Подсолнух

Повесть

— Видел, какой подсолнух вырос – спросил Гоблин.

— Так точно, товарищ полковник, яркий, как у Ван Гога.

— У кого? – опешил Гоблин – это с КПП который что ли? Где у них подсолнух. Я не видел.

— Никак нет, товарищ полковник. Ван Гог это художник. Он очень любил рисовать подсолнухи. — Сказал Тихон. И чуть помолчав, добавил. – Он их полюбил, после того как с ума сошел и ухо себе отрезал.

– Короче, — поперхнулся Гоблин, — подсолнух беречь как боевое знамя.Не то вместо уха причиндалами своими пожервуешь. И будешь мне после кичи еще один такой же рисовать, художник. На этом же самом месте. Ясно?

— Так точно, товарищ полковник.

Гоблин стал подниматься по штабной лестнице. Уже через полминуты со второго этажа послышался его гавкающий голос. Он воспитывал кого–то из офицеров.

— Товарищ майор, почему у вас ботинки неуставные?

— Жарко товарищ полковник, к тому же они черного цвета, почти как форменные.

— Я вас спрашиваю, почему вы нарушаете устав?

— Виноват, товарищ полковник.

— Идите домой, переоденьтесь.

— Есть.

— И не забудьте мне напомнить, чтобы я распорядился о внесении вас вне очереди в наряд на ближайший праздник.

В штабе части N начиналось обычное утро.

Глава 1.

1.

Тихон, дежурный по штабу из числа сержантов–срочников, отдав посыльным распоряжения по уборке, вышел на улицу. Командир, замы, начальник штаба — тот самый Гоблин, были встречены, рапорты произнесены, список заступающих в наряды и караулы офицеров еще не передан. Наступало то недолгое время в беспокойном распорядке дежурного, когда можно было спокойно покурить, посидеть на скамейке за штабом, в общем погаситься.

Подсолнух рос в палисаднике, слева от главного входа в штаб. Его крепкий, полутораметровый стебель, по военному прямой и строгий, венчала блинообразная серо–черная морда. Её обрамляла желтая грива крупных лепестков. Издали морда походила на косо прилепленную к торчащему из земли шлангу зажженную конфорку газовой плиты. Цветок, как заправский ПВОшник, сканировал сектор неба, с катящимся по нему солнцем. Он ни на секунду не упускал объект из вида и жадно высасывал из него необходимую для жизни энергию.

Это для гражданских цветок — объект восхищения. А для военных лишняя головная боль. Как я мог его прохлопать? — досадовал Тихон. — Как пропустил? Почему на корню не изничтожил гниду. Откуда он, падаль, вообще так вольготно раскинулся на вполне себе уставной, бедно–пестрой, как дешевый ситец, клумбе. Следи теперь за ним…

Тихон опасливо выглянул из–за угла штаба. Подсолнух был на клумбе.

И то — нет дураков резать его возле штаба и, тем более, днем. В части каждый знает, кто такой Гоблин, знает что без его ведома тут не то что подсолнух, василек расти не будет. Значит подсолнух растет санкционировано, и нечего на него покушаться, осложняя свою и без того неспокойную армейскую жизнь. Другое дело ночью. Ночью желающих досадить ненавидимому всеми Гоблину было более чем достаточно. В основном из числа гуляющих в соседнем «Залёте» офицеров. Но подсолнух рос рядом с окошком круглосуточно бодрствовавшего оперативного дежурного, и только какой–нибудь шустрый ловкач мог отважиться на подобный трюк. Тем более что «опер» наверняка тоже получил от Гоблина указания, и будет глядеть в оба.

Хотя до наступающей ночи Тишке совсем не было дела. Его наряд заканчивался сразу после развода, в 19.00. После этого следовала формальная сдача инвентаря, территории и недостатков. Недостатки всегда были одними и теми же: нет лампочки в кладовке, скол на писсуаре, трещина на стекле в приемной командира, не опечатан черный ход и прочая мелочь. После подписания стандартного рапорта приема–передачи дежурства, никогда никем не перечитываемого, следовал короткий доклад «оперу». И в казарму, отдыхать и отсыпаться. Недолгие, зыбкие радости в суетной службе сержанта учебки.

***

— Дежурный, — из раскрытого окна высунулся старший помощник начштаба подполковник Марконин – зайди ко мне, за книгой нарядов. Марконин, на первый взгляд казавшийся сухим как гриб и строгим, как топор, был, в сущности, неплохим мужиком. Свои хорошие качества он тщательно скрывал. Несмотря на напускную строгость его любили. Кроме этого Марконин имел сразу два прозвища и прозвища эти, несмотря на ироничность были добрыми и необидными. Что конечно же было в его пользу. Первое, более употребляемое прозвище было – «Радионяня». Оно произошло от фамилии офицера, созвучной с фамилией знаменитого изобретателя радио Маркони. А няня добавилась к радио уже потом, намекая на назидательные педагогические нотки, с которыми Марконин обращался к подчиненным. Вторым прозвищем было «Чапаев». Дело в том что имя и отчество «Радионяни» было Василий Иванович, а умение как–то залихватски, но не нарушая устава, носить военную форму совсем убеждало в сходстве Марконина с легендарным героем. Тихон Марконина уважал, хотя тот и обеспечивал ему самую нудную работу – доведение до офицеров очередности заступления в наряд. Завтра Марконин должен будет заступить еще и оперативным дежурным. Смена оперативных дежурных, вопреки всему остальному наряду начиналось не вечером, а утром, в 10 утра и Тихон никак не мог к этому привыкнуть. Наряд дежурного по штабу и без того суетный и суматошный, а тут еще приходилось иметь за одни сутки дело с двумя оперативными дежурными. Под каждого подстраиваться, каждого терпеть.

Получив книгу нарядов — планшетку с несколькими разлинованными под копирку листами, Тихон оставил за себя наиболее толкового из посыльных и отправился рыскать по части в поисках офицеров. Каждый из них где–то гасился, как мог, и каждого нужно было отыскать и довести под роспись заступление в наряд. На это нужен был нюх, как у лагерной овчарки на зековский бушлат. У Тихона он был и с заданием он справился на ура. Потом гасился. Потом был обед, подготовка к сдаче дежурства, руководство наведением порядка, проверка результатов уборки – обычные хлопоты дежурного по штабу. Покончив с этими делами и дав пару затрещин – «лосей» посыльному, плохо прополаскивающему тряпку Тишка сел за написание рапорта по сдаче дежурства. Рапорт состоял из дежурных фраз об отсутствии происшествий, описи имущества и недостатков. По давней договоренности его всегда писал сдающий наряд, а заступающий только подписывал. Это делалось для того, чтобы как можно раньше сняться с дежурства и со спокойным сердцем свалить в казарму. Автоматически заполняя строчки давно выученными наизусть формулировками Тихон, сам не зная зачем, внес в опись и подсолнух. Рапорт стал выглядеть примерно так:

… — телефонные аппараты общего пользования – 2 шт.

— ящик для документации – 1 шт.

— навесной замок – 1 шт.

— карманная печать дежурного – 1 шт.

6. Место для курения и прилегающая к штабу территория:

— урны – 8 шт.

— скамейки — 10 шт.

— фонари освещения – 6 шт.

— подсолнух – 1 шт.

— деревья – 29 шт.

Кстати деревья тоже появились в рапорте благодаря Тишке. Поначалу их никто не описывал, да и требований таких не предъявлялось. Но три месяца назад, Тишка, ради смеху отрядил посыльного их пересчитать и внес в опись. Он ожидал взбучки, но не мог удержаться от фронды в отношении армейского абсурда. Каково же было его удивление, когда строку с деревьями стали вписывать и остальные дежурные по штабу, а за исключение её из своего рапорта он неожиданно получил внушение.

Заканчивая рапорт он сидел сгорбившись, в своем предбаннике, когда неожиданно вошел Гоблин.

— Сиди сержант. Что, готовишься к сдаче дежурства, не рано ли, все проверил?

— Так точно, товарищ полковник! – молодцевато отрапортовал Тишка.

— Точно все? Ну–ка, дай журнал. – Гоблин перечитывал рапорт, сравнивая его с предыдущим, и одобрительно кивал.

— Хороший почерк, сержант. В штаб писарем не хочешь? – отвечать на такое предложение прямым отказом означало надолго вызвать подозрения начштаба.

— Я с радостью товарищ полковник, да пишу медленно.

— Почему?

— Перед армией был перелом лучевой кости, товарищ полковник, и теперь рука плохо справляется с мелкой моторикой. – Тихон знал как отмазываться, но походу переумничал с фразой.

— А почему у вас, товарищ сержант, не внесены в опись деревья – отчетливо выговаривая, как всегда когда что–то ему не нравилось, заговорил Гоблин. – Мелкая моторика не позволяет переписать из предыдущего рапорта? А может вам просто лень? Скорее всего — лень. Вам лень записать и лень проинспектировать участок. Рапорт переписать! Доложите вашему комбату, что я сделал вам замечание – и Гоблин выскочил из штаба.

Тогда Тихон сделал для себя вывод о том, что: «Ну его нафиг писать пером, чтобы потом до усрачки размахивать топором». И легкомысленно забыл свой собственный вывод.

