали работать в скафандре, — коротко пояснила Марина. — Кажется, я очень задержала всех, — продолжала она. — Простите, пожалуйста, Роберт Юрьевич… Но мне надо было закончить этот рисунок. Посмотрите: не тот ли это след, о котором Савченко говорил Алексею Павлиновичу?

Марина торопливо развернула рулон. Волин и Анкудинов не смогли удержаться от удивленных восклицаний. На листе бумаги была изображена цепочка крестообразных отпечатков, очень похожая на след, сфотографированный американскими океанологами.

— Так, — грозно начал Анкудинов, — значит, ты ходила одна к проливу Буссоль. И вдобавок молчала об этом целую неделю. Ну, знаешь, царевна Несмеяна, не ожидал от тебя…

— И вовсе нет, Иван Иванович, — быстро возразила Марина, удивленно глядя на старого биолога. — Я не спускалась к проливу Буссоль. Этот отпечаток обнаружила вчера. И совсем не думала, что вы интересуетесь проблематиками… Я знаю, что Роберт Юрьевич…

— Подожди, — перебил Анкудинов, не отрывая взгляда от рисунка. — Ну, конечно, Роберт, это та самая тварь, след которой сфотографировали американцы. Значит, вчера?.. Почему молчала до сих пор? — снова накинулся Анкудинов на Марину.

— Но я не знала, что это так важно, — обиженно сказала девушка, пожимая плечами, — ведь это только отпечаток и неизвестно какой давности… Мы встречали на дне множество отпечатков, я их рисовала, фотографировала. Рисунки показывала вам, но вы никогда не проявляли к ним особого интереса. Если бы это было что-то живое… Я и не предполагала, что подобные рисунки надо показывать немедленно.

— Не все, а именно этот!

— Поймите же, я не знала… Роберт Юрьевич интересовался отпечатком, который видел Савченко… Того рисунка не сохранилось, и я думала…

— Поменьше надо думать и быстрее обрабатывать материалы наблюдений. Это уникальный след, а ты столько времени молчала о нем…

Большие глаза Марины подозрительно заблестели. Она хотела что-то сказать, но только вздохнула и отвернулась.

Волин осторожно коснулся руки девушки:

— Это очень интересная находка, — сказал он. — Редкая и интересная. Мы все вам очень благодарны. И я должен перед вами извиниться, Марина Васильевна… Дело в том, что я не сообщил на «Тускарору» о фотографии, полученной от американцев. Признаться, ждал, что они опубликуют свои данные. И кроме того, та фотография сделана очень далеко отсюда. Но, вероятно, Иван Иванович вам кое-что рассказывал, потому он сейчас…

— Ничего не рассказывал, — сердито проворчал Анкудинов, — и все равно она должна была… догадаться. Вот так…

— Ах, тоже ничего не рассказывали, — кивнул Волин. — Тогда все ясно… Еще раз приношу вам свои извинения, Марина.

— Я окончательно перестаю что-либо понимать, — удивленно сказала девушка. — Чего ради вы вздумали извиняться, Роберт Юрьевич?

— Ладно, потом поймешь, — махнул рукой Анкудинов. — Рассказывай, откуда след?

— Это совсем недалеко от станции — метрах в пятистах к северу. Мы выходили вчера на дно вместе с Кимом. Он хотел показать новое скопление морских звезд. Мы пошли не обычной трассой, а немного восточнее и вот в небольшой лощинке наткнулись на эти отпечатки. Сфотографировать их было трудно. Они очень большие. Поэтому мы только замерили их, а потом я по памяти сделала рисунок. Но сегодня утром рисунок еще не был закончен и я не показала его, когда вы спускались на станцию. Я не знала, что…

— Значит, и Ким видел этот след? — переспросил Анкудинов.

— Все измерения мы сделали вместе, а потом Ким обещал сфотографировать след сверху — во время маршрута на «Малютке». Наверно, он завтра привезет фотографии.

— Интересно, — пробормотал Анкудинов. — Увидел и сразу куда-то уплыл…

— Учитывая масштаб, каждый из крестообразных отпечатков имеет около метра в поперечнике, — заметил Волин. — Какова же общая длина следа?

— Отпечаток сохранился только на узкой полосе илистого грунта. Вокруг грунт скальный — лавы. На них ничего не видно. Общая длина следа около шести метров: шесть крестообразных отпечатков цепочкой, как на моем рисунке. Первый и последний отпечаток неполные. След пересекал лощину немного вкось.

— Очень интересно, — сказал Волин, внимательно разглядывая рисунок. — И все почти как у американцев: обрывок следа на более мягком грунте. Эта штука, по-видимому, достаточно тяжелая, но следы оставляет только на илах… Я попрошу вас, Марина, в первом же совместном маршруте показать нам этот отпечаток в оригинале…

— Жалко, что я не смогу посмотреть, — проворчал Анкудинов.

— А вы сделайте это из батискафа, — предложил Кошкин. — Могу вас отвезти хоть завтра.

— Не совсем то, — возразил биолог. — Но, видно, придется согласиться. А интересно получилось: Кодоров-то теперь вдвойне расстроится… Во-первых, Маринин рисунок — вода на мою мельницу: скорее всего это след какой-то глубоководной твари, обитающей в Курильской впадине. Во-вторых, кодоровские морячки такой следище пропустили. Адмирал говорил, что они сфотографировали все дно вокруг «Тускароры». Вот и верь площадным донным фотографиям.

— Действительно, — согласился Волин. — Я недавно видел у Кодорова комплект донных фотографий. Там ничего подобного не было. Правда, моряки особенно тщательно фотографировали склон, обращенный к проливу Буссоль: хотели найти отпечатки, о которых говорил Алексею Павлиновичу Савченко… Но и на север от станции покрыли съемкой немалую площадь. Видимо, след, обнаруженный вчера Мариной, попал как раз в промежуток между фотоснимками. Это еще одно доказательство преимущества непосредственных маршрутов по дну. Тут уж ничего не будет пропущено.

— А на дне пролива Буссоль фотографии показали что-нибудь интересное? — спросил Анкудинов.

— Ничего, кроме остовов погибших судов, всевозможнейших конструкций и эпох.

— Ну, этого добра везде хватает, — махнул рукой биолог. — Океаны стали кладбищем людей и кораблей с того самого дня, как человек научился плавать. Это возле «Тускароры» дно относительно не захламлено. Склон крутой, преимущественно скальный, а периодически возникающие донные течения сносят все остатки кораблекрушений на юг, в пролив Буссоль. В самом проливе должна быть настоящая свалка.

— В проливе часты донные мутьевые потоки, — сказала Марина. — Они сходят со склонов и хоронят погибшие суда. Мы видели там во время донных маршрутов остовы нескольких пароходов. Даже пароходы почти занесены песком и илом. А ведь их начали строить не так уж давно.

— В проливе Буссоль сейчас образуется любопытнейшая геологическая формация, — заметил Волин, — толща перемежающихся песков и илов, отложенная мутьевыми потоками, с останками судов и скелетами людей в качестве ископаемой фауны. Когда-нибудь эта толща заставит поразмышлять не одного геолога грядущих поколений…

— Ну, это только у берегов осадки накапливаются быстро, — покачал головой Анкудинов. — В глубоководных океанических котловинах отложение донных илов происходит чрезвычайно медленно. Все, что утонуло за человеческую историю, как на ладони — на самой поверхности дна. Хочешь, бери и поднимай ладьи викингов, финикийские триремы, генуэзские галеры, португальские каравеллы, фрегаты, корветы, шлюпы, бриги, шхуны, бригантины, клиперы и тому подобное. Потомки еще создадут с нашей помощью не один музей истории корабельной архитектуры… И все экспонаты для таких музеев извлекут со дна морей и океанов…

— В открытом океане затонувших судов гораздо меньше, чем у берегов, возразил Волин. — Раньше плавали главным образом вдоль побережий, и, кроме того, на открытой акватории меньше причин для гибели судна. Вот совсем недавно англичане искали свою затонувшую подводную лодку. Довольно детально обследовали площадь четыреста на восемьсот квадратных километров. На этой площади обнаружили около двух тысяч остовов судов. Нетрудно подсчитать, что это дает один затонувший корабль на сто шестьдесят квадратных километров дна. Не так уж много, особенно если принять во внимание, что дело происходило в Атлантическом океане. Правда, большинство этих судов прекрасно сохранилось, почти не занесено илом, даже могло бы плавать, если бы их своевременно подняли на поверхность…

— Все равно, для музеев хватит, — проворчал Анкудинов. — Однако не пора ли все-таки ужинать? Рисунки загадочных следов дело хорошее, но маринованные кальмары — тоже кое-что… Не так ли, Кошкин?

— Безусловно, Иван Иванович, — охотно согласился Кошкин. — Между прочим, если завтра соберетесь в донный маршрут, — продолжал он, обращаясь к Волину, прошу испробовать нашу новинку. Пока там у вас большие вездеходы строят, мы тут свой смастерили: кустарным способом, вне плана. На трехсотметровой глубине четырех человек везет. Конечно, в скафандрах, потому что он открытый. Думаю, и на шестистах метрах потянет, если, конечно, панцирь на аккумуляторах не раздавит. Мы его без особых расчетов мастерили. Так, по методу «пи раз, в квадрате на глаз»… Попытка, как говорится, не пытка. Не потянет — пешком пойдете.

— Так это ты из-за своего вездехода тут два месяца торчишь? — прищурился Анкудинов.

— А вы думали, из-за подъемника в шахте?.. Подъемник — дело обыденное. Метростроевцы сами справятся.

— Приятный сюрприз, — сказал Волин. — Обязательно испробуем, завтра же… Какой же радиус действия у вашего вездехода, Алексей Павлинович?

— А кто его знает. Все зависит от аккумуляторов и грунта. Может, и на три километра хватит…

— Превосходно…

Звякнул телефон на столе. Волин взял трубку.

— Слушаю, — начал он, и вдруг выражение его лица резко изменилось. Взгляд стал суровым и сосредоточенным, морщины углубились. Он плотно сжал губы и сделал знак присутствующим остаться в салоне.

— Что там еще? — недовольно проворчал Анкудинов, топчась у выхода.

Кошкин и Марина обменялись встревоженными взглядами, и Марина быстро подошла к столику с телефоном.

— Понял, — сказал в трубку Волин. — Дайте сигнал тревоги пограничникам, а мы сейчас спустимся к вам.

Он положил трубку и встал:

— Звонил снизу Розанов. Наблюдатель только что заметил фиолетовое свечение вблизи дна на северо-востоке. Светящийся объект медленно приближается к станции. Их сейчас на станции двое. Я сказал, что спущусь туда…

— Я тоже, — быстро вставила Марина.

— Нет, вы останетесь здесь, — жестко отрезал Волин.

— Но, Роберт Юрьевич, я…

— Спорить не время! Приказываю остаться здесь. Со мной пойдет Кошкин. Надеюсь, вы не возражаете, Алексей Павлинович?

— К-к-конечно, — сказал Кошкин.

— Тогда быстро к шахте. Вас, Марина, прошу пройти в радиорубку и поддерживать непрерывную связь со станцией, с нами, пока мы будем спускаться, и… на всякий случай, с начальником погранзаставы.

— А я? — спросил Анкудинов.

— Вы — резерв в распоряжении Марины Васильевны.

— Вот чертова бестия, не могла явиться часом позже, — проворчал старый биолог. — Плакали теперь маринованные кальмары…

Господин Фремль уходит в отставку

Господин Фремль — преуспевающий коммерсант в Сингапуре — сегодня был недоволен… Его не радовала ни прохлада раннего утра, ни легкий бриз, надувавший шелковые занавеси на окнах, как паруса, ни шелест пальм в омытом дождем саду, ни красочная панорама порта, города и океана в раскрытой настежь балконной двери.

Когда мисс Мисико, маленькая японочка, очаровательная, как фарфоровая куколка, — личный секретарь господина Фремля — внесла на подносе чашку дымящегося черного кофе, Фремль отодвинул локтем груду распечатанных писем, лежавшую на письменном столе и, потерев ладонью лысую шишковатую голову, процедил сквозь зубы:

— Через несколько минут явится этот… черномазый… Ну, знаешь, кого я имею в виду?

— Мистер… Исамбай?

— Возможно, что теперь его называют так. Проведешь ко мне и — чтобы никто не входил. Поняла?

— Поняла, господин.

— Тоти вернулся?

— Вернулся, господин.

— Ну, и?..

Мисико отрицательно покачала изящной головкой, украшенной высокой прической.

Фремль выругался сквозь зубы:

— Канальи!.. Пусть ждет и никуда не уходит.

— Хорошо, господин.

— Радиограмма из Себу?

— Не было, господин.

— Что еще?

— Звонили из порта. Погрузка «Анкри» закончена.

— Все разместили?

— Все, господин, но сто пятьдесят ящиков чая пришлось снять.

— Где они сейчас?

— Сложены на причале, господин.

— Что за глупцы! Распорядись, пусть немедленно уберут в пакгаузы. Позвони в капитанат порта и объясни — ящики сняты потому, что в нижнем трюме обнаружена течь. Поняла?

— Поняла, господин.

— Иди.

Мисико вышла и тотчас вернулась снова:

— Мистер Исамбай, господин.

Фремль отодвинул недопитый кофе, положил на стол тяжелые волосатые руки:

— Пусть войдет и никого не пускай! Закрой балконную дверь!

Мисико выполнила приказание и выскользнула из комнаты. Дверь кабинета широко распахнулась, пропустив невысокого коренастого человека в белых чесучовых брюках, яркой шелковой блузе навыпуск, черных очках и черной феске. Гость прихрамывал, опираясь на толстую, инкрустированную костью трость. Настороженно оглядев кабинет, он подошел к столу, молча поклонился и, не дожидаясь приглашения, опустился в глубокое кресло. Затем снял черные очки и принялся протирать их платком, время от времени бросая исподлобья испытующие взгляды на Фремля. Коммерсант молчал, брезгливо посматривая на гостя. Тот кончил протирать очки, аккуратно свернул платок, засунул в карман, оперся подбородком о массивный набалдашник трости и уставился, не мигая, на Фремля. Смуглое жирное лицо гостя окаменело, желтые белки глаз закатились куда-то вверх, под густые черные брови. Молчание длилось довольно долго. Наконец Фремль не выдержал.

— Ну, — сказал он, принимаясь барабанить пальцами по полированной поверхности стола.

— Спрашивайте, — как эхо отозвался гость.

— С чем явился?

Жирное лицо гостя передернулось. Он облизнул толстые губы и холодно сказал:

— Терпеть не могу, когда тыкают. Уже имел случай говорить вам об этом.

Фремль беспокойно пошевелился в кресле. Включил стоящий на столе вентилятор. Направил струю воздуха себе в лицо. Потом сказал:

— Привычка… Начинаю терять хорошие манеры. Извини, принц… То есть, извините…

— Это уже лучше, — кивнул гость. — Но о принце пора забыть… Так с чего мы начнем?

— С того, что не следовало тут сейчас появляться, — неожиданно вспылил Фремль. — В личной встрече не было необходимости. Скорее наоборот… Время не то. Если шеф узнает…

— Он уже знает.

— Что?.. — голос Фремля прервался. На лице выступили крупные капли пота.

— Шеф знает, — подтвердил гость. — И все монеты уже у него… Все, кроме одной, а может быть, кроме двух?

— Когда ты видел… его? То есть вы… видели…

— Вчера.

— Но где и как?

Исамбай усмехнулся:

— Это неважно… Он сам разыскал меня. Наверно, он перестает доверять вам, Фремль…

— Но я не верю… — начал Фремль, тяжело дыша.

Иронически поглядывая на коммерсанта, Исамбай положил на край стола левую руку, унизанную перстнями. Фремль вдруг оцепенел; вид украшений на руке гостя словно парализовал его, и он не в силах был оторвать от них взгляда, Зажав трость между коленями, Исамбай не спеша приподнял двумя пальцами правой руки большой черный камень на одном из перстней. На обратной стороне камня сверкнул золотом иероглиф. При виде иероглифа Фремль побагровел, у него перехватило дыхание; он хотел приподняться, но тотчас же бессильно опустился в кресло. Подбородок коммерсанта отвис, глаза округлились.

— Ну вот и все, — сказал Исамбай, вернув камень в прежнее положение.

Фремль прижал трясущиеся руки к груди, низко опустил голову.

— Я повинуюсь, — шепнул он чуть слышно.

Исамбай усмехнулся, протянул руку, направляя на себя освежающую струю вентилятора.

— Так-то лучше, — пробормотал он, откидываясь в кресле.

Заметив, что Фремль продолжает глядеть на него с нескрываемым ужасом, Исамбай снова усмехнулся и добавил:

— Не бойтесь, коллега, шеф не произнес роковой для вас фразы…

Фремль с трудом перевел дыхание, принялся вытирать платком залитое потом лицо.

— Еще не произнес, — продолжал Исамбай. — Может, вообще не произнесет… Но вам придется на время исчезнуть. Вы должны заболеть и уехать… Поезжайте в Чили. Там есть хороший санаторий, недалеко от Вальдивии. Шеф дает вам отпуск на полгода. Доверенность на ведение дел фирмы оставите кому-нибудь… Кому наиболее доверяете и симпатизируете. Мне, например…

Исамбай как бы невзначай постучал пальцем по черному камню на перстне.

— Повинуюсь, — пробормотал Фремль.

— Вас, конечно, интересует, почему у меня оказался черный камень и почему вы, доверенное лицо шефа, на время отстраняетесь от дел, — снова заговорил Исамбай, выбирая сигару в изящной шкатулке, стоявшей на столе.

Фремль не ответил.

— Так интересует или нет?

— Как вам будет… угодно.

— А вы начинаете мне нравиться, Фремль, — продолжал Исамбай, раскуривая сигару. — Мне будет угодно кое-что объяснить вам. Причин три: первая — ваш посланец дважды ошибся в Себу… Того советского ученого не надо было трогать. Ваш кретин даже не проверил, кто приехал на симпозиум. Этот человек был для нас безразличен… Ну, а уж если «машина сработала», надо было довести дело до конца. До разумного конца… Этого человека увезли в Москву и, кажется, даже вылечили. Более того, ваши люди не успели подменить осьминога. Осьминог тоже в Москве. Если кто-нибудь докопается, может быть нехорошо. Вам — особенно… Кстати, знаете, почему Тоти не удалось встретиться с вашим посланцем, ответственным за операцию в Себу?.. Вы доставили лишние хлопоты шефу. Он вынужден тратить свое бесценное время на такие мелочи… Словом, шеф намекнул кое-кому, что недоволен… вашим посланцем. Только одним им пока…

Фремль тяжело дышал и едва успевал вытирать обильно струящийся по лицу пот.

— Так вот, это первая причина, Фремль. Вторая — ваше ротозейство с теми золотыми монетами. А может, и не только ротозейство. Кое-кто подозревает, что вы обманули шефа. А это ужасно, Фремль. Обмануть самого шефа! Решено было оставить десять золотых рупий, не правда ли?

— Именно столько и осталось, клянусь вам, — воскликнул коммерсант. — Все остальные, извлеченные с…

— Не произносите лишних слов, Фремль.

— Все остальное переплавлено под моим личным наблюдением. Можно проверить по весу получившихся слитков.

— Вес слитков ни о чем не говорит, Это монеты старой чеканки, у них мог быть немного разный вес. Кроме того, некоторые могли чуть раствориться за двухсотлетнее пребывание в соленой воде. Так вот, есть подозрение, что остались непереплавленными не десять монет, а одиннадцать. Но мы, — Исамбай подчеркнул слово «мы», — до сих пор не знаем, где одиннадцатая.

— Десять… Только десять… Я сам отбирал лучшие. Шесть взял шеф. Четыре остались у меня. Три я передал Бруно Лоттеру.

— Эти три тоже у шефа. Одна с дыркой от пули, которая отправила Лоттера к его знаменитым предкам.

— Невозможно… Значит, Лоттер ничего не сделал с монетами?

— Не успел.

— Но почему?

— Вам это знать не обязательно. Однако шесть плюс три — девять, Фремль…

— Десятая у меня. Она была украдена, но… мы тотчас же вернули ее. Тоти хорошо обделал это дело.

— Знаю… А не мог ли человек, укравший десятую монету, украсть и одиннадцатую?

— Одиннадцатой не было.

— Молите аллаха, Фремль, чтобы все оказалось именно так…

— Велик аллах!

— Воистину велик, но никогда не может предусмотреть меру человеческой глупости… Именно так получилось с Бруно Лоттером.

— Его выбрал сам шеф.

— Но убрать решили вы?

— Не было другого выхода. Он готов был вступить на путь предательства. Есть улики… Я боялся, что уже в Касабланке, в крайнем случае в Дакаре, он отдаст себя в руки международной полиции.

— С ним давно дело не в порядке… И шеф не во всем доверял ему. Ждал только результатов его работы с дельфинами. А Бруно тянул… Вероятно, шеф выбрал его для миссии с монетами, чтобы потом убрать… И концы в воду. Но даже шеф не рассчитывал на столь сенсационный конец. И столь скоропалительный…

— Повторяю, не было другого выхода. Еще несколько минут — и могло быть поздно.

— Чепуха, Фремль. Вы спутали шефу все карты. Лоттер был еще нужен нам. Уж не воображаете ли, что вы один были ответственны за всю операцию? Если бы Лоттер рискнул обратиться в полицию, он расстался бы с жизнью, не успев разинуть пасть. И без шума. Или почти без шума. И главное, без последствий. А ваш «эффектный трюк»! Ведь вся ваша затея кончилась бы провалом, не окажись в Касабланке мои люди. Ваша змея Ми сумела лишь ликвидировать Бруно. А монеты? Монетами пришлось заниматься моим парням.

— Но я не знал, что эти проклятые рупии еще у Лоттера. Я никогда бы…

— Не оправдывайтесь, Фремль. В лучшем случае вы натворили глупостей, в худшем — пытались совершить преступление. Счастье еще, что я не зевал…

— Значит, так, — Фремль стиснул кулаки, — я послал Ми проследить за Лоттером, а кто-то из ваших следил за ней.

— За ними обоими! В нашем деле нельзя зевать. И сегодня я могу заявить с гордостью: я и мои парни оказались удачливее вас, Фремль, вас самого… Ну да ладно! Вот поэтому сегодня у меня на пальце перстень с черным камнем. Шеф награждает преданных и удачливых! А вам предстоит поездка в Вальдивию.

— Значит, третья причина моей «отставки» — дело Лоттера? — закусив губы, спросил Фремль.

— И, уверяю, вы еще дешево отделались, коллега… И вы, и эта маленькая змея, устроившая шум в Касабланке. Просто не узнаю шефа! Уж ее-то, во всяком случае, не стоило жалеть… Кстати, где она сейчас? Ускользнула так ловко, что даже мы потеряли ее след.

— Вам не кажется, мистер… Исамбай, что сейчас вы несколько превышаете свои полномочия? — тихо сказал Фремль, не глядя на собеседника.

— Возможно, — со вздохом согласился Исамбай, — да простит меня аллах. Однако Лоттер был чертовски необходим шефу. Еще хотя бы несколько месяцев. Шеф очень рассчитывал на его дельфинов. Американская миссия Лоттера — не только матарамские рупии. Он должен был разузнать об американских работах с дельфинами. Сейчас у нас некому продолжать опыты Лоттера. И нас могут опередить. Русские и американцы тоже изучают язык дельфинов. Пытаются установить с ними контакт. Это большая игра, Фремль. Игра за союзников в океане. Шеф сказал, что замену Лоттеру подыскать будет нелегко… Понимаете, убийство Лоттера при желании можно истолковать как измену. Вашу измену, Фремль… Но шеф, поразмыслив, снял с вас ужасное подозрение. Он обвиняет вас лишь в глупости, крайней глупости, коллега. По-видимому, вас спасла давнишняя дружба с Лоттером и готовность принести в жертву все — даже дружбу. Если не ошибаюсь, Бруно ваш старый друг? Вы с ним служили вместе в последнюю войну. Кажется, вас обоих союзники даже приговорили в Нюрнберге к смертной казни? Впрочем, заочно… Ну-ну, не будем ворошить неприятные воспоминания. Так что благодарите шефа, Фремль. Между прочим, можете поблагодарить и меня… Ведь если бы футляр с матарамскими рупиями оказался в руках полиции, вам несдобровать. Шеф начал придавать слишком большое значение этим проклятым монетам. Но даже и без них что-то заставило Интерпол очень ревностно заняться делом Лоттера. Что-то они пронюхали, но вот что? Кажется, даже шеф пока не знает этого.

— Неужели я был обманут? За Лоттером следила не только Ми. Из Лиссабона мне сообщили…

— Да, Фремль. Вы разучились подбирать людей. Трижды — в Себу, Лиссабоне и Касабланке — вас подвели ваши люди. Ваши доверенные люди, Фремль… И тут, в Сингапуре, тоже. Ведь парень, укравший золотую монету… одну монету, как вы утверждаете, он тоже давно работал у вас.

Фремль опустил голову и молчал.

— Я понял, — пробормотал он наконец. — Сегодня вечером уеду… Вот ключи от сейфов и тайника.

Он бросил на стол связку ключей.

— Благодарю, Фремль, — Исамбай быстро схватил ключи. — Еще не забудьте про доверенность… Меня, правда, тут знают, но на всякий случай.

— Хорошо… А теперь я хотел бы побыть один…

— Вы свободны, Фремль. Можете идти. Только перед отъездом вам придется завершить еще одно небольшое дельце… Это просьба шефа, Фремль. Даже больше чем просьба. Надеюсь, вы ему не откажете?

— Что вы от меня еще хотите? — прошептал Фремль, сжимая под столом кулаки.

— Не я, это шеф… понимаете, речь пойдет о Ми. Шефу откуда-то стало известно, что девочка как будто вернулась в Сингапур. Если так, это большая глупость с ее стороны и, вероятно, с вашей, Фремль. За ней могли следить. Не исключено, что она привезла за собой «хвост»… Мне рассказывали, что на днях в Сингапуре появился некий Гаспар Молуано. Не знаете его? Это инспектор международной полиции из Касабланки. Он лично расследовал историю с убийством Бруно. Кажется, он неглупый парень? Впрочем, я не хочу ничего утверждать, Фремль… Господин Молуано прибыл в штатском. Возможно, он путешествует для своего удовольствия и лишь благодаря счастливой случайности встретился в аэропорту Сингапура с генералом Колли. Это имя вам, конечно, известно. Вы его знали как майора и полковника, а две недели назад он стал генералом. У военных и у полицейских это бывает, Фремль… Вы тоже давно были бы генералом, если бы в свое время ваш Гитлер ухитрился выиграть войну. Так вот, шеф просил передать, чтобы вы, убираясь, из Сингапура, не забыли захватить с собой Ми. К сожалению, не имею чести знать ее лично. Вам надо разыскать ее и увезти с собой в Вальдивию. Но храни вас аллах, если повторится такая же история, как с Лоттером.

Что-то похожее на усмешку мелькнуло на лице Фремля. Впрочем, он тотчас овладел собой.

— Понял, — произнес он, тяжело поднимаясь из-за стола. — Так вы не поможете мне в розысках Ми?

Желтые глаза Исамбая закатились под самые брови. Он развел руками, словно говоря: «Ну, уж это слишком».

— Ладно, — сказал Фремль. — Я пойду…

— Счастливого пути, — откликнулся Исамбай, не двинувшись с места. — Возможно, я приду проводить вас.

Из кабинета Фремль вышел пошатываясь, осунувшийся и бледный. Мисико подняла глаза на босса и застыла в немом вопросе.

— Я, кажется, заболел, девочка, — прошептал Фремль. — Вызови машину и поедешь со мной…

Мисико молча указала глазами на дверь кабинета.

— Он останется здесь, — пробормотал сквозь зубы Фремль. — Я оставляю его за себя… Некоторое время он будет возглавлять фирму.

Мисико нажала кнопку вызова машины, потом быстро поднялась, налила в бокал воды, опустила туда таблетку, протянула бокал Фремлю.

— Благодарю, — шепнул бывший коммерсант, стуча зубами о стекло.

Мисико подала ему шляпу, помогла надеть белый пиджак.

— Я вернусь сюда? — спросила она, когда Фремль взял ее под руку.

— Нет… Хочу, чтобы ты ехала со мной…

Мисико осторожно освободилась от руки Фремля, вернулась к своему столу, достала из ящика маленький белый браунинг и сумочку. Браунинг положила в сумочку, поправила прическу, сняла с вешалки плащ.

— Пойдем, — сказал Фремль, снова беря ее под руку.

Они медленно спустились по широкой мраморной лестнице. В холле швейцар-китаец распахнул перед ними зеркальные двери.

— Передай Тоти, — сказал Фремль швейцару, — пусть придет вечером ко мне домой. И пусть ждет меня…

Швейцар молча поклонился.

Выйдя на залитый солнцем бульвар, Фремль оглянулся. Швейцар почтительно вытянувшись, стоял возле черной таблички с надписью «Акционерное общество Тунг, Фремль и К° — Международные перевозки». Фремль бросил взгляд на окна третьего этажа. Занавес в одном из окон кабинета дрогнул. Конечно, Исамбай не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на его отъезд.

«Двадцать лет, — мелькнуло в голове Фремля, когда он вслед за Мисико садился в машину. — Неужели конец?.. Во всяком случае, в моем распоряжении есть целый день до вечера».

— Куда ехать? — спросил, не поворачиваясь, шофер.

— Куда хочешь…

Машина плавно тронулась с места и, постепенно набирая скорость, понеслась вперед.

Фремль задернул шелковые занавеси. Притянул к себе Мисико.

— Звонили из капитаната порта, — сказала девушка, пытаясь отодвинуться. Они не хотят выпустить «Анкри». Требуют осмотра…

— А, — Фремль махнул рукой, — пусть теперь беспокоится черномазый…

Он снова обнял Мисико. Она больше не отодвигалась…

Когда кремовый лимузин Фремля завернул за угол, Исамбай опустил штору. Прихрамывая, прошелся по кабинету. Потом открыл сейф, долго копался в бумагах. В маленьком отделении наверху нашел старинную золотую рупию. Несколько раз подкинул ее на ладони, швырнул на место и запер сейф.

«С этими старинными матарамскими рупиями шеф все-таки начудил, — подумал он, снова садясь к столу. — Переплавить их все сразу и конец… Хотя, конечно, если каждая такая монетка действительно стоит сейчас сто тысяч долларов, значит, цена оставленного десятка — миллион. А вот была или не была одиннадцатая? Шеф поручил это выяснить ему — Исамбаю. И дал срок полгода. И Фремлю назначил полгода… Возможно, от результатов расследования зависит судьба немца? Проще всего было бы убрать его сейчас. Но шеф пока не хочет…

Почему шеф так всполошился из-за этих монет? Сначала хотел часть продать, потом категорически запретил, приказал все монеты вернуть ему лично. Что-то с монетами не так… Даже ему, обладающему теперь кольцом с черным камнем, шеф не сказал всего. — Исамбай ощутил в душе легкую обиду. — Как-никак, кольцо с черным камнем — знак высшей власти в их „братстве“. Таких колец только три: одно у шефа, другое у него, — Исамбай бросил взгляд на свою левую руку. Третье — еще у кого-то… А может быть, и третье у шефа… Может, третьего „генерала братства“ сейчас нет. Вот у Фремля нет такого кольца и, оказывается, никогда не было. А он, Исамбай, считал Фремля одним из „генералов“. Теперь Исамбай ближе к шефу, чем был Фремль. Шеф уже стар… Исамбай… Дурацкое имя… Но придется сохранить его из-за кольца. Кольцо шеф вручил именно Исамбаю, а не принцу… Принца больше не существует. Он погиб… Погиб навсегда. Его место занял Исамбай. Это шеф придумал Исамбая, да будет аллах вечно благосклонен к нему… Напрасно шеф тревожится. Удача сопутствует им более двадцати лет. А теперь, когда они так сильны!.. Придет время, и они создадут могущественнейшую державу на Земле… На Земле…»

Исамбай позвонил, однако никто не отозвался на вызов.

Ну, конечно, эта лысая обезьяна забрала с собой секретаршу. Жалко. Японочка очень мила. А впрочем, надо же немцу оставить хоть что-нибудь… Для утешения… Хотя у него есть еще эта Ми… Говорят, она чертовски хороша. Лучше японочки? Досадно, что шеф не согласился с ним, Исамбаем, и не разрешил довести дело с этой касабланкской красавицей до конца. Тут можно было… Исамбай закатил глаза и облизнулся. Но теперь он, Исамбай, деловое, официальное лицо. Полномочный министр «братства» в большом мире… Его официальная репутация должна быть безупречной. Он — второй мозг «братства». Выше только один шеф… Хотя, может быть, есть еще и третий, равный ему.

Зазвонил телефон. Исамбай протянул было руку, но, подумав, отдернул. Правда, он уже «принял дела», но… Телефон продолжал звонить тихо и назойливо.

Наконец Исамбай решился.

— Да, — сказал он, беря трубку. — Нет, его нет и не будет… Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю… Он заболел… Я вместо него… Да, новый генеральный директор… Слушаю вас… Ах, из капитаната порта… «Анкри»?.. Передайте, через час я лично прибуду на корабль… Честь!

— Бочка гною, — прошипел Исамбай, бросая трубку. — Не сказал ни слова перед уходом. Что делать?.. Надо же случиться, что «Анкри» отплывает именно сегодня. Пожалуй, есть только два средства…

Исамбай схватил трубку одного из внутренних телефонов:

— Инспектор по морским перевозкам? Говорит генеральный директор. Пришлите мне кого-нибудь из ваших служащих заменить секретаря… Да, немедленно… А через пять минут явитесь сами с докладом… Нет, не господин Фремль, но это не важно… Я сказал — генеральный директор… Новый генеральный директор… И еще: найдите Тоти, пусть придет ко мне немедленно. Все…

Через минуту в дверь кабинета тихо постучали. На пороге появился высокий малаец с худым коричневым лицом и бритой головой. На нем был белый европейский костюм и плетеные сандалии, надетые на босую ногу. Увидев в кабинете Исамбая, малаец не выразил ни малейшего удивления. Он остановился у дверей, скрестил руки на груди и низко опустил голову, ожидая приказаний.

— Ты знаешь меня, Тоти? — спросил Исамбай.

— Да, принц.

— Никогда не называй меня принцем. Принца больше нет.

— Да…

Исамбай встал из-за стола и подошел к Тоти.

— Знаешь ты этот знак? — спросил он, показывая перстень с черным камнем.

Тоти вместо ответа опустился на колени и коснулся лбом пола.

— Встань, — приказал Исамбай. — И слушай… Ты разыщешь своего господина и будешь следовать за ним, невидимый и неотступный, пока он не сядет в самолет… Завтра расскажешь мне обо всем. Если ему будет грозить опасность, поможешь…

— Он велел мне прийти к нему вечером, — сказал Тоти.

— Придешь и исполнишь то, что он прикажет… но…

— Я все понял, — сказал Тоти.

— Ступай. Да поможет тебе аллах.

Тоти молча поклонился и вышел…

Уже стемнело, когда кремовый лимузин Фремля остановился возле его виллы. Машина осталась у подъезда, Мисико, Фремль и шофер прошли в дом. Через несколько минут шофер возвратился с чемоданами и принялся укладывать их в багажник. Пока он возился у открытого багажника, высокая темная фигура бесшумно проскользнула в сад и поднялась на неосвещенную веранду. Притаившись возле светлого прямоугольника двери, человек стал ждать. Шофер прошел мимо и снова возвратился, таща чемоданы. В светлом прямоугольнике двери появилась Мисико, одетая по-дорожному — в сером костюме, темной шапочке с вуалью и в маленьких черных туфельках на высоком каблуке. Она остановилась, словно поджидая кого-то. Человек шевельнулся. Мисико заметила его, сделала знак приблизиться. Он отрицательно покачал головой. Тогда Мисико сама подошла к нему и, взяв за руку, провела в дальний угол веранды. Там он низко склонился перед девушкой.

— Встань, Тоти, — шепнула Мисико. — Встань и слушай… Завтра ты поедешь за нами и будешь близко… Вот, возьми этот медальон, носи, как амулет… В нем транзистор… Когда понадобится, вызову тебя…

— У принца кольцо с черным камнем, госпожа, — чуть слышно прошептал Тоти. — Он приказал мне…

— Я знаю, — прервала она. — Завтра утром ты придешь к нему и все расскажешь. Все, что надо… Потом скажешь, что должен уехать.

— Но он может…

— Если захочет помешать, шепни только одно слово — «Тунг»…

— Слушаюсь, госпожа.

— Есть что-нибудь новое?

— Да… Этот из Касабланки очень опасен. Может найти след… И «Анкри» на подозрении у полиции.

— Что сделал принц?

— Согласился задержать отплытие «Анкри». Завтра проверят груз. Я думаю: сегодня ночью в порту будет взрыв и большой пожар…

— Пусть так и будет… И еще, Тоти: надо снова сбить их со следа. Придумай что-нибудь… Пусть последние нити оборвутся тут, в Сингапуре.

Тоти выпрямился и сделал шаг назад… Белки его глаз блеснули в темноте.

— Да, госпожа. Я сделаю это сегодня же ночью. Американские псы сегодня потеряют след навсегда.

— Но Тоти сделает это без новой крови? — голос Мисико звучал вкрадчиво и ласково. — Новая кровь — новый след…

— Это приказ, госпожа?..

Мисико мгновение колебалась:

— Нет… Ты поступишь так, как будет необходимо. Но все нити должны оборваться на этом острове. Ступай.

— А он, — Тоти кивнул головой в сторону освещенного прямоугольника двери. — Он велел ждать его…

— Ступай…

Тоти склонился до земли, бесшумно перескочил через перила и исчез в темноте.

Мисико вздохнула чуть слышно и вернулась в дом. Через несколько минут она вышла вместе с Фремлем.

— Тоти так и не приходил? — спросил Фремль, беспокойно озираясь.

— Нет…

— Что ж, может, это к лучшему…

Он закрыл входную дверь на ключ и спустился в сад.

— Начинается дождь, — пробормотал он, идя вслед за Мисико к машине.

— Но самолет полетит обязательно, — сказала Мисико.

За оградой сада вспыхнул яркий свет. Это шофер включил фары лимузина.

Когда реактивный лайнер Рим — Сидней поднялся из аэропорта Сингапур и взял курс на Джакарту, позади в россыпи огней города что-то полыхнуло. Спустя несколько секунд огромный самолет дрогнул, словно наткнувшись на невидимое препятствие.

— Начинается гроза, — проворчал Фремль, усаживаясь поудобнее в кресле.

Мисико ничего не сказала. Она положила головку на плечо своего спутника и закрыла глаза.

Самолет продолжал набирать высоту.

Ученик и учитель

— Круг замкнулся, — пробормотал со вздохом генерал Колли. — Ты хорошо начал операцию, Гаспар, но не рассчитал… Надо было взять ее где-то в пути. До прилета в Сингапур.

— Кто мог предполагать такое, — Молуано откинулся в кресле. — Я ждал более важной нити.

— И теперь, кажется, оборвалась последняя… Вот именно…

Колли и Молуано сидели в кабинете главного инспектора сингапурской полиции.

Инспектор предоставил свой кабинет в полное распоряжение уважаемых гостей, а сам уехал в порт, где ночью произошел сильный взрыв на одном из судов и все пожарные команды города до сих пор не могли потушить разбушевавшегося пожара.

— Надо еще было случиться этому взрыву, — продолжал генерал, прислушиваясь к гудкам и вою сирен.

— По моим данным, она прилетела в Сингапур из Карачи ровно неделю назад, — сказал Молуано. — И исчезла. Я уже думал, что мы потеряли след, поэтому поторопился приехать сюда сам. Впрочем, я был убежден, что она не могла покинуть город. И я оказался прав… Вчера поздно вечером мне сообщили, что ее видели в баре отеля «Южный Крест». Мои парни окружили отель, а тут этот взрыв… Во время суматохи с ней и покончили. В отеле «Южный Крест» вылетели все стекла, погас свет… Началась паника. В темноте ее кольнули отравленной иглой. Смерть наступила почти мгновенно. Какой-то редчайший вид растительного яда. Врачи до сих пор не могут решить, что это такое…

— Какая-нибудь разновидность кураре, — предположил генерал.

— Скорее что-то филиппинское. Днем узнаем… А не кажется ли вам, — продолжал Молуано после недолгого молчания, — что между сегодняшним убийством в отеле «Южный Крест» и взрывом в порту существует какая-то связь?

Генерал с сомнением покачал головой:

— Не думаю… Впрочем, послушаем, что скажет здешний «хозяин». Он скоро должен вернуться.

— Не надейтесь узнать от него много… Он или получает «пенсию» от бандитов, или смертельно боится их. Либо то и другое вместе. Я убежден, не меньше половины его агентов связано с преступниками. Иначе как объяснить то, что происходит тут у них под носом… Людей безнаказанно убивают не только на улицах, но и в лучших отелях города, в порту взлетают на воздух грузовые суда, а в десятке миль от берега неведомые пираты грабят и пускают на дно океанские лайнеры вместе со всеми пассажирами и командой…

— Ты, пожалуй, прав, — кивнул генерал, — полиция, тем более местная, не справится с ситуацией. В это дело рано или поздно придется вмешаться армии и морским флотам нескольких государств. Вернувшись, я представлю соответствующий доклад и предложения… Надо разыскать осиные гнезда и ликвидировать их. Без этого не обезопасить морские пути. Слишком много лет на здешних пиратов смотрели сквозь пальцы, и зараза начала расползаться по всей планете. Могу тебе сказать, Гаспар, одна из причин моего приезда сюда — судьба нашего океанографического судна «Метеор-3»… Неделю назад оно исчезло бесследно у восточных побережий Филиппинского архипелага. Поиски пока не дали никаких результатов. Сегодня появятся сообщения в газетах.

— Казалось бы, исследовательское судно не должно представлять особого интереса для бандитов?

— Как и океанолог, которого ухлопали в Касабланке…

— Э-э, генерал. Там в игру входило другое. И потом, он вез какие-то таинственные золотые монеты, за которыми явно охотились…

— И которые твои парни проворонили…

Молуано смущенно развел руками.

— Однако, — продолжал генерал, — нужны твердые доказательства, что красавица, убитая сегодня ночью в отеле «Южный Крест», два месяца назад застрелила Бруно Лоттера.

— Доказательств два, — шепнул Молуано, наклоняясь к самому уху генерала. — Первое — у нее на шее обнаружен медальон с тайничком. В тайничке ничего не оказалось, но… он как раз соответствует по форме тому микропередатчику, который мы нашли во вставной челюсти Дитриха. На операционном столе в Касабланке покойник разговаривал… На другой день при тщательном осмотре обнаружили в его искусственной челюсти микропередатчик. К сожалению, аппарат молчит с того самого дня… Передатчик сначала, по-видимому, находился у Милицы Листер; убежден, впрочем, что Листер не настоящая ее фамилия… Последние слова, принятые этим аппаратом уже после смерти Лоттера, относились именно к ней. Помните: «Запрещаю тебе что-либо предпринимать, Ми… Возвращайся немедленно!»… Лоттер встречался с какой-то женщиной во время остановки в Лиссабоне. Мне удалось узнать, что у них было бурное объяснение, после которого Лоттер поехал прямо в аэропорт. Вероятно, эта женщина и была Милица Листер, убитая сегодня. Тогда она опередила его. Она прилетела в Касабланку на полчаса раньше и уже ждала у трапа самолета… Думаю, Лоттер похитил у нее микропередатчик в Лиссабоне и, вероятно, опасаясь обыска и ареста, скрыл его в тайничке — в своей собственной искусственной челюсти…

— Недурно придумано, — пробормотал генерал. — Однако почему ты решил перейти на шепот?

— А потому, — продолжал шепотом Молуано, — что наш гостеприимный хозяин оставил включенным магнитофон. Вот тут, в цоколе настольной лампы. Видите? Этот магнитофон я выключил, но не уверен, нет ли где-нибудь второго…

— Шельмец, — без особого возмущения заметил генерал. — А не перебраться ли нам в другое место?

— У меня есть еще одно небольшое дельце к нашему любезному хозяину, и я хотел просить вас присутствовать…

— Ладно, — сказал генерал. — Шепчи дальше…

— Итак, первое доказательство — микропередатчик. Он был сначала у этой Листер, оказался потом у Лоттера и, очевидно, замолчал сразу после того, как Листер поставила кого-то в известность о потере аппарата. Это совершенно уникальный по размерам и радиусу действия прибор. В бюро международной полиции, где он сейчас находится, заявили, что никогда не сталкивались с чем-либо подобным. Он сделан талантливейшим конструктором, к сожалению, пока не известным… Вероятно, сделан в Японии… Эксперты в Париже очень довольны, что аппарат попал в наши руки. Сейчас он непрерывно прослушивается и, рано или поздно, должен заговорить на той волне, на которую постоянно настроен. Диапазон волн у него весьма ограничен… Я подозреваю, что таких аппаратов пока существует очень немного и они используются лишь для связи главаря ганга с особо доверенными людьми… Лоттер имел какое-то отношение к гангу и, вероятно, опасался ликвидации; заполучив передатчик, он рассчитывал узнать намерения главаря… Листер могла сама упомянуть, что у нее есть такой аппарат…

— Я знаю об этом аппарате, — махнул рукой генерал, — но с ним далеко не все ясно… В нем как будто бы отсутствует собственный источник питания. Поэтому я сомневаюсь, чтобы он заговорил когда-нибудь.

— Тем не менее он говорил…

Генерал пожал плечами.

— Ты упоминал о двух доказательствах, Молуано.

— Да… Второе доказательство еще более исчерпывающее. Стрелявшую видел на аэродроме в Касабланке мой агент Бен-Буска. Он здесь в числе тех, кто сопровождает меня… Бен-Буска видел убитую… Он подтверждает, что именно она застрелила Лоттера.

— А ты уверен, что он не ошибается? Прошло два месяца… А фамилию удалось установить только сегодня.

— Но имя… Ее зовут Милица… По радио обращались к Ми…

— Возможно, — сказал генерал. — Возможно, что все это так… Но пока ты не выяснишь совершенно точно, кто такая Милица Листер и что она делала последние два месяца, не стоит говорить об исчерпывающих доказательствах.

— Надо было брать ее раньше, — пробормотал Молуано, — гораздо раньше. Моя ошибка, генерал… Я считал эту женщину настолько заметным лицом в ганге, что исключал подобный конец…

— Удалось установить, кто возглавляет ганг?..

— Пока нет… В Париже кое-кто склонен даже считать, что сейчас всем командует женщина… Но кто она и как ее зовут, неизвестно…

— И ты, наверно, вообразил, что эта Милица…

Молуано отрицательно тряхнул головой:

— Ни мгновения не думал так, учитель… Подозреваю другое: голос, который врач в Касабланке принял за голос покойника, принадлежал их «верховному вождю». Это сам «вождь» обращался к Листер по радио, еще не зная, что передатчик находится не у нее…

— Странно, что говорили без шифра.

— Весь трюк в том, что этот микропередатчик работает на очень коротких волнах миллиметрового диапазона и перехват практически невозможен. Почти не существует таких передающих и принимающих станций.

— Трудно будет размотать клубочек, — проворчал генерал, раскуривая сигару. — Не будь это юго-восточная Азия…

— Не будь я Гаспар Молуано, если через два месяца не сообщу в Париж, где находятся их базы…

— Если они не уберут тебя раньше… Как ты имел возможность сегодня убедиться, тут действуют иначе, чем у нас и в Европе. Достаточно ничтожного укола иглой…

— Риск! Может быть, чуточку больший, чем в любом ином деле… Но сейчас игра ведется на большую ставку — престиж международной уголовной полиции…

— Э-э, — махнул рукой Колли, — этот престиж пока мало значит… Вот и здешний инспектор — он тоже из Интерпола… Нет, я считаю, пора вмешаться военным. Без их участия успех невозможен.

— Посмотрим, — сказал Молуано.

Дверь кабинета распахнулась. Вошел главный полицейский инспектор Сингапура — розовощекий толстяк с сияющим круглым лицом.

— О'кэй, все в порядке! — объявил он. — Пожар погасили. А это ответ на ваш запрос, коллега, — он протянул Молуано телеграмму. — Документы убитой — не фальсификация. Она родом с Филиппин, из Манилы, как и указано в паспорте. В Маниле у нее родственники. Вот подтверждение. Я думаю, надо известить ее родных.

— Это потом, — вмешался генерал. — А что с пожаром? Почему произошел взрыв?

— Пустая небрежность. Взорвался бак с горючим. Здесь это бывает.

— Что за судно?

— «Анкри»… Транспорт одного из крупнейших акционерных обществ в архипелаге: «Тунг и Фремль». Абсолютно надежные коммерсанты… Впрочем, они полностью покроют убытки из страховых сумм. Им еще повезло: вчера сняли часть груза — сто пятьдесят ящиков чая…

— И, судя по осадке судна, погрузили что-то другое, — небрежно заметил Молуано, — более тяжелое…

— Вы так думаете? — искренне удивился толстяк инспектор.

— Я убежден в этом, — очень серьезно подтвердил Молуано. — Убежден в этом так же, как и в необходимости немедленно арестовать вас. Вот ордер на арест со всеми подписями и печатями… Оружие и ключи на стол… Вот так…

— Но я… — начал пораженный инспектор.

— Нет-нет, объяснять будете в Париже. Вы отправитесь туда первым же самолетом, конечно, под надежной охраной. Поэтому не опасайтесь. Вам ничего не грозит… по дороге.

Молуано позвонил.

— Уведите арестованного, — сказал он вошедшим полицейским, — и не спускайте с него ваших четырех глаз. До посадки в самолет его, кроме вас, никто не должен видеть. Задача — довезти его живым до Парижа.

— Но эти люди? — заметил генерал, когда арестованного увели.

— Считаю их вполне надежными. Они прибыли со мной… Пока мы тут разговаривали, мой помощник Джефрис арестовал здешних полицейских, находившихся в здании управления. Как видите, все было сделано тихо и корректно. Большая часть местных агентов находится сейчас в порту. Они будут задержаны по возвращении. Это профилактическая мера всего на несколько часов, пока мы проведем одну небольшую операцию… Потом мы их выпустим.

— Не всех, надеюсь, — проворчал генерал.

— Возможно, и не всех!

— А что ты думаешь делать теперь?

Молуано глянул на часы:

— Через полчаса открываются конторы в деловой части города… А через сорок минут я в обществе нескольких агентов Интерпола нанесу визит владельцам одной из контор. «Абсолютно надежным» коммерсантам…

— «Тунг, Фремль и К°»? — прищурился генерал.

— Именно, — подтвердил Молуано. — Мои полномочия позволяют сделать это. Хотя, возможно, ваши, генерал, простираются еще дальше…

— Не дальше твоих, — усмехнулся Колли. — Просто в Париже и… Вашингтоне хотели иметь двойное обеспечение. Это естественно: операция слишком серьезна… Ты, конечно, хорошо справился бы и сам. Меня послали так, на всякий случай… Действуй, Гаспар. И помни, что тылы твоей армии надежно обеспечены. Во втором эшелоне Колли и его люди.

— Я иду, — сказал, поднимаясь, Молуано.

— Иди, — кивнул генерал. — Только не спеши. И имей в виду: то, что сегодня произойдет, — лишь начало. Первая разведка боем. Главные операции впереди… А сегодня надо отыскать надежную нить. Только нить… которая приведет нас к цели. Иди и сделай свое дело…

— Держу пари, что убитая не имеет отношения к выстрелам в Касабланке, — пробормотал генерал, когда дверь кабинета затворилась за Молуано. — Все подстроено, чтобы замести истинный след. И Молуано клюнул на этот крючок. А подстроили ловко… Ну ничего, пусть пока думают, что мы проглотили приманку. Куда же, однако, могла деваться красавица, которая неделю назад прибыла в Сингапур? Насколько все было бы проще, если бы люди Молуано арестовали ее в Карачи.

Генерал встал, прошелся по кабинету.

«А может, и не проще, — подумал он, раскуривая потухшую сигару, — может, и не проще… Тут, в этих краях, никогда заранее нельзя сказать, какой путь вернее и надежнее. Взрыв в порту спутал все мои планы. Если бы я был уверен, что между взрывом и убийством нет прямой связи… Напрасно мне дали генеральский чин. Надо было подавать в отставку…»

Зазвонил один из телефонов. Генерал взял трубку.

— А, — сказал он, — это вы, Джефрис… Да, слушаю… Интересно… Значит, она утверждает, что ее зовут Милица Листер… Когда она обнаружила пропажу документов? Сегодня утром… А когда приехала в Сингапур? Тоже неделю назад… Нет, я не стану с ней разговаривать… Скажите ей, что документы нашлись и скоро она их получит… О'кэй!

— Нет, все-таки не зря мне дали генерала, — пробормотал Колли, кладя трубку. — Не зря… Теперь, независимо от того, чем окончится операция Молуано, необходимо сделать три вещи…

Белая пелена

— Странно, — сказал Волин, — кажется, свечение пульсирует. И оно не связано с конкретным объектом. Вот сейчас свечение еще заметно, а на локаторе ничего нет…

— Объект свечения наблюдался, — решительно возразил Розанов. — Правда, у него были расплывчатые очертания. Что-то похожее на овал. Лучше всего было видно перед вашим приходом…

Волин и Розанов уже более часа находились в главной наблюдательной башне «Тускароры». Все наружные рефлекторы станции были выключены. На купола наблюдательных башен, за исключением главной, надвинуты броневые колпаки. Станция словно притаилась во мраке.

В главной наблюдательной башне тоже было темно. Лишь слабо светились зеленоватые шкалы указателей и экраны локаторов, расположенные внизу, у самого пола. Прозрачное полушарие, образующее купол башни, не различалось в темноте. Казалось, над наблюдателями распростерлась ночь без звезд и в этой ночи далекими метеорами вспыхивают голубоватые огоньки глубоководных рыб… И еще загадочное фиолетовое свечение, то приближающееся, то вдруг начинающее удаляться. Сейчас оно удалялось и постепенно исчезало, как угасающее полярное сияние арктического неба.

— Может быть, скопление каких-то микроорганизмов? — предположил Волин.

— Оно имело овальную форму, — повторил Розанов.

— Плыло оно или двигалось по дну?

— Н-не знаю… При таком удалении трудно сказать.

— Но сейчас оно, пожалуй, плывет.

— Сейчас я уже ничего не вижу.

— Да, и я тоже… Вот рыбы прошли там, где мы только что видели его.

— А вы не заметили, Роберт Юрьевич, что раньше рыбы избегали приближаться к светящемуся объекту?

— Пожалуй, вы правы… Значит, отпадает предположение о микроорганизмах. Тем более что рыбы этих глубин обычно плывут на свет. Что это может быть? Нет, решительно надо выйти на дно…

— Вспомните Савченко и… Северинова, Роберт Юрьевич. И ваш собственный приказ…

— Ну, свой-то приказ я всегда могу отменить, по крайней мере по отношению к самому себе.

Разговорный динамик кашлянул и тотчас послышался голос Кошкина.

— Роберт Юрьевич, сверху спрашивают как дела?

— Передайте, свечение исчезло.

— Может включить наружные рефлекторы?

— Пока не надо. Мы сейчас идем к вам. Пусть дежурный наблюдатель поднимется в башню.

— Есть…

Динамик умолк.

— Я свяжусь с погранзаставой, — сказал Волин. — Если у них нет тревожных сведений, надену скафандр и выйду на дно.

— Мне тоже идти? — спросил Розанов.

— А не боитесь?

— Роберт Юрьевич!

— Хорошо, пойдем втроем, — решил Волин. — Я, вы и Кошкин. Кстати, попробуем «вездеход». Если, конечно, с погранзаставы дадут «добро».

Через полчаса Волин и Розанов в глубоководных скафандрах один за другим выбрались наружу через выходной тамбур. Все внешние рефлекторы станции теперь были включены. Потоки яркого электрического света заливали дно перед приземистыми постройками «Тускароры». Видимость была не менее ста пятидесяти метров. В освещенной зоне появлялись и исчезали небольшие стайки глубоководных рыб, похожих на окуней.

Кошкин, вышедший раньше, уже копошился возле донного «вездехода» — довольно уродливого сооружения, напоминавшего большую лодку, поставленную на гусеницы танка. Переднюю половину «лодки» занимал двигатель, смонтированный внутри массивного конического чехла. Конус находился в лежачем положении и был обращен острым концом вперед. Задняя часть лодки была свободна. Там легко могли поместиться стоя три человека в скафандрах.

Заметив товарищей, Кошкин опустил задний борт «вездехода» и сделал рукой приглашающий жест. Волин обошел вокруг странную конструкцию и не без колебания поднялся по откинутому борту внутрь. Розанов вошел следом. Кошкин поднял задний борт, вскарабкался по наружным скобам и тяжело перевалился в кузов «вездехода».

— Удобств еще не оборудовали, — услышал Волин в наушниках голос Кошкина. — Если потянет, сделаем и удобства.

Кошкин протиснулся вперед и принялся манипулировать с двумя рядами кнопок, размещенных на выпуклом основании конического чехла.

— Теперь держитесь, — снова послышался в наушниках его голос.

«Вездеход» дрогнул, наклонился вправо, потом влево и плавно тронулся с места. Вокруг начало темнеть. Постройки станции в ореоле постепенно тускнеющего света медленно поплыли назад и вскоре превратились в едва различимое желтоватое пятно. Кошкин включил рефлектор в носовой части вездехода. Сильный луч света прорезал окружающий мрак, осветил буроватое каменистое дно, полосы песка; потом вырвал из темноты скопления крупных красноватых шаров на тонких ножках.

— Грибы? — послышался удивленный возглас Кошкина.

— Глубоководные кораллы парагоргия, — услышал Волин в наушниках голос Розанова. — Здесь их целое скопление… Осторожно, Алексей Павлинович, не повредите наш «ботанический сад»… Эти кораллы — большая редкость на наших широтах. Дальше будет еще красивее — тут где-то вблизи есть заросли морских лилий. А, вот они… Смотрите, это метакринус ротундус. Изящные, как земные хвощи, только с венчиком, как у колокольчика. Отведите свет в сторону. Видите, в темноте они светятся голубоватым огнем. Ну не красота ли?

— Здорово! — прошептал Кошкин.

Волин оглянулся. Свет огней «Тускароры» чуть желтел в непроглядном мраке.

— Медузы, глубоководные медузы над нами, — снова послышался голос Розанова.

Волин глянул вверх. Большие голубоватые парашюты медленно плыли над вездеходом. Длинные светящиеся щупальца вяло извивались, точно оборванные стропы, колеблемые ветром.

— К-кальмар! — крикнул Кошкин.

Впереди мелькнуло темное веретено, усеянное красноватыми и фиолетовыми огоньками; точно межпланетная ракета во всем блеске бортовых сигнальных огней шла на посадку.

— Крупный экземпляр, — послышался в наушниках шепот Розанова. — Метров пять длиной. Вот бы взять такого.

— Не будем отвлекаться, Геннадий, — сказал Волин. — Мы должны осмотреть окрестности станции и выяснить причину свечения. Кальмары потом… А хорошую вы штуку смастерили, Алексей Павлинович, — продолжал Волин, обращаясь к Кошкину.

— Да, пока тянет, черт, — пробормотал Кошкин.

Стараясь не потерять из вида огней «Тускароры», Кошкин повел «вездеход» к северу, потом развернулся. Держа огни станции по правому борту, прошли на юг. На песчаных и илистых участках дна не было заметно никаких следов. В толще воды скользили только рыбы, изредка появлялись светящиеся зонтики глубоководных медуз.

— Мы описали полукруг около станции, — сказал Волин. — Сейчас тут нет того светящегося объекта… Он уплыл или… исчез, не оставив следа… А ведь он был к станции гораздо ближе, чем мы сейчас. Похоже, что опоздали…

— М-мы, оказывается, здорово з-замутили в-воду, — послышался голос Кошкина. — Посмотрите, какой хвост за нами…

Волин и Розанов оглянулись. За вездеходом тянулась сероватая медленно расползавшаяся пелена, почти непроницаемая для лучей рефлекторов.

— Здесь илистое дно, — заметил Розанов, — теперь эта муть долго не осядет. Вот один из недостатков любого вездехода… На илистых участках легко потерять ориентировку.

— Но тянет и по глине ничего, — пробормотал Кошкин.

— Попробуем проехать на северо-восток, — предложил Волин. — Светящийся объект удалялся в том направлении. Ориентироваться будем по компасам в наших шлемах. Курс сорок пять градусов, Алексей Павлинович.

— Есть, капитан, — отозвался Кошкин, орудуя с кнопками на панели управления.

Вездеход развернулся и медленно двинулся вперед. Пятнышко огней «Тускароры» растворилось в непроглядном мраке.

Некоторое время ехали молча. В ярком свете рефлекторов плавно текла навстречу монотонная буроватая равнина дна. Кое-где из-под песка и ила торчали корявые черные гребни скал. Возле них, как голубоватые призрачные цветы, светились контуры морских лилий. Пересекли узкую цепочку следов на гладкой поверхности ила.

— Наши следы, — сказал Розанов, — мы проходили тут с Мариной.

Потом равнина приобрела легкий уклон в сторону движения. Вездеход побежал быстрее.

— Начался спуск к Тускароре, или к Курильской впадине, как ее теперь называют, — заметил Волин. — Возьмите на десять градусов влево, Алексей Павлинович. Не будем спускаться слишком глубоко.

— Тем более что скафандры отрегулированы на шестьсот-семьсот метров, добавил Розанов. — А мы спустились уже метров на пятьдесят глубже станции…

Проехали еще около километра. Дно стало более ровным и выглядело совершенно пустым. Исчезли и обитатели придонного слоя воды. В лучах рефлекторов больше не появлялись ни рыбы, ни глубоководные медузы.

— Может быть, не стоит забираться дальше, — послышался голос Розанова. — Мы удалились от станции на несколько километров. Это значительно больше, чем радиусы пеших маршрутов. Здесь не был никто из наблюдателей. И, насколько я помню карту, остается уже немного до края впадины. Там уклоны очень крутые…

— А поехали до самого края, — вдруг предложил Кошкин, — машина тянет вовсю… Хоть разок заглянуть в эту самую Тускарору.

— Заглянуть не удастся, — сказал Волин. — В верхней части впадины уклон составляет всего несколько градусов. Равнина, как и тут, только наклонная. Я думаю, Геннадий прав, пора возвращаться. Вездеход мы попробовали. Он вполне пригоден для небольших маршрутов. Убедились, что светящийся объект, если это действительно был объект, а не какое-то неизвестное явление, удалился от станции достаточно быстро. В общем, сделали что могли. Давайте только перед возвращением выключим на некоторое время свет и понаблюдаем, что делается вблизи нас.

Рефлекторы погасли один за другим. Надвинулся непроницаемый мрак. Ни единого проблеска света не было заметно вокруг.

Волин отчетливо слышал в наушниках настороженное дыхание товарищей.

— Точно ослепли, — послышался голос Розанова. — Что за пустыня. Ни одной живой твари…

— Вот попади случайный наблюдатель на батискафе в такое место, — сказал Волин, — и готова теория о безжизненности дна на глубине шестисот пятидесяти метров. А всего в нескольких километрах отсюда на той же глубине кораллы и лилии, и рыбы, и крабы… На дне, как и на поверхности Земли, есть джунгли и саванны, и безжизненные пустыни.

— Ой! — вскрикнул Кошкин, включая свой рефлектор.

Яркая вспышка света в непроглядном мраке заставила Волина зажмуриться.

— В чем дело? — быстро спросил он, торопливо нащупывая кнопку рефлектора.

— Кто-то трахнул м-меня п-по затылку…

Включили все рефлекторы на шлемах и на вездеходе. Вокруг было по-прежнему пусто.

— Вам, вероятно, почудилось, Алексей Павлинович, — заметил Розанов.

— Ничего не п-почудилось! До сих пор в ушах звенит…

— Удар ощутили по шлему? — спросил Волин.

— Не по шлему, а п-под шлемом, прямо п-по затылку.

— Осьминог в скафандр залез? — хихикнул Розанов.

— Проверьте индикаторы давления и состава дыхательной смеси.

— Вроде бы все в порядке…

Осмотрели снаружи скафандр и шлем Кошкина. На них не было заметно никаких дефектов и повреждений.

— Поворачиваем и полный вперед! — скомандовал Волин.

Вездеход неторопливо развернулся и побежал обратно вдоль шлейфа сероватой мути, поднятой на пути от станции и еще не осевшей.

— Вот он — лучший указатель дороги, — сказал Кошкин, махнув рукой в сторону пепельной ленты, неподвижно висящей у самого дна. — Так по нему и прикатим к станции.

— Позывные «Тускароры» слышите? — спросил Волин.

— К-конечно!

— За нами увязался кальмар, — послышался в наушниках голос Розанова. — Идет параллельным курсом и постепенно нагоняет.

— Дай ему ультразвуком, — посоветовал Кошкин, не оборачиваясь, — а то еще вздумает броситься…

— Подойдет поближе, я его загарпуню. Хороший экземплярчик, метров на шесть.

— Лучше не связывайся, — сказал Кошкин. — Дай ультразвуком, он отстанет.

Волин оглянулся. Крупный кальмар, сияя радужными огнями своих фотофор, плыл невдалеке. Шел он короткими рывками и с каждым рывком нагонял вездеход. Розанов ждал, приготовив длинную тонкую острогу, соединенную с капроновым шнуром.

Кошкин увеличил скорость до предела. Волин почувствовал нарастающее сопротивление воды, ухватился за борта машины. Кальмар немного опередил вездеход, раздвинул щупальца, которые до этого были плотно сжаты и с явным любопытством разглядывал невиданное сооружение и его пассажиров. Волин отчетливо видел внутри раскрывшегося пучка щупальцев темный роговой клюв и фосфоресцирующий круглый совиный глаз, размером с большую тарелку.

— Дай, дай, ультразвуком, — твердил Кошкин. — Не лезь на рожон, Генка…

— Ну-ну, еще поближе, на пару метров поближе, — бормотал Розанов, не слушая Кошкина. — Алексей, да сверни ты чуть в его сторону.

— Черта с два…

Кальмар приблизился сам, и Розанов уже приготовился метнуть острогу, но в этот момент в наушниках послышался испуганный возглас Кошкина и вездеход резко затормозил. Пассажиры, потеряв равновесие, ткнулись друг в друга. Кальмар по инерции вырвался вперед, далеко опередив вездеход.

Приподнявшись, Волин поспешно глянул вокруг. Тонкий ил, взмученный при резком торможении, ослабил силу рефлекторов, однако Волин разглядел впереди колеблющуюся белую пелену, преградившую путь. Пелена медленно двигалась им навстречу и одновременно разрасталась в стороны и вверх…

«Мутьевой придонный поток? — мелькнуло в голове Волина. — Оползень склона? Нет, это что-то другое…»

Кальмар, плывший задом наперед, все еще следил за оставшимся позади вездеходом и, видимо, не подозревал о преграде, появившейся на его пути. Когда он почувствовал ее близость и затормозил, было уже поздно. Из слабо пульсирующей белой пелены навстречу огромному моллюску протянулись какие-то бесформенные выросты, похожие на гигантские псевдоподии амебы. Кальмар отчаянно рванулся, щупальца его бешено закрутились во все стороны, пытаясь освободить схваченное мертвой хваткой тело. Яркими разноцветными звездами вспыхнули фотофоры. Вспыхнули и сразу погасли. Белая пелена обволокла тело моллюска, и он постепенно исчез в ней, еще продолжая вяло шевелить щупальцами.

— Господи, что же это такое! — услышал Волин в наушниках голос Кошкина.

— Во всяком случае, что-то опасное, — быстро сказал Волин. — Разворачивайтесь, кажется, надо бежать…

Вездеход задрожал, поднимая густые клубы мути, дернул назад, развернулся и быстро покатил по дну.

Пересекли одну полосу мути, потом другую и вырвались на открытое пространство дна. Волин и Розанов как по команде обернулись назад. В пределах освещенного пространства белой пелены не было видно. Только взмученный ил пышным хвостом тянулся за вездеходом.

— Что это могло быть? — спросил Розанов. Голос его изменился и заметно дрожал.

— Не знаю, — подумав, ответил Волин. — Внимание, «Тускарора», слышите нас? Хорошо… Возвращаясь, мы встретили странное образование, напоминающее гигантское скопление бесструктурной, по-видимому, живой материи. Первое впечатление — это нечто среднее между огромной гидрой и амебой. Издали похоже на белую пелену. Вероятно, это колониальное образование, способное передвигаться. Очень опасно, потому что легко овладело гигантским кальмаром, втянув его внутрь. Мы пытаемся обойти его стороной. Сейчас идем к станции. Откройте шлюз для вездехода и сообщите наверх. Все!.. Нет, кажется, пока не преследует… В пределах освещенной зоны его не видно.

— Преследует, Роберт Юрьевич, — послышался шепот Розанова. — Смотрите вправо…

Волин взглянул в указанном направлении:

— Так… Внимание, «Тускарора». Слышите нас? Алло, «Тускарора»? Почему молчите? Так… Белая пелена, по-видимому, преследует нас, идя слева сзади параллельным курсом. В темноте испускает фиолетовое свечение. Видимо, это она приближалась сегодня к станции. Расстояние сейчас… несколько десятков метров. Сообщите наше расстояние до станции. Полтора километра?.. Так… А ее видите на экране? Нет… Ясно… У нас с собой ультразвуковые излучатели, но они едва ли помогут… Нет, не покидать станции ни при каких обстоятельствах. Это категорический приказ. Следите за экранами и сообщите наверх.

— Алексей, быстрее, оно приближается, Алексей, — твердил дрожащим голосом Розанов, теснясь подальше от кормы вездехода.

— Быстрее нельзя, — услышал Волин голос Кошкина и поразился его спокойствию и твердости.

«Молодец, Алексей Павлинович, — подумал океанолог, извлекая из внешнего кармана скафандра раструб ультразвукового излучателя. — Так и надо, когда становится опасно…»

— Ничего, друзья, — произнес он вслух, — мы пока сохраняем дистанцию…

— Нет, Роберт Юрьевич, оно догоняет, — закричал Розанов. — Смотрите, какое свечение… Что же делать, что же делать!..

— Спокойно… Приготовьте излучатель!..

— Разве поможет! Оно уже совсем рядом… Роберт Юрьевич!..

Волин выхватил из рук Розанова второй излучатель и, направив оба раструба на ближайший вырост студнеобразной белой массы, стелющийся всего в десятке метров за вездеходом, нажал включатели. Вырост дрогнул и поспешно втянулся внутрь белой пелены, уже охватившей вездеход с трех сторон.

— Действует, однако, — почти весело заорал Кошкин, — покажите ей кузькину мать!..

Волин, широко расставив ноги, стоял у кормового борта вездехода и резкими взмахами полосовал приближающуюся белую массу направленным ультразвуковым излучением. Бесформенные белые выросты, встречая невидимый луч ультразвука, отступали, втягивались в студнеобразное тело, которое вспыхивало яркими фиолетовыми оттенками. Однако полукольцо, охватившее вездеход, продолжало сжиматься.

«Оно воспринимает ультразвуковое раздражение, значит, оно чувствует, — думал Волин, — но… но кажется нам все-таки не уйти…»

— Алло, «Тускарора». Дайте расстояние… Восемьсот… Так… Не видите его? Странно. Оно следует за нами… Довольно близко, но пока мы держим его на расстоянии ультразвуковыми излучателями.

Вдруг Волин почувствовал, что скорость вездехода начала замедляться. Белая пелена сразу приблизилась. Теперь всего несколько метров отделяло ее выросты от бортов машины.

— Алексей, что ты делаешь?! — послышался крик Розанова.

— Это не я, — сказал Кошкин. — Что-то с мотором… Останавливается… Все… Пошли пешком…

— Выходить, быстро! — крикнул Волин, размахивая излучателями.

Розанов вскарабкался на конический чехол мотора, спрыгнул вниз, упал, поднялся и побежал вперед, поднимая облака мути.

— Алексей, выходите! — крикнул Волин. — Ну, быстро!..

— Сейчас, только ему конфетку подложу, — бормотал Кошкин, возясь с кнопками двигателя. — Так, так и еще так… Пошли, Роберт Юрьевич! Это его задержит немного.

Они перевалились через борта и быстро пошли прочь от вездехода, размахивая ультразвуковыми излучателями. Розанова уже не было видно. Его рефлектор чуть светил где-то впереди. Сделав несколько десятков шагов, Кошкин вдруг остановился и оглянулся.

— Сейчас ударит, — сказал он.

Волин тоже оглянулся. Белая пелена колебалась у них за спиной на расстоянии десяти-пятнадцати метров. Ее выросты уже приблизились вплотную к вездеходу, оплели его, видимо, пытаясь приподнять. Вдруг внутри вездехода сверкнула яркая искра, поднялся столб пламени, и Волин отчетливо почувствовал сотрясение воды.

— Аккумуляторы, — крикнул Кошкин, — я отключил внутренние крепления чехла, и эта сволочь сорвала его. Аккумуляторы разрядило прямо в нее. Эх, жалко вездеход…

— Другой построите, — сказал Волин. — Пошли быстрее.

Студнеобразные выросты освободили вездеход и, отступив, пульсировали на некотором расстоянии.

— Сейчас опять надвинется, — говорил Кошкин, крутя головой. — Но все-таки немного времени выиграли…

Оглянувшись спустя некоторое время еще раз, Волин успел разглядеть, как бесформенные массы студня обволокли вездеход, легко приподняли его и он исчез в пульсирующей белой пелене.

— Выплюнет, не переварит, — пробормотал Кошкин, ускоряя шаги.

Они шли, потом бежали и опять шли, а сзади постепенно приближалась пульсирующая белая масса.

Волин почувствовал, что начинает задыхаться. Может быть, это ощущение появилось от быстроты движения, а может, что-то случилось с кислородным аппаратом. В глазах темнело. В висках оглушающе стучала кровь. Откуда-то издалека доносились позывные «Тускароры», слова Кошкина; потом Волин вдруг отчетливо услышал голос Марины:

— Азимут сто двадцать, сто двадцать три, расстояние пятьсот, четыреста, триста, быстрее, Ким, быстрее…

«Брежу, — мелькнула мысль. — Это конец… Как глупо… — он взглянул вперед, — непроглядный мрак… Огней „Тускароры“ не видно».

Волин чувствовал, что задыхается. В глазах потемнело. Он остановился. Кошкин тянул его вперед, что-то кричал, но Волин уже ничего не слышал. Совсем близко колебались и пульсировали белые выросты. Пелена окружала, отрезая путь.

Вдруг вблизи появился какой-то новый предмет. Волин ощутил его приближение по сотрясению воды, разглядел вспышку света и темное веретенообразное тело, скользнувшее в лучах рефлекторов. Потом произошло что-то непонятное. Кошкин сильно толкнул Волина, и тот упал. Почувствовал, что Кошкин упал на него сверху. Тотчас вокруг разыгралась настоящая буря, крутились какие-то вихри, вздрагивала и колебалась вся толща воды. Яркий свет прорезал темноту, угасал и вспыхивал снова. Волин почувствовал жар даже сквозь теплоизолирующие оболочки скафандра.

«Подводное извержение?» — мелькнула последняя мысль; затем все исчезло…

Когда Волин открыл глаза, вокруг было прохладно, светло и очень тихо. Несколько человек склонялись над диваном, на котором он лежал. Лица расплывались в радужном тумане, и Волин никого не мог узнать. Он закрыл глаза, попытался сосредоточиться… «Все-таки спасли… А Кошкин, где же Кошкин?..»

Зазвучали голоса, сначала вдалеке, потом все ближе и ближе:

— Приходит в себя…

— А что я вам говорил…

— Благословите скафандры… Конструкторам скафандров надо памятник поставить из гранита и золота…

— А ты, Ким, молодец, если бы не ты…

Это голос Ивана Ивановича… Волин снова приоткрыл глаза, шевельнулся, хотел приподняться.

— Лежите, лежите.

Голос Марины. А вот и она сама у изголовья. Рядом Анкудинов, врач наземной базы, еще какой-то незнакомый темноволосый юноша.

— Что… с Кошкиным?..

— Все в порядке. Лежите, Роберт Юрьевич…

— Я тут, — донесся откуда-то голос Кошкина.

А вот и он сам, сидит в кресле. Обе руки в бинтах до плеч.

— Что с вами, Алексей Павлинович?..

— Пустяки, заживет… Вездеход жалко… Первый блин клецкой вышел… Мотор подвел…

— Как нас… спасли?

— Вот это он, — Марина указывает на темноволосого юношу, — Ким выручил вас… Если бы не он… — голос ее вздрагивает и прерывается.

— Что я? — говорит юноша. — Я только исполнитель… Операцией командовала Марина. Она навела «Малютку» на цель, придумала единственный возможный выход… А я почти ни при чем… Это она выручила вас и Кошкина…

— Ну, теперь будут отвешивать реверансы, — добродушно ворчит Анкудинов. — Оба молодцы — и Марина и Ким… Но тебе, академик, имей в виду, объявляю общественный строгий выговор. Нарушил свой же собственный приказ… Полез на рожон… Хорош, нечего сказать…

— Иван Иванович, — с укором говорит Марина.

— Что Иван Иванович?.. Я имею право… Я его учил не затем, чтобы его какая-нибудь нечисть на дне сожрала. Небось, тебя не пустил, а сам полез… Знал, что опасно, герой…

— Что сделали с этим… скоплением плазмы?

— Ким сжег его ионным излучателем «Малютки»…

— Хоть немного-то оставили? Надо же выяснить, что это такое…

— Пришлось сжечь все, — развел руками Ким. — Понимаете, даже небольшие хлопья этого студня оказались агрессивными…

Волин приподнялся и сел:

— Разве можно так? Ведь это какой-то совершенно новый организм… Неужели ничего не удалось сохранить?..

— На поле сражения остался клюв кальмара и обломки вашего вездехода.

— Лежите, — сказал врач, укладывая Волина на подушки. — Вам нельзя вставать.

— Иван Иванович, — взмолился Волин, — неужели даже вы не поддержите… Надо же узнать, что это за организм…

— Успеем, — махнул рукой старый биолог, — этого добра в Курильской впадине, наверное, немало… Важно, что мы знаем теперь о его существовании. А найти — найдем. Выходит, я все-таки был прав: проясняется тайна «Тускароры»… Но какой ужасный конец был у Савченко и Северинова…

— Не надо сейчас об этом, — попросила Марина.

— Не надо, так не надо, — согласился Анкудинов. — А все-таки адмиралу Кодорову мы нос наставили. Вот тебе и подводные диверсанты…

— Океаническое дно пошлет еще не одну неожиданность, — задумчиво сказал Ким.

— Так-то так, но диверсантов не будет…

— Вот что, — решительно сказал Волин, приподнимаясь, — я вполне пришел в себя, ничего не болит, а в сутках всего лишь восемьдесят шесть тысяч секунд. Их нельзя терять понапрасну… Считаю, что необходимо еще раз осмотреть место донного сражения и попытаться найти какие-нибудь остатки того организма…

— Это невозможно, Роберт Юрьевич, — решительно заявила Марина.