Позднее, с легкой Тишкиной руки в рапорте появилась еще пара смешных, с гражданской точки зрения, но принятых начальством на–ура нововведений, а теперь вот и подсолнух.

2.

Тишка сидел на стуле и качал, в такт «Прощанию славянки» ногой. Марш отзвучал и по паркету в коридоре загрохотали сапоги заступающего наряда. Послышался бодрый голос Женьки Бородулина.

— На месте стой, нале – во. Принять наряд. Затем в каморку сунулась его жизнерадостная конопатая рожа.

— Здорово, Тишка. Гасишься?

— Здорово, Жендос. Угу, так гашусь, что аж вспотел весь. Давай, подписывай рапорт, и я пошел.

Женька хитро улыбнулся, — да погоди ты, вот заторопился, куда тебе спешить–то? До дембеля еще как до Китая раком.

— Да остопиздел мне этот штаб, походи сам через сутки, от одного воздуха здешнего завоешь.

— А я как будто не хожу – возмутился Женька – ты один тут Родину охраняешь и боевое знамя, да?

— Ну, тебе по сроку службы уставать рано — напомнил Тишка. Ты хотя и через сутки ходишь, но первый межпериод, а я уже второй. Плюс ко всему, когда межпериод закончиться, тебя по любому в караул скинут ибо кто с салабонами будет в караул ходить если не шарящие сержанты.. А мне в этом штабе до дембеля торчать.

Женька заулыбался – так ты Тихон, хочешь сказать что ты не шарящий, раз тебя разводящим в караул не ставят, так что ли.

— Мул ты, Жендос, — хоть и черпак уже, а мул. Во первых – я не просто шарящий, а супершарящий, хоть и залетный. Во–вторых – я еще и хитрый. Ты думаешь я в караулы не ходил? Походил, так походил что некоторые до сих пор с содроганием вспоминают. А почему вспоминают тебе никто не расскажет, ибо это — военная тайна! Понял?

Простоватый Женька вытаращил глаза – гонишь, Тиха? Тот сделал заговорщицкое лицо, поманил к себе пальцем и шепотом произнес – ты, младший сержант Бородулин точно ёкнутый, ты разве не видишь, как меня в штаб заперли? Это чтобы я на виду у них постоянно был. Боятся они меня тут все, боятся что проболтаюсь. Только об этом никому, лады? Иначе всей части звездец придет. Вплоть до расформирования. А из расформированных частей рассылают только по горячим точкам, на линию огня. Так что ты уж давай, не подводи меня. Тихон сделал озабоченную рожу, выдержал картинную паузу и добавил – я то ладно, я то фигня, а вот гвардейский наш дивизион подставим мы нехило.

Женька сделал умное лицо и закивал. Во всем его облике стремительно проявлялась важность причастного к тайне лица. Тишка стоял, поглядывая на сменщика искоса и слегка, одними уголками губ, улыбался.

3.

Сдав наряд и отпустив посыльных по подразделениям Тихон отправился к себе в казарму. Помня старую армейскую мудрость, что любая кривая короче прямой, проходящей мимо начальства он не пошел по дороге мимо КПП, а пересек Гоблин–стрит и нырнул в кусты. Из кустов он выскочил уже на плацу и двинулся по нему наискосок, тем самым почти вдвое сокращая путь.

В казарму он зашел, лихо заломив на затылок фуражу, засунув руки в карманы, ослабив до невозможности ремень и открыв с пинка дверь. Смирно – гулко разнеслась по казармам команда дневального – вольно – ответил Тишка и дневальный повторил не жалея голосовых связок. В казарме воцарилась тишина, батарея была на ужине. Тихон прошелся по взлетке, остановился возле расположения своего взвода, снял и бросил на кровать (стоящую отдельно, а не попарно как все остальные) ремень. Потом стянул с головы фуражку, подбросил, и со всего маху врезал по ней ногой. Фуражка упала куда–то за кровати, к окну. Не снимая сапог Тишка лег на кровать и закурил.

— Дежурный – рявкнул он с кровати.

— Дежурный по батарее, на выход – раздалось с тумбочки дневального. Откуда –то из глубины казармы послышалось торопливое цоканье подкованных сапог. Потом у тумбочки зашептались и цоканье, уже размеренное и спокойное, стало нарастать в Тишкину сторону. Дежурный — новоиспеченный младший сержант из числа окончивших учебку курсантов встал перед Тишкиной кроватью и выжидательно на него смотрел круглыми, мало что выражающими глазами.

— Опа, дежурный, а чё мы без доклада подходим, устав не соблюдаем, а? Ты команду «смирно» слышал?

— Ну слышал – буркнул дежурный.

— Не «нуслышал», а так точно, товарищ старший сержант, да боец?

— Да ладно, Тиха, ты чё, я ведь уже не курсант, я ведь сержант уже – начал оправдываться дежурный.

— Ага, ты еще скажи что по уставу при моем появлении и команду смирно не положено подавать – нехорошо заулыбался Тишка –ведь и вправду не положено же. Запомни дядя, то что ты получил две сопли на погоны ничего не значит, ты для меня пока авторитета не заслужил, ты пока как был мулом, так им и остался, понял. Хотя, как сержант, и имеешь теперь право обращаться ко мне на ты. Дежурный обиженно засипел – так точно, понял.

— Ну ладно, — сменил гнев на милость Тишка – старшина ключи от каптерки не оставлял? – дежурный протянул связку ключей на длинном кожаном шнурке.

Переодеваясь в каптерке из парадной формы в полевую, Тишка вспомнил что фуражку он запнул куда–то в расположение. Чертыхнувшись, пошел ее искать. Подняв с пола фуражку и обнаружив на ней клок свалявшихся ниток он нахмурился и опять заорал, вызывая дежурного. На этот раз цоканье подков по полу слилось в стремительную дробь и запыхавшийся дежурный возник через какие–то мгновения.

— Слышь ты, мул, — на этот раз Тихон злился по настоящему – это че за триппер? Это че за триппер у меня в расположении на полу валяется?

— Тиха, это, наряд двадцать минут назад мыл, это, чисто все было – от волнения дежурный запинался через слово.

— Я тебя, мул не спрашиваю когда мыл наряд, я тебя спрашиваю че за триппер здесь валяется.

— Я и говорю, двадцать минут назад мыли только..

— Ты тупой, да? Че это за триппер, я тебя спрашиваю? Похуй мне на твой наряд.

— Дак это, нитки это – просияв, словно совершивший потрясающее открытие естествоиспытатель, выпалил дежурный.

— И че?

— Ну, это, не знаю че?

— Не знаешь?

— никак нет.

— Ты тупой?

— Никак нет.

— Точно не тупой?

— Никак нет.

— Кто написал полонез Огинского?

— Никак нет.

— Никакнет написал полонез Огинского?

— Никак нет.

— Никакнет так–точно или никакнет никак нет?

— Не знаю.

— Не знаешь кто написал полонез Огинского?

— Нет.

Тихон скорчил свирепую рожу и заговорил — слышь ты, мул, я через сутки хожу в наряд, сутки меня дрючат в наряде все кому не лень, сутки меня дрючит комбат за охуевших без меня солдат, а тут ты мне совершаешь такой подгон, как неубранный триппер в моем расположении. Почему я, тебе, дежурному должен указывать на недоработки твоих дневальных? – Тихон перевел дух и продолжил – сейчас ты отдашь повязку дежурного дневальному, снимешь китель и проползешь под всеми кроватями в моем расположении. Весь собранный триппер представишь мне. И не дай бог его будет меньше чем две горсти. Выковыривай из щелей, заглядывай под тумбочки, от тапочек отскребай.

На лицо дежурного накатывались слезы, губы его дрожали от обиды.

Тишина казармы взорвалась громогласным «смирно» и вслед за ним, уже заглушая тихое «вольно» по взлетке загрохотали десятки сапог. Это вернулась, вместе с ответственным офицером, с ужина батарея. Дежурный был спасен от унизительной расправы.

Построив и пересчитав свой взвод Тишка рассадил всех на взлетке перед телевизором, разрешив подшиваться и писать письма, назначил старшего и пошел в каптерку. Через минуту в каптерке появился Виталик, старший сержант Тихоновского призыва, исполняющий обязанности старшины батареи.

— Здорово, Тиха, ты чего на ужине не был?

— Привет, да неохота было по такой жаре, я так чего–нибудь почифаню.

— А нет чифана – заулыбался Виталик. — Пацаны с собой в караул забрали. Давай бойца в столовую зашлем, там наш наряд, пусть картошки пожарят и банку тушняка выделят.

— Да неохота если честно. Жара такая. Кто ответственный сегодня из офицеров?

— Железо – ответил Виталик – он уже наетый по самое не могу.

— Ништяк. Я спать пойду, проведешь за меня проверку?

— Давай, вали. Я тоже сегодня с отбоем лягу, завтра в караул.

***

Казарма жила своей монотонной жизнью. Кто–то подшивал воротнички, кто–то писал письма, кто–то пялился в телевизор. Некоторые втихаря полировали иголкой патроны, изготавливая брелки, другие переписывали в блокнот идиотские армейские стишки типа:

Нас мяли как хлеб, нас вбивали в асфальт,

Кто учебку прошел, тот прошел Бухенвальд.

Атмосфера была напитана запахами ваксы, прелых портянок и копеешного одеколона «Доллар». Заканчивался еще один день, приближая своею смертью дембель.

Уже почти провалившись в сон Тишка стряхнул с себя дрему и позвал дежурного. Когда тот явился, настороженный и чуткий, Тихон сказал ему – запомни, дежурный, запомни и потомкам передай – полонез Огинского написал Огинский.

Когда дежурный, наконец уместив в своем мозгу сей невероятный факт, на цыпочках пятился от расположения Тихон уже спал, улыбаясь себе во сне дурацкой ухмылкой самого счастливого человека.

4.

Это был обыкновенный серый конверт. Отправителем на конверте значилось: США, Штат Чикаго, г. Галивут, Шэрон Стоун. Кроме этого, синей шариковой ручкой был нарисован корявый кругляш, обозначающий печать, в который не менее корявым почерком было втиснуто слово «почта».

Тихон, улыбаясь, разорвал конверт. В нем находился сложенный вдвое разлинованный листок с голубем в правом верхнем углу. Такие пошлые листки обычно идут в комплекте с конвертами и гордо именуются – почтовый набор.

Содержание письма полностью гармонировало с надписью на конверте. Жорик и его компания стояли и скалились на Тишку, предчувствуя потеху.

— Вслух, вслух читайте, товарищ старший сержант – гоготали они.

— Я вам почитаю – делал серьезный вид Тихон – вы у меня сейчас вслух будете устав учить. Статью про вынос боевого знамени. Чешите, давайте отсюда, не видите что ли, мне телка из Америки письмо написала. Дайте командиру забыть суровые будни службы. Тихон все больше входил в роль – ишь ты, пишет, не забывает. Ждёт меня, наверное. Все – обращаясь к духам сказал он – валите. Чапай рыдать будет.

Компания разочарованно поплелась прочь.

Письмо, написанное корявым Жориным почерком содержало следующие нетленные строки:

«Здрастуй дорогой мой и любимый Тихон,

Пишит тебе твоя падруга Шэрон Стоун.

Што жэж ты мне совсем не пишиш и не шлеш свои весточки и армейские фотки?

Хочу я тебе написать, мой любимый, что очень я вся по тебе заскучавшая что аж прямо вою и тоскую проливая по ночам в падужку свои девичьи слезы.

Здесь у нас на Галивуде все совсем неприятно и стремно. Скучно мне тут без тебя и я вся одинокая. На дискатеки и по кабакам я тут не хожу (хотя зовут миня туда часто твои кенты Сталлоне и Шварц) и тебе по прежнему верна. Недавно ко мне на улице приставал Ван Дамм и распускал свои грязные руки. Жду я не дождусь када ты приедеш в отпуск и даш жэж по соплям этому доходу и негодяю чтоп он не пристовал к чесным девушкам.

Тиша, я тебе здесь храню верность чесное слово. Я тебе верна по прежнему как и обещала тебе и тебя дождусь ты только не грузись и служи спокойно.

Тиша ты там не верь всяким про меня слухам бутто я снялась в кино где показывала ис под юпки свою бритую киску. Это все галимая не правда, Тиша, ты мне поверь. В кино я снималася сама только в скромных сценах чтоп не замарать свою реноме чесной девушки и не отбросить тень на тебя и всю доблестную Российскую Армию. А где в кино если ты ево видел ис под юпки показывают бритую писду – это меня заменяла дублерша, твоя быфшая подруга и профура Клавка Шифер, так что не вздумай меня бросать и к ней возвращаться.

И што роль в фильме мне дали за минет режиссеру это тоже ж гонево. Роль мне дали за таланты и красоту. А свои сахарные гупки я храню для тебя и када ты приедеш я покажу тебе райский сэкс во фсех позах. Но это только для тебя, мой миленький дурачок Тиша.

Что еще тебе написать? За роль ф кино я получила мильен баксов (а твоя бывшая, эта сучка Шифер только новые трусы — неделька) и хочу отремонтировать на них твою виллу в Маями, чтоп нам с тобой там потом жыть. Приежжай скорее я вся соскучилась. Как вспомню про тебя и моя киска тут же увлажняется и я вспоминаю наш райский сэкс.

Служи хорошо, слушайся старших, не обижай духоф и черпакоф. Особенно обрати внимание на твоих бойцов Жорика и Карена Карапетяна и их друзей. Мне про них рассказывали уважаемые в Галивуде люди что они четкие пацаны. Ты их не щеми и ваще.

Пока, целую.

Любящщяя тебя Шэрон Стоун».

Закрыв глаза Тишка лежал на кровати. Его не беспокоили ни команды с тумбочки дневального, ни какой–то случившийся в расположении взвода конфликт, ни гогот и беготня.

Перед глазами стояли картинки из другого мира. На них зеленая бахрома венчала стройные стволы пальм по обочинам шоссе. Мимо неслись красивые автомобили, полные веселых, беззаботных и счастливых людей. Змеи железнодорожных экспрессов выползали в разные стороны из логова вокзалов, переваривая в своем чреве дельцов, студентов, и путешествующих пенсионеров. Крылатые сигары авиалайнеров высаживали на океанском берегу туристов, гангстеров и рок–звезд. Огни реклам мотками цветных нитей опутывали казино, рестораны, театры, мюзик–холлы, бордели и бильярдные. Яркие вспышки фейерверков кромсали брюшину неба и вспыхивали слезами счастья на гладких щеках причудливых небоскребов. В этом мире ежесекундно создавались и рушились состояния, спортивные клубы в феноменальной и драматической борьбе добывали трофеи, а никому доселе неизвестные игроки становились звездами и кумирами. Их именитые оппоненты низвергались с пьедесталов и уходили в неизвестность. И у тех и у тех были одинаково беззаботные лица. Беззаботность царила вокруг и заполняла собой все пространство – от бесконечных высот неба до самой малой щели под плинтусом номера дешевого мотеля.

Беззаботные нищие сидели на газетах и пили виски. Беззаботные миллиардеры в казино легко просаживали бюджеты слаборазвитых государств. Беззаботные гангстеры улыбаясь грабили банк, а его работники с легким сердцем лежали под прицелами в холле и ждали шерифа. Полиция лихо и весело мчалась на происшествие, а веселый хирург с огоньком орудовал над раковой опухолью очередного оптимистичного пациента.

Этот мир в мелькал в Тишкином сознании изображениями огромного сферического калейдоскопа. Картинки зажигались, гасли, вспыхивали, мерцали.

Открыв глаза он увидел серый потолок, окно и верх прямоугольной кривоватой колонны. Воздух был поражен, как ядом, ни с чем не сравнимым армейским запахом – смесью тоски, глупости, тревоги и дешевой зубной пасты. Кругом сновали потные и неприятные люди, озабоченные и злобные. За окном шел дождь, деля пространство на косые серые полосы. Низкое серое небо мелким наждаком обдирало крыши и верхушки деревьев. Набухшие от влаги стены зданий военного городка сливались в одинаковые прямоугольники, своим строгим расположением и формами делаясь похожими на ряды могильных плит. Этот жуткий, громадных размеров некрополь опоясывала неровная лента бетонного забора с редкими, по выступам, караульными вышками. За забором стоял гнойно–желтый туман, будто желудочный сок, уже переваривший все остальное. И ясно было – этот клочок, паноптикум живых мертвецов и есть весь мир. Здесь и сейчас он вмещает в себя всю тишкину жизнь, и за его пределы никогда не вырваться. Все будет также как и сейчас.

_____________________

5.

Гулкая команда дневального вырвала Тихона из оцепенения.

Тихон медленно поднялся с кровати, привел в порядок форму и не торопясь пошел к тумбочке.

— Вас комбат вызывает, товарищ старший сержант – доложил дневальный.

Тихон зашел в канцелярию комбата. – Вызывали, товарищ майор?

— Игорь, ты в штаб когда заступаешь? – не предлагая сесть, спросил комбат. По–видимому, у него был какой–то знакомый Игорь и Тишка его чем–то напоминал. Игорем комбат называл его регулярно, сначала Тишка поправлял его, а потом забил на это дело, резонно рассудив что дурака учить, только портить.

— Сегодня вечером – ответил Тихон, уже лелея втайне мысль, что наряд накрывается, а его отошлют с каким нибудь спецпоручением в город, где он, «на дурачка» и прошляется до ночи, а то и до утра.

— Да нет, Игорь, — комбат дебильно хихикнул – в штаб ты заступаешь прямо сейчас. Там этот, с третьей батареи, Бородулин, залетел перед начштаба. Вобщем его на губу, а тебя в наряд. Додежуришь за него, а потом заступишь на свои сутки с новыми посыльными.

Тихон понял, что сука–комбат состроил ему очередную подставу.

— Товарищ майор, у меня парадка мятая, я не выгладил ещё…

— Ничего, заступишь на полдня в полевой форме, сапоги только почисти. А парадку тебе дневальный погладит, я распоряжусь. Пришлем потом с нарядом.