— Невозможно? Почему?

— Час назад поступила радиограмма из Москвы с категорическим запрещением кому-либо выходить на дно.

— Кто подписал радиограмму?

— Кодоров.

— Он еще не знает, — усмехнулся Анкудинов, потирая руки. — Представляю, какая у него будет мина, когда ему придется отменять это указание… Ну, а пока ничего не поделаешь: приказ есть приказ…

— И еще, — сказала Марина, — здесь, на станции, должны остаться только два наблюдателя… Поэтому всем надо подняться наверх. На очередное дежурство остаюсь я и…

— Наверно, моя очередь, — заметил Ким.

— Значит, остаемся мы с Кимом.

— Видал, Роберт, как она командует, — подмигнул Анкудинов. — Придется подчиниться. Но над адмиралом я еще посмеюсь.

— Сейчас принесем носилки, — сказал врач.

— И не думайте, — объявил Волин. — Пойду сам. Не спорьте, пожалуйста, я совершенно здоров. Помогите лучше Алексею Павлиновичу.

— И я пойду сам, — сказал Кошкин. — Что особенного? Подумаешь, руки сломаны…

— А что с Розановым? — тихо спросил Волин у Анкудинова, когда они уже шли к лифту. — Разве его нет на станции?

Старый биолог печально покачал головой:

— Нет… Сразу поднялся наверх. Вот так, Роберт, узнаешь людей. Струсил, убежал, бросил вас с Кошкиным. Судить бы надо за такое. Хотя, наверно, не существует даже подобной статьи. За такое судят лишь на войне. А мы не воюем… Вот так…

— Он не виноват, Иван Иванович, — задумчиво сказал Волин. — Просто это оказалось выше его сил… У каждого есть предел допустимой нагрузки на нервы… Я не оправдываю его, но и не могу осуждать. Все это гораздо сложнее… Он ошибся, конечно. Ошибся при выборе профессии. Но ошиблись и мы, не поняв этого раньше…

Непрочитанное письмо

Прошло несколько месяцев. Зимой на Всемирном конгрессе океанологи договорились об организации широких совместных исследований океанического дна. Резолюцию конгресса сразу же начали претворять в жизнь. Состоялся обмен научными сотрудниками. На «Тускароре» приступил к работе Том Брайтон. Уехала в Соединенные Штаты Марина Богданова. Ей предстояло начать исследования вместе с американскими и японскими коллегами на первой американской глубоководной станции у острова Санта-Крус. Торжественное открытие этой станции ожидалось со дня на день. Летом должна была начаться постройка международной советско-американско-японской глубоководной обсерватории на атолле Джонстон, расположенном в центральной части Тихого океана к юго-западу от Гавайских островов. Эту обсерваторию решили создавать на глубине трех тысяч метров; со временем ей предстояло сделаться главной базой комплексных глубоководных исследований в центральной части величайшего океана Земли.

На Черном море успешно проходила испытания новая модель донного вездехода. Волин теперь делил свое время между экспериментальным центром в Геленджике, где испытывали вездеход, и институтом в Ленинграде, где большой коллектив сотрудников уже приступил к составлению программы нового наступления на океаническое дно. В этом наступлении должны были принять участие сотни исследователей, целые эскадры судов, оборудованных новейшей техникой, самолеты-амфибии, подводные лодки, первые донные вездеходы. На «Тускароре» испытывались глубоководные скафандры, обеспечивающие длительное пребывание человека на глубине двух-трех километров, осветительные устройства, гарантирующие видимость в радиусе нескольких сотен метров, новое подводное оружие и средства связи.

В середине апреля Волин возвратился из Геленджика в Ленинград. Первый день ушел на беседы с начальниками отделов института, бесконечные телефонные разговоры, интервью корреспондентам газет и радио… Лишь вечером, когда за окном кабинета над сероватой гладью залива медленно догорал неяркий оранжевый закат — предвестник белых ночей, Роберт Юрьевич смог наконец добраться до писем и телеграмм, скопившихся в его отсутствие… Сверху письмо от Марины из Лос-Анджелеса. Волин бросил взгляд на штемпель. Пришло вчера. Оно останется на «десерт»… Не распечатывая, он сунул конверт в карман… Письмо от Дымова с «Тускароры». Покусывая губы, Волин быстро пробежал глазами первую страницу. Кажется, ничего нового… Обычные жалобы и претензии… Завтра придется проверить, отправили ли им высокоточные магнитометры для донных измерений. Волин сделал пометку на отрывном календаре. А это уже интересно: Том Брайтон в новом скафандре достиг глубины трех тысяч метров на склоне Курильской впадины; видел небольшое скопление бесструктурной плазмы; взять пробу опять не удалось… Анкудинов, пожалуй, прав: загадочная субстанция появляется из глубоководной впадины. В конце — пространные рассуждения Дымова о возможном происхождении плазмы. Их можно пока не читать… Павел Степанович сам еще не видел эту штуку. Зато Том — молодец…

Волин отложил письмо Дымова в сторону.

Дальше несколько телеграмм… Поздравления по случаю избрания Волина членом-корреспондентом Национальной академии США. Письмо от Лухтанцева. Ну конечно, Николай Аристархович теперь возмущается, что «Тускарору» передали из ведения Петропавловского филиала и подчинили непосредственно Всесоюзному институту океанологии. Это теперь-то, когда газеты заговорили о развертывании донных исследований. А кто несколько месяцев назад предлагал законсервировать станцию? Так что напрасно обижаетесь, дорогой Николай Аристархович… «Тускарора» с каждым годом будет приобретать все большее значение. Она теперь — наш главный плацдарм в наступлении на океаническое дно.

А у филиала другие задачи — течения в северо-западной части Тихого океана, рыбное хозяйство, подводные пастбища, миграция рыб. И без «Тускароры» работы вам прибавится. Извольте обеспечить сто миллионов центнеров ежегодной добычи рыбы только в одном Тихом океане… В конце письма приписка: «Приходил Розанов, просил взять на работу, уверял, что не может без моря. Я его, конечно, выгнал…»

«Конечно, выгнал…» А, собственно, почему? Волин встал из-за стола. Прошелся по кабинету… Долго глядел в окно на серую рябь залива и холодный закат… Кто дал право бездумно и равнодушно клеить на человека ярлык, равнозначный волчьему билету? Розанов и так слишком дорого заплатил за свою слабость. После той истории на дне сам подал заявление об уходе со станции и из института; уехал куда-то, вероятно, прекратил работу над диссертацией, которая была почти готова и которую сам Лухтанцев называл талантливой… С тех пор прошло полгода. Время достаточное, чтобы все обдумать и понять. И если человек вернулся, нашел в себе силы снова обратиться к своему учителю, значит, он не может иначе… Наверное, он победил и свою слабость. Николай Аристархович, конечно, поторопился, надо будет написать ему об этом. Неужели он не понял, что скрывается за возвращением Розанова в Петропавловск? Ведь Геннадий мог без труда найти себе интересную работу в любом из университетов, в отраслевых институтах, где не знали об его истории… А он возвратился именно туда, где все знали.

Волин перебрал остальную корреспонденцию. Срочного ничего не было. Вот только письмо от Шекли… Приглашает на открытие глубоководной станции в Санта-Крус. К сожалению, поехать невозможно… Время идет не останавливаясь. А работы столько…

Складывая письма, Волин обнаружил записку, очевидно, оставленную секретарем перед самым уходом: «Дважды звонил адмирал. Просил позвонить, когда освободитесь».

Волин бросил взгляд на часы. Десять вечера. Нехорошо, конечно, что он не обратил внимания на эту записку раньше. Придется отложить до завтра. Адмирал давно уехал домой…

«Поеду и я, — решил Волин. — Домой… К себе домой…»

Он надел пальто, погасил свет, спустился в вестибюль. Коридоры левого крыла главного здания были ярко освещены. Картографы еще работали. Мгновение Волин колебался. Может быть, заглянуть к ним? А впрочем, зачем мешать? Раз остались, значит, у них срочная работа… Просто он хочет оттянуть возвращение в свою тихую пустую квартиру.

Волин печально усмехнулся, пожал плечами, вышел на подъезд. Закат почти догорел. Лишь у самого горизонта над заливом виднелась оранжевая полоска. В небе поблескивали редкие звезды.

Машина ждала у подъезда. Волин отослал ее и медленно пошел по набережной мимо ярко освещенных белых теплоходов, пришвартованных к берегу. С теплоходов доносилась музыка, слова на чужих, но понятных языках. Влажный ветер задувал с залива. Внизу между гранитными плитами набережной и высокими белыми бортами кораблей плескалась невидимая вода. А за темной полупрозрачной стеной кустарника и деревьев, еще не успевших одеться листвой, сверкали огни вечернего города. И доносился мерный гул, который жители больших городов привыкли не замечать…

«Как странно, — думал Волин, шагая по влажному асфальту, — в те редкие минуты, когда могу не думать о бесконечной веренице дел, приходит тоска… Откуда она? От одиночества? Или это знак близкой старости?.. Вот и сейчас: ведь дела идут неплохо, кажется, давнишняя мечта близка к осуществлению. Первые исследовательские партии скоро проникнут на дно океанов. Остаются последние трудные шаги: надо доказать, что все возможно уже теперь. Потом станет проще… А проще ли? Или для него наоборот — труднее? Ведь то, чем он поглощен сейчас, станет прошлым. И что дальше?.. Конечно, впереди множество работы: планомерные исследования дна, составление карт, поиски месторождений, добыча полезных ископаемых, создание целой сети подводных научных баз, обсерваторий, подводных городов. Освоение двух третей поверхности планеты… Но всем этим будут заниматься другие. Его миссия окончится, когда первые экспедиции благополучно возвратятся со дна глубоководных котловин… Это еще несколько лет. — Волин усмехнулся. — Несколько лет — тоже срок немалый. И вдобавок таких лет…

Просто он устал. Поэтому и щемящая тоска… Ведь не в одиночестве же дело. Он давно привык к одиночеству. И, собственно, о каком одиночестве может идти речь? С ним товарищи, ученики, его работа. Работа, которой он отдал всю жизнь и всего себя… Работа?.. Ну, конечно, его работа. Поэтому он и задумался о том, теперь уже недалеком времени, когда главный этап работы будет завершен. Вот тогда может приползти одиночество, опустошенность… И может быть, тогда он пожалеет, что расстался с Ириной… Расстался ради своей работы… Конечно, это был чудовищный эгоизм. Его эгоизм… Ирина не хотела ждать. Наступил день, и она уехала… Странно, ведь это было так давно… Почему именно сегодня он вспоминает об этом? Просто он устал… Надо отдохнуть немного, и все вернется на свои места. Наступит утро, и снова станут голубыми воды залива, которые сейчас похожи на чернила. Через несколько дней нежная листва покроет голые ветви деревьев. А сегодня вечером он еще прочитает письмо Марины, написанное в далеком Лос-Анджелесе, где сейчас день; день, уже прожитый им…

Марина… Он часто думает о ней… Они чем-то немного похожи… Для нее тоже смысл жизни в работе… И она тоже, несмотря на молодость, уже испытала горечь большой потери… Как и он…

Конечно, самому себе он может признаться: Марина ему нравится, очень нравится, но… Как все это, в общем, банально: юная девушка, у которой еще все впереди, и он, уже оставивший позади почти все…»

Волин ускорил шаг, словно хотел убежать от своих же собственных мыслей.

«Откуда это смятение, — думал он, сворачивая с набережной на один из ярко освещенных новых проспектов. — Словно произошло что-то, чего я еще не знаю, но о чем смутно догадываюсь… Что могло случиться? Что-нибудь на „Тускароре“? Или с Мариной?.. Фу, какая чушь лезет в голову. Решительно пора идти в отпуск. Ерунда все это… Но надо, пожалуй, из дому связаться с „Тускаророй“. Кстати узнать, как здоровье Кошкина. Дымов ничего не написал о нем».

Бросив взгляд на часы у перекрестка, Волин изумился. Половина первого. Он бродит по городу уже два часа. Такси поблизости не было. Волин вскочил в подошедший троллейбус…

Дома дверь квартиры открыла тетушка. Она еще не ложилась и была чем-то взволнована.

— Адмирал дожидается, — шепнула она. — Два часа сидит… Говорил, в институте был — не застал. Потом ездил по городу, тебя разыскивал. Звонил в разные места… Сейчас в кабинете сидит. Курит и сердится…

«Все-таки что-то случилось», — подумал Волин, стискивая зубы.

Он торопливо разделся, прошел в кабинет. В кабинете было сизо от табачного дыма. Кодоров поднялся навстречу. Пожимая руку Волину, сказал:

— Прошу извинить меня, Роберт Юрьевич, за столь поздний визит и мою назойливость. Произошло два важных события, и я хотел посоветоваться с вами, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги. Минувшей ночью взорвана американская глубоководная станция на Санта-Крус. По-видимому, диверсия…

Волин почувствовал внезапную слабость. Пододвинул стул, сел. Кодоров присел рядом на край письменного стола.

— Второе, — продолжал Кодоров, — сегодня под утро неизвестный аппарат пытался приблизиться к «Тускароре». Наши посты обнаружили его еще тогда, когда он плыл на глубине трех с половиной километров. Он был атакован самолетами-амфибиями, попытался укрыться в Курильской впадине. На глубине восьми километров его накрыли глубинными бомбами… По-видимому, он уничтожен. Наверх выброшен человек в спасательном скафандре, вероятно, катапультированный при взрыве. К сожалению, этот человек оказался мертвым.

— Кто он?

— Пока неизвестно. Пытаемся установить… Надо во что бы то ни стало проникнуть в Курильскую впадину и выяснить, что именно мы уничтожили. Батискафы «Тускароры»?..

— Они не приспособлены для таких глубин… А оба глубинных батискафа нашего института сейчас работают в Индийском океане. Пройдет не меньше десяти дней, прежде чем их удастся перебросить на Курилы.

— Донный вездеход?

— Будет окончательно готов через два месяца. Но его предел шесть километров. Глубже в нем проникать опасно.

— Что же делать?

— Надо подумать…

— Я предвижу дипломатические осложнения, — сказал Кодоров. — Сегодня вечером американское радио передало сообщение, что нити диверсии на Санта-Крус ведут на запад… Это в наш адрес… О событиях в районе «Тускароры» они еще не знают.

— Есть ли жертвы на Санта-Крус?

— Да. Четверо ученых, находившихся в момент взрыва на станции. Фамилии не называют.

— Но официального открытия станции еще не было?..

— Оно должно было состояться завтра…

— Что вы хотите делать, адмирал?

— Через час лечу на Курилы. Хотел просить вас сопровождать меня. Вот записка от министра. Он присоединяется к моей просьбе…

— Хорошо… Полечу с вами. Только позвоню сейчас заместителю. Будет ли дана информация на радио и в газеты?

— Пока нет. Надо сначала установить, что за аппарат мы уничтожили. Что это такое и чей он.

— А что вы думаете, адмирал?

— Подозреваю, что это рука Сати Сару. Помните, я рассказывал вам о нем… Примерно полгода назад его шайкой занялся Интерпол. Агенты Интерпола провели ряд крупных операций в Сингапуре, Маниле, Джакарте… К сожалению, операции почти ничего не дали… Во всяком случае, ни главарей, ни тайных баз обнаружить не удалось. Видимо, у этой гангстерской корпорации огромные связи. Были арестованы крупные промышленники, коммерсанты, даже инспектор сингапурской полиции. Потом большинство освободили… За недостатком улик! У меня создалось впечатление, что назревавший скандал кто-то попытался замять. По-видимому, в ход были пущены и подкупы, и угрозы. На юго-востоке Азии ганг Сати Сару кое-кому нужен. Тому, кто заинтересован, чтобы котел кипел… Месяца три назад активность Интерпола на Филиппинах и в Индонезии заметно ослабела. Крупные операции были прекращены. Наиболее активные агенты отозваны. Ганг на время тоже присмирел… Возможно, что сейчас его вожди сочли момент благоприятным и попытались нанести двойной удар по американцам и по нам. Пожалуй, это была тактическая ошибка с их стороны. Если они рассчитывали на создание дипломатических осложнений, им надо было ударить только американцев и создать какие-то улики против нас. Или сделать наоборот… Но они, видимо, решили пойти более простым путем. Уничтожить обе глубоководные станции. Это задержало бы развертывание исследований на океаническом дне еще на несколько лет… Ганг сохранил бы господство в океанах. Теперь я почти убежден: у Сати Сару есть крупные базы на дне. Именно забота о безопасности этих баз заставляет его воевать против океанологов. Но неудача двойного удара может оказаться для ганга роковой…

— Странно, — сказал Волин. — Неужели предчувствие? Еще за несколько часов до встречи с вами я почувствовал: что-то произошло. Только еще не знал, что… Понимаете, после открытия на дне скоплений живой плазмы я был убежден, что загадка «Тускароры» разгадана…

— С этой плазмой Анкудинов не дает мне покоя при каждой встрече, — заметил адмирал. — Он пытается объяснить ее появлением решительно все.

— И я был согласен с ним, — задумчиво кивнул Волин. — Ее свойствами действительно можно объяснить все, что случилось на «Тускароре» прошлым летом. Плазма обладает собственным электрическим полем, которое действует на расстоянии… Тогда при первой встрече с ней на дне Кошкин получил электрический удар на расстоянии сквозь шлем скафандра. Она вывела из строя мотор вездехода, могла испортить аварийную сигнализацию и даже оттянуть дверь аварийного выхода в шахте, случайно прикоснувшись к ней… Ее свойствами можно было бы объяснить все… за исключением того, что произошло минувшей ночью на Санта-Крус и возле «Тускароры»…

— Собирайтесь, Роберт, — тихо сказал адмирал. — Нам пора. Машина здесь. Слышу ее сигнал…

— Господи, — запричитала тетушка, узнав, что Волин снова уезжает. — Утром прилетел с Черного моря, ночью обратно куда-то его несет. О себе бы подумал. Не молодой уже. Потому от тебя и жена сбежала… Я думала, академиком сделали — остепенишься. Куда там… Еще хуже стало.

— Не сердитесь, Мария Гавриловна, — сказал адмирал, прощаясь. — Такова наша с Робертом Юрьевичем работа… Беспокойная, как сам океан. Роберт Юрьевич скоро вернется. Теперь Курилы — рукой подать.

Одеваясь, Волин нащупал в кармане письмо Марины. Нет, он не мог заставить себя прочитать это письмо сейчас, пока он еще не знает… «Четверо погибло… Но открытие станции должно было состояться завтра… Нет-нет, это решительно невозможно. Если с Мариной что-то случилось, виноват он… Командировка Марины — его идея».

Внизу в машине Волин тихо сказал адмиралу:

— Я надеюсь, американцы истолкуют все правильно… Шекли и другие… Мы делаем одно дело, все боремся и все рискуем… Это не должно возродить недоверия…

— Посмотрим, — сказал адмирал. — Надо скорее узнать, кто пытался атаковать «Тускарору».

— А вдруг это была не атака? Что, если ваши моряки поторопились?

Адмирал быстро взглянул на Волина.

— У меня мелькнула такая мысль, — задумчиво произнес он, — но… feci quod potui, faciant meliora potentes…[5] И кроме того: на Санта-Крус не торопились… Результат вам известен. В центральный аэропорт, быстрее…

Восток уже светлел. Оттуда шел новый день…

Мисико принимает решение

Микропередатчик, молчавший полгода, заговорил ночью. Мисико проснулась, как от удара током. Поняв знакомый сигнал, вскочила, сорвала с груди медальон, открыла его. На серебристом экране размером не более четверти квадратного сантиметра вспыхивала и гасла сиреневая искра. Это был сигнал Большой тревоги. Сигнал номер один. Он еще не подавался никогда. Надвигалась настоящая опасность… Мисико с трудом различила голос отца. Он звучал где-то в бесконечной дали и был едва слышен:

— …Прямое попадание… «Тайфун» разрушается… Это конец… Ми, слышишь меня… Теперь ты должна… Ты поняла, Мисико?.. Он опасен, берегись, Ми… Ты должна взять на себя…

Слова превратились в неразличимый шелест. Послышался щелчок, и стало тихо. И тотчас угасла сиреневая искра, беззвучно бившаяся на экране.

Это был конец… Тот, другой передатчик, который только что держал в своих руках отец, перестал существовать. Здание, с таким трудом возводимое десятки лет, дало трещину и теперь грозило рухнуть. Надо было действовать, и действовать немедленно. Мисико подбежала к двери, приоткрыла ее. В соседней комнате негромко похрапывал Фремль. Тревожный сигнал не разбудил его. Значит, сигнал общей тревоги был адресован только ей — Мисико. Это могло означать одно: отец на пороге неминуемой гибели пытался передать ей дело своей жизни… А тот, о ком он ее предупреждал, конечно, принц…

«В силах ли она?.. Готова ли к тому, что ее ожидает?»

Мисико осторожно притворила дверь, подошла к окну, распахнула его. Внизу над неподвижно застывшими верхушками пальм расстилался безграничный простор Тихого океана. Широкая осеребренная луной полоса тянулась на запад к далекому горизонту. Полная луна висела высоко в небе, над крутыми берегами, огоньками селений, над изгибами шоссе и железной дороги, опоясывающими склон. Тревожно прошумел внизу электропоезд, и снова стало тихо.

На какой-то миг сердце Мисико сжалось.

Неужели теперь она совсем одна? Одна во враждебном мире? Справится ли она с тем бременем, которое отец хотел возложить на ее хрупкие плечи… Он мечтал о власти над океанами, а овладев ими, о власти над миром. Но и он не всегда справлялся с людьми, которых выбрал в помощники. А что она? Найдет ли силы подчинить своей воле «братство»? Даже Фремль… Как он поведет себя, узнав, кто она в действительности?.. Может быть, не рисковать, остаться в стороне, вернуться в тот, обычный мир, откуда вырвал ее отец?.. Но ведь это будет изменой, изменой его памяти, всему его делу, прошлому их семьи… Разве этого он ждал от нее, когда обращался с последним призывом? Разве к этому готовил… Нет, теперь у нее только один путь — путь нелегкий и опасный. Путь отца… И одна задача — доказать миру, что ее отец был не просто подводным пиратом… Что он вправе называться Колумбом и властелином двух третей планеты… За тридцать лет он успел сделать немало… Итак, решайся, Мисико! Впрочем, ты уже решилась… Пробудившись утром, Фремль будет неприятно поражен: из рабыни она превратится в госпожу, а он из повелителя… А может быть… Нет, он еще понадобится…

Мисико снова открыла медальон. Блестящий кубик безмолвствовал. Некоторое время она ждала, глядя на освещенный луной океан… Где-то там, во тьме этих пучин, теперь могила ее отца. Возможно, она даже не узнает никогда, что произошло этой ночью. Авария это или смерть в бою? Она сжала тонкими пальцами медальон, но аппарат продолжал безмолвствовать. Теперь так будет всегда… Теперь только она, Мисико, сможет оживлять молчаливые медальоны, которые носят на груди несколько человек — всего несколько человек, среди целой армии, составляющей «братство»… А впрочем, нет… Есть еще этот принц — Исамбай… Что связывало его с отцом? Почему отец так доверял ему?.. И это последнее предупреждение?..

Мисико осторожно извлекла аппарат из медальона, передвинула регулятор на самый малый радиус действия и, наклонившись над аппаратом, негромко сказала:

— Внимание, Тоти, внимание… Мне необходимо тебя видеть сейчас же. Ты слышишь?..

Она умолкла и стала ждать. Это была первая проба… И Мисико про себя загадала: если он сейчас отзовется, удача будет сопутствовать ей на том новом пути, который ждал ее.

Тоти услышал и отозвался… Желтая искра вспыхнула на экране аппарата. Вспыхнула, погасла и снова вспыхнула. Тоти ждал приказания.

Мисико вздохнула тихонько:

— Приходи сейчас же в парк, Тоти. Я буду внизу у бассейна…

Она набросила шелковый халат, расшитый золотыми драконами и, бесшумно отворив балконную дверь, спустилась в темный сад.

— Мне надоело тут, — капризно сказала Мисико за утренним кофе. — Уедем отсюда…

Фремль глянул поверх газеты, которую просматривал.

— Нам некуда торопиться, — пробормотал он равнодушно и снова углубился в чтение.

— Но я хочу, — начала Мисико.

— О, это интересно, — прервал он, опуская газету. — Послушай, что пишут: «Большая авария на американской глубоководной станции Санта-Крус. Станция разрушена… Ее восстановление потребует нескольких лет. Компетентные специалисты считают, что имела место диверсия. Патрульные суда видели неизвестную подводную лодку у берегов Калифорнии. Взрыв на Санта-Крус — дело рук коммунистов…» Видишь, дорогая, я был прав: они передерутся сами, стараясь опередить друг друга в развертывании глубоководных исследований… Все эти разговоры о сотрудничестве — блеф… Напрасно шеф беспокоился… Надо было переждать… И как только дело дойдет до большой войны между Америкой и коммунистами, тут мы…

Фремль усмехнулся и стукнул ребром ладони по столу. Зазвенели чашки.

— Я хочу в Токио, — сказала Мисико, надув розовые губки, — уедем сегодня же… Я уже узнавала: самолет в Мексико-Сити улетает в полдень. Ночью мы могли бы быть в Токио.

— Ты, кажется, сошла с ума, — удивленно проворчал Фремль. — Какой еще Токио? Шеф велел мне сидеть тут и ждать его приказа… Я теперь убежден: этот шельмец Исамбай врал. Шеф просто хотел убрать меня оттуда в опасный момент… И подставил под удар Исамбая — вместо меня… Шеф, конечно, пронюхал кое-что об операции, которую готовили эти ослы из Интерпола. Мы с тобой вовремя удрали из Сингапура. Задержись я на день — и меня арестовали бы, как Исамбая… Сейчас у меня меньше чем когда-либо желания ослушаться шефа даже в самой малости. Нет, мы будем сидеть тут и ждать, пока шеф не позовет. И что говорить, тут неплохо отдыхается…

— Арест Исамбая был кратковременным, — заметила Мисико.

— Ах вот как! Ты, оказывается, знаешь… Интересно… Ну и ничего удивительного. Исамбай был там свежим человеком. Ему легче было выкрутиться. Со мной могло быть хуже…

— Разумеется, — резко сказала Мисико. — С вами могло быть гораздо хуже, но по другой причине. Вы, кажется, забыли об одной истории… О старинной матарамской рупии, которая все-таки заставила кое-кого призадуматься… Пустяк, правда? Всего-навсего золотая монетка, а как дорого она обошлась «братству»…

— Ого, — протянул Фремль. — Это уже слишком, девочка… Ты тоже начинаешь забывать, кто я… и кто ты… И еще об одном ты забыла: много знать вредно… вредно для здоровья. А ну-ка, марш к себе и подумай хорошенько о моих словах.

— Фи, господин Фремль, — прищурилась Мисико, не тронувшись с места, — а я склонна была считать вас джентльменом. В определенных границах, конечно… Так не разговаривают с дамами. Какая жалость, что в ваши годы вы не стали умнее и… проницательнее…

— Что такое?..

— Подумайте о моих словах… Да, я знаю много… А о вас — все, или почти все… В том числе — историю одиннадцатой рупии… Ведь вопреки строжайшему приказу шефа вы сохранили не десять, а одиннадцать золотых монет из клада, поднятого с глубин моря Бали. И одну рупию у вас украли. Дальше началась ложь… Первой жертвой этой лжи пал Лоттер. Вы приказали мне убить его, не подозревая, что монеты еще находятся при нем. Не так ли? Ведь если бы Лоттер продал часть монет, раскрытие тайны одиннадцатой рупии уже не угрожало бы вам. Все можно было бы свалить на Бруно. Вы не знали, что шеф отменил приказ и запретил реализовать монеты в Штатах. И я узнала об этом слишком поздно. Если бы не люди Исамбая, в руки агентов Интерпола попало бы доказательство, что мы, — Мисико подчеркнула слово «мы», — мы стали хозяевами больших глубин. Тогда в Касабланке Исамбай спас одну из величайших тайн «братства» и вас, Фремль… Но тайну спас ненадолго. Она уже раскрыта, по-видимому, благодаря одиннадцатой рупии — той, что у вас украли. Тогда в Касабланке вы, возможно, рассчитывали принести в жертву и меня…

Фремль отшатнулся, сделал рукой протестующий жест.

— Возможно, — жестко повторила Мисико, — но я не настаиваю на своем предположении, хотя спаслась исключительно благодаря Тоти. Даю вам десять минут на размышление… И, пожалуйста, не воображайте, что я собираюсь шантажировать вас или сошла с ума… Могли бы вы, хотели бы вы служить мне так же безоговорочно и преданно, как… Ну, например, как вы служили до сих пор шефу? Впрочем, нет, не так, а лучше?

— Может быть, я сплю? — пробормотал Фремль. — Или кто-то из нас все-таки сошел с ума?

— Ни то, ни другое, — отрезала Мисико. — У вас десять минут на трезвое размышление. Но, предупреждаю, Тоти следит за каждым вашим движением, и мне не хотелось бы… Вы понимаете, конечно…

— Тоти? Здесь?..

— Очевидно. Не может же он следить за вами из Сингапура. Через десять минут жду ответа. Если откажетесь, можете оставаться тут и ничто не будет вам угрожать, если будете вести себя благоразумно. Если согласитесь… Ну, а если согласитесь, ночью мы будем в Токио.

Мисико поднялась из-за стола. Несколько мгновений Фремль глядел на нее, закусив губы. Потом он тоже встал.

— Слушайте, — сказал он. — Слушайте, Мисико… Я еще не знаю, что произошло ночью, если действительно что-то произошло. Но мне не надо десяти минут… Мне нечего решать. «Братство» давно распалось бы, если бы его солдаты колебались в такие минуты… Вероятно, это западня, но я не могу сказать ничего иного, чем то, что вы услышите. Я — солдат. Я остаюсь с шефом. С ним я связан, понимаете, только с ним… Никуда не поеду… И вас не отпущу, если только не окажется, что… что дело выглядит иначе, чем я до сих пор предполагал… И скорее убью вас, хотя вы единственное, что у меня еще осталось, но…

Он умолк и покачал головой.

— А ведь, пожалуй, вы нашли единственный правильный ход в этой забавной игре, — задумчиво сказала Мисико. — Понимаете, единственный, Фремль… Или вы, впервые в жизни, говорили искренне, и тогда я могу рассчитывать на вас? Как бы там ни было, пока мы союзники. Смотрите сюда…

Мисико подняла руку. На ее указательном пальце блеснуло кольцо с черным камнем.

— Вы, конечно, знаете, что это такое, — продолжала она. — Это перстень последнего султана Матарама, символ высшей власти «братства». Этих перстней было изготовлено три… Хотя, может быть… теперь их осталось только два… Когда-то этот символ объединял жителей Явы в борьбе против европейских захватчиков. Сейчас он приобрел несколько иной смысл… Но время течет и… идеалы меняются… Вы идете со мной, Фремль?..

— Да, конечно, — прошептал он, — значит, вы…

— Тсс, — сказала она, коснувшись пальцами его губ, — не надо об этом…

— Но шеф? Неужели он ошибался? Вначале он сам приказал продать коллекционерам десять монет балийского клада. Каждая стоила безумно дорого…

— Слишком дорого, Фремль. Наверно, это была его первая ошибка… Однако он вовремя спохватился. Понял, что монеты могут навести на след… Ни одна из десяти не была продана. И если бы не оказалось одиннадцатой… Если бы не было одиннадцатой, он, возможно, не совершил бы минувшей ночью второй ошибки… Своей последней ошибки, Фремль…

Они собрались на Большой совет в подземельях пещерного храма у подножия вулкана Лаву. В окрестностях Суракарты уже вторую неделю шли весенние религиозные празднества, и фигуры буддийских монахов, закутанные в широкие плащи с капюшонами, ни у кого не вызывали особого любопытства. Туристы, спустившиеся перед заходом солнца с конической вершины Лаву, видели, как монахи один за другим неторопливо исчезают в развалинах храма.

Отделившись незаметно от группы туристов, Мисико, Фремль и Тоти более часа ждали, притаившись среди развалин.

Когда стемнело, к развалинам бесшумно подъехала закрытая легковая машина. Из нее вышел невысокий коренастый человек в коричневом плаще с капюшоном. Оглядевшись, он тоже скрылся в лабиринте полуразрушенных стен.

— Это, конечно, Исамбай, — сказала Мисико. — Все в сборе… пора…

— Их должно быть пятнадцать? — спросил Фремль.

— Если все соберутся, да.

— Они собрались все, — подтвердил Тоти, помогая Мисико надеть коричневый плащ.

— Ну вот, теперь и мы, как они, — сказала Мисико, когда Фремль надел такой же плащ и поднял капюшон. — Веди, Тоти.

— Я проведу вас потайным ходом, — шепнул малаец. — Этот ход знал только шеф. Вы все услышите и увидите сквозь отверстие в стене… Я буду наверху.

— Помни, Тоти, ты будешь следить за каждым его движением, и как только я скажу: «Вы осуждены мной, принц»…

— Да, госпожа, исполню все…

— Вы не боитесь, Фремль?

— Только за вас. Убежден, что весь спектакль можно разыграть без вашего участия.

— Вы их плохо знаете… Кроме того, главную партию разыгрываем мы с принцем…

Они долго шли совершенно темными переходами вслед за Тоти. Иногда над головой появлялись звезды, но потом их снова окутывал непроглядный мрак. Фремль не мог понять, как Тоти и Мисико ориентируются в полнейшей темноте. Тоти ни разу не включил фонарь, который держал в руках. Мягкая обувь скрадывала звуки шагов. Вокруг царила тишина. Лишь изредка под ногами слышался какой-то странный шорох, и тогда Тоти начинал тихонько посвистывать.

— Зачем он? — шепотом спросил Фремль у Мисико.

— Тсс… это кобры. Их тут множество… Он их успокаивает…

Фремль оцепенел от ужаса и почувствовал, что не в состоянии больше сделать ни шагу.

Мисико подтолкнула его вперед.

— Не бойтесь, — сказал Тоти. — Вас не тронут, даже если наступите. Подошвы ваших сандалий натерты особым соком. Его запах сразу парализует гадов.

— Восхитительное место, не правда ли, — шепнула Мисико. — Но зато гарантия, что непосвященный не проникнет… Эти старые подземелья доступны только нам…

— Быть может, хотя я не убежден… И все равно — дурацкий средневековый фарс.

— Мы пришли, — сказал Тоти. — Они собрались тут, за стеной…

Фремль услышал голоса. Вслед за Мисико он поднялся по нескольким ступеням и сквозь узкую щель в кладке увидел «зал собраний» — круглое помещение с высоким куполообразным сводом. Фантастический каменный орнамент покрывал стены. В нем причудливо переплетались растения, змеи, обнаженные женские тела, уродливые маски чудовищ. Несколько факелов, укрепленных в каменной вязи орнамента, освещало зал неровным, колеблющимся светом. В стенах темнели отверстия низких коридоров, расходящихся во все стороны по радиусам.

Посреди зала на упавших колоннах, некогда подпиравших свод, сидели фигуры в темных плащах, с надвинутыми на лица капюшонами. Некоторые негромко переговаривались. До Фремля доносились обрывки фраз на немецком, испанском, японском языках.

— Их тут четырнадцать, — шепнул Тоти. — Принца еще нет… Вот рычаг, госпожа. Если нажать, плита отойдет в сторону и откроет ход в зал.

— Поняла… Иди наверх, Тоти…

Малаец молча поклонился и исчез. Фремль и Мисико остались вдвоем. Фремль нащупал под плащом в кармане куртки рукоятку револьвера; проверил, сможет ли быстро выхватить его; дослал пулю в ствол и спустил предохранитель.

Мисико молча следила за собравшимися.

— Здесь особая акустика, — шепнула она. — Слышно их, но совсем не слышно нас. Этот храм и дворец построены очень давно: за много столетий до того, как власть на Яве перешла к султанам Матарама. В этом круглом зале заседал совет, а отсюда султан следил за своими визирями…

— О чем они говорят? — спросил Фремль.

— О пустяках… Они не должны разговаривать, чтобы не узнать случайно друг друга. Открыть лицо имеет право только шеф… или его преемник. А эти — совет «братства» — не должны знать друг друга. Шеф знает всех, но каждый из них знает только шефа. Принц решился на страшную дерзость, собрав их тут… Всего в третий раз они собираются вместе. Они могут не признать его власти… Могут не поверить…

— Кто они?

— Я узнала по голосу только одного… Вот тот, крайний слева… Это Сакудзава…

— Сакудзава? Глава крупнейшей судостроительной фирмы Японии?

— Он… Остальных не могу пока узнать, хотя знаю всех… Все они — большие боссы деловых и политических кругов. Отец знал, на кого опереться…

— Тсс… Исамбай!..

— Ну что же, послушаем, — сказала Мисико, положив руку на рычаг механизма потайной двери.

Исамбай остановился перед собравшимися и резким движением откинул капюшон.

По залу пробежал ропот удивления.

— Что это означает? — сурово спросил один из членов Совета. — Кто вы? Мы собрались разговаривать не с вами…

— Нет, со мной. Я тот, чью верховную власть вам предстоит утвердить. Шеф погиб, пал, как солдат в бою. Я был вторым после него. Поэтому собрал вас… Теперь мне надлежит стать первым. Вот знак власти и преемственности, некогда врученный шефом…

Исамбай протянул вперед руку с перстнем. Потом снял перстень и передал его ближайшему из членов Совета. Тот внимательно оглядел знак на камне и передал соседу. Через несколько минут, пройдя по рукам всех присутствующих, перстень возвратился к Исамбаю.

— Есть ли вопросы ко мне? — спросил Исамбай, надев перстень на палец.

— Да, — послышался голос, — верна ли весть о гибели шефа?.. Подобные известия доходили до нас и прежде, но не соответствовали истине…

— На этот раз, к сожалению, верна. Ровно неделю назад шеф передал сигнал Большой тревоги с «Тайфуна». Он успел сообщить, что «Тайфун» разрушается глубинными бомбами. Его последние слова были обращены ко мне. Затем связь прервалась на полуслове… «Тайфун» находился в это время на глубине нескольких километров.

— Это было во время нападения на Санта-Крус?

— Нет. Операцию против Санта-Крус провел я. Как вы знаете, она удалась блестяще…

Снова послышался ропот удивления.

Исамбай гордо выпрямился.

— Я воспользовался обычной подводной лодкой и проскользнул незамеченным. А «Тайфун», который считался неуязвимым, попал в ловушку, расставленную русскими… Сейчас у нас нет второго такого корабля, как «Тайфун», соединяющего в себе быстроходную подводную лодку и донный вездеход. Но мы построим его… И скоро…

— Сейчас нам нужны новые корабли для эксплуатационных работ на дне, — послышался чей-то голос. — Поиски затонувших судов идут крайне медленно… Еще ни один из крупных кладов не удалось обнаружить… Все, что добыто за последний год, не оправдывает расходов.

— Но разве к вам не текут доходы из других источников? — усмехнулся Исамбай. — Если сосчитать общий доход…

— Общий доход мог быть большим. А «другие источники» с каждым годом становятся все менее надежными и безопасными. Множество людей пострадало после взрыва на «Анкри» и арестов в Сингапуре.

— Это надо отнести на счет шефа, нашего возлюбленного бывшего шефа, — перебил Исамбай, — но о покойниках не говорят плохо… Обещаю вам в ближайшие годы утроить доходы «братства». Но предупреждаю… Мы останемся не только разведчиками сокровищ, но и воинами… Иначе не сохраним за собой глубин океанов, а значит, и не добьемся власти… над миром. А за смерть шефа и его товарищей нанесем ответный удар. Беру это на себя. Когда вы вручите мне верховную власть…

— Если мы вручим ее вам, — твердо сказал кто-то, — мы потребуем и ограничений. Наступательные операции, типа «Санта-Крус» и подобных ей, должны предварительно согласовываться с нами или хотя бы с половиной членов Совета. Пора перестать базировать политику на авантюрах… Мы представляем собой большую силу; из этого в первую очередь следует исходить.