Пересекая плац в направлении штаба Тихон матерился на Женьку и гадал что случилось в штабе. В голову ничего не приходило кроме разве того, что Женька полез к телеграфисткам на «Свежак» и там спалился, либо прощелкал какие–нибудь важные документы. Хотя, может быть с родственниками несчастье, как в том году было у Ломотина со второй батареи. Того прямо с караула тогда сняли и прямо с подсумком на вокзал отвезли. Тихон ускорился и в штаб влетел уже бегом. Затормозив в холле Тишка сказал «Ша» посыльному, поправил форму, установил козырек фуражки на два пальца от бровей, глянул на себя в зеркало, застегнул крючок на воротнике и зашел в комнату дежурного.

Бородулин сидел и выводил на листке бумаги резкие росписи. Листок был уже весь исчеркан и в редкие белые промежутки Женька яростно и обреченно вписывал росчерки, заплетая бумагу синей мелкоячеистой паутиной.

— Жендос здорово, что за дела. Что за косяки? – По виду сменщика Тихон понял, что у того крупные неприятности.

Бородулин не глядя на него встал, взял журнал приема–сдачи дежурства и постучался в дверь к оперативному дежурному. Подполковник Марконин открыл дверь, оглядел обоих и тяжело вздохнул.

— Товарищ полковник, разрешите сдать дежурство старшему сержанту Радкевичу – обратился Женька.

— Давай, младшой, меняйся. – Подполковник расписался в поднесенном журнале. – Держись, сынок и главное не грузись, приказы надо исполнять – качая головой грустно произнес он.

Когда Женька, так и не проронив ни слова, исчез за дверями штаба недоуменный Тихон начал допрос доставшихся ему по наследству посыльных. Вкратце уяснив суть, он опрометью ломанулся из штаба. В палисаднике сиротливо торчал уже начавший подсыхать и клониться к земле шершавый зеленый стебель. Прокляв всеми темными силами Гоблина Тихон вернулся в каморку и набрал по телефону первый караул. Бодрый голос доложил в трубку – первый караул, рядовой Смирнов, слушает.

— Смирно, Смирнов. — скаламбурил Тихон. — Это из штаба тебя беспокоят. Как служба?

— Происшествий нет, караул идет по плану – доложил Смирнов, решив, что звонит кто–то из высоких чинов.

— А позови ка мне Смирнов, разводящего Курманаева.

— Никак нет, не могу – зачастил Смирнов – он не в нашей смене, их караул только завтра заступает.

Это было плохо. Давнишний, еще доармейский тишкин приятель, полковой сержант Курманаев, — опытный караульный служака, один из лучших разводящих первого караула, — он бы несомненно помог разместить на киче Бородулина со всевозможным комфортом.

Так или иначе, выручать сменщика было необходимо.

— Послушай, Смирнов – еще более вальяжно начал Тихон – ваш караул у меня на примете давно, вы хорошо службу несете. Ты как, Смирнов, долго служишь?

— Второй месяц, товарищ полковник…

— Девушка у тебя есть, Смирнов? Пишет тебе?

— Так точно, товарищ полковник!

— Хорошая девушка. И ты ей пиши, не забывай. Пишешь?

— Так точно!

— Поди на посту пишешь, устав нарушаешь?

— Никак нет!

— Смотри у меня, Смирнов! Я все вижу.

Тихон выдержал многозначительную паузу и выдал.

— Смирнов слушай приказ: к вам в караул сейчас поступит арестованный Бородулин. Сделай так, чтобы у парня были условия как в купе спального вагона, хорошо? Ездил когда нибудь в спальном вагоне? Ну поездишь еще, какие твои годы. Может быть на дембель, а может быть и в отпуск. Хочешь в отпуск, Смирнов? Вобщем камеру Бородулину хорошую дайте, сухую, выводному скажи чтоб сигареты у него не отбирал, чай ему носите когда сами пить сядете. Я Смирнов понимаю, что это не по уставу, так ведь и тебе отпуск по уставу через год еще только светит, а так есть у тебя возможность получить пять суток отпуска за отличное несение караульной службы. И к девушке в СВ. Представляешь, подкатишь к ней в спальном вагоне, а, Смирнов? Понял?

— Так точно, товарищ полковник – отрапортовал воспрянувший духом Смирнов.

— Начкар твой где, боец? – резко сменив тон с вальяжного на раздраженный рявкнул Тихон, прекрасно понимая что если начальник караула окажется рядом его блефу конец. Возьмет начкар трубку и Тишке обеспечен плацкарт рядом с Бородулиным. И уж точно без всяких удобств. Но роль надо было исполнять до конца.

— Так это, он это, товарищ полковник, с разводящим ушли посты проверять – сбивчиво булькал в трубку Смирнов.

— Смотри мне, Смирнов, узнаю что он дрыхнет сейчас, никакого отпуска тебе не светит. Ну да ладно – Тихон, поняв что начкара рядом нет опять перешел на игривый тон – я тебя Смирнов знаю, ты командиров не обманываешь. Не обманываешь ведь?

— Так точно!

— Молодец. Начкар вернется, ты ему за Бородулина не говори, что на него из штаба вводная, я по секрету тебе скажу, родственник он мне. Оступился парень, положено наказать, понимаешь, а сердце не на месте. Легко думаешь нам, сынок? Понял меня?

— Так точно, товарищ полковник, был бы дурак, не понял бы – расслабившись от доверительного тона начал фамильярничать Смирнов – не беспокойтесь.

— У меня служба такая, Смирнов, о всех беспокоиться – опять подпустив строгости ответил Тишка – выполняйте распоряжения.

Из летящей на аппарат трубки донеслось обескураженное – есть, товарищ….

Весьма довольный собой Тишка поднял голову и увидел стоящего в дверях кабинета Марконина. Он все так же грустно улыбался. – Ох и бедовый ты, старший сержант. Мало того, что товарища подставил, так и сам чуть под молотки не попал. Ты хоть, дурак, понимаешь что могло быть если бы ты залетел? Тихон понял, что опер его сдавать не будет.

— Сам погибай, как говориться, а товарища выручай.

— Нехер подставлять товарища было. Кто тебя просил в опись этот подсолнух гребаный вносить? Идиот! И опер скрылся в кабинете гулко хлястнув металлической дверью.

Глава 2

1.

В помещении первого караула творились странные вещи. Отдыхающая смена вертелась на своих топчанах вслушиваясь в долетающие из–за двери звуки. Вопреки старой армейской поговорке «солдат спит, служба идет» никто не спал.

Бодрствующая смена передвигалась по караульной на цыпочках. Часовой примыкающей к караулке гауптвахты, вопреки обыкновению, не трещал через решетчатую дверь с сослуживцами, а забился, настороже, в самый дальний от двери угол арестантского коридора. Молчал телевизор, никто не разговаривал. В душной атмосфере казенного дома плавало ожидание чего–то неизведанного.

Дело было не в перспективе проверки командира части, не во внеплановой тревоге, о которой, как и обо всех внеплановых мероприятиях в армии становиться известно минимум за неделю. Дело было в обыкновенном киселе.

Серега Курманаев, разводящий первого караула, два дня назад, гасясь от ПХД в автопарке, увязался с прапорщиком на медсклады. Эти самые склады представляли собой отдельную часть, стоящую километрах в пяти севернее военного городка. Охранялись склады полусотней солдат–срочников. Контролировало солдат два десятка офицеров и прапоров, контролировало слабо так–так под рукой у них всегда был стратегический запас чистейшего медицинского спирта. Серега с прапором, к слову, за этим спиртом и нагрянули. У командира полка намечался юбилей и шли приготовления.

Пока прапор о чем–то толковал с зав. складом, Серега разговорился с часовым. Между делом пожаловался ему на невыносимую уставщину, на постоянные караулы и вечные в них напряги с начкаром и проверяющими. Часовой, слыхом не слыхивавший про обязанности часового и прочую караульную муть посочувствовал его горю и подогнал горсть таблеток.

— Это – напутствовал часовой – со складов наших. Бери, не ссы. Если пару схаваешь, галюны пойдут летать–колотить! Так что на посту не хавай.

— Да ну – не поверил Серега – что это за колеса такие на военных складах, гонишь поди?

— Ну не надо, давай обратно – обиделся часовой – самому пригодятся. Но Серега не отдавал. Часовой, для приличия побухтев, продолжил рассказ.

— Говорю тебе, специальные таблетки. Вот идешь ты, скажем, в атаку, с автоматом на перевес. Знамя, все дела, ленты пулеметные крест–накрест как у революционного матроса, ура кричишь, буром прешь на врага.

Часовой разворачивал в своих фантазиях безумную картину наступления. Наблюдательному Курманаеву произнесенной речи хватило, чтобы понять, что таблетки на самом деле действуют, а инструкция не применять их на посту видимо делала исключение для самого рассказчика. Тот продолжал.

— И тут, бац, на мину наступаешь. Ноги нет, ясное дело. Яйца до земли висят. А товарищи твои прут в атаку, им не до тебя, летать–колотить. Им надо врага в бегство обратить, догнать его, в паштет его измельчить, значит, вражеских сисястых девок потрахать, три дня на разграбление города. – Курманаев убедился, что таблетки имеют очень даже позитивный эффект, и что часовой реально погнал.

— Ты это – обратился он к часовому – давай про таблетки рассказывай. Часовой обломался, но продолжил.

— Ну, короче не до тебя пацанам, они в наступлении. Ну, а тебе чего делать? Ну что ты обосрался — это вопрос решенный. Лежишь ты, значит, в чистом поле, осколки над тобой летают, пули воют, ногу вместе с сапогом за километр от линии фронта закинуло. Кровища хлещет фонтаном, говнище из–под тебя лавой растекается. Вобщем один сплошной облом, как в первый раз на бабе. И че делать?

— А чего делать? – озадачился ошарашенный и порядком пригруженный Курманаев.

— А вот тут–то эти колесики и сыграют добрую службу. Глотаешь ты пару таких колес и сразу вспоминаешь плакат из класса в учебке. Делаешь себе перевязку, культю жгутом перехватываешь, чтоб кровь не терять, бинтуешься, яйца в карман, пригодятся еще, а самое главное – таблетки блокируют болевые центры и нервные окончания. То есть тебе не больно и вообще все пофигу. Лежишь спокойно, не психуешь и дожидаешься, когда тебя сестрички из медсанбата на носилках вынесут.

— Ну а мне то чего. Предлагаешь колес съесть полкоробки и забить на службу что–ли до самого ДМБ – не унимался Серега. Часовой тяжело вздохнул.

— Вам видать там на самом деле уставом все мОзги повышибало. Я тебе и говорю – две схаваешь — и галюны! Одну схаваешь, кипятком запьешь, и срубает в сон как с пачки валерьянки. Растолки и подсыпь начкару в чай.

Глаза Курманаева хищно загорелись.

2.

Когда караулу принесли, в металлических термосах, ужин, тщательно размельченная таблетка перекочевала в кисель начкара.

Начальник караула – майор Потапенко являл собою яркий образец служаки–офицера, исполнительного, старательного и тупого. Имея, по выслуге, майорское звание он не продвинулся далеко в должности, не мог решать сложные системные вопросы, но азы службы усвоил хорошо. Его тупость и ретивость, желание буквально по пунктам следовать уставу, исполняя его вопреки логике и здравому смыслу были настоящим бичом для солдат. Потапенко не был садистом, он не испытывал наслаждения от того что делал. Но никогда и не рассуждал по поводу своих действий. Надо – значит надо. Так велит Устав. Должность он занимал скромную – был заместителем командира роты. Караул, вотчину молодых лейтенантов, считал обыкновенной военной лямкой, нисколько не помышляя о более приставших его званию нарядах. Когда ему присвоили звание майора, командир части был в крайнем недоумении, как же это допустили. Поговаривали, он устроил большой разнос начальнику строевой части, по поводу того, что тот не притормозил Потапенко. Командир пыхтел, надувая щеки и орал на кадровика – ему же теперь под звание должность надо, а куда я эти сто двадцать килограмм с гирей вместо головы пристрою? Не мог дождаться моего перевода, тогда бы и творил что хочешь. Кадровик оправдывался

— Вы же сами подписали представление к 23 февраля?

— Мало я бумаг подписываю?! Смотри, майор, Потапенко этот будет на твоей совести.

Так и остался Потапенко в должности, на которой и капитан–то считает, что она ему давно маловата.

В караульном помещении при Потапенко царила хирургическая чистота, а в порядке несения службы жесточайший, незнакомый даже педантичным немцам регламент. Положения устава караульной службы соблюдались неукоснительно. Потап лично, вместе с разводящим проверял каждую смену, каждую печать на охраняемых складах, каждый подсумок каждого часового. Если обнаруживались там сигареты или иные запрещенные на посту вещи – заносил в журнал, не заботясь нисколько о том, был ли подчиненный из его роты, либо из чужого подразделения. Устав есть устав. Мог он пойти и ночью по постам, без разводящего и без фонаря, на окрик часового «стой, кто идет» спрятаться за какой — нибудь выступ, проверяя порядок действий, выдавая себя за нарушителя. Легко мог за это схлопотать пулю, но был уверен что так и стоит проверять бдительность на посту. Все, от солдата, до командира части ставили ему один диагноз – долбоеб.

Подсыпая в кисель Потапенко чудо–порошок сержант Курманаев лукаво ухмылялся, предвкушая удачный караул.

И зря. Видам караула на спокойное несение службы не суждено было исполниться. Попав в здоровый, не загаженный никакими стимуляторами организм (Потапенко не пил и не курил), снадобье произвело совершенно иной эффект. Потапенко не заснул.

Его тяга к порядку и выполнению предписаний устава также никуда не улетучилась, хотя и приняла несколько иные формы. Если раньше он нес службу как набравший ход скакун, уверенно и не разбирая дороги несшийся вперед, не замечавший препятствий, размеренно, в одном темпе переставляя ноги, все тело свое, всю работу мышц пустив в бег, то теперь он вел себя как молодой жеребец.

Животное выпущенное на весеннюю травку, напоенное росой и пьяненное свежим воздухом, удивленно и радостно открывает новые возможности своего тела – оно внезапно взбрыкивает, прыгает козленком, вдруг отскакивет на манер африканской газели резко в бок, потом припадает на передние ноги. Его то восхищает полет бабочки, и оно пускается за ней вдогонку, пытаясь повторить причудливый танец насекомого, то его пугает прожужжавший над ухом шмель и оно начинет носиться полукругами, внезапно останавливаясь и увлекаясь колыханием травы. И, стремглав сорвавшись мчится вдруг, раздув грудь на встречный ветер словно предлагая ему помериться силою в бесшабашной схватке. Опять потом замирает и напряженно стрижет ушами. В секунду взрывается и вертится вокруг себя, пытаясь достать зубами хвост. После валится на траву и ужаленное пронзившей мыщцу судорогой вскакивает в дыбы, ржёт, опрокидывается, опять вскакивает, лягается задними ногами и вдруг начинает смиренно есть травку.

Буйная, неисчерпаемая энергия животного ищет выход в физических упражнениях, тело его пытается подчинить эту силу себе и в этом противоборстве рождается совершенство красивейшего создания природы.

Применительно же к венцу творенья Потапенко, новое нечто подействовало скорее не на физические свойства, а на мозговую деятельность. И начало причудливо влиять на заложенные стереотипы, странным образом ослабляя одни, усиляя другие, резко потом все смешивая, меняя местами, создавая новые пропорции.

В новом состоянии исполнительность и страсть к порядку у майора не канула в объятьях морфея, как ожидал того Курманаев, но ограничилась, вопреки привычке, размерами караульного помещения.

Если раньше майор постоянно ходил проверять посты, давая тем самым хоть какие–то минуты отдыха людям внутри караулки, то теперь он словно паук в паутине засел в караулке прочно. И по паучьи деловито, странными зигзагами по ней перемещался. Он появлялся в сушилке и через секунду уже громыхал у пирамиды с автоматами, потом его слышали уже в туалете, где он заставлял посыпать пол хлоркой. Спустя минуту он строил бодрствующую смену и проверял у нее чистоту сапог, а после его обнаруживали надолго окаменевшим в роденовской позе на топчане в комнате начальника караула. Внезапно какая–то вспышка озаряла майоров мозг, он хватался за телефонный аппарат и начинал звонить по постам, проверяя несение службы. Посты он обзванивал не подряд, а по какому–то сложнейшему, ему одному ведомому алгоритму: первый пост, за ним тотчас третий, немного подумав снова первый, второй, четвертый, второй, первый, снова первый, потом, видимо вспомнив про пятый звонил на него и орал часовому что тот долго подходит к трубке, а он, Потапенко, уже устал крутить рычаг.

Закончив обзвон он вызывал выводного, посмотрев на него отпускал, потом вскакивал и мчался через караулку за ним, но оказывался почему–то в сушилке, орал оттуда разводящего и требовал принести ему устав, после опять проверял чистоту сапог.

Построив весь личный состав включая отдыхающих исчезал вдруг на гауптвахте, долго разглядывал в глазки арестованных и внезапно отвлекшись начинал пересчитывать огнетушители сверяясь с описью. Распускал так и не проверенный личный состав, опять мчался к телефону, звонил в штаб узнать на месте ли боевое знамя, после, в совершенно неурочный час звонил с докладом дежурному по части. Между всей этой суматохой он не забывал о смене часовых, сбивчиво инструктировал заступающую смену, с каждой ходил на заряжание оружия и вместе с ними зачем–то заряжал и разряжал свой пистолет. Он то орал на всех, то называл сынками. Очутившись у боксерского мешка он начинал отрабатывать приемы и блоки, то подскакивая как павиан, то замирая на половине хода, как кошка. Вдруг он оказывался за столом и делал неразборчивые выписки из устава. Поминутно ходил мыть руки, подозрительно оглядывал углы, запретил смотреть телевизор, но разрешил никогда не имевшиеся в карауле шахматы.