— Правильно…

— Нужны ограничения…

— Нас ставят перед совершившимися фактами…

— Можно подумать, что мы только банда гангстеров!

— Шеф допустил несколько грубейших ошибок, и их не избежать в дальнейшем, если вся полнота власти будет сосредоточена в одних руках… Пора переходить к более современным методам руководства.

— Правильно!

— Консультации не представят труда, если сделать связь при помощи микропередатчиков двухсторонней. А мы только получаем указания свыше…

— Верно, нужна постоянная двухсторонняя связь с теми, кто возглавит все…

Исамбай поднял руку, требуя тишины:

— Внимание, джентльмены! Не кричите так!.. Можно подумать, что вы в парламенте… Вы требуете реформ. Может быть, это и справедливо. Но реформы осуществляются не сразу… Мы вернемся к этому разговору чуть позже: через несколько месяцев. Ведь никто не помешает нам собраться еще раз с готовыми предложениями. Пока мы были сильны именно своей организацией, основы которой заложил шеф, да пошлет ему аллах вечное блаженство… Нельзя рубить с плеча, изменяя то, что составляет нашу силу. Если вы признаете меня новым вождем, я готов сегодня же согласовать с вами ближайшие шаги, а о реформах поговорим при следующей встрече. Наша организация такова, что мы не можем существовать друг без друга…

— Пора покончить и с этим средневековым маскарадом, — заметил кто-то. — Он смешон. Мы все прекрасно знаем, кто здесь собрался. Зачем играть в переодевание? Мы достаточно сильны, чтобы позволить себе собираться в одном из лучших отелей Джакарты, Манилы или Токио, или даже в Лос-Анджелесе, черт побери.

— Согласен обсудить и это, — поклонился Исамбай.

— В таком случае, к делу. Расскажите о себе и будем решать.

— Я работал с шефом около тридцати лет. Был ныряльщиком на добыче жемчуга, потом водолазом, капитаном эксплуатационного донного вездехода. Золото, которое текло в ваши сейфы, проходило сначала через мои руки там, во тьме морских пучин… Потом я возглавлял тайную полицию «братства»…

Фигуры в плащах и капюшонах попятились.

— Вам не обязательно знать, как звали меня раньше, — продолжал Исамбай после короткого молчания. — Хотя я мог бы гордиться своим именем. Теперь это уже неважно… Теперь меня зовут Исамбаем. Это имя кое-кто из вас тоже слышал. Но вы должны будете забыть его после того, как я стану шефом… Если среди вас нет никого, кто претендовал бы на верховную власть в «братстве», вручите ее мне. Я кончил. Решайте… Но помните о тайной полиции «братства». Она — залог высшей справедливости…

Наступила тишина. Фигуры в плащах и капюшонах молчали.

— Решайте, — повторил Исамбай. — Или кто-то из присутствующих считает себя претендентом? Пусть говорит… Есть такой?

— Есть, — послышался звонкий голос.

Бесшумно скользнула в сторону одна из плит каменной кладки, и в открывшемся проходе появились две фигуры в длинных плащах и капюшонах-масках: впереди маленькая, за ней высокая и плечистая.

— Есть, — повторила маленькая фигурка, смело направляясь к собравшимся. — Это я.

Ни один мускул не дрогнул на темном лице Исамбая. И он не отступил, когда маленькая фигурка приблизилась к нему почти вплотную. Он только чуть скривил толстые губы и негромко сказал:

— А, кажется, догадываюсь… Ваши штуки, Фремль! Поздравляю…

— Нет, не догадались, принц, — сказала Мисико, отбрасывая капюшон. — Перед вами Мисико Тунг, дочь Катанарана Тунга — великого Тунга и… вашего шефа, господа…

Присутствующие ошеломленно ахнули и отступили. Образовался полукруг. В центре этого полукруга остались Мисико и Исамбай. За спиной принца застыли четырнадцать темных молчаливых фигур, за спиной Мисико был только Фремль, сжимавший под плащом рукоятку автоматического пистолета.

Лицо Исамбая изменилось до неузнаваемости: почернело, покрылось крупными каплями пота. Он беззвучно шевелил толстыми губами и не мог оторвать глаз, в которых застыли ярость и ужас, от перстня на маленькой руке Мисико. Мисико казалась совершенно спокойной. Поймав взгляд Исамбая, она подняла руку над головой. Широкий рукав ее плаща скользнул вниз, обнажив руку до самого плеча. Взгляды всех присутствующих обратились к единственному украшению этой прекрасной руки — перстню с большим черным камнем.

— Да, — сказала Мисико. — Это тоже перстень султанов Матарама, такой же, как и на вашем пальце, принц. Но мне он принадлежит по рождению. Мой отец был последним из рода султанов Матарама… Вы заработали ваш службой в тайной полиции «братства». Я не хочу сказать, что вы украли его… О, нет… Вы его заработали честно, если в данном случае подходит такое слово. Но теперь вы переоцениваете свои возможности. Вы в роли шефа! Это смешно, принц… В свое время вы не смогли удержаться у власти в вашей маленькой бедной стране… Несмотря на все интриги, все ваши усилия, вас вышвырнули оттуда и вы стали обыкновенным пиратом. А теперь, воспользовавшись моментом, вы протягиваете руку к короне «братства». До тех пор, пока во главе созданного им «братства» стоял сам Тунг, мы были не только пиратами и гангстерами… Отец поставил перед собой грандиозные цели. Цивилизации, разраставшейся на континентах, он готовился противопоставить другую, не менее могущественную, созданную им в глубинах океана… И в случае полного уничтожения наземной цивилизации подводная должна была бы уцелеть, целиком или частично. Но великие цели требуют огромных средств. Они добывались из многих источников. И одним из них служили пиратские нападения на торговые суда. Вот в этом вы не имели себе равных, принц… Но согласитесь, что цели, которые ставил перед собой отец, это совсем не то, чем занимались вы… Хотя и ваши усилия приносили пользу общему делу… Возглавлять пиратскую флотилию и даже полицию «братства» вы могли, но возглавить дело, начатое моим отцом, — нет, никогда…

— Вы хотите сказать, что он, — Исамбай, задыхаясь от злобы, указал на Фремля, — лучше подойдет, чем я. Как бы не так! Этот недобитый фашист, этот палач, приговоренный к повешению. Даже если вы действительно дочь шефа, а этот немец ваш любовник, даже и тогда, я… я…

— Вы это смеете говорить женщине, — с отвращением прервала Мисико. — Вы пожалеете, сударь… Господа, — продолжала она, обращаясь к присутствующим, этот человек обманул вас. Катанаран Тунг действительно погиб. Но, умирая, он передал власть не этому человеку, а мне… Вот здесь, на моем микропередатчике, записаны последние слова отца — его завещание, которое вы не можете не принять, — Мисико сняла с шеи медальон, открыла его. — Голос отца вы все знаете, — продолжала она, — слушайте, что он в действительности сказал…

Мисико подняла медальон над головой. Полукруг молчаливых темных фигур сблизился, оттеснив в сторону Исамбая.

В напряженной тишине отчетливо прозвучали негромкие слова: «Тайфун» разрушается… Это конец… Ми, слышишь меня… Теперь ты должна… Ты поняла, Мисико…

— Ложь, — исступленно закричал Исамбай. — Ложь, клянусь — вам… Она самозванка. Перстень украден… А это фальсификация…

Что-то сверкнуло в руке Исамбая.

— Остановитесь! — повелительно крикнула Мисико. — Вы осуждены мною, принц Сати Сару…

Исамбай пригнулся, готовясь к прыжку. Фремль хотел выстрелить и не успел. Исамбай вдруг захрипел, челюсть у него отвисла, глаза начали вылезать из орбит, и он, как мешок, осел на каменные плиты.

И в тот же момент откуда-то сверху послышался голос Тоти.

— Предательство, госпожа. Бегите, бегите, не медля!..

Лучи ослепляющего света вдруг ударили из темных проходов в стенах зала. Послышался топот, потом голоса, слова команд, крики… Фигуры в плащах и капюшонах заметались по залу.

— Бегите, госпожа! Ход открыт…

Мисико почувствовала, как сильная рука Фремля схватила ее и увлекает куда-то. Раздалось несколько выстрелов, и вслед за ними шорох над головой, угрожающе нараставший, как лавина. Затем все потонуло в оглушительном грохоте обвала.

— Это Тоти, — сказал Фремль, увлекая Мисико в темный лабиринт потайного хода. — Он обрушил кровлю… Совета «братства» больше не существует. Все погибло…

— Я спасу вас, — послышался в темноте шепот Тоти. — Этими ходами мы выйдем на берег моря… К утру будем далеко в океане.

— Мы укроемся на одной из подводных баз, — сказала Мисико. — Укроемся и переждем немного… А потом я еще заставлю мир вспомнить о моем отце…

Гаспар Молуано и генерал Колли подводят итоги

— Ну-с, каковы же окончательные итоги операции? — спросил генерал Колли.

— Ни один не ушел, — объявил инспектор Молуано, — все пятнадцать попали в мышеловку.

— Но, к сожалению, в виде трупов…

— Черт бы побрал эти старые развалины. Кто мог думать, что от первых же выстрелов обрушится свод…

— От выстрелов ли он обвалился, Гаспар? Один из моих парней слышал, как кто-то крикнул о предательстве. Крик раздался сверху.

— Храм был оцеплен. Агенты видели, что вошло четырнадцать, пятнадцатый приехал на машине. Когда обвал разобрали, все пятнадцать оказались на месте.

— Странно, что они не выставили охраны.

— Надеялись на кобр, генерал. Эти гады покусали восемнадцать полицейских и солдат. Счастье еще, что мы запаслись сывороткой против укусов.

— Удивительно, почему кобры не трогали хозяев…

— Те знали какие-то слова, генерал.

— Значит, считаешь операцию законченной, Гаспар?

— А разве вы думаете иначе? Мы с вами ликвидировали головку. Теперь потянутся нити вниз. Кое-кто, конечно, останется на свободе. Но это уже пешки.

— Ты забываешь о женщине, убившей Лоттера. Убежден, что она играет не последнюю роль в ганге. А ее след мы с тобой потеряли. Милица Листер, документы которой были подброшены пакистанской журналистке, убитой в Сингапуре, имела к гангу не больше отношения, чем сама журналистка. А журналистка стала жертвой преступников лишь потому, что имела несчастье быть похожей на твою касабланкскую красавицу. Это была филигранная работка, Гаспар. Нам с тобой понадобился месяц, чтобы размотать клубок и убедиться, что нить не ведет никуда, что нас в Сингапуре просто одурачили.

— Кое-что мы тогда все-таки выяснили…

— Что инспектор сингапурской полиции и твой Бен-Буска были связаны с преступниками. А что толку? И одного и другого бандиты отправили к праотцам раньше, чем их заставили заговорить. Катастрофы самолетов надежно заметают следы…

— Невозможно было предусмотреть всего, генерал.

— А кто настаивал, чтобы инспектора и Бен-Буску отправили в Европу военным самолетом?

Молуано сокрушенно покачал головой.

— Моя вина, генерал. Зато сегодня я… Мы взяли реванш за все.

— Личности всех попавших под обвал установлены?

— Двенадцати из пятнадцати, генерал. Два министра, три бывших министра, четыре крупных банкира и промышленника, один магараджа и один бывший, извините меня, тоже генерал. Ну, и этот их босс — принц Сати Сару. Самая темная личность, фантастически темная… Семнадцать раз приговаривался к смертной казни. Двенадцать раз мы получали сообщения о его смерти. Последнее — неделю назад…

— Ты молодец, Гаспар, что отпустил его после ареста в Сингапуре. Правда, там его роль была еще неясна, но ход оказался правильным… Этот ход… Зато другие? Женщину из Касабланки мы упустили. Конечно, она жива. Иначе зачем бы им понадобилось подсовывать вместо нее труп другой особы? И быть может, она покинула Сингапур именно в ту ночь. Вероятно, все дело в гриме. Понимаешь, Гаспар, тогда в Касабланке и еще некоторое время спустя она могла быть загримирована. Как я не подумал об этом раньше! Тут, на востоке, они мастера по этой части. А в Карачи, или уже в Сингапуре, она сняла грим. Вот и все. И мы с тобой понятия не имеем, как она в действительности выглядит… Впрочем, возможно, ты и прав. Ее нить была и останется второстепенной… В таком случае, главную мы извлекли на свет… А теперь скандал будет грандиозный… Понимаешь, даже в Интерполе не ожидали такого финала. Теперь после первой же пресс-конференции полетят правительства. И не рассчитывай, что нас с тобой очень похвалят. Скорее будет наоборот… Опухоль, которую мы вскрыли, слишком разрослась.

— Я трудился не ради наград. Это было дело принципа… Сказал, что раскрою загадочную историю с убийством в Касабланке, — и раскрыл. Только нить-то вон куда потянулась.

— Далеко потянулась, это верно… Но раскрыли мы с тобой, Гаспар, далеко не все… Где их тайные базы, пока не знаем, кто осуществлял связь верхушки с исполнителями, тоже не знаем, где скрываются их суда, неизвестно… И эта женщина…

— Кое-что узнаем. Материалы для следствия богатейшие…

— История зашла так далеко, что некоторыми материалами Интерпол, вероятно, не сможет воспользоваться. Полицейскому нельзя быть оптимистом, когда в игру входит большая политика… Понимаешь, они рассчитывали выловить акулу, а ты им загарпунил кита, да еще дохлого… Чтобы зловоние не отравило слишком многих, кита придется топить. И нам с тобой еще предстоит этим заниматься вместо того, чтобы разыскивать тайные базы и суда пиратов.

— Суда выловят поодиночке военные моряки… Теперь, после уничтожения головки, это будет нетрудно.

— Допустим, что часть выловят. Но часть останется… И, если сохранился хоть кто-нибудь из верхушки или если найдется способный человек из их среднего звена, который трезво оценит обстановку, через несколько лет все надо будет начинать сначала. Беспорядок в нашем почтенном мире способствует возникновению таких вот злокачественных опухолей на цивилизации. Раньше это шло из лесов, потом из трущоб в больших городах, теперь остались океаны… Океаны еще доставят людям нашей профессии немало хлопот, Гаспар. Придется нам надевать скафандры и лезть на дно…

— Нам и на суше дела хватает…

— Да, но мой приятель профессор Шекли и его коллеги хотят подарить человечеству океаны. Пока они соберутся сделать это, все гангстеры попрячутся на дне… А там, говорят, совсем темно. Предстоит масса работы, Гаспар. Видишь, что мог натворить один Сати Сару…

— Какая все-таки жалость, что мы не сумели заполучить его живьем.

— Или хотя бы узнать содержание их последней беседы…

— Змеи, генерал… Из-за них наши парни не смогли приблизиться незаметно. Ведь мы не знали точно, где они соберутся…

— Не оправдывайся, Гаспар. Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что где-то мы дали маху… Но где?.. Может быть, следовало организовать подслушивание, а брать их при выходе…

— Там такой лабиринт, что рисковать было нельзя. Они, наверное, выходили бы иными ходами, чем входили. Там, без сомнения, есть и потайные выходы…

— Впрочем, теперь рассуждать поздно… Дело сделано.

— И сделано неплохо… Микропередатчик, найденный у Лоттера, все-таки сослужил службу.

— Благодаря парням в Париже… Докопались-таки, почему в нем отсутствовал блок питания. Работает на электрической энергии живого организма. Со смертью владельца выходит из строя. Как тогда в Касабланке… Впрочем, и без этой передачи, перехваченной в Париже, мы уже были на верном пути…

— Да, генерал, несмотря на все ошибки и просчеты, мы победили. Итог в нашу пользу.

— По итогам — все чересчур хорошо. Для нас с тобой, пожалуй, было бы лучше, если бы половина «вождей» сбежала. Скандал получился бы не таким грандиозным…

Зазвонил телефон на столе. Молуано взял трубку. Выслушав сообщение, он сказал:

— Везите их сюда, в штаб оперативной группы. Неважно, кем они себя называют. Мы должны будем допросить их. Передать посольству всегда успеете.

Положив трубку, Молуано покачал головой и задумался.

— С некоторых пор удачи просто преследуют нас, — сказал он, разводя руками. — Звонили из Сингараджи на острове Бали. Пограничная охрана задержала лодку с двумя русскими. Они уверяют, что бежали с какой-то подводной базы пиратов на рифах Кангеан… Это в северной части моря Бали. Пробыли в плену у пиратов около года. Одного зовут Савченко, фамилию другого не разобрал… Если правда — вот и новая нить, на отсутствие которой вы только что сетовали, генерал.

— Это ужасно, — очень серьезно сказал Колли, — ужасно, когда удачи начинают преследовать обыкновенных людей. Ведь мы с тобой, Молуано, обыкновенные люди, не правда ли? Эта удача, как дух, которого неосторожно выпустили из бутылки… По правде говоря, нам сейчас совсем ни к чему все эти их подводные базы. Не дай бог, на одной из баз окажется какая-нибудь картотека, а в ней фамилии людей покрупнее тех, кого придавило сегодня ночью. Ты говоришь — Савченко… Если мне не изменяет моя старая память, так звали одного из русских, исчезнувшего прошлым летом с советской глубоководной станции. Газеты много писали об этом случае. Обвиняли кальмаров, потом какой-то живой студень. А нить, значит, тянется все туда же… И зачем только мне дали генерала! Придется теперь обшаривать эти чертовы рифы Кангеан, чтоб их акулы слопали…

Колли позвонил и сказал вошедшему адъютанту:

— Свяжите меня с контр-адмиралом Риччи. Шестая оперативная эскадра. Они болтаются сейчас где-то в Яванском море. Надо будет потолковать со стариком Риччи. Может, его заинтересуют рифы… Ни минуты покоя последние дни. И все ты виноват, Молуано, хитрец провансальский! Сидел бы спокойно в своей Касабланке. Так нет, понадобилось ему выяснять, почему начинают разговаривать покойники. Вот и узнали. А дальше что?..

Тайна «Тускароры» остается…

События последней недели остались в памяти Волина разрозненными кадрами какого-то то замедленного, то бешено ускоряющегося кинофильма. Полет из Ленинграда в Хабаровск… Никогда еще часы, проведенные в самолете, не казались Волину такими томительными и долгими. Во время полета он пытался работать и не смог. Слова и фразы тянулись, как клейкая паутина, и перо падало из рук. А где-то глубоко, словно пойманная птица, билась единственная мысль: «Марина… Что с ней?.. Неужели и она?..» Листки с начатой статьей остались чистыми… Кодоров, сидя рядом, молча глядел в окно.

В хабаровском аэропорту их встретила группа военных моряков. Курильск не принимал из-за урагана. Решили лететь сначала на Сахалин. Пока готовили самолет, Волин бесцельно бродил по огромному полупустому аэровокзалу. Залы были похожи на гигантские аквариумы, поставленные один на другой. За стеклянными стенами темнели бетонные ленты взлетных полос. Контуры самолетов расплывались в сумрачной сетке вечернего дождя. Свежих газет в киосках не было. По радио передавали объявления и музыку.

В Южно-Сахалинске приземлились в полночь. Здесь пришлось ждать до утра. Утром Волин связался по радио с «Тускаророй». Там все было в порядке. Наблюдатели находились внизу. Дымов с Брайтоном ушли на подводной лодке «Малютка» в пролив Буссоль. «Выполнять гравиметрические и магнитные наблюдения на дне», — как сказал радист «Тускароры». Волин поинтересовался, не было ли еще каких-нибудь важных сообщений. В ответ прозвучало лаконичное «нет».

Днем перелетели на Симушир. Не заезжая на «Тускарору», сразу же пересели на вертолет. Через час вертолет опустился на палубу «Жемчужины» — плавучей научной базы Камчатского филиала. Тут уже были профессор Лухтанцев, Кошкин и даже Анкудинов, прилетевший минувшей ночью. «Жемчужина» дрейфовала над наиболее глубокой частью Курильской впадины, в том районе, где бомбы накрыли неизвестный подводный аппарат, пытавшийся проникнуть к «Тускароре».

Потом было несколько дней безуспешных поисков… На глубину уходили батискафы и телевизионные камеры; невидимые щупальца радаров и магнитных приборов исследовали дно глубочайшей расселины Тихого океана. Кодоров наносил все данные на цветную карту, напоминавшую карту морских сражений. И это действительно было сражение: сражение с глубиной и тайной, которую она поглотила. Анкудинов без конца допекал адмирала ядовитыми замечаниями. Кодоров изящно парировал. У адмирала было веское подтверждение его концепции: тело человека в поврежденном скафандре, выброшенное на поверхность после взрывов глубинных бомб. Голова и лицо, деформированные чудовищным давлением на глубине, были в таком состоянии, что почти не оставалось надежд на восстановление первоначального облика. Специалисты анатомы, прибывшие на «Жемчужину» из Академии медицинских наук, уже несколько дней решали сложнейшую задачу.

— Это все равно, что пытаться угадать форму фарфоровой статуэтки после того, как она побывала под пневматическим молотом, — заявил Анкудинов, поднявшись на палубу из лаборатории, где работали анатомы.

На третий день прибыл глубинный батискаф, доставленный транспортным самолетом из южной части Индийского океана. Кошкин, осмотрев аппарат, категорически заявил, что на одиннадцать с половиной километров в нем сейчас погружаться нельзя.

— За восемь поручусь. На девять еще готов спуститься сам. Больше нельзя… Нужна проверка всех узлов под давлением. Это месяц во Владивостоке или в Петропавловске…

Волин, выслушав доводы Кошкина, согласился и запретил использовать аппарат для погружения на самое дно Курильской впадины.

Произошла легкая стычка с Кодоровым. Адмирал сам обследовал батискаф и объявил, что берет на себя ответственность: лично погрузится в батискафе.

Волин решительно покачал головой:

— Как глава океанологической службы запрещаю вам это. Если считаете, что спуск на максимальную глубину не очень рискован, спущусь я. Но только я и никто больше.

Адмирал вынужден был сдаться. А поиски с поверхности и со средних глубин по-прежнему были бесплодными. Всякого рода «подозрительные» предметы на склонах и на дне Курильской впадины при более детальном обследовании, чрезвычайно затрудненном глубиной и волнением океана, оказывались остовами давно погибших кораблей, почти занесенными песком и илом.

— Ну еще бы, — ворчал Анкудинов. — Несколько лет назад американцы ухитрились потерять в Средиземном море водородную бомбу. Дело было у берегов Испании, там глубины поменьше. И то искали несколько месяцев… А вы хотите тут найти. Да еще в течение нескольких дней. Это все равно, что искать ощупью в темную ночь маковое зернышко в песчаном бархане…

— За эти годы кое-что изменилось, — возразил Лухтанцев. — А еще годиков через пять эта задача вообще не представит трудности. Сядем в вездеход и поедем…

— Верно, со временем многое меняется, — прищурился Анкудинов. — Вот и вы, Николай Аристархович, иначе рассуждать стали… чем полгода назад…

А между тем международная обстановка продолжала накаляться… Диверсия на Санта-Крус, обстоятельства которой американцы все еще выясняли, стала поводом для развертывания антисоветской кампании, начатой американской прессой и радио. Реплики ряда американских газет и вопли радиостанций были подхвачены в других странах. По вечерам, разбирая газеты, Кодоров только покачивал головой…

Судьба Марины и остальных советских океанологов, уехавших в Соединенные Штаты, все еще оставалась неясной. На телеграмму, отправленную Волиным с борта «Жемчужины», Марина не ответила. Значит, в Лос-Анджелесе ее уже не было. Значит, она успела уехать на Санта-Крус?.. Значит?.. Дальше мысли Волина начинали путаться. Он попросил Лухтанцева запросить официально через Петропавловск по дипломатическим каналам. Но ответа пока не было. Дипломаты вынуждены были сейчас заниматься вопросами более серьезными, чем судьба одного человека…

На пятый день вечером радист сообщил, что лидер американских «бешеных», выступая по радио, потребовал разрыва дипломатических отношений с Советским Союзом. Одновременно Кодоров получил «молнию» из Москвы с предложением срочно доложить о результатах поисков.

— Надо было в самом начале дать информацию об атаке на «Тускарору», — заявил Анкудинов. — Это охладило бы кое-кого за океаном…

— Но ведь по существу атаки не было, — возразил Волин. — О чем было сообщать?.. Что наши пограничники утопили какого-то нарушителя границы… Но мы не знаем даже, кого…

— Правильно сделали, что утопили. Другого выхода не было. Но об этом следовало сообщить… В конце концов, есть этот неизвестный. Можно было устроить пресс-конференцию. Продемонстрировать скафандр, даже само тело, предметы, которые с ним были…

— Скафандр неизвестно чей. На нем нет никаких клейм, ничего, что давало бы возможность судить о месте изготовления, — покачал головой Кодоров. — И при этом человеке не оказалось абсолютно ничего. Ничего, кроме перстня с черным камнем на пальце. При таком материале пресс-конференция могла дать отрицательный эффект. Нам нужен хотя бы один обломок самого подводного аппарата…

— Кусайте теперь локти, — проворчал Анкудинов. — Надо было его топить как раз в Курильской впадине!..

— А вы не язвите, Иван Иванович, — вздохнул адмирал. — Лучше посоветуйте, что еще можно сделать.

— Посоветую… Только не смейтесь… Попросить нырнуть моих дельфинов.

— А ведь это мысль, — подскочил Кодеров, — но насколько надежен у вас с ними контакт?

— С одним, которого зовут Кэ, контакт очень надежен. Но Кэ в океанариуме в Сухуми.

— Привезем на самолете.

— На «Тускароре» есть несколько местных — охотских, но с ними у меня еще не все получается… Впрочем, они пожалуй, поймут, что от них надо… Но…

— Но? — повторил Кодоров.

— Они поймут, конечно, — тихо сказал старый биолог, — и попробуют выполнить мою просьбу… Ведь мы с ними большие друзья… Но они могут и не возвратиться оттуда. Вспомните об обитателях Курильской впадины… Мы уже знаем кое-что о скоплениях активной плазмы. А что там таится еще? Мои дельфины могут нырять очень глубоко, но… они боятся больших глубин. Там они практически безоружны. Это все равно, что послать ныряльщика без скафандра… Если бы, конечно, он мог нырять, как дельфин.

— И все-таки надо попробовать, — покачал головой Кодоров. — Сейчас на карту поставлено очень многое… Я не хочу утверждать, что дело может дойти до войны, государственные деятели даже в Америке стали более осторожными за последние десять лет, но совместные работы по освоению океанических глубин сейчас поставлены под угрозу срыва. Те, кто нанесли удар по Санта-Крус, знали, что делают… Я со дня на день жду, что американский ученый, который сейчас работает на «Тускароре», заявит о своем отъезде. Ведь не случайно, что в этой газетной шумихе не слышно предостерегающих голосов американских океанологов. Они, конечно, не с «бешеными», но они молчат…

— Нет, я верю в Шекли, — твердо сказал Волин, — в Рея Шекли и его коллег. Они молчат потому, что им сейчас не до разговоров… Но они не отступят. Мы будем вместе вести работы на больших глубинах, вот увидите. И мы поможем им восстановить станцию Санта-Крус. Океаны, когда их дно будет освоено, останутся международными…

— Ладно, — махнул рукой Анкудинов. — Давайте мне катер. Поплыву на «Тускарору»… Попробуем начать с этими, а если не получится, привезем из Сухуми Кэ… Поплыву сейчас же. Кстати узнаю, как там настроение у Тома Брайтона…

— И узнайте, не было ли мне писем или телеграмм из Штатов, — попросил Волин. — Из Штатов, от… Шекли.

— С вами поедет Ким, — сказал, вставая, Кодоров. — Он поможет переправить дельфинов.

Когда катер, увозивший Анкудинова, отвалил от трапа «Жемчужины», Волин остался на палубе. Опершись о борт, он долго стоял, погруженный в свои мысли…

Давно растаял в ночной мгле быстрый катерок и исчез след, оставленный им на темной воде. Ущербная луна проглядывала сквозь бледные облака, освещала большой белый корабль, покачиваемый тяжелой зыбью. Невдалеке виднелись силуэты военных судов. Они лежали в дрейфе вокруг «Жемчужины», словно почетный эскорт…

«Мы пойдем вперед, — думал Волин. — Пойдем вперед, несмотря ни на что… Это лишь одно из препятствий на пути. Они были раньше и будут еще… Препятствия и даже жертвы. Те, кто понял это, останутся с нами… И мы пойдем все вместе к той цели, которую поставили себе. У каждого из нас свои недостатки и слабости… У меня — свои, у Дымова — свои… Надо только уметь разглядеть в человеке самое главное, ту ниточку, которая связывает его с другими. И если это его труд, работа, которую он любит, и без которой не может жить, значит, все в порядке. Люди еще долго будут такими, какие они есть. Они будут работать и ошибаться и даже падать иногда, споткнувшись о препятствие. Несмотря на мнение Анкудинова, Дымов останется на „Тускароре“ и Розанов вернется сюда. Надо обязательно разыскать его, когда окончится этот аврал…

И тайны „Тускароры“ мы разгадаем. Если не сейчас, не сразу, то чуть позднее. Кошкин уже уехал с батискафом в Петропавловск. Через месяц он возвратится и… А через два месяца сюда, на континентальный склон островной Курильской гряды, спустятся первые донные вездеходы. Начнется великое наступление на глубины океана. Надо будет пригласить Шекли…»

А Шекли появился раньше, и без приглашения… Утром в каюту Волина постучали. Вошел Кодоров. Впервые в жизни Волин видел адмирала несколько обескураженным. Растерянно помаргивая, Кодоров протянул листок бумаги. Это была радиограмма, только что принятая на «Жемчужине».

«Возвращаюсь. Везу дельфинов и Шекли. На „Тускароре“ полный порядок. С приветом Анкудинов».

— До чего неладно получилось, — покачал головой адмирал, когда Волин вернул ему радиограмму. — Черт бы побрал этого Ивана Ивановича. Мы проводим, по существу, закрытую операцию, а он тащит сюда Шекли… И откуда только он его взял на мою голову…

— А вы представляете, что означает приезд Шекли именно сейчас? — спросил Волин.

— Это-то я представляю, — задумчиво сказал адмирал. — Вот только не могу представить, чем это обернется для меня лично.

— Однако не принять его на «Жемчужине» мы не можем.

— Теперь уже нет…

Катер подошел к «Жемчужине» в полдень. Зыбь почти улеглась. Ярко светило солнце, и Волин еще издали разглядел Шекли, который стоял возле правого борта между Анкудиновым и Кимом. Увидев Волина, Шекли сорвал с головы кожаную кепку и принялся размахивать ею.

Спустили парадный трап, и через несколько минут Шекли был уже на палубе «Жемчужины».

— Дорогой коллега, — торжественно начал он, пожимая руки Волина, — кое-кто в моей стране потерял голову после несчастья на Санта-Крус. Поэтому я решил, что должен поехать к вам и все объяснить. Наши океанологи и наш президент знают, как обстоит дело. Никто из океанологов Штатив не причастен к грязной провокации газетчиков… Я никогда не был дипломатом, но президент поручил мне передать это и в Москве. Только я решил по пути остановиться в Хабаровске и сначала увидеть вас. И сказать все вам. Уважаемый профессор Анкудинов рассказал мне, что случилось тут… Примите поздравления, что вы избежали несчастья, которое постигло нас. Мы уже начали восстановление Санта-Крус, и ваши товарищи сами вызвались помогать. Они все здоровы и шлют вам привет… Я вам привез письмо.

— Благодарю вас, благодарю… — начал Волин. Голос его дрогнул и прервался.

— О нет, — перебил Шекли, — это мы будем вас благодарить, что вы прислали к нам таких ученых, как доктор Марина Богданова и ее коллеги… О-о, они уже так помогли нам в трудный момент… Это называется высшая солидарность, да!

Шекли умолк и сурово огляделся, словно ожидая возражений, но никто не возражал.

— О'кэй, — объявил он. — Я еще хотел сказать, что восстановление Санта-Крус не задержит наших совместных работ в центральной части океана. Мы, как надеюсь, и вы, начнем их в срок.

— Мы, разумеется, тоже, — подтвердил Волин.

— С чего мы теперь начнем? — спросил Шекли.

— Разумеется, с легкого завтрака, — сказал Кодоров. — Прошу всех в кают-компанию.

Завтрак уже подходил к концу, когда Кодорова вызвали в радиорубку. Извинившись, адмирал покинул кают-компанию. Вслед за ним поднялся из-за стола и Анкудинов, заявивший, что ему надо проведать своих дельфинов.

Шекли, чуть захмелевший после рюмки «столичной», громко восторгался проектом Анкудинова использовать дельфинов в качестве разведчиков.

— О, они станут союзниками и помощниками при исследовании дна, — говорил старый океанолог. — Это, конечно, первый опыт, а потом… Кстати, — продолжал Шекли, наклоняясь к самому уху Волина, — мой приятель генерал Колли, этот старый хитрец, помните его, подтвердил мои опасения… Там, — Шекли указал пальцем вниз, — там, на дне, кто-то давно занимается плохими делами. Это они нанесли удар по Санта-Крус. Сейчас генерал Колли ловит этих голубчиков не то в Индонезии, не то на Филиппинах… И та моя таинственная золотая рупия, которую я вам показывал, она оказалась нитью… Понимаете? Я сам отдал ее генералу, и он сказал, что теперь обязательно поймает кого надо и очистит дно… для нас… Смешно, не правда ли… Выходит, мы с вами все-таки опаздываем, коллега. Интересно, кто это мог опередить нас?

Вошел Кодоров, чем-то явно взволнованный.

— Поразительные известия, — сказал он. — Из Москвы только что сообщили, что Савченко и Северинов живы. Они сейчас находятся в одном из консульств в Индонезии. Почти год они пробыли в плену у подводных пиратов, и на днях им удалось бежать. Но самое удивительное, что эти пираты не похитили их с «Тускароры», а спасли, когда на них напала активная плазма… Кажется, с вами, Роберт Юрьевич, чуть не повторилось то, что произошло с Севериновым и Савченко. И еще: только что в Джакарте состоялась пресс-конференция… Говорилось о разгроме и уничтожении большой группы, которая возглавляла международный пиратский ганг. Теперь многое прояснится…

— Какой удивительный день, — задумчиво сказал Волин. — Счастливый и удивительный. Даже не верится… Наши товарищи живы и вернутся к нам…

— Позвольте, так что же все-таки произошло здесь неделю назад? — придирчиво спросил Лухтанцев. — По-моему, еще далеко не все ясно. Кого же мы, собственно, ищем?

— Я думаю, что отсюда нити потянутся тоже на Филиппины и в Индонезию, к тем тайным базам, на одной из которых целый год пробыли Северинов и Савченко, — заметил Кодоров. — Вот, кстати, анатомы только что передали мне рисунок реставрированный облик человека, который находился в скафандре. Этот человек похож на индонезийца…

— Подождите, — воскликнул Шекли, — подождите-ка… Кажется, я узнаю… Ну конечно — это доктор Тунг… Как!.. Он?.. Неужели он мог?..

— Действительно, еще далеко не все ясно, — сказал Волин. — Все это обрывки какой-то еще одной тайны. Я всегда думал, что загадка «Тускароры» связана не только с морскими чудовищами или с диверсантами и пиратами. Здесь была видна еще одна рука. Рука ученого. Но как совместить все это с ограблением судов, гигантским гангом?.. Тайна пока остается. И она похоронена в глубинах океана. Одна из множества тайн, которые нам предстоит раскрыть…

Призраки ледяной пустыни

(фантастическая повесть)

Джек Рассел — геофизик экспедиции — лежал на подвесной койке у самого потолка Большой кабины. Не отрывая глаз от окуляра зрительной трубы, он время от времени записывал что-то на листе бумаги, приколотом кнопками к потолку.

Геолог Ральф Стонор сидел за столом, разглядывая образцы минералов. Стрелка радиометра вздрагивала и начинала колебаться, когда Стонор подносил к прибору черные, маслянисто поблескивающие кристаллы.

За дверью послышалась возня, притоптывание озябших ног, громкое сопенье. Дрогнула тяжелая портьера, пропустив в Большую кабину метеоролога Фреда Локка, маленького, коренастого, почти квадратного в меховом комбинезоне и огромных унтах.

— Минус пятьдесят с ветерком, — прохрипел он, стягивая меховые рукавицы. — Запирай контору, Джек. Все равно ничего не видишь.

Скрипнула койка под потолком. Рассел взглянул на вошедшего и молча отвернулся к окуляру трубы.

Локк с трудом вылез из комбинезона, отшвырнул его ногой в угол; достал из стенного шкафа бутылку и граненый стакан, налил, выпил; отер рыжеватую бороду рукавом шерстяной куртки, потянулся.

— Чертов электроподогрев не действует, — пояснил он, кивнув на лежащий в углу комбинезон. — Пускай Генрих проверит контакты.

— Ты же знаешь, что Генрих остался в Ледяной пещере, — сказал Стонор. — Они с Тойво хотели сегодня прорубить проход к нижней жиле.

— Ну и глупо, — скривился Локк. — Будут сидеть там, пока не прекратится пурга.

— Там у них спальные мешки и примус. Могут сидеть хоть неделю.

«Тебя бы на неделю запереть в Ледяной пещере, — подумал Локк, поглядывая на розовую лысину Стонора. — Сегодня, кажется, и носа не высунул наружу...»

— Ого, — сказал Стонор, наблюдая за стрелкой прибора.

— Что-нибудь новое? — поинтересовался Локк, раскуривая трубку.

— Ничего особенного. Опять высокое содержание урана.

— Значит, все-таки месторождение стоящее, — пробормотал Локк, затягиваясь.

— Еще бы, — поднял голову Стонор. — И потом, это первая находка урана в Антарктиде... При таких содержаниях мое месторождение прогремит на весь мир.

— Почему же не торопимся заявить миру о твоем открытии?

— Пока нельзя. Шефы не хотят, чтобы русские всерьез занялись поисками урана в Антарктиде.

— Думаете, русские глупее вас, — усмехнулся Локк. — Можете не сомневаться, Стонор, они сделали здесь больше нас с вами.

— Урана они пока не нашли. Я убежден в этом. Они регулярно сообщают о своих открытиях... А кроме того, большинство исследователей убеждены, что урана в Антарктиде вообще нет.

— Какой толк в вашей находке! Недоступные горы в трехстах милях от берега. Ледяная пустыня вокруг. Дьявольский холод, ураганы, пурга... Завезти сюда шестерых безумцев и бросить на год — еще можно. Но строить тут рудник... не стали бы даже русские.

— Вам приходилось бывать на урановых рудниках Северной Канады? — задумчиво спросил Стонор, подбрасывая на ладони сросток черных кристаллов, покрытых желтыми и оранжевыми охрами.

Локк мотнул головой.

— Там содержание урана в пятьдесят раз меньше, а условия немногим лучше, чем тут. Калькуляция простая... Такое месторождение выгодно эксплуатировать даже на Луне.

— Еще вопрос, где хуже — на Луне или на Земле Королевы Мод, — пожал плечами Локк.

— На Луне пока никто еще не был, а на Земле Королевы Мод мы обосновались и, плохо ли, хорошо ли, сидим девятый месяц.