***

Караул тихо одуревал от происходящего. Некоторые были посвящены в причины такого поведения начкара, некоторые, из числа молодых, не понимали в чем дело. Молодые суматошно носились по всему помещению, усердно вытирали несуществующую пыль, равняли по нитке мебель, чистили сапоги, подметали крыльцо и были уже вконец замотаны. Особенно доставалось с придирками рядовому Смирнову, который по какой–то путанице с листами нарядов залетел через сутки не в свой караул. Он уже четыре раза драил очко. Протер все стекла, перемыл всю посуду, высушил тряпки и теперь мыл пол.

Разводящий Серега Курманаев колебался. Его терзали воистину гамлетовские сомнения – подсыпать начкару еще одно колесо или терпеливо дожидаться когда того отпустит. У его тревоги были все основания. Постоянно ходящие с Потапенко в караул солдаты уже знали как примерно нужно от него гаситься, как под него подстраиваться, были готовы к его придиркам и, хотя и находились в тихом шоке от его преображения, но как–то интуитивно все равно выскальзывали из под раздачи. Кто–то больше, кто–то меньше, но все как–то приспосабливались.

Недотепа же Смирнов, до этого вообще не представлявший что такое из себя Потапенко, постоянно попадал под руку. На свою беду, помимо природной кротости, он обладал еще и редкостной исполнительностью. Он не мог возразить, не мог забить, не мог схалтурить. Все на свете попутавший Потапенко постоянно его напрягал, заставляя убираться то здесь, то там. Смирнов, уже отстоявший смену на посту, отлетал прибираясь бодрствующую смену и половину своей отдыхающей, когда должен был спать. Поздно заметивший это Курманаев, чуть не силой отправил его на топчан заставив взять в руки тряпку какого–то черпака. Черпак зло сверкнув глазами на салобона все–таки стал убираться. Но до конца отдыхающей смены осталось только полчаса и невыспавшийся Смирнов вскоре опять отправился на пост.

Чуть поразмыслив Курманаев решил дожидаться, когда начкара отпустит. Для себя же он решил что в дальнейшем не стоит будить лихо, пока оно тихо и все оставшиеся таблетки спустил в очко.

3.

После отбоя, на втором этаже Школы, в казарме второй батареи собралась довольно многочисленная компания. С первого этажа подтянулись Тихон и Виталик, были все сержанты второго этажа и с десяток сержантов других батарей. Все собрались чтобы посмотреть видак.

На втором этаже помимо собственно казармы находился еще и штаб Школы. Кроме чисто административных помещений и оружейной там располагалась очень большая комната, именуемая по привычке красным уголком. На самом деле в ней находилась неплохая бильярдная с внушительных размеров бильярдным столом и телевизором. Слава Гаркач, старшина второй учебной батареи сумел подобрать ключи к кабинету начальника Школы и позаимствовать оттуда на ночь видеомагнитофон и несколько кассет со старыми советскими комедиями.

Вся компания, выставив возле окна на стрем дневального, расположилась в красном уголке. Несколько человек бросив подушки на бильярдный стол возлегли, подобно римским патрициям, остальные развалились на составленных в ряд табуретках. Начался просмотр, сопровождаемый дружным ржанием натренированных командами глоток.

После того как два фильма были отсмотрены, и пасть видеомагнитофона проглотила очередную кассету с приключениями Шурика, наступил настоящий расслабон. Кто–то уже кемарил, кто–то закурил прямо в бильярдной, пара человек, сорвав с сапог подковы разобрала какой–то вентилятор и мастерила кипятильник чтобы заварить в котелке чаю. Внезапно в дверном проеме появилось испуганное лицо дневального – товарищи сержанты, разрешите доложить, там начальник штаба части к казарме подходит. Компания недовольно зашумела – ты гонишь что ли мул, ты че заснул? Тебе приснилось? Какой, нахрен, начальник в полпятого утра? Это Железо пьяный шарашиться. Но на всякий случай выключили видик. В это время в запертую дверь забарабанили и сквозь полифонию казарменного храпа раздалось звонкое – «Дежурный по батарее, на выход».

Сержанты поняли, что оказались в ловушке.

В то время как дежурный, чуть помедлив возле якобы заевшего запора, докладывал Гоблину об отсутствии происшествий, наличии и расходе личного состава все сержанты уже находились в кроватях. Кто–то лежал в своих, кто–то в пустовавших. А некоторые и вовсе нырнули в койки к страшно перетрухавшим бойцам.

Гоблин прошелся по взлетке ища к чему бы придраться.

— Почему в казарме окна раскрыты, дежурный – спросил он вполголоса.

— Очень жарко, товарищ полковник, начальник школы распорядился спать при открытых окнах, чтобы гигиена, проветривание – на ходу сочинял сержант.

— Гигиена – это хорошо, молодец начальник школы – вслух размышлял Гоблин, заложив руки за спину, покачиваясь на носках и вытягивая как гусь шею. Внезапно его внимание привлекла полоска света, выбивающаяся из–за неплотно прикрытых дверей красного уголка.

— А почему свет горит в красном уголке, там кто–то есть?

— Никак нет, товарищ полковник.

Гоблин резко рванул на себя ручку двери. Взору его предстала странная картина – огромный бильярдный стол с разбросанными по нему подушками. В привычную картину мира начальника штаба это странное явление отказывалось умещаться. Он, с немым вопросом в водянистых, навыкате глазах изумленно воззрился на дежурного. Дежурный, не дожидаясь домыслов начштаба на ходу сочинял – это старшина подушки сушит, товарищ полковник, окна же открыты, дождь был, натекло. Вот старшина их тут на ночь и разложил.

Гоблина не смутил тот факт что дождя не было уже неделю, решение же старшины показалось ему логичным. Он только буркнул что–то типа: Кподъему чтобы этого триппера здесь не было, — и вышел.

Когда начштаба собрался уже было уходить, и всем показалось, что пронесло, Гоблину вдругприспичило сверить расход личного состава. Он прошелся по взлетке, пересчитывая спящих по головам и сверяясь с бумагой.

— Чего–то я не понимаю, дежурный – пробормотал он – у тебя то ли расход не бьет, то ли я в потемках плохо вижу. Пройдя через сумрак казармы начальник штаба оказался на освещенном пятачке возле тумбочки дневального. Его рыскающий взгляд наткнулся на опечатанную дверь оружейной комнаты.

— Сигнализация исправна, дежурный?

— Исправна, товарищ полковник.

— А вот мы и проверим. Посмотрим как в первом карауле службу несут. Должны перезвонить сразу как у них на пульте лампочка загорится. С этими словами Гоблин дернул на себя дверь оружейки.

— Так, сержант, теперь давай смотреть. я насчитал у тебя в казарме 111 человек. А у тебя по расходу должно находиться вместе с тобой и дневальными 101. Как понимать? Что за посторонние в расположении? Дневальный, командуй подъем.

— Личный состав, подъем, форма одежды номер один – тревожная команда разнеслась с тумбочки по казарме. Люди, сонные, недоуменные вскакивали, искали тапочки, сталкивались лбами, пытались строиться, с трудом выдираясь из крепкого утреннего сна. Не спавшие, чутко лежащие под одеялами сержанты строили ополоумевших, чумных, ничего не понимающих солдат. Несколько сержантов с третьего этажа под шумок свалили в дальний туалет и там спрятались в тесном закутке для инвентаря, среди швабр, тряпок и тазиков.

4.

Рядовой Смирнов, отстояв на посту уже две смены, опять попал на глаза Потапенко и был послан мыть в караулке пол. Разводящий Курманаев, заступник Смирнова, крепко спал, закемарил и сам Потапенко, а Смирнов все возил и возил тряпкой по полу не осмеливаясь нарушить приказ. Активная деятельность Потапенко и предрассветные часы совместно с ослабевшим действием таблетки все–таки сделали свое дело. Он спал сидя за столом, в накинутой, несмотря на лето, на плечи шинели, положив на руки голову. Сон его был тяжел и мрачен. Смирнов видел, сквозь стекло комнаты, его мерно вздымающуюся спину, вяло возил тряпкой по полу и думал – вот сука, пидорас усатый, взять бы сейчас автомат да раскрошить тебя в капусту. Своих караульных так не дрочит, как меня. Одни придирки, прямо зверь какой–то. Завтра же, как сменюсь с караула закошу под болезнь какую–нибудь. Хватит. Пусть другие мучаются. Попрошусь в кочегарку на работы, порежу себе там специально руку, и угольной пылью присыплю чтоб загноилось. Хоть в санчасти полежу. Да и в санчасти не полежишь – гасящиеся деды будут заставлять мыть пол, бегать в чипок, фельдшер будет гонять в столовую, да по хозяйству.

Смирнову было до слез обидно. Ночной караульный кошмар, с поста за тряпку, от тряпки за автомат и на пост, на посту постоянные звонки от этого монстра, придирки, ругань и ор все это, да еще и почти месяц, сразу после присяги постоянных нарядов и караулов, муштра, заучивание наизусть целых глав устава, незнакомая обстановка и общий психоз накопились сейчас в душе восемнадцатилетнего мальчишки слежалой затхлой кучей.