— Делайте, что хотите, — махнул рукой Локк, — стройте тут рудники, города, аэродромы, растапливайте льды, добывайте уран, черта, дьявола, кого угодно. Я знаю одно: больше сюда ни ногой. Ни за какие доллары. Гренландия, Гималаи, что угодно, но не Антарктида — будь она трижды проклята. Это мое последнее слово, мальчики... Однако, — Локк сделал паузу и прислушался, — о чем думает наш журналист? Собирается он кормить обедом? Эй, Красная Шапочка!.. Мсье Ришар! Склянки давно пробили на обед, черт побери!

Под койкой Джека Рассела приоткрылась узкая дверь. Выглянул Ришар Жиро — врач, повар, радист, а по совместительству специальный корреспондент трех крупнейших парижских газет. Вместо поварского колпака на голове Жиро красовался малиновый берет. Маленькие острые глазки насмешливо поблескивали за толстыми стеклами очков.

— Правда не нуждается в громком крике, дорогой Фред, — объявил доктор, подмигивая Локку, — обед готов, мойте ручки... — Он вдруг замолчал и уставился округлившимися глазами на Стонора. — Что такое? — указательный палец доктора был нацелен на черные кристаллы. — Опять? Сколько раз я требовал, просил, умолял не раскладывать тут эту радиоактивную мерзость... Я ночей не сплю, дрожу над вашим здоровьем, а вы...

— Что изменится, если он уберет свои камни за фанерную перегородку кладовки? — посмеиваясь спросил Локк. — Не будь страусом, Красная Шапочка. Здесь кругом излучение. Жилы в трех милях отсюда. А может, они и под нами... Нам всем обеспечена лучевая болезнь.

— Пыль, сотрите со стола пыль, — твердил Жиро, не слушая Локка, — она тоже радиоактивна! Не подам обед, пока не уберете. Собери мокрой тряпкой, Фред, и выкинь ее наружу.

Локк, ухмыляясь, вытер стол тряпкой и, когда доктор исчез за дверью, швырнул тряпку под диван.

Жиро внес на подносе кастрюлю и миски, принялся разливать суп.

Локк достал из стенного шкафа бутылку и три стакана.

— Тебе не наливаю, — заметил он доктору. — Судя по носу, ты уже покончил с недельной порцией.

— Не судите и не судимы будете, — сказал доктор, косясь на бутылку. — Я добавлял в пудинг ром и только чуть-чуть попробовал.

Дождавшись, когда Локк наполнил стаканы, доктор ловким движением выхватил у него бутылку, встряхнул, посмотрел на свет и приложил к губам.

— Луженое горло, — с легкой завистью заметил Локк, глядя на опустевшую бутылку.

— И все остальное, — сказал доктор, закусывая сардинкой. — Вы будете сегодня ночью спать, а я еще должен сочинить корреспонденцию и толкнуть ее в эфир. Это не сводка погоды! Тут нужна голова и фантазия. Наша экспедиция задумана как международная. Но кое-кто из организаторов перестарался... Двое сынов Альбиона, американец и француз — еще куда ни шло. А попробуйте объяснить читателям парижских газет, почему Канаду должен представлять поляк Генрих Ковальский, а Норвегию — финн Тойво Латикайнен! Кстати, о ком из нас прикажете врать в сегодняшней корреспонденции?

— Можно о нем, — Локк кивнул на лежавшего под потолком геофизика. — Он жертвует обедом ради метеорного потока.

— Мысль! — подскочил на стуле доктор. — Очерк можно озаглавить: «Охотник за метеорами» и начать, например, так: «Седьмой месяц самоотверженный молодой ученый не отрывает глаз от телескопа»... Между прочим, юноша, второй раз греть обед не буду. Вы слышите?

— Да, — сказал Рассел, глядя в окуляр трубы и неторопливо записывая что-то.

— Вы, англичане, удивительно разговорчивый народ, — продолжал доктор, хлебая суп. — Не знаю, что бы я делал, если бы не было Генриха. Все-таки поляки во многом напоминают нас, французов.

— А я? — возразил Локк. — Кажется, и меня нельзя назвать слишком молчаливым.

— Во-первых, ты не настоящий англичанин. Американцы — особая нация. А во-вторых, и ты можешь часами молча сидеть над шахматной доской, как кот у мышиной норы. Он, — доктор кивнул на Стонора, — говорит только об уране. А что касается этого жреца ионосферы — не знаю, сказал ли он десять слов подряд с начала зимовки.

Койка под потолком снова скрипнула. Локк и доктор глянули на геофизика и увидели на его лице выражение величайшего изумления. Бросив карандаш, Рассел быстро крутил тонкими пальцами винты прибора; потом откинулся на подушку, словно ослепленный, несколько мгновений лежал с закрытыми глазами, затем приподнялся и снова припал к окуляру трубы.

В это время далекий нарастающий гул заглушил вой пурги. Гул быстро превратился в оглушительный грохот, от которого задрожали стены Большой кабины и зазвенела посуда на столе. Казалось, исполинский поезд проносится в пустынных горах Земли Королевы Мод. Доктор и Стонор вскочили из-за стола, опрокинув стулья. Но грохот уже постепенно затихал. Что-то похожее на взрывы донеслось издали; снова дрогнули стены, и стало тихо. И опять послышался глухой однообразный вой пурги.

— Что это? — вскричал доктор, с испугом глядя на потолок.

— Кажется, землетрясение, — сказал Стонор, прислушиваясь.

Локк внимательно следил за побледневшим от волнения геофизиком.

— Ну, что там было, Джек? — спросил он, видя, что Рассел снова откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Гигантский болид. Его обломки, по-видимому, упали где-то поблизости.

— Вы видели его? — спросил Стонор.

— Да.

— И уверены, что это болид?

— Конечно.

— А может, это межконтинентальная баллистическая ракета? — неуверенно пробормотал доктор.

— С помощью которой русские решили уничтожить нашу станцию, — добавил Локк.

— Неостроумно, — обиделся Жиро. — Кстати, это как раз ваши соотечественники производят сейчас испытания ракет на мысе Кеннеди. О, они вполне могли, целясь в Южную Атлантику, попасть в Антарктиду.

— Это был болид, — сказал Рассел. — Он появился на северо-западе, пролетел над нашей станцией и взорвался над плато к юго-востоку от нас. Я отчетливо наблюдал уменьшение его скорости. При этом он светил все ярче. Никогда не видел такого крупного болида.

— А сейчас видно что-нибудь? — поинтересовался Стонор.

— Нет, пурга усилилась. Снег несет выше перископа.

— Установится погода, надо поискать осколки, — сказал Стонор, закуривая сигарету. — Новый метеорит, упавший в Антарктиде, — это тоже сенсация.

— Ничего вы не найдете, — возразил Локк. — Ветер сейчас гонит по плато сотни тысяч тонн снега. Все следы будут захоронены самым надежным образом. Не так ли, Джек?

Рассел спрыгнул на пол и молча пожал плечами.

— Куда? — спросил Стонор, видя, что геофизик взялся за портьеру выходной двери.

Рассел указал пальцем наверх.

— Только ни шагу от входа, — предупредил Стонор. — Слышите, что там делается?..

Рассел кивнул и исчез за тяжелой портьерой.

Через несколько минут он возвратился, отряхивая снег с бороды и усов.

— Видели что-нибудь? — спросил доктор.

— Нет...

* * *

Четверо суток бушевала пурга над обледеневшими хребтами Земли Королевы Мод. Массы сухого колючего снега неслись над утонувшими в сугробах постройками станции, словно огромная река в половодье. Даже в полдень нельзя было ничего рассмотреть в непроглядной мгле. Исчезли скалы и небо, окрестные хребты и глубокая долина, протянувшаяся на десятки миль к западу, в лабиринт пустынных гор.

Над головой гудели стальные тросы радиомачт. Свистел и завывал ураган.

Едва угасал короткий день, где-то в вышине вспыхивали сполохи полярных сияний. Их разноцветные лучи не достигали дна разбушевавшегося снежного океана. Лишь по меняющимся оттенкам снежных струй угадывалась невидимая пляска огней в антарктическом небе.

Радиосвязь прекратилась. В хаосе тресков и шорохов утонули не только голоса южноафриканских и чилийских станций, но даже и сигналы соседей — советской антарктической станции Солнечная, находившейся всего в семистах милях от англо-американо-французской станции, возглавляемой Стонором. Не слышно было и передатчика Ледяной пещеры, где четвертый день находились отрезанные от базы геодезист Генрих Ковальский и геолог Тойво Латикайнен...

Главный выход из Большой кабины, невдалеке от которого находилась будка с метеорологическими приборами, замело сугробами.

Локк и Рассел с трудом опустили крышку запасного выхода. Обжигающий вихрь ударил в лицо, ослепил. Локк выполз из люка и, лежа на снегу, принялся нащупывать трос, протянутый к будке с приборами. Пальцы хватали сухой сыпучий снег, убегающий вместе с ветром. Наконец удалось нащупать металлический стержень, забитый в лед.

Локк чертыхнулся.

— Даже и этот трос оборвало, — крикнул он Расселу, который напряженно вглядывался в окружающую тьму.

Геофизик протянул Локку тонкую нейлоновую веревку. Тот обвязался ею и уполз в темноту. Рассел внимательно следил, как разматывается веревка. Время от времени он бросал быстрые взгляды вверх, откуда в промежутки между снежными вихрями прорывались зеленовато-фиолетовые сполохи необычайно яркого полярного сияния.

«Словно на дне океана чужой планеты, — думал Рассел. — Однако почему так интенсивно свечение? Такого еще не было здесь. Может быть, это результат падения болида? И, как назло, ничего не видно...»

Веревка размоталась. Рассел привязал конец к поясу и ждал. Легкое подергивание свидетельствовало, что Локк ползал в темноте, ощупью отыскивая будку с приборами. Наконец веревка перестала дергаться.

«Добрался, — с облегчением подумал Рассел. — Но удастся ли ему при таком ветре перезарядить самописцы?»

Прошло несколько минут. Геофизик все острее чувствовал пронизывающий холод. Многослойный шерстяной костюм и меховой комбинезон не были надежной защитой от мороза и ветра. Здесь, возле купола Большой кабины, было чуть тише, а каково Локку на открытом пространстве ледяного склона...

Веревка продолжала оставаться неподвижной. Рассел осторожно потянул ее. Ответного сигнала не последовало. Неужели веревки не хватило и Локк рискнул отвязаться? Это было бы чистейшим безумием в такой буран.

Рассел потянул сильнее. Сомнение исчезло: конец веревки был свободен. Включил рефлектор. Однако сильный луч света пробивал тьму не более чем на полтора-два метра. Негнущимися пальцами Рассел торопливо привязал конец веревки к крышке люка и пополз в набитый снегом мрак.

* * *

Стонор беспокойно глянул на часы:

— Долго копаются...

Доктор, развалясь на диване, неторопливо потягивал ром.

Замечание Стонора почему-то развеселило француза.

Он оскалил желтые зубы, хотел что-то сказать, но махнул рукой; посмеиваясь, налил себе еще рома.

Стонор нахмурился и отодвинул бутылку подальше от Жиро.

— Прошу вас, доктор... Последние дни вы опять злоупотребляете... Кстати, не попробовать ли еще раз связаться с Ковальским?

— Бесполезно, шеф, — Жиро вздохнул. — В эфире трещит громче, чем у меня в голове.

— Попробуйте все-таки, а я посмотрю, что делают Локк и Рассел.

Доктор, пошатываясь, прошел в радиорубку, примыкающую к Большой кабине, надел наушники, включил передатчик. Трескотня в эфире как будто уменьшилась. Но что это?..

Маленькие глазки доктора широко раскрылись. Может быть, ему показалось? Нет, вот снова. Странный прерывистый вой звучал в наушниках. У доктора пересохло во рту, и он мгновенно протрезвел. Никогда в жизни ему не приходилось слышать ничего подобного... Вой затих, потом возник снова. Это не было похоже на атмосферные помехи. Скорее призыв или угрожающее предупреждение; какая-то ошеломляющая мелодия, полная ярости, тоски и невыразимой боли. Доктор почувствовал, что холодеет. Он сорвал наушники и отбросил в сторону. Но дикая устрашающая мелодия продолжала звучать в ушах.

«Похоже, я схожу с ума», — мелькнуло в голове Жиро, и он ринулся прочь из радиорубки.

В Большой кабине никого не было. Доктор оперся руками о стол, до боли закусил губы, стараясь собраться с мыслями. Колени дрожали... Он пощупал пульс и растерянно всплеснул руками.

— Не меньше двухсот...

Схватив бутылку с ромом, приложил к губам. Зубы противно стучали о холодное стекло.

Когда облепленные снегом Рассел и Стонор втащили в Большую кабину неподвижное тело Локка, доктор сидел у стола, напряженно глядя в одну точку. Он не шевельнулся и тогда, когда Локка уложили на диван и Рассел принялся стягивать с метеоролога меховой комбинезон.

Стонор оглянулся на доктора.

— Ждете специального приглашения? Посмотрите, что с ним. Джек нашел его возле будки с приборами. Чудо, что нашел...

— С-сейчас, — пробормотал доктор, медленно приближаясь к дивану, на котором лежал Локк.

Рассел внимательно посмотрел на Жиро и тихо отстранил его:

— Я сам... Вы отдохните...

Стонор стиснул кулаки.

— Вы все-таки не послушали меня, — негромко сказал он доктору. — И вот что получилось, когда вы нужны. Идите в коридор, а когда протрезвитесь, закройте люк.

Доктор, пошатываясь, исчез за портьерой.

Рассел со шприцем в руках подошел к Локку.

— Он потерял сознание не от холода, — заметил Стонор. — Руки у него теплые. Может, его ударило обо что-то?

— Сейчас узнаем, — сказал Рассел, вонзая иглу в руку Локка.

Через несколько минут метеоролог шевельнулся и открыл глаза.

— Выпей-ка, старина, — прошептал Стопор, поднося стакан к губам товарища.

Локк проглотил лекарство и откинулся на подушки. Взгляд его постепенно принял осмысленное выражение. Казалось, метеоролог припоминает что-то. Потом он сделал знак, чтобы Стонор нагнулся.

— Проверьте, хорошо ли закрыты входные люки, — прошептал метеоролог, — там...

Он не успел кончить. Громкий вопль заглушил вой урагана. Портьера распахнулась, и в Большую кабину одним прыжком влетел доктор.

Он был без очков и шапки, его рыжие волосы стояли дыбом, лицо было перекошено от ужаса.

— Помогите! — закричал он, ухватившись за Стонора. — Скорей! Сейчас оно войдет...

Стонор резко оттолкнул доктора, шагнул было к выходу в коридор и остановился, сообразив, что не захватил оружия.

В это время электролампы, освещающие Большую кабину, начали медленно гаснуть.

— Скорее к генератору, Ральф! — раздался в сгущающемся мраке голос Рассела. — Я посмотрю, кто там.

И Рассел с пистолетом в одной руке и фонарем в другой выбежал в коридор.

— Сразу стреляй, если увидишь его! — крикнул Локк, пытаясь подняться с дивана.

...Стонор дрожащими руками шарил по распределительному щиту электростанции. Вот рубильник, переключающий сеть на аккумуляторы.

«Слава всевышнему, есть свет»...

Выхватив из ящика стола автоматический пистолет, Стонор кинулся в Большую кабину, резким движением откинул портьеру. Потянуло холодом.

По лестнице из верхнего коридора медленно спускался Рассел. Он тщательно закрыл дверь, ведущую на лестницу, задвинул тяжелый засов и опустил портьеру, затем бросил на стол какой-то предмет. Это были раздавленные очки доктора.

— Что там было? — спросил Стонор, внимательно глядя на Рассела.

— Не видел ничего.

— Люк был открыт?

— Да, но возле него никого не было. Не было даже следов. Вот только раздавленные очки.

— Чушь! — поднял голову Жиро. — Оно вылезло из темноты и хотело схватить меня. Я увернулся, но у него остались моя шапка и очки.

Рассел молча указал на лежащие на столе остатки очков.

— Что тебе померещилось, Ришар? — спросил Стонор, пристально глядя на француза.

— Сам не понимаю, что это было. Живое существо или призрак...

— Призрак, — насмешливо повторил Стонор. — Так-так... Дело дошло уже до призраков...

— Ты, конечно, можешь мне не верить, — чуть не плача, возразил доктор. — Я действительно хватил лишнего. Но если бы ты услышал то, что довелось слышать мне... — доктор прерывисто вздохнул. — Иди, послушай, что творится в эфире. Иди, иди...

Стонор пожал плечами, но прошел в радиорубку. Надел наушники, принялся крутить ручки настройки.

— Обычная трескотня, по-видимому, связанная с полярным сиянием, — крикнул он наконец. Отложив наушники, он возвратился в Большую кабину.

— Может, я действительно схожу с ума, — растерянно пробормотал доктор.

Локк, приподнявшись на диване, внимательно разглядывал остатки очков.

— Здорово покорежило, — вполголоса заметил он, пододвигая Стонору расплющенную оправу. — Можно подумать, что побывали под пневматическим молотом.

— Он сам наступил на них, — сказал Стонор, кивнув на доктора.

— Если у тебя есть лишние очки, — возразил Локк, — готов доказать, что, затаптывая в снег, их нельзя так изуродовать.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать... — Локк сделал паузу и обвел всех серьезным взглядом, — хочу сказать, что какая-то мохнатая тварь, похожая на обезьяну, появилась около меня, когда я возился у будки с приборами. Я шарахнулся в сторону и, наверно, треснулся головой о мачту ветромера...

К рассвету следующего дня ураган начал стихать. Когда из-за северного горизонта выкатилось неяркое красноватое солнце, пурга почти улеглась. Ветер налетал лишь редкими шквалами, вздымая облака снежной пыли на крутых белых склонах.

Синие тени легли в глубоких, занесенных снегом ущельях, куда не проникали лучи низкого солнца. Поиски в окрестностях станции не дали результатов. Никаких следов не осталось — за ночь все замело снегом. Ничего живого не было видно на много километров вокруг.

Радио Ледяной пещеры продолжало молчать. Было решено, что Стонор и Рассел попытаются добраться туда на лыжах. Доктор и Локк должны были остаться в Большой кабине.

После завтрака Стонор и Рассел стали собираться в путь. Поверх пуховых комбинезонов надели легкие ветронепроницаемые костюмы ярко-красного цвета, подняли опушенные серебристым мехом капюшоны.

— Элегантная пара, — заметил Локк, вышедший проводить их. — Вареные раки! Оружие не забыли?

— Ты еще веришь в своего мохнатого призрака, Фред? — спросил Стонор.

Локк смущенно усмехнулся:

— Оружие все-таки следовало бы взять.

— В порядке, Фред! — Рассел похлопал рукой по оттопыренному карману куртки.

Они легко поднялись на ледяной холм. Рассел оглянулся, помахал красной рукавицей и вслед за Стонором быстро побежал вдоль крутого склона.

Высоко над головами лыжников громоздились черные, иссеченные трещинами обрывы. Тропа, проложенная к Ледяной пещере, исчезла. Ее замело снегом.

За поворотом открылась далекая панорама уходящего на запад ущелья. Снежные козырьки нависали над черными базальтовыми стенами. Обрывы, сложенные древними лавами, высились над застывшими волнами огромного ледника. Неподвижная, иссеченная глубокими трещинами ледяная река текла с юго-запада, из неисследованных областей Земли Королевы Мод.

Стонор, бежавший первым, остановился, приложил к глазам бинокль.

— Вижу вход в Ледяную пещеру, — объявил он, — но кругом ни души. Странно, что они, потеряв связь, не попытались в такую погоду выйти нам навстречу.

Рассел молча поправлял крепления лыж.

— Кстати, что вы думаете, Джек, о ночной панике? — спросил Стонор, пряча бинокль.

Рассел молча пожал плечами.

— Сегодня утром мне пришла в голову странная мысль, — продолжал Стонор. — Очень странная. Вы не догадываетесь?..

Рассел покачал головой.

— Видите ли, я много лет работал в Гималаях. Впрочем, все это, конечно, сущий вздор. Не стоит и говорить...

Стонор резко оттолкнулся палками и понесся вниз, оставляя на синевато-белом снегу четкую нить лыжного следа.

Не дойдя нескольких шагов до узкой щели, ведущей в глубь ледяного купола, Стонор остановился и громко крикнул. Эхо, отраженное от базальтовых стен, долго повторяло возглас и стихло вдали. Никто не отозвался.

— Странно, — пробормотал геолог, вытирая рукавицей пот со лба.

Рассел снял лыжи и шагнул к расселине. Кругом лежал волнистый покров свежего снега. Ни единый след не темнел на его искрящейся поверхности. Геофизик ступил шаг, потом другой и провалился почти до пояса.

— Похоже, что они не выходили из пещеры после пурги, — ворчал Стонор, осторожно пробираясь вслед за Расселом.

В глубине расселины снегу было меньше, однако глубокую тишину по-прежнему не нарушал ни один звук. Ледяные стены расселины сблизились. Стало темно. Яркий день чуть просвечивал сквозь зеленоватые толщи льда.

Рассел включил рефлектор. Сильный луч света уперся в узкую обледеневшую дверь. Она была закрыта.

Рассел скользнул лучом по ледяным стенам. Сверкнули металлические крепления лыж. Прислоненные к стене нарты отбросили на лед длинные изогнутые тени.

— Они здесь, — сказал Стонор. — Лыжи и нарты на месте. Хэлло, Генрих!..

Ответа не последовало.

— Однако они выходили сегодня! — крикнул Стонор, указывая на следы, натоптанные возле двери. — Эй, Тойво, Генрих! — Он толкнул дверь. Она не поддалась.

— Заперта изнутри, — заметил геолог, собираясь постучать.

Рассел потянул его за рукав.

— Дверь примерзла, Ральф.

Он налег на дверь плечом. Стонор помогал. Дверь с треском распахнулась.

В Ледяной пещере было темно.

— Генрих, Тойво! — снова крикнул Стонор. В его голосе послышался испуг.

Рассел, пригнувшись, шагнул в дверь, нашел аккумуляторы, щелкнул выключателем. Неяркий желтый свет залил Ледяную пещеру. На низких складных койках лежали спальные мешки. Они были пусты. В углу на примусе стояла покрытая инеем сковородка. Возле — пустая банка из-под консервов.

Стонор, протиснувшись в дверь, в недоумении огляделся.

— Записка, — сказал Рассел.

На столе возле радиопередатчика лежал лист бумаги. Стонор поспешно выхватил записку из рук геофизика, щурясь, с трудом разбирал корявые, наспех нацарапанные строчки.

— «Вчера прорубились к главной жиле. Она вся избуравлена какими-то ходами. Тойво сказал, что это похоже на древние выработки». — Стонор умолк и уставился на геофизика: — Какая чепуха, Джек!

— Читайте дальше, — попросил Рассел.

— «Он пошел их посмотреть и не вернулся», — продолжал Стонор. — «Иду искать его. Генрих».

— Но записка датирована утром вчерашнего дня, — заметил Рассел, взяв у Стонора листок бумаги.

— И ни слова о том, есть ли уран, — пробормотал Стонор.

— Вероятно, это из жилы, — сказал геофизик, указывая на лежавшие возле койки камни.

Стонор поспешно наклонился, схватил образцы и принялся жадно разглядывать их.

— Ну и штука! — прошептал он. — Богаче, чем наверху. Чистый уранинит. Ты понимаешь, что это значит, Джек?..

Рассел неторопливо крутил верньеры передатчика.

— С приемником у них что-то произошло, он не работает...

— Исправить не сможем?

— Кажется, сели лампы. А запасных тут нет.

— Что же делать?

— Надо спуститься к жиле.

— Понимаешь, Джек, — Стонор замялся. — Мне кажется, лучше подождать... Возможно, они скоро вернутся.

— Генрих ушел сутки назад, а Тойво еще раньше. С ними что-то случилось.

Стонор отвел глаза.

— Боюсь, что спуск к жиле небезопасен. При таком содержании урана... — он кивнул на образцы. — Нужен индикатор радиоактивности, а я оставил его в Большой кабине.

— Я спущусь один, — холодно предложил Рассел.

— Как начальник зимовки запрещаю тебе. Сделаем так: ты останешься здесь, ждать их возвращения. Если нужно, поможешь, когда вернутся. Я поеду в Большую кабину. Вернусь с Фредом. Мы привезем индикатор, веревки и запасные радиолампы. Если Генриха и Тойво еще не будет — организуем поиски.

— Но если с ними что-то случилось и помощь нужна немедленно?

— Два-три часа ничего уже не изменят, Джек. Кроме того, я думаю, что Генрих спутал даты. Записка написана сегодня утром, а не вчера. Генрих ушел на поиски совсем недавно. Ты забыл о следах, которые мы видели у входа в пещеру.

— Если это следы Генриха, непонятно — почему он выходил босиком?

— Босиком?..

— Да, у двери пещеры на снегу были следы босых ног.

— Чушь! — воскликнул Стонор. — Невероятная чушь, — повторил он и вдруг умолк. — Впрочем, это легко проверить, Джек.

Он поспешно схватил фонарь и распахнул дверь.

— О, черт, мы затоптали эти следы, — донесся из ледяного коридора его голос. — Нет, конечно, тебе показалось, — продолжал Стонор, возвращаясь. — Кому пришло бы в голову бродить по снегу босиком?.. Значит, решено. Я еду, ты остаешься.

Когда входная дверь захлопнулась, Рассел быстро поднялся и задвинул металлические засовы.

Теперь можно было приниматься за дело.

Геофизик приподнял крышку деревянного люка в стене Ледяной пещеры. Потянуло морозным воздухом. Рассел прислушался. Ни единый звук не доносился из узкого прохода, пробитого сквозь лед к подножию базальтовых обрывов. Геофизик привязал конец шнура к кольцу люка и, перебросив моток через плечо, осторожно пролез в темное отверстие. Включил рефлектор. Ярко блеснули ледяные стены. Прямой, чуть наклонный ход терялся в зеленоватом мраке.

* * *

— Ни за какие блага я не останусь тут один, Стонор. — Голос доктора стал хриплым от волнения. — Ни за какие, понимаете?! Если вы не вернетесь до темноты, я... сойду с ума.

У Фреда Локка дрогнули углы губ. Он с трудом сдерживался.

Стонор растерянно развел руками.

— Тогда тебе придется идти со мной, Ришар. Может, так будет даже лучше — вдруг там понадобится твоя помощь. А Фред останется в Большой кабине.

Фред Локк хватил кулаком по столу. Звякнули стаканы. Заметались стрелки счетчиков.

— Это не зимовка, а богадельня трусов! — заорал метеоролог. — Почему ты просишь, а не распоряжаешься, Ральф? Кого ты хочешь взять с собой? Он не опомнился со вчерашнего вечера и свалится на полпути. Ох, не хотел бы я быть рядом с вами в случае реальной опасности.

— Ты не кричи, а посоветуй, что делать, Фред, — тихо сказал Стонор.

— Точно ты сам не знаешь! Забираем груз — и полный вперед. И ты, — Локк поднес кулак к самому носу доктора, — если заикнешься еще раз, что трусишь, будешь ходить в гипсе до конца зимовки. Ясно?

Доктор испуганно отшатнулся.

— Задрай входной люк и не вздумай открывать его, что бы тебе ни померещилось. Понял? И не отходи от передатчика. Через час вызовем по радио Большую кабину. Пошли, Стонор!

В дверях Локк оглянулся на доктора, указал на стенной шкаф, щелкнул себя большим пальцем по воротнику и со свирепым видом потряс головой.

* * *

...Еще издали Стонор и Локк разглядели длинную фигуру Рассела. Геофизик лазил по глубокому снегу возле ледяного купола, потом исчез в расселине. Когда Локк и Стонор приблизились, он вышел им навстречу.

— Как дела, Джек? — крикнул Стонор, освобождаясь от лыж.

— Генрих здесь.

— А Латикайнен?

— Его нет.

— И что говорит Генрих?

— Почти ничего. Он очень плохо себя чувствует. Уже дважды терял сознание.

— Ранен?

— Нет... Скорее какое-то странное лучевое поражение.

Локк тихонько свистнул.

Все трое поспешно прошли в Ледяную пещеру.

Ковальский в меховом комбинезоне лежал поверх спального мешка. Изрытое глубокими морщинами лицо казалось окаменевшим. Глаза были закрыты, зубы сжаты, под ногтями проступила синева.

— Нет, нет, он жив, — сказал Рассел в ответ на испуганный взгляд Стонора, — но опять без сознания.

Локк наклонился над Ковальским, пощупал пульс, покачал головой.

— Скверно иметь кретина вместо врача.

— И все же от него здесь было бы больше пользы, чем от всех нас, вместе взятых, — заметил Стонор.

По телу поляка пробежала чуть заметная дрожь. Локк протянул руку, хотел коснуться его лба, но от волос Ковальского ударили синеватые искры. Локк поспешно отдернул руку.

Стонор и Рассел переглянулись.

— Кажется, его тело наэлектризовано? — растерянно пробормотал Локк,

— Во всяком случае, это не радиоактивность, — сказал Стонор. — Какая-то чертовщина! Боюсь, тут и Жиро будет бессилен. А как по-твоему, Джек?

— Вероятно, там, в этом подземном лабиринте, его поразил какой-то разряд, — задумчиво ответил геофизик. — Там целый лабиринт, Ральф. Я не знаю, выработки ли это... Но ими издырявлена и сама жила, и вмещающие ее лавы. Генрих сказал мне, что плутал несколько часов. Тойво не нашел и не видел даже его следов. А потом... вдруг почувствовал слабость. Больше он ничего не помнит.

— Вы, значит, спускались туда? — спросил Стонор.

— Да.

— И как себя чувствуете сейчас?

— Пока нормально. Но я пробыл там недолго...

— Странно, очень странно, — пробормотал Стонор. — Просто не знаю, что подумать. Радиоактивность руды не могла подействовать так быстро.

— Руды там почти не осталось, — сказал Рассел. — Похоже, что она... вынута...

— Невероятно... Что же нам делать с Генрихом?

— По-моему, ему становится лучше, — заметил Локк. — Смотрите, бледность постепенно исчезает. И дышит он ровнее... Какова может быть природа этого странного поражения?

— И, главное, каковы будут последствия? — сказал Рассел.

— Не кажется ли тебе, Джек, что это могли быть какие-то земные токи, связанные со вчерашним необычайно интенсивным полярным сиянием? — спросил Стонор.

— Нет.

— Но тогда что?

— Не знаю.

— Бесполезно заставлять Джека фантазировать, — сказал Локк. — Лучше фантазируй сам. Это твоя специальность, Ральф.

— Не остроумно, — обиделся геолог. — И должны же мы в конце концов понять, что здесь происходит.

— Это не похоже на поражение электрическим током, — сказал Рассел. — И, конечно, не радиоактивность... Может быть, какое-то особое излучение? Нейтрино, мезоны? Но источник его совершенно непонятен...

— Кажется, обморок переходит в сон, — заметил Стонор, прислушиваясь к дыханию поляка.

— Превосходно! Выкладывай, где ты его нашел, Джек.

— В ста семидесяти метрах отсюда, у разветвления... штольни, прорубленной в рудной жиле.

— У разветвления... штольни? — поднял брови Стонор. — Ты действительно считаешь, что лабиринт — это древние выработки?

— Не знаю... Но похоже, что он искусственный... Впрочем, тебе надо все это посмотреть самому. Я никогда не видел древних выработок.

— Похоже, что в твоем месторождении кто-то уже ковырялся, Стонор, — насмешливо заметил Локк.

— Похоже, что мы все понемногу сходим с ума! — крикнул геолог. — Здесь не может быть никаких горных выработок. Понимаете? Никаких... Мы — первые люди, проникшие в эту часть Антарктического континента.

— Тогда остается предположить, что выработки пройдены пингвинами или теми обезьяноподобными призраками, которые навестили нас минувшей ночью.

— Сейчас не так важно — искусственный лабиринт или естественный, — сказал Рассел. — Один из наших товарищей еще находится там. Вероятно, с ним случилось то же, что с Генрихом.

— Джек прав, — нахмурился Локк. — Надо действовать, а не болтать. Стонор, мы ждем твоих распоряжений.

— Один из нас должен остаться с Генрихом.

— Превосходно... Оставайся ты, а мы с Джеком идем искать Тойво.

— Но я должен скорее посмотреть то, что Джек называет штольней.

— Тогда командуй, а не рассуждай!

— Пожалуй, останься ты, Фред, — поспешно сказал Стонор. — Кстати, надо исправить передатчик и установить связь с доктором. Никто не сделает это лучше тебя.

— Есть, шеф. И проваливайте быстрее под землю или под лед, если угодно, — посоветовал метеоролог, открывая люк ледяного тоннеля.

* * *

— Как далеко мы ушли, Джек?

— Я размотал около пятисот метров шнура. Если учесть бесконечные повороты, мы находимся метрах в трехстах по прямой от Ледяной пещеры.

— Сколько шнура осталось?

— Еще столько же.

Рассел и Стонор медленно спускались по наклонному трубообразному каналу, проходившему в сплошной толще лав. Черные стены канала тускло поблескивали в лучах рефлекторов.

— Опять поворот.

— И ответвление вправо. Жила осталась где-то в стороне, Джек. Здесь руды нет. Смотри, это базальт или что-то очень похожее на него.

Стонор с силой ударил молотком по гладкой стенке канала.

— Хотел бы я знать, что это за пустоты. Ни в одной выработке я не видел таких идеально гладких стен. Можно подумать, что их специально выравнивали и полировали.

— Или прорезали чем-то, что значительно прочнее этого камня, — предположил Рассел.

— Поразительно и то, — продолжал Стонор, — что они совсем не похожи на древние выработки. Я видел древние выработки в Нубии и в Тибете. То были дьявольские спиральные ходы, в которые едва мог протиснуться человек. А здесь простор, ювелирная обработка камня, можно идти не сгибаясь. Если бы мы не находились в центре Антарктиды, я бы сказал, что весь этот лабиринт искусственный. Но ведь Антарктида находится подо льдом уже миллионы лет... И потом, я затруднился бы назвать ультрасовременный рудник в Соединенных Штатах, где имеются такие совершенные подземные выработки. Тут не хватает лишь электричества. Даже существует какая-то система вентиляции... Повсюду ощущается ток свежего воздуха.

— Снова поворот, и опять спуск вниз.

— Похоже, что этому лабиринту не будет конца, Джек. Мы уже опустились значительно ниже дна ущелья. Странно, что не повышается температура.

— Вероятно, это результат хорошей вентиляции.

— Стоп, дальше хода нет. Впереди лед. Откуда он мог взяться на такой глубине?

Стонор тщательно обследовал ледяную пробку, преградившую путь, отколол кусок льда, вглядывался в искристый зеленоватый излом.

— Еще одна загадка, Джек. Этот лед, вероятно, проник в лабиринт с поверхности. Значит, одно из входных отверстий было перекрыто льдом. Скорее всего ледником, заполняющим теперь ущелье. Лед, как известно, способен течь. Поток твердого льда, постепенно двигаясь вниз по пустотам лабиринта, затек до этих глубин. Но это означало бы... — Стонор умолк, многозначительно поглядывая на геофизика.

— Что у лабиринта весьма солидный возраст, — спокойно сказал Рассел.

— Именно. Это означало бы, что лабиринт образовался или был создан кем-то еще до последнего оледенения Антарктиды, то есть много миллионов лет тому назад.

Рассел шевельнул бровью, но промолчал.

— Тебя это не удивляет, Джек?

— Удивляет немного и это, и другое, но... Тсс! Ты слышал?

Оба замерли, прислушиваясь. Что-то, похожее на шипение, донеслось издали.

— Ветер?

Рассел предостерегающе поднял руку. Шипение послышалось ближе. Потом — тихий шорох, напоминающий шаги...

— Это Тойво; пошли, Джек. Хэлло, Тойво!..

— Тсс! — сильная рука Рассела зажала Стонору рот. — Тихо, Ральф. Гаси рефлектор.

Их окутала тьма.

— Джек, ты сошел с ума...

— Ни слова, — прошептал геофизик. — Здесь гораздо больше непонятного, чем тебе кажется. Непонятного и, может быть, опасного...

Щелкнул предохранитель автоматического пистолета.

— Не вздумай стрелять, Ральф. Мы еще не знаем, что там.

Стонор опустил пистолет. В окружающем непроглядном мраке теперь царила абсолютная тишина.

Ждали долго. Из лабиринта больше не доносилось ни одного звука.

— Может, нам показалось, Джек?

Рассел не ответил.

— Надо возвращаться. На сегодня хватит.

— А Тойво?

— Может быть, он уже ждет нас в пещере.

— Едва ли.

Рассел включил рефлектор. Обратно шли медленно. Останавливались, прислушивались и снова карабкались вдоль тонкого нейлонового шнура — единственной нити, связывавшей их с выходом из подземного лабиринта.

В стенах темнели бесчисленные отверстия — входы в боковые коридоры. Одни уходили куда-то в стороны, другие вели наверх, третьи круто спускались вниз.

Рассел шагал впереди, на ходу сматывая шнур. Вдруг геофизик резко остановился. Стонор понял — что-то произошло.

— В чем дело?

Рассел обернулся. Ослепленный светом его рефлектора, Стонор зажмурил глаза. Первое, что он увидел, когда открыл их, был конец шнура в руках Рассела. Шнур был оборван. Ни в одном из четырех тоннелей, уходящих от места обрыва, продолжения шнура не было видно.

— Очень странно, — тихо сказал геофизик, разглядывая конец шнура.

— Может быть, случайный обрыв? — неуверенно предположил Стонор. — Трудно усмотреть в этом дело чьих-то рук.

— Обыкновенные руки вообще не разорвали бы такого шнура. Он выдерживает нагрузку в пятьсот килограммов.

— Пожалуй, ты прав. И все же он разорван. Что теперь делать?

— Искать выход.

— Но как?

— Оставайся здесь, а я осмотрю разветвления тоннеля. В одном из них должен находиться второй конец шнура.

— Но ты можешь заблудиться...

— Я захвачу оставшийся у нас шнур. Мы будем связаны им. Держи оборванный конец, Ральф.

Рассел исчез в левом ответвлении штольни. Через несколько минут он возвратился.

— Там тупик. Тоннель перекрыт льдом. Теперь посмотрим следующий...

— Подожди-ка, Джек, — тихо сказал Стонор. — Пока тебя не было, я... Одним словом, шнур не оборван... Кто-то перегрыз его. Похоже, что это ловушка. В лабиринте скрываются какие-то живые существа.

* * *

Локк долго возился с ремонтом радиопередатчика. Пришлось менять лампы и несколько пробитых конденсаторов.

— Можно подумать, что в него угодил такой же разряд, как в Генриха, — бормотал метеоролог, отодвигая в сторону ворох замененных деталей. — Чудо, если после этакой операции он заработает.

Передатчик заработал. Локк удовлетворенно хмыкнул, напяливая наушники, повернул ручку настройки. И сразу же в шорох далеких станций ворвался пронзительный тенор доктора:

— Ледяная пещера, алло, Ледяная пещера, почему не отвечаете? Отвечайте! Перехожу на прием.

«Вот разверещался», — с раздражением подумал Локк, щелкая переключателями.

— Ледяная пещера слушает! — крикнул он в микрофон. — Как у тебя дела, Красная Шапочка?

Выслушав встревоженный писк доктора, Локк коротко рассказал, что произошло.

— Ты уверен, что он спит? — спросил после краткого молчания доктор.

Локк оглянулся на Генриха.

— По-моему, спит. Дыхание хорошее. Цвет лица почти нормальный... Не слышишь меня? Сильные помехи? Вот черт! — Локк хлопнул себя по лбу. — Забыл о заземлении. Минуту, Красная Шапочка, кое-что надо доделать.

Метеоролог снял наушники и подсоединил провод к штырю заземления. Послышался треск — и зеленый глазок передатчика погас. Передатчик снова вышел из строя. Локк поспешно вырвал из гнезда шнур заземления. На конце шнура с треском полыхнула зеленая искра. В воздухе резко запахло озоном.

Метеоролог вытер ладонью влажный лоб.

«Что это могут быть за разряды? Неужели придется повторить всю трехчасовую работу?»

Он осторожно потрогал ладонью ледяной пол возле штыря заземления. Показалось, что ладонь чувствует покалывание. А может, так ощущался холод?

Локк прошелся по ледяной комнате, пощупал рукой стены, потолок. Вокруг был обыкновенный лед. Выключил свет. Нигде никакого свечения. Лишь сквозь южную ледяную стену пещеры слабо пробивался дневной свет. Локк подошел к койке, на которой лежал Ковальский, прислушался к дыханию спящего, пощупал пульс. Дыхание было ровное, пульс почти нормальный.

Локк снова принялся за передатчик. На этот раз вышли из строя только предохранители. Метеоролог быстро заменил их и вскоре снова услышал призывы доктора:

— Ледяная пещера, алло, Ледяная пещера...

— Я тебя слышу, Красная Шапочка... Ничего особенного. Сгорели предохранители. Кстати, отключи-ка заземление... Так надо...

— Солнце садится. Через полчаса будет совсем темно. Что мне делать? — вопрошал доктор.

— В шестнадцать ноль-ноль сними показания метеоприборов, перезаряди самописцы в снежном коридоре. Если установишь связь со Слоновым островом, попробуй передать им метеосводку; потом съешь обед и садись возле передатчика. Если до двадцати ноль-ноль я тебя не вызову, снова проведи метеонаблюдения, поужинай и спокойно ложись бай-бай. Если постучится серый волк, не открывай ему... Разговор окончен. Как понял?

Не дослушав сетований доктора, Локк отложил наушники.

«Долго не возвращаются Рассел и Стонор. Не случилось ли чего?»

Локк поднял крышку люка и прислушался. В ледяном коридоре было тихо.

Не закрыв люка, метеоролог присел на ящик возле койки. Сказывалась бессонная ночь. Хотелось спать. Незаметно он задремал.

Разбудило чье-то прикосновение. Локк вскочил. Генрих, приподнявшись на койке, с трудом шевелил перекошенными губами.

Наклонившись к нему, Локк разобрал слово: «Радио». Метеоролог поспешно обернулся к передатчику. Из наушников доносился отчетливый шорох. В трескотне и свисте помех Локк едва различил голос доктора. Странный, постепенно нарастающий вой несся из эфира, заглушая слова, которые кричал в микрофон Жиро:

— ...Сломали ...напали ...о господи!

— Ключ, передавай ключом, Ришар! — крикнул Локк и сам перешел на ключ.

Ответа не последовало. В вое, который несся из наушников, уже ничего нельзя было разобрать.

Локк глянул на часы. Пять. Ночь наступила, а Рассела и шефа все нет. И у доктора что-то стряслось... А может, он снова напился?

Восклицание Генриха заставило Локка оглянуться. Из открытого люка струился неяркий фиолетово-зеленоватый свет. Локк стремительно вскочил, опрокинув табурет, нащупал в кармане комбинезона рукоятку пистолета. Полоса фиолетового света становилась все ярче.

— Кто там? Стоять! — крикнул Локк, наводя пистолет на отверстие люка. Ответа не последовало, однако свет начал постепенно бледнеть.

— Стоять! — повторил Локк, делая шаг к люку и заглядывая в него.

В ледяном коридоре никого не было. Только где-то вдали бледнело, расплывалось неяркое фиолетовое пятно.

Локк прицелился... и не выстрелил. Светящееся пятно исчезло. Метеоролог захлопнул крышку люка и задвинул ее тяжелым ящиком.

Генрих сидел на койке, свесив на пол одну ногу. Широко раскрытыми глазами глядел на Локка.

— Кто... там... был?.. — Поляк с трудом шевелил перекошенными губами.

— Не разглядел, — ответил Локк, прислушиваясь. — А ты? Что было с тобой?

— Не... помню... странно... Я, кажется, отлежал... руку и... ногу... не чувствую...

Резкий стук не дал ему кончить.

Ящик, которым был привален люк, шевельнулся.

Ковальский попытался приподняться.

— Спокойно, Генрих, — Локк шагнул к койке и заслонил собой товарища.

«Держись, Фред, — мысленно подбодрил себя. — Трус умирает тысячу раз, храбрец — всего один раз... Сейчас узнаем, что за дьявольские бестии ползают тут в темноте и действуют нам на нервы».

В ледяной стене появилась полоса света. Люк медленно открывался. Локк поднял пистолет и... тотчас опустил его. В освещенную щель протиснулась красная рукавица Рассела.

* * *

Стонор первым подкатил к главному входу Большой кабины. Облегченно вздохнул:

— Наконец-то дома...

Снег возле входа был расчищен, однако обледеневшая дверь оказалась запертой.

Там, в Ледяной пещере, тоже был «дом», но после приключений в подземном лабиринте, а особенно после ночи, проведенной в ожидании таинственного врага, этот ледяной дом был полон непонятной угрозы.

«Вообще в событиях последних дней много загадочного и необъяснимого, — подумал Стонор. — Не вызывают сомнений в своей реальности только четыре факта: открытие месторождения урана, обнаружение подземного лабиринта в древних лавах, исчезновение Латикайнена и паралич Ковальского. Все остальное на грани фантазии и может оказаться просто галлюцинацией. После долгих месяцев зимовки у всех напряжены нервы. Локку и доктору померещился в темноте какой-то мохнатый призрак. Нам с Расселом почудились шорохи в подземном лабиринте... И еще эта поразительная история со шнуром, которая могла окончиться трагически, а теперь выглядит просто бредом...»

Когда Стонор предположил, что шнур перегрызен, они с Расселом решили не разлучаться и продолжать поиски выхода совместно. Они придавили конец шнура куском базальта, прошли через второй тоннель и очутились в огромной пещере, через которую раньше не проходили. И тут они случайно обнаружили на полу второй конец своего шнура. Как он очутился там?..

Шнур лежал между камней, образуя несколько спутанных петель, словно брошенный кем-то второпях. Они с Расселом размотали петли, и оказалось, что шнур тянется дальше в один из тоннелей. Рассел начал уверять, что на шнуре появились утолщения, которых раньше не было, однако вне всякого сомнения это был их шнур, неизвестно как попавший в ту часть лабиринта, через которую они не шли. Осторожно двигаясь вдоль шнура, они в конце концов благополучно достигли выхода в Ледяную пещеру. Правда, здесь их чуть было не перестрелял Локк, но, к счастью, все окончилось благополучно... Благополучно, если не считать того, что Латикайнен исчез бесследно, а Ковальский болен... Ночью, разумеется, никто не сомкнул глаз. Рассел снова и снова перематывал шнур. Он безуспешно пытался найти утолщения, почудившиеся ему во время пути по лабиринту. Локк копался в умолкнувшем передатчике...

Однако все имеет свой конец; кончилась и эта ночь, а на главной базе, кажется, обошлось без происшествий...

Стонор постучал лыжной палкой в обледеневшую металлическую обивку двери.

В чистом морозном воздухе раннего антарктического утра удары прозвучали, как гонг. Однако за дверью никто не отозвался. Стонор ждал, закусив губы. Подъехал Рассел, волоча нарты с Генрихом.

— Спит он, что ли? — раздраженно проворчал Стонор, снова принимаясь колотить палкой в дверь.

За дверью по-прежнему было тихо.

— Что вы подняли такой трезвон? — крикнул Локк, который задержался возле метеорологической будки. — Готов держать пари на свою бороду, что ночью доктор не высовывал носа наружу. У будки ни одного следа. Плакали мои наблюдения...

— На рассвете мело, — заметил Стонор. — Следы могло занести.

— Эй, Красная Шапочка, проснись, бабушка приехала! — заорал Локк и, вложив два пальца в рот, пронзительно засвистел.

Однако и после этого разбойничьего свиста, сопровождаемого дробью палочных ударов по металлу двери, никто не отозвался.

— Может, с ним что-то случилось, — встревоженно предположил Стонор. — Такой шум поставил бы на ноги даже мертвецки пьяного... Неужели придется ломать дверь?

— Подождите, — вмешался Рассел. — Дверь нам еще понадобится. В ледяном коридоре у ангара есть запасной радиопередатчик.

— Идея! — крикнул Локк. — Попробуем начать переговоры по радио.

Метеоролог возвратился через несколько минут, таща маленький блестящий ящичек. Сдвинув меховую шапку набекрень, прижал к уху один наушник. Вспыхнул зеленый глазок на панели передатчика. Локк уже открыл рот, чтобы произнести позывные, но вдруг вытаращил глаза и застыл в недоумении.

— Ну, что там еще такое, Фред? — испуганно спросил Стонор, переставая долбить палкой в дверь. — Что случилось?

— Нет, вы послушайте только! — вырвалось у Локка. — Возьмите наушники. Что за кретин!..

Стонор торопливо схватил наушники.

— Алло, Ледяная пещера. Стонор, Рассел, откликнитесь! — явственно услышал он прерывающийся шепот доктора. — Святая Тереза Лиможская, дева Мария, помогите... алло, перехожу на прием...

— Скорее, Фред, он перешел на прием.

Локк откашлялся и пустил в эфир такой набор замысловатой брани, что Стонор отвернулся, а Рассел принялся смущенно теребить бороду.

— Ты меня понял, Красная Шапочка? — спросил в заключение Локк. — Перехожу на прием.

— Слышал, понял, слава создателю, — послышался в наушниках голос доктора. — Ради бога, скорее, Фред! Они держат меня в осаде с вечера.

— Кто они?

— Призраки. Только что они хотели сломать входную дверь.

Локк яростно махнул рукой.

— Слушай, ты, лиможская обезьяна! — заорал он в микрофон. — Сейчас же открой входную дверь. Мы торчим здесь больше часа. Ты понял меня?

В наушниках стало тихо.

Локк снова щелкнул переключателем.

— Ты понял меня?

Из наушников явственно донеслось приглушенное дыхание доктора. Однако он молчал. Локк приготовился в третий раз повторить свой вопрос, но в это время доктор кашлянул и, заикаясь, сказал:

— Я н-не совсем п-понял... Где вы т-торчите б-больше часа?

— Влезь на койку Джека, загляни в перископ и посмотри, где мы торчим.

— Я не могу последовать т-твоему с-совету, Фред. Они с-сломали перископ и, кажется, унесли его с собой.

Локк бросил быстрый взгляд на снежный бугор, под которым находилась Большая кабина, и убедился, что трубы перископа там действительно нет.

— Тогда постарайся понять. Мы стоим под дверью Большой кабины, в десятке метров от тебя. Стучим не меньше часа, а ты молишься по радио Терезе Лиможской вместо того, чтобы открыть дверь. С нами Генрих. Он тяжело заболел. Понял ты наконец?

— Понял, — невнятно прозвучало в наушниках.

Прошло еще несколько минут. Наконец за дверью в глубине коридора послышалось движение. Доктор крадучись поднимался по лестнице. Не дойдя до самого верха, он остановился и, видимо, стал прислушиваться.

Локк зло откашлялся.

— Кто там? — донеслось из-за двери.

— Доктор, ваши предосторожности бесспорно хороши, — крикнул Стонор. — Но всему должна быть граница. Открывайте.

За дверью послышалась возня. Доктор разбирал баррикаду. Потом звякнули засовы. Дверь дрогнула и чуть приоткрылась.

В образовавшейся щели блеснули очки доктора.

Локк, стоявший возле двери, толкнул ее плечом. Дверь распахнулась. Ослепленный солнцем и блеском снега, доктор, щурясь, отступал в глубину коридора, выставив перед собой длинную стальную острогу. Из карманов его халата торчали рукоятки пистолетов. За пояс был заткнут широкий нож.

— Нет, вы посмотрите на него! — воскликнул Локк, на всякий случай выставляя вперед палку, чтобы отразить возможный удар остроги.

— Боже мой, Фред, дорогой! — воскликнул Жиро, отбрасывая острогу и раскрывая объятия.

— Легче на поворотах, Красная Шапочка! — предупредил Локк. — Целоваться будем после, а сейчас помоги втащить Генриха. Он парализован.

* * *

После завтрака собрались на «военный совет».

— Сейчас главное — исчезновение Латикайнена и болезнь Ковальского, — сказал Стонор. — Это вещи реальные. И о них мы должны подумать прежде всего. Каковы ваши соображения?

— Надо сообщить по радио об исчезновении Тойво и просить помощи, — предложил Локк. — До ее прибытия самим продолжать поиски в лабиринте.

— В первой части твое предложение нереально, Фред, — возразил Стонор. — Никто сейчас не пошлет самолета в Антарктику. Кроме того, у нас не хватит сил приготовить посадочную площадку для тяжелого самолета. Не забывай, что нас забросили сюда вертолетами. Что же касается поисков Тойво в лабиринте — я... пожалуй, считаю их бесполезными. Генрих, до того как он потерял сознание, осмотрел верхнюю часть лабиринта. Мы с Расселом обследовали нижнюю. В лабиринте Тойво, по-видимому, нет. Он не мог уйти один далеко от входа. Я предполагаю другое: Тойво возвратился, когда Генрих был в лабиринте. Обнаружив, что пещера пуста, а радио не работает, он попытался еще до прекращения пурги добраться до Большой кабины. Ведь он геолог: естественно, что он хотел скорее сообщить нам о месторождении... Тропу замело, он заблудился...

— Тойво — финн и, с его северной рассудительностью, пожалуй, не способен на такую выходку, — возразил доктор.

— Мне это тоже кажется маловероятным, — заметил Локк. — Нет никаких доказательств, что он выходил из пещеры.

— Следы у входа. Мы с Джеком видели их.

Локк с сомнением покачал головой.

— Твое мнение, Генрих? — спросил Стонор.

— Не... знаю... — с трудом ворочая языком, прошептал поляк. — Я помню все... смутно... Какая-то... завеса... тут. — Он коснулся здоровой рукой лба. — Все... стараюсь вспомнить... и... не могу...

— Это пройдет, — поспешно сказал доктор.

— Возможно... Не знаю... Тойво был... хорошим товарищем...

Наступило молчание.

— Есть еще одна вполне реальная вещь, — сказал вдруг Рассел. — Таинственные аборигены Земли Королевы Мод.

— Но, Джек, — перебил Стонор, — неужели и ты?..

— Да. Разорванный и отброшенный далеко от места разрыва шнур и исчезнувший перископ — вещи реальные. Они не могут быть проделкой «призраков», о которых твердит доктор. И даже пингвины, если бы им вздумалось навестить нас, едва ли были бы способны на такое...

— Шнур мог лопнуть сам от сильного натяжения. Ведь, поднимаясь по крутым участкам лабиринта, мы держались за него.

— Допустим, хотя тогда мы обязательно заметили бы момент обрыва. А перископ?

— Они утащили его, это ясно, как диагноз насморка, — сказал доктор. — Всю ночь они бродили вокруг Большой кабины и возились возле дверей. Это была ужасная ночь.

— Ну все-таки, кто «они»? — с раздражением спросил Стонор. — Вы, доктор, даже не можете описать, как они выглядят.

— Разумеется, я не смог разглядеть их как следует. В перископ были видны только тени. Не забывайте, что сильно мело. Но я хорошо слышал удары в дверь. Когда они приближались к двери, она даже изнутри начинала светиться.

— Светиться?

— Да, фиолетовым светом.

— Это очень странно, — заметил Локк. — Значит, у нас были одинаковые галлюцинации. В Ледяной пещере мы с Генрихом тоже видели фиолетовое свечение. Я даже хотел стрелять...

— Ты хотел стрелять и в меня с Джеком, когда мы возвратились, — перебил Стонор. — Это доказывает лишь то, что у всех нас не в порядке нервы.

— Это доказывает, что возле нашей зимовки происходит нечто такое, чего мы пока не в состоянии понять, — тихо сказал Рассел. — Непонятное нельзя сбрасывать со счетов.

— Что же ты предлагаешь, Джек?

— Выход один. Мы столкнулись с явлениями, которых не можем объяснить, обнаружили лабиринт, который не сможем до конца исследовать. При неясных обстоятельствах исчез наш товарищ. Выход один, Ральф. Надо связаться с советской станцией. Она недалеко. У них есть самолет.

— Никогда! — закричал Стонор. — Никогда! Просить помощи у советских ученых! Ты забыл, что мы нашли месторождение урана. Все что угодно, но не это.

— Постойте, Стонор, — поднял голову доктор. — Наш уважаемый ловец метеоров прав. У русских хороший врач. Вдвоем мы могли бы быстрее помочь Генриху. А об уране им совсем необязательно рассказывать.

— Нет, — твердо повторил Стонор. — Забудьте об этой идее. В случае организации совместных поисков им пришлось бы показать лабиринт. А там тоже уран. Нет, уж лучше просить помощи с континента...

— Стоит нам попросить помощи, Ральф, как первыми тут появятся именно русские, — насмешливо улыбнулся Локк. — Они ближе всех. Парни отзывчивые и... смельчаки, черт побери.

— Значит, будем выкручиваться сами, — запальчиво бросил Стонор.

Снова воцарилось молчание.

— Каков же план действий? — спросил наконец Локк.

— Надо... продолжать... поиски... Тойво... — внятно прошептал Ковальский.

— Конечно, — кивнул Стонор. — Попробуем организовать поиски на леднике... между Ледяной пещерой и Большой кабиной. В первую половину дня идем мы с Фредом; после обеда — Рассел с доктором. До темноты все должны быть в Большой кабине. Ночью дежурство по очереди. Джек, постарайтесь соорудить до ночи новый перископ с горизонтальным обзором.

— И с хорошим прожектором, — добавил Локк.

Рассел молча кивнул.

— А что передать по радио? — спросил Жиро, сосредоточенно разглядывая свои ногти.

— Ничего... Или нет: сообщите, что во время пурги пропал геолог Тойво Латикайнен. Тело пока не найдено.

— Гм, тело... И это все?

— Все.

Доктор сдвинул на лоб берет и покачал головой.

* * *

Поиски в окрестностях Большой кабины не дали результатов. Стонор и Локк еще раз добрались до Ледяной пещеры. Там все было на своих местах. Записка, адресованная Тойво, по-прежнему лежала возле радиопередатчика. Стонор поднял крышку люка, ведущего в лабиринт, долго всматривался во мрак. В ледяном коридоре было темно и тихо, ощутимо тянуло морозным воздухом.

«Странно, что мы не нашли выходов из этого загадочного подземного царства, — подумал Стонор. — А они явно есть. Сквозняк слишком силен. Надо во что бы то ни стало разыскать их...»

Послеобеденный поход геофизика и доктора также оказался безрезультатным. Они в нескольких местах пересекли ледник, заглядывали во все трещины; удостоверились, что темные пятна, выступающие среди снега и фирна, это — морена. На обратном пути Рассел предложил подняться на высокое плато, ограничивающее ущелье с юга. Доктор, проклиная в душе своего длинноногого спутника, согласился.

С вершины плато открылся вид на десятки километров вокруг. На северо-западе совсем низко над снеговым горизонтом висело неяркое оранжевое солнце. Густая синяя тень уже легла в долине. На юге за снежными волнами бескрайних белых увалов виднелись скалистые зубцы далекой горной цепи. Над ними в темнеющем небе висели радуги. Вихрь, летящий из глубин континента, уже поднял в воздух мириады мельчайших снежных кристаллов. Они преломляли солнечные лучи, образуя радужные пояса и своды.

— Надо возвращаться, коллега, — поеживаясь, сказал доктор. — Солнце заходит...

Рассел пристально всматривается в снежную равнину, раскинувшуюся на юго-восток от плато. Где-то там, на юго-востоке, пять дней назад упали обломки гигантского болида... Как добраться к месту падения?

— Если бы у нас был самолет, — тихо сказал геофизик.

— О-о! — оживился доктор. — Самолет! Можно было бы улететь в Монтевидео... Я хотел сказать, отправить туда Генриха, — поправился он, заметив удивленный взгляд Рассела.

С последними лучами солнца доктор и геофизик подъехали к Большой кабине. Локк копался возле метеобудки. Стонор прилаживал прожектор к новому перископу.

На вопрос Стонора Рассел отрицательно покачал головой.

— А у нас новость, — зло прищурился Стонор. — Радиограмма от русских. Предлагают помощь. Вероятно, слышали наш разговор по радио.

— Что ты ответил?

— Поблагодарил, просил не беспокоиться.

Рассел отвернулся и молча прошел в Большую кабину.

Вопреки предсказаниям доктора, ночь прошла спокойно. Ветер переменил направление и пригнал вереницы облаков. Столбик ртути в термометре поднялся до минус десяти градусов.

— Погодка на славу, — объявил Локк, возвратившись в полночь с метеоплощадки. — Тишина... Ни ветра, ни призраков... И такое полярное сияние — сквозь облака видно.

Доктор смущенно кашлянул.

По очереди дежурили у перископа, освещая окрестности зимовки сильным лучом прожектора. Каждый час дежурный поднимался наверх, обходил вокруг Большую кабину и метеоплощадку. Под утро снова налетел ветер, поднял в воздух снежную пыль.

— Через три часа рассвет, — сказал Стонор, дежуривший в последнюю смену. — Ваши призраки, доктор, решили оставить нас в покое. Запремся покрепче — и спать... Можно опустить перископ и выключить прожектор.

С восходом солнца пурга улеглась. Около десяти часов утра Локк открыл главный вход и принялся расчищать дорожку к метеоплощадке.

Возле будки с приборами лопата наткнулась на что-то твердое. Локк копнул глубже и вытащил... трубу перископа. Метеоролог растерянно оглянулся. Над снеговым куполом Большой кабины ярко блестел объектив второго перископа, только что выдвинутого Расселом.

— Так, — процедил сквозь зубы метеоролог, — ко всем прочим талантам, наш эскулап еще и актер... Ну, сейчас я ему устрою сцену с распущенными волосами...

Взвалив на плечо перископ, Локк решительно зашагал в Большую кабину.

На шум, поднятый разъяренным метеорологом, в салоне собрались все обитатели зимовки.

— Мошенник, фигляр! — кричал Локк, тыча под нос доктору обледеневшую трубу. — Я тебе покажу, как издеваться над товарищами!

— О-эй, подожди, Фред, при чем тут я! — бормотал доктор, поспешно отступая в угол салона. — Стонор, Рассел, держите его, он убьет меня!..

— Разреши, — негромко сказал Рассел, отстраняя метеоролога и беря у него трубу.

— Я заставлю тебя проглотить свой берет! — продолжал кричать Локк, пытаясь поймать доктора за воротник.

— Успокойся, Фред, — вмешался Стонор. — Как, доктор, неужели вы решились на эту неумную шутку?

— Я.. я... — твердил совершенно ошеломленный Жиро.

— Комедиант, клистирная трубка, лиможский попугай!..

— Хэлло, Фред, не торопитесь! — Тон, которым Рассел произнес эти слова, заставил всех замолчать. — Вот нижний конец перископа, который я вчера вынул из штатива.

— Ну?

Рассел вместо ответа приложил нижний конец прибора к обледеневшей трубе, принесенной метеорологом.

— Ну? — все еще не понимая, повторил Локк.

— Верхняя часть перископа вырвана; не вынута, не вывинчена, а вырвана. Трубу разорвали. Ни у доктора, ни у нас всех, вместе взятых, не хватило бы для этого сил.

— О, черт! — пробормотал Локк, убедившись, что Рассел прав.

Доктор сообразил, что сейчас самый подходящий момент взять реванш.

— А, разбойник! — завопил он. — Ты чуть не задушил меня. Помесь павиана с навозным жуком! Ржавый флюгер! Я оскорблен как француз, как ученый, как человек. Я...

— Извини меня, Красная Шапочка.

— Я тебе не Красная Шапочка, а доктор медицины!.. Наглец! Я требую удовлетворения. Я... я...

— Джентльмены! — вмешался Рассел. — Отложите выяснение отношений. Надо немедленно осмотреть место, где был найден перископ.

* * *

— Совершенно ясно, что вчера его здесь не было, — объявил Стонор, когда осмотрели место находки. — Если бы Фред был внимательнее, он сразу заметил бы это. Перископ принесен ночью, скорее всего под утро, во время пурги.

— Что же все это означает? — пробормотал Локк.

— Следы! — вдруг крикнул доктор с купола Большой кабины. — Следы на снегу возле перископа. Идите сюда!

Стонор, Локк и Рассел поспешили к тому месту, где стоял доктор. Цепочка темных углублений на искрящемся снежном покрове ни у кого не вызвала сомнений.

— Следы ног, — задумчиво проговорил Стонор. — Ночной гость, видимо, обошел вокруг перископа, а следы сохранились лишь на подветренной стороне купола.

— Может быть, это наши следы? — заметил Локк.

— Разве ночью кто-нибудь из вас приближался к перископу? — спросил Стонор.

Все отрицательно покачали головами.

— Стойте! — крикнул вдруг Стонор. — А не кажется ли вам, что вот это углубление напоминает след босой ноги? И это тоже...

— Пожалуй, верно, — согласился доктор. — Вот отпечаток большого пальца, вот еще палец, а здесь пятка.

— Это такие же следы, какие мы видели позавчера у входа в Ледяную пещеру, — сказал Рассел. — К сожалению, мы затоптали их, не успев как следует рассмотреть.

Стонор опустился на колени, принялся внимательно разглядывать следы. Потом он тихо рассмеялся.

Локк и доктор удивленно переглянулись.

— Друзья мои, все ясно, — торжественно объявил Стонор. — Точнее, перед нами еще одна удивительная загадка Антарктиды. Это следы йети — таинственных снежных людей, которые, по мнению некоторых ученых, населяют высокогорные области Гималаев. В настоящее время в Гималаях йети, по-видимому, стали величайшей редкостью. Никто из европейцев их вообще не видел. Однако я сам лично наблюдал такие же следы на перевале Донкья-Ла, на запад от Эвереста, несколько лет тому назад. К двум величайшим открытиям мы можем добавить еще и третье: в Антарктиде сохранились крупные антропоиды. Нам необходимо поймать хотя бы одного из них...

— Судя по тому, что они без труда рвут на части металлические трубы, это будет нелегко, — покачал головой доктор.

— ...или убить!.. Это сенсация: йети на Земле Королевы Мод. Я не знаю, что произведет большее впечатление: лабиринт или древние человекообразные обезьяны, открытые нашей экспедицией в глубине Антарктического континента.

— Или уран, — заметил Локк.

— Об уране придется молчать, Фред, — вздохнул Стонор, — но уж зато йети...

— Можно дать о них корреспонденцию по радио? — оживился доктор.

— Ни в коем случае. Пока... Сначала надо раздобыть живого или мертвого йети. Если поднять шум раньше времени, нас могут опередить. До конца зимовки около трех месяцев. Может, нам посчастливится и добудем не одного, а несколько экземпляров. Думаю, что чучело йети будет стоить не меньше миллиона долларов.

— Значит, йети вчера утащили перископ, а сегодня ночью вернули его? — спросил молчавший все это время Рассел.

— Убежден, что именно так и было.

— А зачем им это понадобилось?

Стонор развел руками:

— Но позволь, мой дорогой, откуда я могу знать, чем руководствуются в своих действиях антарктические обезьяны? Интересно, а что ты думаешь?

— Думаю, что любую гипотезу надо привести в соответствие с фактами. А факты свидетельствуют, что многое из случившегося напоминает сознательные действия...

— В ближайшие дни ты убедишься, Джек, что это отнюдь не гипотеза. А что касается фактов... Фред, не будешь ли ты так любезен принести кинокамеру? Надо быстрее сфотографировать эти следы.

* * *

Три дня зимовщики Большой кабины, подгоняемые нетерпеливым Стонором, охотились на таинственных аборигенов Земли Королевы Мод.

Погода благоприятствовала поискам. Солнце с каждым днем поднималось все выше. Ветра не было. Даже ночью температура не падала ниже двадцати градусов мороза.

Из ангара были извлечены аэросани, и Рассел, воспользовавшись обстановкой, совершил далекий маршрут на юго-восток, туда, где, по его предположениям, должны были упасть обломки болида. Однако ни метеоритов, ни йети, ни даже их следов обнаружить не удалось.

На снежном покрове зимовщики встречали лишь заструги да борозды, оставляемые полозьями аэросаней. Снежные люди словно провалились под лед.

— Три дня не было пурги, — говорил Стонор, возвращаясь вместе с Расселом на аэросанях из очередного маршрута. — Следы, оставляемые ими, должны были бы сохраниться, а тут... нигде ничего. И главное, они перестали по ночам приближаться к Большой кабине. В чем дело?

— Может быть, они появляются только в непогоду, — заметил геофизик, резко тормозя аэросани перед полосой обледеневших застругов.

— Странная мысль!

— Но фактически так и было, — продолжал Рассел. — В последнюю ночь они, видимо, появились лишь под утро, когда разыгралась пурга и мы пошли спать. Предыдущие их визиты тоже совпадали с непогодой. И пожалуй, это похоже на маскировку... Надо подождать пурги, Ральф.

Аэросани выкатились на невысокое плато, ограничивающее с севера ущелье Ледяной пещеры. Внизу, в конце пологого склона, появились, словно из-под снега, верхушки мачт Большой кабины.

Возле метеобудки их встретил Локк.

— Как дела, Фред? — спросил Стонор, когда затих мотор и осела снежная пыль, поднятая мощным винтом аэросаней.

— Ничего нового. Впрочем, нет... Генриху опять стало хуже. Доктор говорит, что болезнь прогрессирует. Боюсь, что нам предстоит потерять и второго товарища, Стонор.

— В Ледяной пещере были?

— Да. Там все по-старому. Я даже рискнул спуститься метров на триста в лабиринт.

— Один?

— Доктор сторожил у открытого люка, и мы все время перекликались, как в лесу.

— Ну и что?

— Страшновато было. Но, в общем, ничего интересного.

— А как погода, Фред?

— Барометр падает.

— Будет пурга?

— По-видимому.

— Рассел считает, что это к лучшему...

— По-моему, тоже. По крайней мере, отдохнем от бесцельного блуждания по снегу. Я устал за эти дни, как пехотинец после форсированного марша.

После ужина доктор позвал Стонора в кухню.

— Надо что-то срочно предпринимать, шеф!

— Вы о чем? — спросил Стонор, глядя в сторону.

— О Генрихе, конечно. Если так пойдет дальше, он не протянет и трех дней.

— Вам виднее...

— Но я бессилен! — крикнул доктор. — Понимаете, бессилен! Я испробовал все, что имею. Чтобы лечить, надо знать источник поражения. Это не молния, во всяком случае, не обычная молния, и не радиоактивное излучение. Я не умею творить чудеса...

— Ну, а что вы хотите от меня?

— Не понимаете?

— Нет.

— Разрешения связаться с советской станцией. Возможно, что и их врач будет бессилен, но это последний шанс...

Стонор, насупившись, молчал.

— Вы не имеете права отказываться! Если он умрет, грех ляжет и на вас.

Стонор усмехнулся.

— Что изменится, если он умрет на руках советского врача?

— Во всяком случае, будем знать, что испробовали все средства, какие были доступны.

— Слабое утешение.

— Может быть. Но шансы есть. Я знаю, что русские в последние годы добились больших успехов в лечении всякого рода параличей. Врач советской станции — известный ученый. Не то, что я...

Стонор снова усмехнулся, похлопал Жиро по плечу.

— Кого ты хочешь обмануть, Ришар?

— Обмануть?

— Вся твоя дипломатия не стоит горсти снега. Хочешь избавиться от ответственности. Иметь возможность сказать: «Я не один провожал его в лучший мир. Мы посоветовались с коллегой». Успокойся, никто не станет винить тебя, если он умрет. Не такой уж он крупный ученый... К тому же поляк...

— Он наш товарищ, Ральф!

— Да-да, конечно... Но в данном случае уже не это главное... Ты сделал, что мог, к тебе не будет никаких претензий. Обещаю как начальник зимовки...

— Ты можешь как угодно истолковать мою настойчивость, Стонор, — тихо сказал доктор. — Даже таким образом или еще хуже. Когда я трезв, я слишком низко ценю себя, чтобы обижаться на такое... Подумать, какая бездна подлости заключена в каждом из нас!.. Впрочем, это даже к лучшему, что мы так хорошо узнали цену друг другу. Можно отбросить условности. Итак, я жду ответа, Стонор, но прямо, без уверток.

— Этот тон вам не идет, доктор. Вы перестаете быть самим собой.

— Это не ответ.

— А другого и не будет. Занимайтесь сами своим больным. А остальное предоставьте провидению.

— Значит, отказываетесь?

— Считаю это бесполезным.

— А я как врач считаю это необходимым.

Круглое лицо Стонора начало краснеть.

— Если мне не изменяет память, начальником зимовки являюсь я.

Доктор печально покачал головой.

— Увы! Именно поэтому я и обратился к вам.

— Довольно. Я считаю вопрос исчерпанным.

— А я нет. — Голос доктора стал визгливым и резким. — И я вынужден предъявить ультиматум. Если до утра вы не согласитесь, я сам обращусь по радио к зимовщикам станции Солнечная.

— Не посмеешь.

— Посмею. Рассел на моей стороне.

— А Локк на моей... Подумай о последствиях, Жиро!

* * *

Пурга началась вскоре после наступления темноты. Сила ветра увеличивалась с каждым часом. К полуночи над Большой кабиной бушевал редкий по силе ураган. Сорвало прожектор, залепило снегом объектив перископа. Рассел попробовал опустить трубу, но ее перекосило ветром и накрепко заклинило в держателе.

Помехи прервали радиосвязь. Доктор не выходил из кабины, в которой лежал Генрих. Больной уже не мог говорить. Только блестевшие глаза и легкое подергивание правой стороны лица свидетельствовали, что жизнь еще не совсем покинула его парализованное тело.

Локк и Стонор, пытавшиеся совершить очередной обход вокруг купола Большой кабины, возвратились облепленные снегом с ног до головы.

— Бесполезно, — прохрипел Локк. — Невозможно удержаться даже на четвереньках, да и видимость — абсолютный ноль. Можно столкнуться нос к носу с этими самыми йети и не разглядеть их. Неважная погодка для охоты на снежных людей.

— А не устроить ли засаду в кабине аэросаней? — предложил Стонор. — Они крепко привязаны. Из кабины хороший обзор, а если включить подогрев, снег не будет заносить стекла.

— Во-первых, ты не доберешься до аэросаней; во-вторых, не откроешь дверцу, в-третьих, если и откроешь, кабину забьет снегом раньше, чем ты протиснешься внутрь.

— Так мы никогда никого не поймаем, Фред, — махнул рукой Стонор. — Я бы все-таки попробовал.

— Держу пари, что в такую погоду даже антарктические обезьяны не высунут носа из своих убежищ, — посмеивался метеоролог. — Им тоже жизнь дорога.

— Попытаться надо, — вмешался вдруг Рассел. — Раз нельзя пользоваться перископом, сани — единственная возможность продолжать наблюдение.

— Как, Джек, — удивленно прищурился Локк, — тебе тоже захотелось заработать миллион долларов?

— Он думает, что здешние йети предпочитают для прогулок именно такую погоду, как сегодня, — пояснил Стонор. — И, кажется, в этом есть определенная логика.

— Ты действительно так думаешь, Джек?

Рассел кивнул.

— Тогда можно попробовать, — оживился метеоролог. — Риск — благородное дело, как сказал один полководец, готовясь проиграть войну.

Первую попытку сделал Локк.

Однако уже через несколько минут он, совершенно обессилевший, ввалился вниз головой в выходной люк, где его ждали Рассел и Стонор.

— Ну?

Метеоролог, отдышавшись, разразился ругательствами.

— До саней ты дополз?

— Да, черт побери, но не смог открыть дверцу.

Рассел молча обвязался шнуром, перекинул через плечо футляр с телефоном и нырнул в снежные волны.

Локк спустился вниз, в Большую кабину. Стонор остался у входа один; напряженно ждал.

Постепенно разматывалась веревка, которой был обвязан геофизик. В шипении и вое пурги ничего нельзя было расслышать.

Аэросани были укреплены метрах в пятидесяти от входа, над занесенным ангаром. Возможно, вокруг них уже намело высокий сугроб и из кабины ничего не будет видно.

Веревка перестала разматываться. Стонор подождал еще немного, потом дважды дернул за веревку. Вскоре послышался ответный рывок. Рассел сообщал, что пока все в порядке.

Колючий снег струями бил в отверстие люка. Стонор опустил крышку, оставив только узкую щель, сквозь которую пытался разглядеть что-нибудь во тьме. На мгновение ему показалось, что он уловил вспышку света в той стороне, где стояли аэросани. Неужели Рассел все-таки проник в кабину саней и включил рефлекторы? Стонор напряженно вглядывался в темноту. Нет, вероятно, почудилось. Он уже собирался еще раз сигнализировать рывком веревки, но в это время внизу приоткрылась дверь и послышался голос Локка.

Стонор опустил крышку люка, задвинул засов и спустился вниз.

— Он в кабине саней, — сказал Локк, протягивая Стонору телефонную трубку. — Можешь поговорить с ним.

— Хэлло, Джек! — крикнул Стонор в телефон. — Как дела?

— Сижу в кабине, — послышался в трубке голос Рассела.

— Рефлекторы включены?

— Да.

— Как видимость?

— Несколько метров.

— Не холодно?

— Нет.

— Мы будем по очереди дежурить у телефона. В случае чего сообщай!

— Да.

Прошло около двух часов. Пурга не утихала. На вопросы Стонора Рассел лаконично отвечал, что ничего не видит.

— Может быть, тебя сменить, Джек? — предложил Стонор.

— Пока не надо.

Прошло еще около часа. Из радиорубки выглянул Жиро.

— Опять начинается вой в эфире, как тогда, — вполголоса сообщил он. — Вот послушайте... — Доктор исчез в радиорубке, оставив открытой дверь.

Послышалось шипение динамика, и сразу же его сменил вибрирующий низкий звук — устрашающая мелодия тоски и угрозы. Словно крылья каких-то неведомых злобных сил распростерлись над притихшими зимовщиками. А мелодия продолжала звучать, затихая и снова разрастаясь, предостерегая и угрожая, таинственная и непонятная.

— С ума можно сойти! — вскричал Стонор, затыкая уши.

Локк, сморщившись как от зубной боли, покачивал головой.

— Довольно! — гаркнул он наконец. — Не стоит злоупотреблять... такой музыкой.

Доктор поспешил выключить приемник.

— Ну как?

— Никогда не слыхал ничего подобного, — признался Стонор. — Неужели и тогда это звучало так?

— Абсолютно. Самому хотелось завыть от ужаса.

— Странные здесь бывают помехи, — пробормотал Локк, раскуривая трубку.

Звякнул телефон. Стонор поспешно схватил трубку.

— Хэлло, Джек?

— Только что видел тень. Похоже на... медведя или крупную обезьяну. Посмотрите, что делается у люка.

По лицу Стонора Локк понял: что-то произошло.

— Появились?

— Кажется... Скорей! — Стонор указал на стоявший в углу карабин. — Джек, ты тоже, если увидишь, стреляй. Доктор, трубку!

Не слушая предостережений Рассела, Стонор сунул телефонную трубку доктору, схватил второй карабин и вслед за Локком выбежал из салона.

Припав к крышке выходного люка, они прислушались.

— Ничего, кроме воя пурги, Ральф.

— Открывай люк.

В лицо ударил слепящий снежный вихрь. Луч сильного фонаря пробил ревущую тьму всего на два-три метра.

— Как будто никого, Фред.

— Гаси фонарь. Быстрей! Смотри...

Расплывчатое зеленовато-фиолетовое пятно появилось среди снежных вихрей. Оно медленно приближалось.