Обида и отчаянье смешались в один твердый, огромный, стоящий между легкими и горлом ком, не дающий дышать, давивший, через силу из глаз скупые и несвоевременные слезы. Жестокий, сильный, обладающий всеми правами на его жизнь, на его свободу уродливый армейский мир месил и мял его как глину. Все было против него, он был бесправный раб, тягловая сила, безмолвный мул, дух бесплотный.

Внезапно на пульте сигнализации заморгала лампочка и послышался резкий и частый звук. Смирнов зашел в комнату и увидел под пульсирующим огоньком надпись – оружейная Г2.

— Товарищ майор, сигнализация звенит. — Задергал он за плечо Потапенко.

— А. Что. Кто. Что такое, в чем дело – резко дернулся, сбросив на пол шинель начкар – кто звенит, зачем звенит.

— Сигнализация, звенит, товарищ майор.

— Что?! Какая нахер сигнализация – Потапенко постепенно просыпался – где сигнализация? – Сообразив вдруг, что это не сон, что сигнализация звенит на самом деле Потапенко перевел взгляд на пульт. В его в момент округлившихся глазах промелькнуло некое подобие мысли. Тело его готово уже было действовать, но мозг, и без того медленно работавший, а теперь еще и находящийся под действием таблетки запаздывал. Майор совсем забыл, что по инструкции он должен позвонить на место срабатывания сигнализации, выяснить в чем дело, и только потом, в случае неясности высылать туда вооруженную группу. Вместо этого Потапенко заорал благим матом – «Караул, в ружье! Бегом, вашу мать» — и врубил сирену.

5.

Перед построенной на взлетке второй батареей расхаживал Гоблин. В суматохе подъема он не заметил что с нескольких кроватей встало сразу по двое человек, зато обратил внимание на попадавшихся там и сям в строю одетых не по форме людей. На фоне белых, незагорелых кривых ног, заканчивавшихся вверху неровной линией одинаковых синих трусов то тут то там виднелись зеленые пятна хебешных брюк. Это были сержанты с других этажей, пришедшие посмотреть кино.

— А почему это вы в штанах спите, товарищи бойцы – недоумевал Гоблин в полумраке и без погон не разглядевший в товарищах бойцах старослужащих.

— А холодно ночью, товарищ полковник – нашелся что сказать кто–то с конца шеренги. Лицо Гоблина просияло.

— Вот! Я предвидел этот ответ! – казалось Гоблин был абсолютно счастлив – проветривание казарм, борьба с духотой, это же надо было до такого додуматься, а личный состав мерзнет. – Гоблин сиял, помимо несходящегося расхода ему будет что еще предъявить начальнику школы.

Внезапно, разрывая утреннюю умиротворенную тишину, из первого караула завыла сирена–ревун.

— Это еще что за дела у нас творятся в первом карауле – озадачился начштаба. Из головы у него как–то совсем вылетело, что он сам изволил проверить сигнализацию, дернув дверь оружейной комнаты. – Ну, к ним я попозже загляну, а сейчас, давай–ка дежурный пересчитаем личный состав.

Дежурный и Гоблин начали считать людей, сначала всех вместе, потом повзводно, после по шеренгам и сравнивать с показаниями расхода. Тихон и Виталик стояли рядом, переглядываясь и ожидая пофамильной сверки. После нее они и их не успевшие спрятаться товарищи должны были попасть «в залет».

Тем временем Потапенко, прихватив с собой Серегу Курманаева и двух бойцов с автоматами, мчался со всех ног по предрассветной части в сторону школы. Его мозг еще находился под действием снадобья, внезапно прерванный сон и чрезвычайная ситуация только усугубляли дело, майор на полном серьезе решил что на оружейную комнату совершено нападение.

Он бежал, как бежит в последний и решительный бой отец–командир – позади родная земля, ни пяди которой не должно достаться врагу, впереди высота, захватить и удерживать которую необходимо до последнего патрона.

Добежав до плаца, широким квадратом лежащего на пути к школе Потапенко остановился. В больном его мозгу крутились мысли что если нападавшие успели выставить в казарме огневую точку, а ведь наверняка успели, то на плацу всю их группу перестреляют как котят. Плац был ровен и гол. Майор принял решение рассредоточиться вдоль плаца цепью, и по команде, короткими перебежками, с залеганиями и кувырканиями в сторону, его пересекать. Участвовавшие в этом утреннем шапито солдаты смеялись, но команды выполняли.

Преодолев плац, маскируясь за молодыми елочками, растущими возле казармы, импровизированный спецназ очутился под стеной школы.

— Вы двое, — скомандовал Потапенко караульным – стеречь выходы и окна, Курманаев, за мной. После чего стремглав ринулся вверх по лестнице на второй этаж. Он преодолевал прыжками сразу по три ступеньки, в то время как разводящий запнувшись и ободрав колено, чертыхаясь, тихонько поднимался следом.

— Тэкс, дежурный, расход –то у тебя не бьет – кипятился Гоблин – ерунда какая–то, да дежурный? Что за дела? Давно на губе не прохлаждался? Пойдем–ка еще раз к тумбочке, пересчитаем все по записям при свете. Подойдя к тумбочке они начали сверять записи. В это время снаружи в дверь громко забарабанили.

— Это еще что за дела – Гоблин понял что у него начинает подрастать целый урожай вскрытых нарушений и это его обрадовало – еще каких–то гостей принесло. А может самовольщиков? Да я гляжу у тебя тут, дежурный, вертеп каких поискать. Малина!

Стоять! – заорал он дернувшемуся к двери дежурному – я сам открою! – Стук в дверь меж тем нарастал. Было похоже, что к то–то уже пытается высадить ее с ноги, косяки ходили ходуном, стоял страшный грохот, но запор держал.

Как только начальник штаба отодвинул запор — дверь распахнулась. В казарму влетел безумный Потапенко. Бешено вращая огромными, расширившимися от возбуждения глазами, ничего толком не замечая он ударил рукояткой пистолета в лоб Гоблина, одновременно нанося ему страшный по силе, прямой удар ногой в живот. Отшвыривая в сторону скорчившегося начштаба, он совершил кувырок через плечо, сделал стойку на колено, вытянул, эффектно, как в американских боевиках руку с пистолетом, и заорал – всем лечь, через секунду буду стрелять на поражение.

Все бросились врассыпную, забегали взад и вперед, засуетились. Кто забился под кровати, кто метался по центру взлетки не зная что ему делать, кто–то уже истерично рыдал, кого–то затоптали и он корчился на полу от боли и ужаса. Копошащийся, не имеющий четких границ ком из рук и ног, голов и туловищ огромной медузой бился и колыхался в предрассветном полумраке.

Сзади на Потапенко набегал сержант Курманаев. Он с разгону ударил начкара кованым сапогом в спину и рухнул сверху, придавливая его массой тела к бетонному полу.

6.

Когда бешеный Потапенко, подняв в ружье караул умчался в неизвестном направлении, рядовой Смирнов, вконец обессилев от этой дикой ночи присел передохнуть на топчан в комнате начальника караула. Он сам не заметил, как его склонило в сон, как выпала из рук тряпка, как он повалился на этот топчан и окончательно заснул. Ему снилась его родная деревня, просторные, уходящие за горизонт луга, холмы и безмятежные рощицы. Ему снился сладкий запах сухого, настоявшегося сена вперемешку со свежим парным молоком. Еще во сне он обнимал собаку, свою здоровенную лохматую дворнягу. Обвив ей руками шею, уткнувшись носом за её теплое и мягкое ухо он сидел на крыльце и был абсолютно счастлив. Сейчас он возьмет снасти, банку с червями и пойдет удить рыбу по утренней, мягкой зорьке. И верный пес пойдет за ним и будет сидеть рядышком на берегу, слушая тихий плеск воды, глядя задумчиво куда–то вдаль, наслаждаясь своим собачьим покоем, охраняя покой хозяина.

Из сна в реальность его вернул сильный тычок сапога под ребра. Над ним перекосив злобное лицо стоял тот самый черпак, которого разводящий заставил домывать пол. Он, оставшись за старшего, ослабил пряжку ремня, заложил за него руки и стоял теперь перед Смирновым широко расставив ноги.

— А че это мы гасимся, боец? – начал он качать права –Да еще и в комнате начкара? Мы совсем забурели, да боец? Мы что ли расслабились, воин? Мы на службу забили да, мы одембелели? – он орал припоминая Смирнову ночной инцидент, наслаждаясь своей внезапной властью. – У нас все очки чистотой сияют, да? – орал он – блестят как яйца у кота, да? А ну резче взял тряпку, щетку и метнулся на очко. Через десять минут я захожу и удивляюсь – мне зеркало не надо, в очко смотрясь побриться можно. И с силой рванув за ворот с топчана Смирнова, крепким поджопником направил его в открытую дверь.

Смирнов, закрывшись в туалете, ревел, размазывая рукавом слезы.

***

Второй батарее был дан отбой, но никто не спал. В красном уголке стояли на вытяжку Потапенко и Курманаев. Мимо них, держа у лба смоченное полотенце, поминутно морщась от боли в области живота, расхаживал начальник штаба.