Локк и Стонор поспешно вскинули карабины.

Треск двух выстрелов, слившихся в один, утонул в вое пурги. Затем произошло нечто невероятное.

Яркая зеленая вспышка, подобно молнии, разорвала тьму. Порыв ветра, более сильный, чем все предыдущие, подхватил снежные вихри и разметал их прочь.

В десятке метров от люка на снегу корчилось огромное мохнатое существо. Его длинная шерсть светилась ярким голубовато-фиолетовым светом, а из тела били в окружающую тьму зигзаги зеленых молний. Одна из молний скользнула над головой Локка. Сильно запахло озоном.

— Люк, быстро! — крикнул Стонор.

С грохотом захлопнулась тяжелая крышка. Локк хотел задвинуть засов. Металлический обод люка вспыхнул голубоватым светом. Сильный удар оглушил метеоролога, и он покатился в глубину коридора, увлекая за собой Стонора.

* * *

Доктор, не отнимая от уха телефонную трубку, настороженно прислушивался. Вой пурги стал громче. Значит, открыли выходной люк.

— Они выходят наружу, Джек.

— Ты успел предупредить, чтобы без нужды не стреляли? Это какое-то удивительное существо. Вероятно, Стонор ошибся...

— Выстрел, Джек!

В телефоне послышался треск, потом шипение.

— Сани... оторвало... — с трудом разобрал доктор в промежутке между разрядами. — Меня понесло...

Последний, прерывистый треск — и в телефонной трубке стало тихо.

«Оборвался провод, — мелькнуло в голове доктора. — Что же теперь будет?»

Грохот в коридоре заставил его вскочить. Из-под портьеры выполз на четвереньках облепленный снегом Стонор. Следом за ним показалась всклокоченная голова Локка. Оба с трудом поднялись на ноги. Локк, даже не пытаясь отряхнуть снег, шагнул к столу и тяжело опустился на стул.

— Тебя не ранило, Фред? — пробормотал Стонор, протирая кулаками глаза.

Локк попытался ощупать себя.

— Кажется, нет. Но что за адскую бестию мы подстрелили?

Стонор ошалело вертел головой.

— Уму непостижимо. Никогда бы не поверил, если бы... не видел сам. Засов! — спохватился он вдруг. — Ты успел задвинуть засов?

— Не... знаю...

— Доктор, скорей проверь, задраен ли люк. Но... не открывай. И не касайся засова голой рукой.

Доктор на мгновение зажмурил глаза и с видом приговоренного к смертной казни шагнул за портьеру.

Когда он возвратился, Стонор вертел в руках телефонную трубку.

— Дверь не светилась? — спросил Локк.

— Н-не заметил. Засовы задвинул...

Локк облегченно вздохнул.

— А что с телефоном, доктор? — удивленно спросил Стонор. — Почему он молчит?

— После вашего выстрела Джек только успел крикнуть, что сани оторвало и его уносит ветром. И еще он крикнул, что ты ошибся...

— Ошибся? В чем? — растерянно спросил Стонор.

Локк вскочил.

— Джек погибает, а мы тут...

— Ни шагу, Фред! Ему ты не поможешь. И вспомни, что лежит за дверью.

Локк отступил и закрыл лицо руками.

— Что же делать, Стонор?

— Ждать, когда кончится пурга.

Метеоролог, не отнимая стиснутых пальцев от лица, снова опустился за стол. Доктор содрогнулся, услышав, что Локк плачет...

Обитателям Большой кабины эта ночь показалась особенно долгой. Стонор бесцельно бродил по салону, время от времени откидывал тяжелую портьеру и, приоткрыв дверь в коридор, прислушивался. Но снаружи доносились лишь завывания пурги.

Под утро из радиорубки вылез доктор.

Шаркающей походкой он подошел к Стонору.

— В эфире тихо и хорошо слышно русских. Они вызывают нас. Ради матери Джека, ради своих детей, Ральф, разреши связаться с ними.

— Подождем до утра. Надо посмотреть, кого мы убили ночью. Потом решим. А сейчас оставь меня в покое.

Доктор принялся трясти метеоролога:

— Фред, ты понимаешь, что здесь происходит? Помоги мне... скажи Стонору...

Но, заглянув в глаза Локка, доктор махнул рукой и, сгорбившись, вернулся в радиорубку.

Наконец, судя по часам, наступил рассвет. Пурга продолжала бушевать. Ветер достиг чудовищной силы. Где-то наверху, над просторами вздыбленных снегов, поднялось солнце, а над куполом Большой кабины ураган продолжал гнать тысячи тонн стремительной снежной пыли.

Выйти наружу оказалось невозможным.

Ветер не только угнал весь принесенный снег — он поднял в воздух и часть старых сугробов, наметенных за прошедшие недели. Люк запасного выхода, ночью находившийся на уровне снежного покрова, теперь возвышался почти на метр. Верхняя часть выходной шахты содрогалась от беспрерывных ударов ветра и вибрировала, как вагон бешено несущегося поезда. Из отверстия люка нельзя было выставить головы. Мутный свет сменил тьму, но он был так же непроницаем, как и чернота минувшей ночи.

После безуспешных попыток выбраться из люка Стонор с трудом задраил его и по забитому снегом коридору возвратился в салон.

— Да очнись, старина, — шепнул он Локку. — Чего раскис! Ведь это Антарктида. Поверь, мне не меньше тебя жаль Джека, но что поделаешь? Если сани не разбило о ближайшие скалы, ураган мог угнать их за сотню километров. Не помню такого бурана. Скорость ветра не меньше пятидесяти метров в секунду. Очнись, нам еще предстоит немало дел... И может быть, Джек не погиб. В баках было горючее. Стихнет ураган, он заведет мотор и возвратится.

Локк медленно поднял голову. Стонор глянул ему в лицо и содрогнулся. Фред постарел за ночь лет на десять. Глаза потускнели, морщины стали глубже, черты лица заострились.

— Ты не заболел?

— Нет, говори, что надо делать, Стонор.

— Пока ждать. Впрочем, обсудим... Боюсь, что мы не найдем трупа убитой бестии. Ветер мог уволочь его куда угодно. Это будет ужасная неудача, Фред...

Стонор не ошибся. К вечеру ураган ослабел настолько, что можно было выбраться наружу. Пригибаясь до самой земли, чтобы удержаться на ногах, Стонор и Локк обшарили площадку вокруг купола Большой кабины. На ней ничего не оказалось. Новых сугробов поблизости не было. Тело светящегося ночного чудовища исчезло. Не нашлось и никаких следов аэросаней. Только оборванный телефонный провод, закрученный ветром вокруг оттяжки радиомачты, напоминал о событиях прошедшей ночи.

Ужинали молча. Стонор был подавлен случившимся. Мысли Локка блуждали где-то далеко. Доктор за весь день не промолвил ни слова.

— Интересно, появятся они сегодня ночью? — спросил Стонор, вставая из-за стола. — Как по-твоему, Ришар?

— Мне все равно, — пробормотал доктор.

— А как Генрих?

— Пойди посмотри...

Стонор заглянул в кабину, где лежал поляк.

— Он спит... или...

Доктор бросил на Стонора внимательный взгляд поверх очков и, ничего не сказав, прошел в кабину Ковальского.

Стонор подошел к Локку.

— Что ты думаешь, Фред, по поводу наших ночных чудовищ? Что это такое?

— А я о них вообще не думал, — тихо сказал метеоролог. — Не знаю...

— Поразительна их способность аккумулировать энергию, — рассуждал вслух Стонор. — Это какие-то ходячие аккумуляторы колоссальной емкости. И что это за энергия? Обычное атмосферное электричество или что-то другое? С аккумуляцией энергии, видимо, связана и способность светиться. И почему-то они появляются именно в непогоду... Шерпы рассказывали мне о гималайских йети всякие сказки, но действительность превзошла самую буйную фантазию. Если бы не исчезновение Джека, я готов был бы думать, что нам с тобой все приснилось.

— Если бы это был сон, Стонор!

Стонор вместо ответа ударил себя ладонью по лбу.

— Какая мысль! Не их ли приближение создает эти поразительные помехи в радиосвязи? Ведь если они являются источниками какого-то излучения...

— Знаешь, Стонор, — сказал задумчиво Локк, — я теперь убежден, что Тойво попал в руки этих адских тварей. Они, без сомнения, водятся в подземном лабиринте. Свечение воздуха, шорохи — это их работа. Удивительно, как они тогда выпустили вас живьем...

Стонор вздрогнул.

— Ты думаешь?

— Нас осталась половина, — продолжал Локк. — Мы теперь ничего не сделаем... Мы даже не узнаем о судьбе пропавших товарищей. Ведь и Рассел, если он уцелел, мог очутиться во власти этих тварей. Может, их несколько бродило вчера ночью возле Большой кабины? Если они вздумают атаковать нас, мы погибнем...

— Атаковать?

— А почему бы и нет, Стонор?.. Я все думаю и никак не могу понять, почему Рассел предупреждал доктора, чтобы мы не стреляли. И что он имел в виду, говоря, что ты ошибся?

— Ерунда все это... Радио, вот что важно... Эти странные помехи, они могут подсказать...

Стонор поспешно прошел в радиорубку.

Вскоре в открытую дверь донеслась музыка.

— Это, кажется, Кейптаун, Фред, — сказал Стонор, возвращаясь. — Пока в эфире спокойно.

Музыка резко оборвалась. Краткая пауза, а затем:

— Алло, алло, говорит радиостанция Солнечная. Вызываем зимовку англо-американо-французской экспедиции. Алло, алло, Большая кабина, почему молчите? Сообщите, что случилось. Алло, алло...

Текст обращения был дважды повторен по-английски, затем по-французски.

— Не понимаю, чего ради они опять нас вызывают, — раздраженно бросил Стонор.

— А что тут непонятного? Мы молчим. Они — ближайшие соседи. Это Антарктида, Ральф. — Локк поднялся из-за стола. — Надо им немедленно ответить. Может быть, позвать доктора?

— Не надо. Поговори сам.

Локк шагнул в радиорубку.

— Слушай, Фред, подожди минутку! — крикнул Стонор. — Ты им скажи так...

Он не успел кончить: в репродукторе послышался вой. С каждой секундой вой становился все громче.

Из радиорубки выглянул Локк.

— Эфир взбесился. Ничего не слышно, кроме этой адской музыки.

— Наверно, они опять приближаются к Большой кабине, Фред, — прошептал Стонор. — Сделай тише, но не выключай. Попробуем выдержать эту мелодию. Вот так... Ну, что предпримем, старина?

* * *

Прошло несколько часов. Вой продолжал звучать в эфире. Он то усиливался, то слабел, но был слышен на всех волнах и совершенно прервал радиосвязь.

— Они ходят вокруг Большой кабины, — стиснув зубы, говорил Стонор. — Ходят и что-то вынюхивают.

— Странно, что они не пытаются проникнуть к нам, — заметил Локк. — При их силе и прочих свойствах им ничего не стоит сломать крышу ангара или выходной люк.

— Они не могут сообразить, что надо сделать, — неуверенно предположил Стонор. — При всех их особенностях это не более чем обезьяны.

— А по-моему, это не обезьяны, Ральф, — Локк понизил голос. — Я не суеверен, но, право, и мне начинает казаться, что мы столкнулись с... призраками — злыми духами холода и мрака, истинными хозяевами этих проклятых ледяных пустынь.

— Чушь, невероятная чушь, Фред! Они оставляют следы на снегу, как любое живое существо, и ты сам убедился, что они уязвимы для пуль. Все дело, вероятно, в том, что тут, в условиях Антарктиды, у них из поколения в поколение вырабатывались особенности, которыми не обладает большинство живых существ, — способность аккумулировать электрические заряды, а может быть, и другие виды энергии. Например, энергию радиоактивного распада. Ученым давно известны организмы, способные аккумулировать электричество. Вспомни электрических скатов из семейства торпединид. У них есть электрические органы по бокам головы, они могут создать разряд напряжением до трехсот вольт.

— Все это теория, — скривился Локк, — а на практике у меня, пожалуй, не хватит мужества выпустить еще одну разрывную пулю в эту светящуюся бестию. Никто не назовет меня трусом, но сейчас, признаюсь, мне страшно.

— И все-таки рано или поздно нам придется выбраться наверх и еще раз попытать счастья.

— Счастья?

— Конечно. Мы любой ценой должны заполучить такую бестию. Хотя бы одну. Иначе нам не поверят.

— Джек вчера ночью успел крикнуть, что ты ошибся, Ральф. Он имел в виду этих обезьян. В чем ты мог ошибиться?

— Доктор что-то напутал. И какая разница — обезьяны или что-нибудь другое! Это новый вид, а быть может — род или даже новое семейство человекообразных с особыми и пока совершенно загадочными энергетическими свойствами... Открытие в квадрате, в кубе. Оно принесет мировую славу. Мы обязательно должны убить эту тварь.

— А вдруг они разумны?

— Что за бред!

— Они сильны, легко могли бы уничтожить нас, но не нападают. И вспомни лабиринт и возвращенный перископ... А этот странный вой. Его оттенки меняются... Может быть, они хотят привлечь наше внимание?..

— Ты сошел с ума, Фред. Ты же видел, что это такое. Если у них и есть крупица разума, то не больше, чем у питекантропа. Решительно, тебе следует глотнуть свежего воздуха. Почему бы тебе не заглянуть на метеоплощадку? Последние дни ты часто нарушаешь график наблюдений.

— Хочешь, чтобы я вышел сейчас наружу?

— Вместе со мной. Я буду страховать. Сейчас не очень метет...

— Хочешь использовать меня как приманку? В Индии так охотятся на тигров... с молодым барашком... Бэ-э, бэ-э...

— Боишься?

— И не скрываю этого. И ты боишься, Стонор. И доктор боится. И каждый боялся бы на нашем месте. Мы столкнулись с чем-то небывалым, грозным, непонятным и потому страшным. Но мы все боимся по-разному. Доктор прикрыл голову подушкой и надеется проспать страшные часы; в тебе страх борется с честолюбием и желанием слупить миллион долларов за шкуру этой бестии. А меня после гибели Джека не привлекают даже доллары. Да ты и не поделился бы со мной, Стонор.

— Хочешь поторговаться, Фред. Подходящий момент, чтобы сделать бизнес.

— Нет, торговаться не буду. Пойду...

— Куда?

— На метеоплощадку. Чтобы ты больше не смог упрекнуть Фреда Локка в нарушении графика наблюдений.

— Ну вот, ты, кажется, обиделся на меня, старина.

— Нет. На тебя обижаться нельзя. Ты начальник. На войне, как на войне...

Перед выходом на поверхность Стонор снова включил радио.

Вой звучал тише, временами совсем затихал. В нем появились новые оттенки тоски и неутолимой боли.

— Невероятно, — прошептал Стонор. — В этом действительно есть мелодия и какой-то свой ритм. Что все это может значить? Если источником помех являются здешние обитатели, пожалуй, сейчас они удаляются от Большой кабины. Не опоздать бы нам.

Надев поверх меховых рукавиц резиновые, Стонор осторожно опустил крышку люка. Над головой блеснули радужные фестоны полярного сияния. Сквозь разноцветные волны, медленно катившиеся по темному небу, просвечивали звезды. Ветер задувал редкими порывами, поднимая и гоня струи поземки.

Стонор посветил сильным рефлектором и убедился, что площадка вокруг люка пуста.

— Опоздали! — крикнул он в самое ухо Локка. — Слишком долго философствовали... Погода улучшилась, и... они исчезли.

— Но мороз дьявольский, — пробормотал метеоролог, вылезая из люка.

— Посмотри, нет ли следов! — снова крикнул Стонор.

Локк вместо ответа указал на шипящие струи поземки, сразу же заносившие его собственные следы. Пригнувшись, чтобы удержаться на ветру, метеоролог нащупал провод, протянутый к метеобудке, и, не оглядываясь на Стонора, шагнул в снежную тьму.

Возле будки тоже никого не оказалось. Все было на месте, в полном порядке, и Локк занялся приборами. Его охватило полнейшее безразличие ко всему происходящему. Он словно наблюдал за собой со стороны. Вот Локк берет отсчеты и записывает их, вот сменяет ленты, закрывает будку, проверяет направление ветра. Странно, что этот Локк ничего не боится. А ведь он боялся, он знает это...

Он, кажется, не испугался даже и тогда, когда, возвращаясь к люку, увидел перед собой что-то темное.

— Стонор? — окликнул он.

Нет, это был не Стонор. Луч света скользнул по густой шерсти, осветил уродливую коническую голову с большими, как у летучей мыши, оттопыренными ушами. Чудовище медленно приближалось, легко переставляя похожие на колонны ноги. Длинные руки были протянуты вперед. Широкий темный нос жадно втягивал морозный воздух — ловил неведомый запах. В черных провалах глазниц светились две красноватые точки, устремленные на Локка.

«Глаза, а за ними мозг... — мелькнуло в голове метеоролога. — Оно внимательно разглядывает меня, но не торопится подойти!» Локк вдруг вспомнил, как охотился ночью с фонарем в джунглях западной Суматры. Он без промаха всаживал пулю между блестящих глаз, устремленных из темноты в световой сноп фонаря.

«Почему бы и сейчас?..» Он нащупал в кармане рукоятку пистолета. Расстояние — десять шагов. Он не промахнется. А, собственно, почему он должен стрелять? Ведь он даже не знает, что или кто находится перед ним. Расстояние — восемь шагов... семь... Рассел тогда крикнул, что Стонор ошибся... Предупредил, чтобы без нужды не стреляли... А почему знакомство с неизвестным надо обязательно начинать с пули?.. Локк остановился. Остановилось и мохнатое ночное чудовище.

«Странно, что оно не пытается приблизиться, — думал метеоролог. — А может, у него мирные намерения? Мирные? Известны ли ему такие понятия? Что вообще ему известно, этому порождению льдов и мрака? Думает ли оно, может ли оно думать?»

Локк чувствовал, что весь дрожит, и в то же время был удивительно, непостижимо спокоен.

«Спокойствие перед неизбежным концом?.. Странно, кажется, оно делает мне какие-то знаки. Что могут означать движения его рук? Не приближаться?..»

Яркий луч света откуда-то из-за спины чудовища ослепил Локка. Метеоролог скорее угадал, чем расслышал крик Стонора:

— Фред, ложись!.. Стреляю!..

— Нет! — Локк отчаянно замахал руками. — Не стреляй... Подожди, Ральф!

Темная фигура ночного гостя с непостижимой для его размеров быстротой выскользнула из-под скрещенных лучей двух рефлекторов. Локк успел заметить еще один, предостерегающий жест чудовища, без сомнения адресованный ему. Он замер на месте. В то же мгновение под фонарем Стонора блеснуло. Гулко грохнул выстрел, затем другой. Две пули просвистели совсем близко. Еще выстрел и еще. Видимо, Стонор стрелял наугад в темноту.

— Не стреляй, Стонор!

Еще выстрел... Он оказался последним.

Невдалеке от того места, где стоял Локк, вспыхнуло зеленое пламя. Локк разглядел неясные контуры мохнатой фигуры, которая на мгновение озарилась зеленовато-фиолетовым сиянием. Послышался треск. Яркая, похожая на молнию искра ударила туда, где метался желтый луч фонаря Стонора. Луч описал широкую дугу, ткнулся в снег и погас.

Локк глянул в ту сторону, где только что видел светящуюся фигуру ночного пришельца. Там был мрак. Направил туда луч фонаря — никого. Очертил лучом вокруг себя — пусто.

Ночной призрак словно провалился сквозь землю. А может быть, улетел по воздуху?.. Локк задрал голову, но увидел только причудливые сполохи полярного сияния.

Метеоролог медленно подошел к тому месту, где лежал шеф. Он догадывался, что произошло. Стонор лежал ничком, уткнувшись лицом в снег. Локк нагнулся, осторожно перевернул неподвижное тело и, еле волоча ноги, потащился к открытому люку.

* * *

Краснокрылый самолет описал широкий круг над Большой кабиной, приветственно качнул крыльями и пошел на посадку. Локк и доктор ждали у главного входа.

Самолет легко коснулся лыжами гладкой белой поверхности; замедляя бег, скользил в прямоугольнике, отмеченном цветными полотнищами. В облаке снежной пыли, поднятой винтами, сверкали радужные круги. Обрамленная радугами серебристая машина подкатила к Большой кабине.

Смуглый горбоносый человек в шелковистом голубом комбинезоне с откинутым капюшоном спрыгнул на снег. Ветер подхватил его густые черные волосы, бросил на лицо. Придерживая волосы рукой, человек направился к зимовщикам Большой кабины. За ним из самолета уже вылезал второй — большой и грузный, в пушистом меховом комбинезоне и унтах, затем легко выпрыгнул третий — маленький и юркий, в меховых штанах и коричневой кожанке.

— Начальник станции Солнечная — Шота Вериадзе, — представился брюнет, протягивая руку Локку. — Мои товарищи — летчик Иван Лобов и врач Юрий Белов.

Здоровенный Лобов крепко сдавил в кулаке руку метеоролога; у Локка хрустнули пальцы. Рукопожатие миниатюрного Белова также оказалось твердым.

Локк представил доктора.

— Где пострадавшие? — спросил по-французски Белов, внимательно и строго глядя на Жиро.

— Вашей помощи ждет только один, профессор. Он внизу, в Большой кабине. Начальник зимовки — геолог Стонор — был убит на месте.

— Состояние больного?

— Очень тяжелое.

— Может быть, сразу и пройдем к нему?

— Разумеется.

— Пожалуй, и мы не будем терять дорогого времени, — предложил Лобов. — Машина готова. Сейчас механики добавят горючего, и начнем поиски.

— Иван прав, — кивнул Вериадзе. — Есть что-нибудь новое?

— Абсолютно ничего, — сказал Локк. — Вчерашний день и сегодняшняя ночь прошли спокойно. «Электрические обезьяны», как их называл покойный Стонор, больше не появлялись.

Вериадзе потер гладко выбритый подбородок.

— Предлагаю сделать так. Юрий останется здесь. Мы с Иваном летим на поиски. Вы сможете присоединиться к нам?

— Конечно, — ответил Локк. — Но, пока заправляют машину, прошу вниз, на чашку кофе. За столом обсудим детали.

Пропустив гостей вперед, Локк нагнулся к уху доктора:

— Ты, кажется, назвал этого мальчика профессором, Ришар?

Жиро сердито фыркнул.

— Этот «мальчик» — известнейший медик, доктор наук, автор десятка книг и сотен статей. Это три асса, Фред. Вериадзе — крупный геофизик и метеоролог, почетный член многих академий, в том числе и вашей — американской, а Лобов — непревзойденный мастер полярной авиации.

Локк покачал головой.

— Большая кабина удостоилась большой чести, Жиро.

— Остается пожалеть, что это не случилось тремя днями раньше.

За столом Локк кратко рассказал о событиях последних десяти дней. При упоминании о подземном лабиринте Белов и Вериадзе переглянулись.

— Все это очень странно, господа, — задумчиво сказал Вериадзе, когда Локк кончил. — Разрешите задать вам несколько вопросов. Впрочем, вы, разумеется, можете не отвечать, если сочтете некоторые вопросы чересчур прямыми или недипломатичными.

Локк смутился.

— Задавайте вопросы. Я расскажу все, что мне известно.

— Этот лабиринт, на который вы случайно наткнулись ледяной штольней, он — в древних лавах?

— Покойный Стонор называл породы лабиринта базальтами.

— Так... Какова же его протяженность?

— Очень большая. Мы не успели исследовать его целиком.

— У пустот гладкие, словно отполированные стены?

— Именно... И сеть пустот очень сложна... Но, простите, откуда вы знаете?

— В прошлом году подобные пустоты в древних лавах были обнаружены нашими предшественниками близ станции Солнечная. Сейчас результаты их исследования уже опубликованы.

Локк тяжело вздохнул.

— Жаль, что покойный Стонор не знал...

— К сожалению, и мы не знали о вашей находке. Мы сообщили бы вам все наши данные...

— Господин Вериадзе, — вмешался Жиро, — а как вы и ваши товарищи объясняете... э-э... как бы это сказать... кто создал такие лабиринты?

— Есть несколько точек зрения на этот вопрос. На него легче будет ответить после того, как мы осмотрим вашу находку. У нас лабиринт невелик, и его каналы сильно испорчены льдом. Впрочем, говоря о возможных создателях лабиринта, лучше употреблять местоимение «что», а не «кто». Это естественные пустоты и, вероятнее всего, они образованы вулканическими газами. Возможно, это каналы фумарол. Обычно такие каналы по мере отмирания вулкана заполняются различными минералами... Здесь этого не произошло. Из глубин выделялись какие-то газы, которые при своем движении вверх растворяли или разъедали лавы и создали сеть пустот. А затем выделение газов резко прекратилось и пустоты остались незаполненными. Но, повторяю, это лишь одно из многих возможных объяснений... В нашем случае газы, выделявшиеся из глубин, несли радиоактивные элементы. В краевой части лабиринта мы нашли небольшие скопления одного очень редкого ториевого минерала — если хотите, небольшое месторождение тория...

— С нашим лабиринтом связано урановое месторождение, — сказал Локк не поднимая глаз. — И Стонор считал его богатым. Вот образцы...

— Я не минералог, — улыбнулся Вериадзе, — но, судя по этим образцам, ваш лабиринт интереснее...

— Нам, пожалуй, пора к больному, доктор, — заметил, хмурясь, Белов.

— Да-да, конечно, — согласился Жиро, торопливо допивая кофе.

— Но еще один вопрос, прежде чем расстаться: что вы думаете по поводу наших «светящихся призраков», господин Вериадзе?

— Пока ничего... Или, вернее, пока готов думать все что угодно. В нашем секторе, да и нигде в Антарктиде, никто не встречал ничего подобного. Может быть, вам удалось сделать поразительное открытие...

— Эти области Земли Королевы Мод до нас никем не исследовались, — возразил Локк. — Так же как и огромные территории в центре континента. Антарктида — край множества загадок. Нам случайно удалось натолкнуться на одну из них... За этот приоритет мы заплатили очень дорогой ценой.

— Да, первые встречи обошлись дорого... Неужели эти... загадочные существа обитают в лабиринте?

— Во всяком случае, заходят туда. Факты, о которых я рассказывал вам, мистер Вериадзе, говорят сами за себя.

— Остается четыре часа светлого времени, — пробасил Лобов, отодвигая недопитый стакан. — Предлагаю продолжить разговоры в самолете.

— Откуда вы думаете начать поиски? — спросил Вериадзе, вставая.

— В ту ночь ветер дул с юго-востока, — сказал Локк. — Сани могло угнать только на северо-запад, в сторону океана. Мне кажется, следует лететь к побережью. Километрах в сорока отсюда в сторону берега есть группа нунатаков. Они окружены полосой трещиноватого льда. Сани, если их не разбило по пути, могли там задержаться.

— А в какой стороне от вашей станции находится лабиринт?

— Шесть километров к западу.

Вериадзе задумался.

— Хорошо, — сказал он наконец, — полетим в сторону океана, но по пути осмотрим и горы в районе лабиринта. При урагане ветер часто меняет направление. Сани могло угнать и на запад к горам. Хотя ветер дул именно с юго-востока, через четыре или пять часов после того, как с господином Расселом произошло несчастье, сани, по-видимому, находились значительно западнее вашей станции. Наши радисты не могли ошибиться: сигнал бедствия был получен именно оттуда. А никто, кроме господина Рассела, сигнал подать не мог.

— Но это было давно...

— Да, около трех суток назад. Однако других сведений у нас нет.

— Хорошо, попробуем начать с Западных гор, а потом полетим к северу, — согласился Локк.

— Надо, чтобы кто-нибудь из остающихся все время был у передатчика. Могу оставить здесь для помощи одного из механиков. Самолет будет держать постоянную связь с Большой кабиной и со станцией Солнечная... Через три с половиной часа мы возвратимся.

Ровно через три с половиной часа, с последними лучами солнца, самолет Лобова подрулил к Большой кабине.

Пока укрепляли самолет с подветренной стороны снегового купола, Вериадзе и Белов успели перекинуться несколькими фразами.

— Разбитые аэросани мы нашли в шестидесяти километрах отсюда, у северного подножия гор, — сказал Вериадзе в ответ на вопрос профессора, — но геофизика там нет. Мы прошли над санями на бреющем полете. Кабина пуста, и вокруг никаких следов. Либо он выпал из саней раньше, либо остался цел и решил добираться к базе пешком. В обоих случаях шансов на спасение почти никаких. Сейчас Лобов проявит фотопленку, проверим еще раз всю трассу. А что нового у тебя?

— Геодезист очень плох. Но надежда есть. Все было бы гораздо проще, если бы начать лечение раньше, Впрочем, этот Жиро — молодец. Хоть он, кажется, и алкоголик, но талантливый врач. Он сделал все, что было в его силах, и даже больше. Если бы не он, поляк умер бы несколько дней назад.

— Видел ты тело их начальника?

— Да. Он убит каким-то неизвестным мне разрядом большой мощности. Ткани головы разрушены, однако, по некоторым признакам, разряд мог быть холодным.

— Значит, действительно убийство?

— Но совершенное не человеческими руками.

— Уверен?

— Да... Паралич геодезиста, вероятно, вызван подобным же разрядом, но гораздо меньшей мощности...

— Значит, эти их «электрические обезьяны» — не галлюцинация?

— Убежден, что нет. Впрочем, все это не похоже на поражение электрическим током. Вероятно, это какой-то другой вид энергии.

Договорившись о порядке дежурств, все, кроме Лобова, спустились в салон Большой кабины. Летчик остался в самолете проявлять снятый фильм.

Жиро решил блеснуть кулинарными талантами и приготовил к ужину изысканный набор французских блюд. Ужин прошел в молчании. За тонкой перегородкой лежало на грани жизни и смерти неподвижное тело Ковальского. Белов дважды во время ужина поднимался из-за стола и исчезал в кабине геодезиста. А в темном ангаре ждал погребения изуродованный труп Стонора...

После ужина Лобов принес проявленный фильм. Все склонились над пленкой.

— Вот сани на снегу, — сказал Вериадзе, — они просто увязли в сугробе. По пути их ударило обо что-то. Сломан винт, и нет двери кабины. Кабина пуста — это хорошо видно. След саней здесь очень отчетлив, а больше никаких следов. Вашего товарища уже не было в кабине, когда сани завершали свой бег. А сигнал бедствия был послан примерно из того района, где сейчас находятся сани... Значит, господин Рассел покинул сани незадолго до их полной остановки...

— Посмотрим другие снимки, — предложил Локк.

— Конечно. Вот на следующем снимке еще виден след саней. Постепенно он становится все менее четким. Его почти занесло снегом. Вот след обрывается, и дальше ничего не видно...

На остальных снимках были только снег, шагреневая поверхность застругов, да резкие черные пятна нунатаков. Ни Рассела, ни его следов...

— Завтра утром мы посадим самолет невдалеке от саней и осмотрим всю окрестность, — сказал Вериадзе. — Потом продолжим полеты...

— А лабиринт? — спросил Жиро.

— Дойдет очередь и до него. Туда пойдем все вместе большим отрядом... Чтобы вы с Беловым могли принять участие в этой вылазке, надо сначала поставить на ноги вашего пациента. Вы согласны?

— Разумеется.

— И пойдете с нами в лабиринт?

— Д-да...

— Ну вот и превосходно. Присутствие биологов, и особенно медиков, при исследовании лабиринта мне кажется совершенно необходимым...

Жиро тяжело вздохнул и отправился в кабину Ковальского сменить Белова.

* * *

Прошло три дня. Погода держалась сносная, и видимость была хорошей. Почти все светлое время, с рассвета до захода солнца, самолет находился в воздухе. Посадки у Большой кабины Лобов делал только затем, чтобы заправиться горючим. Тысячи километров на средних высотах и на бреющем полете, сотни метров отснятой аэрофотопленки, десятки рискованных посадок во всех сомнительных пунктах — у каждой темной точки на снегу, возле углублений, напоминающих следы и... ровно ничего... Ни Рассела, ни его следов, ни Латикайнена, ни каких-либо знаков, оставленных ими. Геофизик и геолог исчезли бесследно.

Поиски Латикайнена еще можно было продолжать в лабиринте. Но Рассел... Обследование разбитых аэросаней тоже не дало ключа к разгадке. Расселу, видимо, так и не удалось включить мотор, и аэросани, превращенные в утлое парусное суденышко на лыжах, стали игрушкой урагана. При каких обстоятельствах исчезла дверь кабины и был расщеплен винт, оставалось неясным. На корпусе кабины было несколько глубоких вмятин, но оба стекла — большое лобовое и заднее — остались целы. Все три лыжи были повреждены очень сильно, а от левой сохранилось меньше половины. Передний рефлектор оказался включенным, но не светил, так как аккумуляторы совершенно разрядились. Снега в кабину попало немного, а единственным следом пребывания Рассела была его меховая рукавица, валявшаяся на полу.

— Что сделаем с санями? — спросил Лобов, когда закончили осмотр.

— Пусть остаются, — махнул рукой Локк. — Все равно мы не сможем их отремонтировать.

— Через несколько дней их занесет снегом.

— Ну и на здоровье...

Они молча вернулись к самолету.

Лобов поднялся в кабину, Локк остался возле самолета — подождать вторую группу. Вериадзе с одним из механиков пошли по следу аэросаней и еще не возвратились.

«Конечно, все это впустую, — думал метеоролог, посасывая потухшую трубку. — Разве найдешь... Он мог выпасть из саней в любой точке шестидесятикилометровой гонки. И пурга тотчас же похоронила его. А радиосигнал просто почудился радистам Вериадзе. К тому же помехи... Эх, Рассел, Рассел, как все глупо получилось... Страшно подумать, что будет, когда мы останемся вдвоем с доктором... Еще два месяца до смены. И вопрос, захочет ли доктор остаться тут со мной после всего случившегося. Самое правильное было бы законсервировать станцию и перебраться до смены к Вериадзе. Но эти ослы из Управления Фолклендских островов и слушать ничего не хотят... Престиж, видите ли!.. Престиж им дороже людей, — Локк зло сплюнул в голубоватый, ослепительно сверкающий снег. — Кажется, они и не очень верят в наших чудовищ... Начальник Управления заявил по радио, что обстоятельства гибели Стонора расследует весной лично. Даже не разрешили хоронить тело. Еще, чего доброго, нам с доктором предъявят обвинение в убийстве. Эти чиновники на все способны... Кажется, даже Вериадзе не очень верит в «электрических призраков». Только вежливо улыбается, когда о них заходит разговор. А эти бестии, как назло, не появляются больше... Впрочем, существуют ли они в действительности? Не сходим ли мы все постепенно с ума?..»

Локк сдвинул капюшон на затылок и сжал рукой лоб.

...Какая чушь! Ведь он помнил во всех подробностях события той кошмарной ночи, темную фигуру, густой мех и коническую голову чудовища, зеленую молнию и почерневшее лицо Стонора. Все разыгралось на его — Локка — глазах... И тем не менее, если вдуматься, все кажется каким-то дичайшим бредом, мучительным сном без пробуждения...

Послышался шорох лыж. Подъехали Вериадзе со спутником.

— Абсолютно ничего, — сказал грузин, с размаху втыкая палки в снег. — Мы добрались до того места, где след саней теряется... То же, что и на аэрофотоснимках, — никаких следов...

— Мы ничего не найдем, — хрипло пробормотал Локк и отвернулся.

— И все-таки продолжим поиски, — спокойно возразил Вериадзе. — Будем искать снова и снова.

И они продолжали летать; садились на снег, снова взлетали и снова садились, как только внизу появлялось что-то, казавшееся подозрительным. Третий день полетов был на исходе, когда Лобов неведомо в который раз — они уже потеряли счет посадкам — поднял самолет в воздух.

— Возвращаемся? — спросил Вериадзе.

— Пожалуй, — кивнул Лобов, — с базы передали, погода меняется. Усилился ветер, гонит поземку.

— Значит, ночью будет пурга, — сказал Локк, а про себя подумал: «Хоть бы сегодня ночью пришли...»

Пурга бушевала всю ночь, но и на этот раз в окрестностях Большой кабины никто не появился. В ярких лучах рефлекторов были видны лишь снежные вихри, да залепленные снегом фигуры вахтенных. Локк сидел у включенного приемника, но эфир безмолвствовал; лишь чуть слышными всплесками доносились, словно с другой планеты, голоса южноафриканских станций.

Утром все собрались на завтрак в Большой кабине. Пришел и Белов, необычно оживленный, с покрасневшими от бессонницы глазами.

— А ну-ка, дежурный, чашку крепкого бульона для нашего пациента, — крикнул он механику, который готовил завтрак.

— Вижу, что больному лучше, — обрадовался Вериадзе. — Ну, выкладывай, что нового, генацвале?

— Все в порядке, — сказал Белов. — Он пришел в себя, а сейчас даже попросил есть.

— Превосходно. Но что с памятью?

— Пока еще провал. Однако кое-что мне стало понятнее...

— О-о... Рассказывай.

— Это потом. Сейчас надо его накормить... Я думаю, его уже можно отправить к нам на базу. Как с самолетом, Иван?

— Сегодня не удастся. Придется целый день расчищать взлетную полосу.

— Вы уже хотите покинуть нас? — всполошился Локк.

— И мысли такой не было, — очень серьезно сказал Белов. — Я только хочу отправить на Солнечную мистера Ковальского. Там уход будет лучше, и он быстрее поправится. Надеюсь, вы не станете возражать?

— Нет, конечно... Значит, вы уже уверены в его выздоровлении?

— Я уверен, что теперь полет не повредит ему. А в случае каких-либо осложнений у нас будет легче оказать необходимую помощь. Кроме того, в крайнем случае аэродром в Солнечной сможет принять тяжелый самолет из Южной Африки или Австралии. Можно будет отослать вашего товарища в клинику.

— Я отвезу его завтра, — обещал Лобов. — Завтра, если не будет новой пурги.

День ушел на расчистку взлетной полосы. Работали все, даже Белов, который оставлял лопату лишь для того, чтобы заглянуть к своему пациенту.

Солнце уже коснулось краем ледяных гребней, когда Лобов, прошагав с лопатой вдоль расчищенной полосы, объявил, что для его самолета хватит и что завтра, с рассветом, он взлетит.

— Если, конечно, ночью не заметет взлетную полосу, — добавил он, подумав, — если из Солнечной дадут «добро», если все будет в порядке, если... — последние условия Лобов проглотил вместе с богатырским зевком.

Ночь прошла спокойно, и с рассветом все собрались у самолета. Принесли на носилках Ковальского, подняли в кабину. Лобов занял свое место. Больного должны были сопровождать Белов и радист. Вериадзе и оба механика решили остаться.

— Эй, кто на посадку! — крикнул Лобов, приоткрыв окошко кабины. — Включаю моторы.

— Значит, если все будет удачно, вернусь вместе с Иваном, — сказал Белов Вериадзе. — И захвачу с собой Мики...

— Мики — не обязательно, — возразил Вериадзе. — А вот одного из геологов привози. И пару хороших радиометров.

— На Мики я надеюсь больше, чем на радиометры...

— Чепуха все это, Юрий! Чепуха!.. Мы пробыли здесь неделю... И ничего... Я просто удивляюсь: ведь психиатрия — одна из твоих специальностей. Неужели тебе еще не ясно, что тут произошло?

— Пока нет...

— История полярных зимовок знает не один подобный случай. Персонал подобран неудачно. Не знаю, что представляли собой Стонор и исчезнувшие товарищи, но доктор — натура явно неуравновешенная, а этот Локк... Да, по-моему, он и сам не уверен, произошло ли в действительности все то, о чем он рассказывает. Что же касается твоего пациента, генацвале...

— Моего пациента пока не касайся, Шота. Это интереснейший случай... Если бы не желание проникнуть вместе с вами в таинственный лабиринт, я бы теперь остался в Солнечной. Остался бы — хотя формально мое дежурство у постели Ковальского уже не является необходимым.

— Последние дни ты говоришь загадками, Юрий.

— Просто не люблю распространяться на тему... рабочей гипотезы...

— Значит, рабочая гипотеза существует?

— Пожалуй... Ты слышал о так называемом запечатанном изображении?

— Разумеется. Это дефект в телевидении.

— Только в определенном смысле, когда это получается при приеме телеизображения. В других случаях этот эффект специально используется, например, в запоминающих устройствах электронных машин.

— Но мы говорили о Ковальском... Какое отношение...

— Самое прямое. Нечто подобное может происходить в человеческом мозге. После сильного потрясения сознание как бы раздваивается. Возникает эффект «запечатанного изображения». Больной воспринимает его как провал в памяти, но мозг хранит «запечатанное» воспоминание. И в некоторых случаях его может прочитать... другое лицо... Понимаешь? Иногда этим даже пользуются при лечении...

— Значит, парапсихология?

— Если угодно.

— И тебе удалось что-то прочесть в его, так сказать, подсознательном воспоминании.

— Образ нечеткий, страшно нечеткий... Ярче всего это проявилось тогда, когда к нему начало возвращаться сознание. Потом все снова ушло куда-то на глубину. Иногда картина становится четче. Сам он ощущает это как проблески каких-то неясных воспоминаний. Но образ, по-видимому, один и тот же... Вот почему у меня возникла аналогия с запечатанным изображением.

— И что же это было?

— «Призрак»... Фигура «призрака», как в «галлюцинациях» доктора и Локка. Но Ковальский мог повстречаться со своим «призраком» лишь в шести километрах отсюда — в лабиринте, один на один. Он ничего не знал и до сих пор не знает о «галлюцинациях» товарищей. Значит...

— Гм... Хочешь сказать, что твой довод свидетельствует не в пользу возможности массовой галлюцинации?

— Хочу сказать, что ты невероятно упрям, Шота; но тише, к нам подходит Локк.

Взвыл один из моторов самолета, и Лобов, снова высунув голову и руку в маленькое окошко, яростно махнул Белову.

Доктор торопливо пожал руки Вериадзе и Локку, легко вскочил в самолет, втянул внутрь лестницу.

Дверь кабины закрылась, и тотчас же самолет побежал вдоль расчищенной полосы. Вериадзе и Локк с тревогой глядели вслед. Гладкая полоска снега между сугробами казалась совсем короткой. Краснокрылая машина быстро приближалась к ее концу. Локк закусил губы: вот сейчас самолет врежется в снежный бархан...

На последних метрах взлетной полосы Лобов круто поднял машину в воздух, развернулся, покачал крыльями и, постепенно набирая высоту, полетел на восток.

* * *

Днем Локк и Вериадзе в сопровождении обоих механиков совершили первый совместный поход в Ледяную пещеру. Там все оказалось без изменений. На столе лежала записка, адресованная Тойво. Вход в ледяную штольню закрыт; к двери придвинут тяжелый ящик.

— Никого, — сказал Локк, — никого не было...

— А кого вы ждали, мистер Локк? — спросил Вериадзе, с интересом разглядывая пещеру.

— Да, собственно... — начал метеоролог и умолк.

Он действительно никого уже больше не ждал. В нем лишь жила слабая надежда, что «призраки» как-то напомнят о своем существовании... Но не мог же он поделиться этой мыслью с начальником советской зимовки, который — Локк теперь был твердо убежден в этом — не верил ни ему, Локку, ни доктору.

— Спустимся? — предложил Вериадзе и подмигнул механикам. — Профессор, правда, просил не начинать без него обследование лабиринта, но мы чуть-чуть, одним глазом. А вдруг...

Отодвинули ящик, открыли дверь.

Вериадзе, согнувшись, шагнул в ледяную штольню. Локк последовал за ним.

Около часа они втроем лазали по южной части лабиринта, которая примыкала к ледяной штольне.

— Интересно, очень интересно, — бормотал Вериадзе, делая отметки мелом на стенах тоннелей, — кружево, настоящее кружево... Как это получилось? Неужели вулканические газы? А тут целый зал... Нет, пусть решают геологи. Я не знаю, что это такое... Интересно...

Потом он умолк и лишь время от времени пронзительно свистел. Сверху доносился ответный свист второго механика, который остался караулить у входа в ледяную штольню.

Локк поймал себя на мысли, что ему совсем не страшно. Не то, что тогда, когда он лазал тут один, а доктор дежурил наверху... Может, на него так успокаивающе действовали эти веселые здоровые парни, которые, кажется, вообще ни в какие страхи не верят и абсолютно ничего не боятся, а может, он, Локк, становится другим. Сейчас его не только не пугала возможная встреча с «призраками», он мечтал о ней, желал ее...

Но лабиринт был тих, темен и пуст.

По наклонному проходу они вышли в широкий низкий зал с нависающим неровным сводом. Из зала расходились ветвящиеся коридоры.

— Погасим рефлекторы и посидим тихо, — предложил Локк.

— Хотите побыть в темноте, — усмехнулся Вериадзе. — Можно попробовать...

Он вложил два пальца в рот и свистнул еще раз. Издали донесся ответный свист.

— Располагайтесь, — сказал Вериадзе.

Они устроились на полу у стены зала и выключили рефлекторы. Сразу надвинулась тьма и стала почти осязаемой. Полная тьма и тишина. Локк слышал лишь приглушенное дыхание своих спутников.

Довольно долго сидели молча. Когда Вериадзе шевельнулся, Локк сказал:

— Они светятся в темноте... Такое зеленовато-фиолетовое свечение...

— Вы заметили что-нибудь? — поинтересовался грузин.

— Пока нет.

— Вот и я — тоже.

Механик ничего не сказал, но Локку показалось, что он тихонько засмеялся.

— Пошли, — сказал Локк, вставая.

Они включили рефлекторы и молча возвратились в Ледяную пещеру. Когда бежали на лыжах к Большой кабине, Вериадзе рассказывал механикам о каналах и пустотах, которые прокладывают в толщах лав вулканические газы. Локк всю дорогу молчал...

* * *

Самолет прилетел лишь на следующий день. Лобов протиснулся сквозь узкую дверь кабины первым. Затем появился Белов. Он вытолкнул здоровенного лохматого пса с широкой мордой и маленькими круглыми ушами. Пес довольно ловко спустился по легкой алюминиевой лестнице и, не обращая внимания на встречающих, прилег на снегу и принялся стаскивать передними лапами намордник. Вслед за Беловым появился чернобородый радист, уже знакомый зимовщикам Большой кабины. Последним из самолета вылез невысокий коренастый человек с лицом, сплошь заросшим рыжей бородой, и с густой гривой рыжих волос, закрывавших лоб. Из огненной заросли поблескивали лишь стекла очков и торчал большой нос.

— Наш геолог — Сергей Фомин, — представил рыжего незнакомца Белов. — Сгорает от нетерпения попасть в лабиринт. Сгораешь, Сережа?

— Угу, — равнодушно кивнул рыжий и, поздоровавшись с обитателями Большой кабины, отошел в сторонку и принялся раскуривать трубку.

— Ваш товарищ превосходно перенес полет и чувствует себя неплохо, — сказал Белов доктору. — Шлет вам всем привет.

— Вспомнил он что-нибудь? — спросил Локк.

— Нет, сам он пока ничего вспомнить не может...

— Ну, так за него это никто не сделает, — заметил Локк.

— Однако можно попытаться ему помочь, — возразил Белов.

Жиро внимательно глянул на профессора, но промолчал. После завтрака устроили совет.

Белов первым попросил слова:

— Нас стало больше, — сказал он, — и я предлагаю разделиться. Одна группа будет продолжать воздушный поиск; другая займется лабиринтом. У нас теперь есть надежный помощник в подземных маршрутах — Мики. У него превосходное чутье...

— Ваш пес не боится темноты? — заинтересовался Жиро.

— Нет... Он работал со спелеологами на Дальнем Востоке и привык лазать по пещерам.

— А я предлагаю прекратить поисковые полеты, — сказал Локк. — Ни к чему... Рассел и Тойво, конечно, погибли. И шансы найти их тела совершенно ничтожны. Надо бросить все силы на исследование лабиринта. Он огромен. Мы видели лишь ничтожную его часть. Лабиринт потребует много времени. И еще одно: покойный Стонор считал, что Тойво заблудился по пути из Ледяной пещеры на базу, но не исключено и другое... Тойво мог погибнуть в лабиринте...

— Здравые мысли, — проворчал Лобов.

— И все-таки, Иван, тебе придется полетать, — сказал Вериадзе. — Надо еще раз осмотреть и сфотографировать район. Пурга быстро хоронит все живое, но она сама же выдает свои тайны... То, что было скрыто вчера, может сегодня оказаться на поверхности.

— Добро, — сказал Лобов, — будем летать. Хлопцы, готовить машину!

Четыре дня продолжались полеты, и четверо суток группа в составе Вериадзе, Белова, Локка, Жиро, Фомина и Мики шаг за шагом обследовала лабиринт. Ледяная пещера стала базой подземных маршрутов. В ней бессменно дежурил радист, а «спелеологи» возвращались сюда лишь затем, чтобы передохнуть немного. Лазали по лабиринту двумя группами. С первой всегда шел Мики. Группы не отдалялись друг от друга более чем на сто пятьдесят — двести метров. Связь с Ледяной пещерой поддерживали по радио. В Большой кабине обосновался Лобов с механиками. Днем они летали, а ночью несли вахту на базе.

В конце четвертого дня поисков в лабиринте Вериадзе вызвал по радио Большую кабину.

— Ничего нового, — лаконично доложил Лобов. — Я только что вернулся. Ребята заняты самолетом. Погода отличная. Ночью ждем до минус тридцати. Из Солнечной сообщили, что все в порядке. Ковальский поправляется, но с памятью по-старому. Что у вас?

— Тоже — в порядке, и тоже — ничего нового.

— Кончаете? — поинтересовался Белов.

— Похоже, что да... Лабиринт очень сложный. Нижние этажи недоступны — каналы становятся слишком узкими. Даже Мики не проберется. А широкие проходы забиты льдом. Сергей набросал план обследованных частей. Получается, что осталось посмотреть самый дальний — южный участок. Он находится где-то под ледником. Там тоже большинство ходов занято льдом, но местами можно пробраться...

— И никаких следов?

— Конечно, никаких... Убежден, что лабиринт никем не посещался, кроме верхней части, где до нас побывали Стонор и его товарищи.

— А что говорит Юрий?

— Преимущественно молчит... Позвать его к микрофону?

— Не надо... У меня все...

— У меня тоже...

— Значит, до утра. Привет ребятам!

— Спокойной ночи, Иван.

Вериадзе выключил передатчик. Оглянулся. Локк и радист спали на раскладных койках поверх спальных мешков. Жиро готовил ужин. Фомин что-то рисовал в полевом дневнике. Белов, подперев руками голову, сидел в дальнем углу за грудой ящиков.

Вериадзе прошелся по Ледяной пещере, осторожно обходя раскладные койки, рюкзаки, сложенное на полу снаряжение. Потом подошел к Белову, сел рядом.

Белов вопросительно взглянул на товарища и снова опустил голову.

— Не получается, Юрий, — тихо сказал Вериадзе. — Не получается по-твоему... Выходит, все-таки я прав... Пора кончать и возвращаться к нашим собственным делам. Тут нет ничего, кроме лабиринта. И не было того, о чем они рассказывали, — Вериадзе кивнул в сторону доктора и Локка. — А все эти загадочные исчезновения и убийство — пусть их власти разбираются. В конце концов это не наше дело.

— Но наше дело помочь им.

— В чем?

— Разгадать эти загадки.

— А если загадок нет? Если существует лишь то, что они сами хотят скрыть?

— Однако они обратились к нам за помощью.

— Обратились с большим опозданием. Помнишь, что было вначале? Мы предлагали помощь, а они отмалчивались. Отмалчивались до тех пор, пока не исчез геофизик и не был убит Стонор.

— Смерть Стонора не может быть делом человеческих рук. Утверждаю это с полной ответственностью как биолог и как врач.

— Генацвале, даже их власти в Управлении Фолклендских островов подозревают неладное. Ведь запретили хоронить Стонора...

— Сказать тебе, о чем ты сейчас думаешь, Шота?

— Ну, скажи...

— Ты уверен, что тут произошло преступление, что Локк и Жиро сообщники и один из них — убийца.

— Н-не совсем, — смутился Вериадзе. — У меня могут быть подозрения, но уверенность — откуда же?..

— Нет, — твердо сказал Белов. — Сейчас ты кривишь душой, Шота. Именно — ты убежден, и не хочешь признаться в этом. И самое скверное: твоя убежденность опирается не на факты, а на домыслы...

— Не на домыслы, генацвале, на логику...

— Ну вот и признался.

— Не лови на слове, — рассердился Вериадзе. — Подозревать каждый имеет право. Хоть ты и понял мою точку зрения, ты ее чрезмерно упрощаешь. Я не исключаю нервного расстройства, групповой галлюцинации, массового приступа безумия, при котором могло почудиться все что угодно и случиться черт знает что. Странно даже: я, не психиатр, утверждаю то, что, по моему разумению, должен был бы утверждать ты...

— Так получается именно потому, что ты не психиатр, Шота.

— Опять парапсихология?

— Да! И могу добавить — Локк уверен, что ты, Шота, считаешь его убийцей, и больше всего на свете он теперь хочет встречи с «призраками», чтобы оправдаться в твоих глазах.

— Ой-вай, — растерялся Вериадзе. — Нехорошо получается... А ты не ошибаешься, Юрий? Или он тебе это сказал?

— Нет, не говорил, конечно. Но я не ошибаюсь. И не понимаю, почему тебя смутили мои слова. Ведь ты действительно считаешь его убийцей.

— Ну, это я про себя и для себя...

— Значит, дело не в самой сути твоего отношения к Локку, а лишь в том, чтобы он пока не догадался о ней...

— Зачем все уточнять, дорогой! Конечно, нехорошо, что он догадался. И в конце концов я ведь тоже человек, могу и ошибиться...

— Вот это ценное замечание, Шота! Но, понимаешь: не то, чтобы Локк по твоему виду или поведению догадался о твоих мыслях о нем. Нет... Просто у него постепенно появилась уверенность, что ты считаешь его виновным, так же как в тебе — убежденность, что он действительно виноват.

— Гм... что же такое получается, генацвале? Для тебя все мозги прозрачные. Выходит, ты можешь читать самые сокровенные мысли, как слепой читает пальцами страницы рельефного шрифта? Я начинаю тебя побаиваться....

— Напрасно... Я никогда не злоупотреблял этой своей особенностью. И лучшее тому подтверждение — даже ты ничего не знал о ней. Но тут мы очутились в особой ситуации...

— Значит, ты по-прежнему настаиваешь на своем, генацвале?

— Да.

— Слушай, интересно, а о чем думает Жиро?

Белов покачал головой:

— Я ведь сказал, что не злоупотреблял и никогда не стану злоупотреблять своей способностью читать чужие мысли. То, о чем думает Жиро, совсем не интересно, ни для тебя, ни для разгадки здешних тайн.

— Значит, ты считаешь, что надо продолжать?

— Конечно... Ведь мы еще ни на шаг не приблизились к разгадке. Мы обязаны продолжать, Шота.

— Может, ты веришь и в «призраков»?

— Верю, Шота. Верю, что Локк и доктор видели кого-то. Верю, что жертвой этого «кого-то» пали Ковальский и Стонор. Допускаю, что эти «кто-то» причастны к исчезновению Латикайнена и Рассела. Верю в аборигенов этих пустынных гор. Дорогой Шота, человек открыл далеко не все на своей небольшой планете. Жизнь обладает удивительным свойством приспосабливаться к самым невероятным условиям. К самым невероятным, Шота. В Европе наши предки тоже уцелели во время Великого оледенения... Да, я верю в аборигенов Земли Королевы Мод, отнюдь не призрачных, а вполне материальных. Допускаю, что они стоят на лестнице эволюции гораздо ближе к нам с тобой, чем моржи или пингвины, хотя, быть может, и обладают удивительными, с точки зрения нашей физиологии, свойствами... Ты вправе сомневаться, Шота, спорить, браниться, но ты обязан продолжать поиски. Мы все должны... Нельзя отступать, очутившись на пороге такой загадки. Мы ученые, и мы не имеем права отступить.

— Ну, дорогой, — сказал Вериадзе, — давай я тебя поцелую. До чего хорошо говорил. Никто лучше не скажет. Я тебе, конечно, не верю... То есть нет: как начальник я тебе не верю, как ученый — сомневаюсь, а как Шота Вериадзе я тебе подарю самый лучший кинжал прадеда, и можешь жарить на нем шашлык из свинины, если поймаешь этого своего аборигена. И будь он хоть помесью моржа, питекантропа и пингвина, мы поймаем его, если, конечно, все так, как ты говоришь...

* * *

Прошло еще несколько дней. Лобову пришлось прекратить полеты. Начал барахлить левый мотор, и самолет поставили на профилактику. Механики занялись мотором, а летчик присоединился к «спелеологам». Радиста отправили в Большую кабину. Его место у передатчика Ледяной пещеры теперь должен был занять Жиро. Доктор с радостью принял свою новую обязанность. По крайней мере теперь ему не надо было ежедневно спускаться в лабиринт и лазать там в поисках бестий, встретиться с которыми Жиро не имел ни малейшей охоты.

Лобов, появившись впервые в Ледяной пещере и оглядев товарищей, не мог скрыть удивления:

— Эге, друзья, — пробормотал он, потирая свои свежевыбритые щеки, — да вы скоро Сергея перещеголяете... Или у вас тут соревнование под девизом «прочь бритье?»

— Ничего, Иван, — утешил летчика Белов, — поживешь тут с недельку, еще не так зарастешь.

— Дудки! — объявил Лобов. — Я с собой механическую бритву взял.

— Не понадобится, — жестко сказал Вериадзе, — еще два похода в лабиринт, и кончаем. Все имеет свой предел...

— Разумеется, мистер Вериадзе, — кивнул Локк. — Пора кончать. Вы и так посвятили нам и нашим бедам слишком много дорогого времени.

— Неужели и вы готовы отступить, мистер Локк? — спросил Белов, внимательно глядя на метеоролога. — Вы, потерявший тут троих товарищей.

— К чему вспоминать, — глухо сказал Локк. — Их уже не вернешь... Летом, когда здесь появятся наши шефы, мы, конечно, снова проникнем в этот лабиринт, а сейчас...

— Засыпать вход в Ледяную штольню, и дело с концом, — предложил Жиро. — И возвращаемся в Большую кабину. Тайна этого проклятого места нам просто не по силам.

— Еще два маршрута все-таки сделаем, — возразил Вериадзе. — Два последних. Так, мистер Локк?

— Как хотите. Мне все равно... И если говорить откровенно, я уже не поручусь, что действительно видел их... этих «электрических обезьян». А ты, Ришар?

— Клянусь святой Терезой Лиможской, — сказал Жиро, — я вообще ни за что не поручусь на этой земле. Абсолютно все могло быть видением, галлюцинацией, миражем, фата-морганой, приступом безумия, даже настоящими призраками, черт побери. Кто из вас поручится, господа, что призраков не существует? Я имею в виду полноценных, классических призраков или привидений, перед которыми равно бессильны и медицина, и пуля, и даже здравый смысл ученого.

— Ну вот, что я говорил! — бросил сквозь зубы Вериадзе, обращаясь к Белову.

— Очень хорошо, коллега! — быстро сказал профессор, не отвечая Вериадзе. — Однако как вы, оставаясь на позициях классического идеализма...

— Дуализма! — прервал Жиро, поднимая указательный палец.

— Превосходно — даже дуализма! Как вы с этих позиций объясните кончину вашего начальника и паралич мистера Ковальского? Тоже вмешательством потусторонних сил?

— Видите ли, коллега, — начал Жиро. — На этот вопрос я...

— Перестань паясничать! — яростно крикнул Локк. — Простите его, господа; он опять... Разумеется, вы имеете право сомневаться и не верить нам, — продолжал кричать Локк, обращаясь к Вериадзе и Белову. — Ришар напивается, стоит оставить его одного, а я... я действительно теперь не знаю, видел я их или это была галлюцинация... Понимаете, не знаю, не уверен... Вы опять скажете — смерть Стонора, случай с Ковальским. А можете вы поручиться, что все это не поражения разрядами атмосферного электричества?.. Молчите, да?

— Мистер Локк, — начал Фомин, который только что появился из Ледяной штольни, — а ведь эти ваши «призраки»...

— Подожди, Сергей, — прервал Белов. — Мистер Локк, вы трезво мыслящий, сильный человек и старый полярник, как же вы так легко готовы согласиться, что все случившееся — галлюцинация? Когда-нибудь раньше у вас были галлюцинации?

— Никогда!

— А здесь трижды на протяжении нескольких дней. Ведь вы трижды видели их, не так ли?

— Да, и один раз так, как вижу сейчас вас.

— Так почему же галлюцинация?

— Мистер Локк, — снова начал Фомин, — понимаете, я сейчас...

— Не знаю, — сказал Локк. — Вот когда слушаю вас — одно, а когда начну думать... Наверно, этого слишком много для моей бедной головы. Порой даже думаю, не схожу ли с ума...

— Чепуха какая!

— А вот и не чепуха, — сказал Жиро. — Очень даже можно сойти...

— Чепуха. Человеческий разум — великолепный аппарат. Надо ему доверять.

— Конечно, — подтвердил Лобов. — Вот мне покажи хоть взвод рогатых вурдалаков с горящими хвостами, я подойду и потрогаю, какие они — из капрона или из папье-маше....

— В общем, все ясно, — резюмировал Вериадзе.

— Ничего не ясно...

— Нет, ясно...

— Что тебе ясно, Шота?

— Ты остался в абсолютном меньшинстве, Юрий.

— И тем не менее не считаю вас правыми.

— Это уж ты из упрямства.

— Нет.

— Да!

— Нет.

— Да подождите, не кричите вы все сразу, дайте мне сказать... — опять начал Фомин.

— Действительно, Сергей еще не высказался, — сердито заметил Вериадзе, вытирая платком покрасневшее лицо. — Ну, говори, Сергей, ты разделяешь точку зрения профессора или — как все?

— Что, как все?

— Все, кроме профессора Белова, склоняются к тому, что пора прекратить поиски, что «электрические призраки» могли оказаться галлюцинацией, что...

— Ага, понял, — прервал Фомин. — Нет, я не согласен...

— С чем не согласен?

— С галлюцинацией...

— А, собственно, почему?

— Какая, к черту, галлюцинация. Я только что видел его.

— Кого?

— Ну этого — «призрака».

— Что?..

— Видел, говорю, этого их «призрака»... В лабиринте... Ну чего вы все на меня так смотрите?

— Подожди-ка, Сергей... Повтори еще раз, что ты видел, — сказал Вериадзе, подходя вплотную к геологу. — Ну, только спокойно...

— А чего мне беспокоиться? Видел, говорю, «призрака». Похож на большую мохнатую обезьяну, только голова коническая.

— Ничего не понимаю... Где видел? Когда?

— В лабиринте возле урановой жилы. Я пошел наколотить еще образцов. Отбиваю, слышу — сопит сзади кто-то. Оглядываюсь. Он... Стоит шагах в десяти, смотрит на меня и сопит. Мохнатый, голова конусом и лапы передние почти до земли...

— Ну, а ты что?

— Ничего... Думаю, значит, все в порядке. Есть... Пойду сказать... А образцы потом. И пришел...

— Когда же это было?

— Минут десять назад.

— Так чего же ты молчал?

— А вы мне не дали говорить. Спорили все, кричали...

— Он остался там, у жилы?

— Остался...

— Бери оружие, пошли, — крикнул Вериадзе. — К жиле ведут два тоннеля. Пойдем двумя группами и возьмем его в кольцо. Стрелять по моему сигналу.

— Нет, — поднял руку Белов. — Никакой стрельбы. Ведь он не причинил вреда Сергею. А мог бы... Он подошел незаметно сзади и не напал. Смотрел, что Сергей делает.

— Да если бы он попробовал, — начал Фомин, — я бы...

— И он позволил Сергею уйти и не преследовал его...

— Наверно, принял Сережку за одного из своих, — проворчал Лобов, засовывая в карман комбинезона пистолет.

— Повторяю, никакой стрельбы, — нахмурился Белов. — Я иду вперед. А вы за мной двумя группами. Не спорь, Шота. Мы ученые, а не охотники за черепами.

— Но я не могу позволить тебе, Юрий... — начал Вериадзе.

— Придется позволить, Шота. Как видишь, пока я оказался прав. И теперь предлагаю единственно верный путь. Не будем спорить... Он может уйти далеко. Придется опять разыскивать. Идите за мной на расстоянии видимости. Вторая группа пусть возьмет Мики. Пес может понадобиться. Пошли.

— Ты вооружен, Юрий?

— Да... Пожалуй, даже надежнее, чем вы.

— Сергей, мы с тобой в первом эшелоне, — распорядился Вериадзе. — Мистер Локк, вы с Лобовым во втором. И возьмите Мики, но не спускайте его. Держите крепче. Вперед...

— Вперед! — повторил Лобов, протискиваясь вслед за Локком в отверстие штольни.

— Вперед... — прошептал трясущимися губами Жиро, присев в углу Ледяной пещеры и безуспешно пытаясь вогнать картонные патроны с разрывными пулями в узкий магазин карабина. — Святая Тереза Лиможская, помоги им и мне...

* * *

«Ушел или нет?» — думал Вериадзе, осторожно пробираясь по наклонному ходу вслед за Фоминым.

Впереди мелькало светлое пятно от рефлектора Белова. Сзади доносилось сопение Лобова и прерывистое дыхание рвущегося вперед Мики. Похоже было, что и пес почуял кого-то...

«Успеем или нет?..»

Успели... Белов резко остановился и поднял руку. Значит, есть... Вериадзе и Фомин погасили рефлекторы, бесшумно поползли вперед в темноте. Свет фонаря Белова исчез за поворотом. Когда Вериадзе и Фомин добрались до расширения тоннеля, они уже стояли в нескольких шагах друг против друга — маленький хрупкий Белов и большая мохнатая обезьяна, покрытая густым буровато-черным мехом. Они стояли неподвижно и внимательно глядели один на другого. Шерсть чудовища серебрилась в лучах рефлектора. Маленькие глазки вспыхивали, как красные угли.

Потом Белов сделал шаг вперед. Глаза чудовища вспыхнули ярче, и оно отступило. Подняло длинную мохнатую руку, словно предостерегая.

Вериадзе бесшумно спустил предохранитель пистолета. Приподнял короткий вороненый ствол.

«Пожалуй, не промахнусь, — мелькнула мысль. — Надо стрелять в глаз...»

— Нет, — шепнул в самое ухо Фомин. — Нельзя... Он сам справится... Вот увидите...

Белов скрестил руки на груди и продолжал в упор рассматривать «призрака».

Постепенно красноватые угольки-глаза стали меркнуть и потухли совсем. Чудовище стояло неподвижно. Белов сделал еще шаг вперед, и Вериадзе снова поднял пистолет. Но мохнатый «призрак» не шевельнулся. Еще шаг... Теперь их разделяло расстояние не более пяти метров. Чудовище не шевелилось, словно охваченное столбняком. Профессор, не оборачиваясь, поднял правую руку над головой и сделал призывный жест.

— Оставайся тут, Сергей, — шепнул Вериадзе. — Он зовет... Я подойду ближе. В случае чего, понимаешь?..

— Ага, — сказал Фомин, усаживаясь поудобнее.

Через несколько секунд Вериадзе был рядом с Беловым. Обезьяна продолжала стоять, как изваяние.

— Ты, Шота? — тихо, но внятно сказал Белов, не оглядываясь на товарища. — Ну, вот она — загадка Земли Королевы Мод, таинственный ночной призрак. Прав оказался несчастный Стонор. Это — крупный прямоходящий антропоид... Антарктический кузен легендарного йети.

— Что с ним? Столбняк от удивления?..

— Нет-нет, конечно. Удалось загипнотизировать.

— Можно потрогать?

— Ни в коем случае. Он не спит. У него только временно парализованы двигательные центры. И не знаю, долго ли смогу удержать его в таком состоянии. Думаю, для первого раза хватит. Отходи потихоньку, я за тобой.

— Но...

— Отходи, Шота. Этот красавец гораздо опаснее гориллы, если его взволновать.

Вериадзе начал отступать пятясь. В нескольких шагах перед ним отступал Белов, не отрывая луча рефлектора от неподвижного чудовища.

Когда они отошли к тому месту, где сидел Фомин, «обезьяна» шевельнулась. Покрутила конической головой и вдруг, словно человек, заслонила огромными лапами глаза.

— Свет, — шепнул Вериадзе. — Ее ослепил твой рефлектор. Погаси!

— Нет, просто она пытается сообразить, что с ней случилось. Эти твари, без сомнения, разумны, Шота. Смотри...

Чудовище приложило теперь лапы ко лбу наподобие козырька и всматривалось в рефлектор Белова. Казалось, оно было в нерешительности: последовать ли за лучом света или остаться.

В это время сзади послышалось какое-то движение, сдержанный возглас Лобова и тотчас раздался громкий лай Мики.

Вериадзе толкнул Белова в боковой коридор, заставил его выключить рефлектор и лечь. Выглянув через мгновение из-за выступа камня, Вериадзе увидел в отдалении зеленовато-фиолетовый фосфоресцирующий контур чудовища. Лай Мики продолжал греметь в темноте, как раскаты грома. Светящаяся фигура быстро удалялась, потом нырнула в один из боковых ходов и исчезла.

— Спугнули все-таки, — сказал Вериадзе, поднимаясь и включая свет. — Черт бы побрал этого горластого Мики.

Когда все вернулись в Ледяную пещеру, доктора в ней не оказалось. Белов, пошатываясь, добрался до своей койки, повалился на нее и закрыл глаза.

— Что с тобой, Юрий? — всполошился Вериадзе. — Тебе нехорошо? Где ваш доктор, мистер Локк?

Локк растерянно развел руками:

— Не знаю. Видимо, не выдержал... Удрал...

— Ничего не надо, — тихо сказал Белов. — Это от перенапряжения. Его нелегко было загипнотизировать... Полежу немного, и все пройдет.

— Ну как, Иван? — спросил Вериадзе Лобова.

— А я ничего не видел. Держал этого проклятого пса и думал только о том, чтобы он не залаял. А он на тебе, все-таки высвободил голову...

— Хорошо, что ты не выпустил его.

— Еще бы...

— А вы, мистер Локк, сейчас рассмотрели вашего «призрака»?

— Не так близко, как вы, Шота, но кое-что видел.

Вериадзе протянул метеорологу руку:

— Вы простите меня, Фред... за мои сомнения.

— Ну, что вы, они более чем естественны... Хорошо, однако, что мы все убедились в существовании этих дряней. Словно гора с плеч свалилась.

— Вы с вашими товарищами сделали большое открытие, Фред. Шутка ли сказать, новый неизвестный науке антарктический антропоид! Сколько лет искали его в Гималаях, а он оказался в Антарктиде.

— Открытие сделано всеми, кто тут сейчас находится, — решительно сказал Локк. — Оно в еще большей степени ваше, чем наше. Да-да, это общее открытие... И я предлагаю в названии антропоида увековечить имя Сергея Фомина. Ведь он первый, повстречавшись с нашим «призраком», поступил именно так, как следовало поступить здравомыслящему ученому, — не испугался, а пошел позвать товарищей — полюбоваться на свою находку...

— Да бросьте вы, — смущенно пробормотал Фомин. — Я-то тут при чем? Все случайно получилось. Я за образцами руды ходил...

— Позвольте я вас расцелую, Сергей, — попросил Локк. — Вы даже не представляете, какой вы мне подарок сделали.

— Пустяки, — сказал Фомин, обнимая метеоролога.

— Ну, а теперь остается окрестить нашу находку, — объявил Локк. — Только подождите, я достану шампанского. И чтобы обязательно в названии было «фомиус» или что-нибудь в этом роде.

— Да бросьте, ребята...

— А что, можно! — заметил Лобов. — Главное — они похожи на тебя, Сергей, или, вернее, ты на них...

— Ну так как же все-таки? — спросил Локк, ставя на стол бутылки с шампанским.

— Например, неоантропус антарктикус фомини, — подсказал со своей койки Белов, не открывая глаз.

— Итак, товарищи, — крикнул Локк, — первый тост за неоантропуса антарктикуса фомини и за его первооткрывателей!

С треском полетели в ледяной потолок пробки, и в тот же момент распахнулась наружная дверь. Толкая друг друга, в Ледяную пещеру ввалились вооруженные с ног до головы оба механика и радист. За ними следовал доктор с карабином в одной руке и лыжной палкой в другой.

Воцарилась тишина. Сидящие за столом отставили кружки и стаканы с шампанским. Только Фомин, тяжело вздохнув, поднес к губам большую эмалированную кружку и принялся большими глотками пить ее содержимое.

— Ну-с, — сказал Вериадзе, — интересно, что это должно означать?

Механики и радист смущенно переглянулись.

— Это я, — сказал Жиро, выступая вперед. — Это я, когда вы отправились за призраком, объявил по радио тревогу и пошел встретить подкрепление. Но, кажется, мы все-таки опоздали.

— Чепуха, вы явились как раз вовремя, — сказал Лобов. — Садись к столу, ребята! Налей им, Фред. Зря, что ли, они сюда бежали.

Через полчаса в Ледяной пещере стало жарко. Все, кроме Белова, сбросили меховые куртки и остались в свитерах. Фомин и механики затянули украинскую песню. Локк, прислушиваясь к незнакомым словам, пытался подпевать. Лобов обнял Жиро за плечи и в третий раз рассказывал ему подробности встречи с неоантропусом антарктикусом фомини. Доктор хихикал, подслеповато щурился, высматривая, в какой бутылке осталось шампанское.

Вериадзе вслух рассуждал об организации большой международной экспедиции для изучения антарктических антропоидов:

— Парапсихологическое воздействие — вот пути начальных контактов, ты превосходно продемонстрировал это сегодня, Юрий. Значит, в составе экспедиции...

— Господа, — вдруг закричал Жиро, поднимаясь со своего места, — господа, нехорошо получается... Мы тут сидим, беседуем, пьем — а где виновники... торжества? Нет, я вас спрашиваю, где они? Не пригласили! А можно было пригласить. Мой уважаемый коллега, профессор Белов, мог это сделать. Он все может... Все... Представляете, сидим мы за столом... И вдруг — стук в дверь.

Доктор, пошатываясь, подошел к двери, ведущей в лабиринт и, опершись о нее, продолжал:

— Значит, сидим, ждем: вдруг — стук, такой деликатный... — доктор постучал согнутым пальцем в дверь и с очень довольным видом оглядел присутствующих. — Ну как?

— Очень хорошо, — заметил Лобов без особой уверенности.

— Мы отворяем дверь и говорим... — доктор приоткрыл дверь и заглянул в ледяную штольню... — А-а-а! — тотчас же завопил он. — А-а-а!.. — И, стремительно захлопнув дверь, доктор одним прыжком очутился в дальнем углу Ледяной пещеры.

Все повскакали с мест. В тот же момент Мики, спокойно лежавший под столом, бросился к двери и, оскалив огромные клыки, угрожающе зарычал. За дверью послышался явственный шорох шагов и тихий стук.

— А ну-ка, Жиро, иди открой, — сказал Локк, наводя на дверь пистолет.

— Я? Ни за что!.. Там... Они...

Лобов шагнул к двери и, оттянув за ошейник яростно рычащего Мики, резким рывком распахнул дверь.

И тотчас опустились нацеленные в дверь стволы.

— Джек, — прошептал ошеломленный Локк, отбрасывая оружие, — Джек, Тойво...

Две исхудавшие фигуры, с восковыми, обтянутыми почти прозрачной кожей лицами, пошатываясь, вышли из штольни и остановились, ослепленные светом.

— Господа, это Джек Рассел — наш геофизик и Тойво Латикайнен, исчезнувший три недели назад.

— Все-таки мы вернулись, Тойво, — прошептал Рассел, обращаясь к товарищу. — Вернулись, а ты не хотел верить мне. Мы очень ослабли, Фред, хотя они и кормили нас сырым тюленьим мясом... А сегодня они вдруг освободили нас, даже вывели из лабиринта. Без них мы не смогли бы... — Рассел пошатнулся, но его и Тойво уже подхватили товарищи.

— Дайте им немного вина, — крикнул откуда-то сзади Жиро.

— Нам бы что-нибудь теплое и под душ, — прошептал Рассел и потерял сознание.

— Ну, Шота, теперь ты окончательно убедился, что неоантропусы разумны? — спросил Белов, наклоняясь над Расселом, которого уложили на койку.

— Да, конечно... Но неужели... они обитают в лабиринте?

— Нет, — медленно, но очень внятно заговорил Латикайнен, которому Жиро уже успел влить в рот немного вина. — Они живут далеко отсюда... в ледяных пещерах... даже подо льдом. О, они разумны, очень, но... — Латикайнен вздрогнул...

— Молчите, молчите, — сказал Белов. — Потом расскажете.

— Да... я долго пробыл... у них... Они все понимают... Гигантский болид разрушил часть их пещер... Они решили, что это мы... И схватили меня, может быть, как заложника... А потом Рассела вытащили из саней... Но старались сохранить нам жизнь. Они аккумулируют какую-то лучистую энергию и легко могут убить разрядами, когда взволнованы... Их язык очень примитивен, но... они способны передавать какие-то сигналы мысленно... или при помощи радиоизлучения... Эволюция в этих труднейших условиях наделила их удивительными свойствами, которыми мы не обладаем... Но они поняли, что мы тоже разумны, и хотели установить контакт... Может быть, поэтому нас и отпустили сегодня...

— Ну, дружище, — тихо сказал Вериадзе Белову. — Ты оказался прав во всем... Абсолютно во всем. Неужели ты рассчитывал даже на это? — Вериадзе кивнул в сторону Латикайнена и Рассела.

— А пожалуй, я мог бы еще подрасти в твоих глазах, — улыбнулся Белов. — Что мне стоит сказать: да, рассчитывал?.. Но нет, Шота, дорогой. На их счастливое возвращение от «братьев по разуму» даже я не смел рассчитывать... Ну что ж, тем больше шансов в пользу установления надежных контактов... в будущем. Здешние аборигены могут стать неоценимыми помощниками при исследовании антарктических пустынь. А сколько любопытнейших задач для физиологов! Кто знает, быть может, у здешних аборигенов проявились какие-то свойства, которые обычный человек Земли приобретает лишь после длительной эволюции...

Примечания

1

Если это и неверно, то все равно хорошо придумано (итал.).

2

Пока дышу — надеюсь (лат.).

3

Все равно (узб.).

4

Octopus (лат.) — осьминог.

5

Я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше (лат.).

Content

А. И. Шалимов
Тайна «Тускароры» (авторский сборник)

Тайна «Тускароры» (фантастико-приключенческая повесть)

Встреча в аэропорту

Кошкин строит гипотезы

Открытый люк

На «Тускароре»

Таинственная монета

Выстрелы в Касабланке

Чей это след?

Снова на «Тускароре»

Господин Фремль уходит в отставку

Ученик и учитель

Белая пелена

Непрочитанное письмо

Мисико принимает решение

Гаспар Молуано и генерал Колли подводят итоги

Тайна «Тускароры» остается…

Призраки ледяной пустыни (фантастическая повесть)

Примечания