— Значит, майор Потапенко, вы так понимаете несение караульной службы? Так вы проходите инструктаж, так вы оригинально освежаете в памяти устав? – начштаба помедлил, оторвал ото лба полотенце, посмотрел на него, поморщился и продолжил – ну я все понимаю, в переполохе вы забыли, что нужно позвонить дежурному по батарее, дежурному по части, забыли, допускаю что забыли, хотя мне почему–то кажется что никогда и не знали, что сначала нужно выяснить причину срабатывания сигнализации. – он опять поморщился. – Вы сразу же перешли ко второму акту пьесы. Подняли в ружье караул и выдвинулись на место происшествия. Хорошо. Надо сказать что вы достаточно быстро прибыли сюда. Вместе с разводящим. – Было видно что Гоблину тяжело даются слова, он и раньше не блистал особенным красноречием, а теперь, после удара в голову рукояткой пистолета, говорил и вовсе короткими фразами. – Кто остался исполнять обязанности начкара в карауле? – продолжал Гоблин – он перескакивал с караула на происшествие в казарме, потом возвращался к караулу, запутывая тем самым себя, заставляя Потапенко краснеть и чувствовать себя еще более виноватым. –В карауле сейчас, я так понимаю, безвластие. Пятнадцать вооруженных головорезов. Озверевшие без присмотра арестованные. И это на фоне предстоящей проверки части штабом округа. – начштаба завелся и начал ходить быстрее – Чуть не убит начальник штаба, чуть не началась пальба в казарме. Вы, Потапенко, чуть не устроили не просто ЧП, вы чуть не устроили трагедию.

Потапенко стоял на вытяжку и ничего не возражал. Ему, старому служаке, было обидно, что он так глупо попал в переплет. Он искал объяснение и не мог его найти. Голова была какой–то налитой свинцом, ничего не соображала. На Потапенко наваливалась камнем невероятная физическая усталость. В довершение к ней абсолютная внутренняя пустота, разрастаясь откуда–то изнутри, заполняла все его сознание.

Гоблин меж тем продолжал. –Спасибо вашему разводящему, хотя он тоже нарушил устав. Покинул, понимаете ли, караул. Но он предотвратил бойню! Сколько у вас в магазине патронов? Что вы молчите, Потапенко? Вы что, не знаете сколько патронов в магазине табельного оружия? Или вы уже где–то успели их израсходовать? Так вот, знайте. Минимум восемь трупов, по числу патронов, предотвратил ваш сержант. Хотя, сомневаюсь. Сомневаюсь что вы бы положили их точно в цель. Ваше кредо – мордобой, не так ли, майор Потапенко. Впрочем, сержант ваш все равно молодец. Подумаю, как поощрить. — Начальник штаба опять поморщился от боли, голова его разламывалась, нужно было начинать расследование. Он взглянул на поникшего майора.

— Возвращайтесь в караул и несите службу. После утреннего развода вас и всех участников происшествия сменят, а вы отправитесь к дознавателю. Шагом марш исполнять обязанности.

Послышалось унылое – есть, и Потапенко с Курманаевым двинулись к выходу.

Плац они пересекали с разным настроением. Потапенко был погружен в мысли о том, что его, чего доброго, выгонят из армии или перебросят, с неполным служебным соответствием в куда–нибудь в Макаротелятинск. Серега же, бодро вышагивая позади начкара радовался тому, что Потапа, в карауле он больше не увидит, что вместо него будет какой–нибудь молодой лейтенант, а более всего что Гоблин обещал его поощрить.

Он уже прикидывал, как будет в краткосрочном отпуске расписывать в деталях подружкам свою центральную роль в задержании особо опасного террориста. По сути, он был единственным, кто приобрел какие–то дивиденды от этой сумасшедшей ночи. Хотя было и еще несколько выигравших от инцидента. Сержанты с других этажей, пользуясь неразберихой все до единого вернулись незамеченными в свои расположения.

7.

Издалека заприметив возвращавшихся командиров, часовой, охранявший территорию вокруг караулки подал условный знак. Все внутри тотчас заняли положенные им места: отдыхающая смена бухнулась на топчаны, бодрствующая смена сгасилась подальше, с глаз долой, в сушилку, часовой гауптвахты скрылся в коридоре кичи, а выводной, приняв серьезный вид, занял место за пультом в комнате начкара.

В суматохе все позабыли про несчастного Смирнова. Ему опять, в который уже за сегодняшнюю ночь раз не повезло и он, вместо того чтобы отдыхать, драил сортир. Уже и злобы не было в его сердце, совершенно замученный, не обращающий внимания на многочисленные обиды и несправедливость он драил очко. На полном автоматизме, абсолютно довольный тем, что к нему никто не пристает, что уже половина караула прошла и нужно просто чуть–чуть потерпеть, Смирнов механически тер чашу–геную, ничего вокруг себя не замечая. Не слышал он и возвращения командиров.

Зайдя в караулку, тихую, завешенную невидимой тканью наступающего утра, и начкар и разводящий облегченно вздохнули. Попав, после свежести и прохлады улицы в тепло и сухость караулки что–то как будто переключилось в сознании обоих. Родной и знакомый запах: смесь оружейного масла, начищенных и нагретых теплым воздухом сапог, легкий запах хлорного раствора принес обоим ощущение какого–то спокойствия, стабильности от раз и навсегда заведенных и исполняющихся здесь порядков.

У Потапенко это продолжалось буквально мгновения, а потом сменилось тревогой неотвратимых перемен. Скоро его сменят, он сдаст караул, оружие, полномочия и поплетется, опустив голову в штаб, к дознавателю. По пути ему будут попадаться офицеры, все уже узнавшие на КПП от дежурного по части. Все будут здороваться, кто сочувственно, а кто и с плохо скрываемой злобой, но у всех на лице будет читаться один и тот же вопрос – как же так? Что ответит он им? Он и себе–то ничего не может толком объяснить. После, в штабе, дознаватель подошьет его объяснения в картонный скоросшиватель и отошлет в военную прокуратуру. Заработает машина, сошьет и выплюнет дело и кто его знает как перемелет это дело его дальнейшую жизнь.

Думая так Потапенко меж тем, следуя годами обретенной привычке, оглядывал караулку. Все было на своих местах, плакаты висели по стенам, ниже них описи в рамочках, еще ниже побелка переходила в ровную линию окрашенной бежевой стены, вдоль нее стояли скамейки, линолеум сиял чистотой.

На самой середине комнаты, под ярким кругом отражающегося в надраенном линолеуме света лампочки лежала аккуратная кучка дерьма.

Неведомые бесы, хороводившие начкара всю ночь, раз и навсегда казалось из него уже исторгнутые и умчавшиеся куда–то вдаль, по своим кривым и замшелым бесовским дорогам внезапно вновь вселились в его голову и устроили там невообразимый шабаш.

— Это что за дерьмо? – орал, делаясь похожим на сливу Потапенко – кто проводил уборку, что за мразь?

Внутренне торжествуя, все тот же черпак, метнулся к туалету и выволок к Потапенко до смерти перепуганного Смирнова.

— Это он, товарищ майор, новенький. Смирнов.

Потапенко, нависая огромной своей тушей над полуобморочным Смирновым продолжал безумствовать.

— Сгною в одиночке, на киче, гнида! Что за говно, кто насрал? – он схватил Смирнова за ворот и мотал его как куклу в разные стороны. Голова Смирнова тряслась, он всхлипывал и бормотал.

— Это не я, товарищ майор.

— А кто? Кто, сука, насрал в моем карауле?

— Это, наверное, Гоблин – всхлипнул Смирнов, имея ввиду конечно же не начальника штаба, а жившего в карауле котенка, всеобщего любимца, неизвестно как и когда здесь появившегося и сразу же названного в честь самой популярной в части личности.

Гоблин? – от недоумения брови Потапенко поползли вверх и он даже перестал трясти солдата. Сделав мысленное усилие он все–таки понял, кого тот имеет ввиду. Отпустив Смирнова и устало сев на скамейку бравый майор наверное в первый раз в своей жизни пошутил.

— Расстрелять засранца.

После этого, уже придя в себя, взглянул на часы, встал и скомандовал – караул подьем! Гауптвахта подьем! Разводящий, посылай людей за завтраком!

***

Близилось время смены постов, отдыхавшая смена поднималась с кроватей, мотала портянки, обувала сапоги. Гремели бачками отряжаемые в столовую бойцы. Выводной открывал камеры и выводил арестованных в туалет на оправку. Никто в суматохе не обратил внимания на Смирнова, выходящего на улицу с автоматом в одной руке и несчастным котенком в другой.

В негромком гомоне караульного помещения звук выстрела, сухой и отчетливый, рвущий, как бумагу тишину еще не ожившей части прозвучал ясно и резко. Все, кто был поблизости от дверей, не соблюдая субординации, отталкивая друг друга рванули на крыльцо.

На месте заряжания оружия, с автоматом в руках стоял рядовой Смирнов. Глаза его были совершенно безумны, тело сотрясала мелкая и частая дрожь. Возле стены, растерзанное в клочья автоматной пулей трепыхалось, отпуская душу в неведомый кошачий рай тело котенка Гоблина. Его теплая кровь сочилась из развороченных внутренностей на мелкий и чистый песок. Пар от нее тонкими струями поднимался вверх и смешивался с тяжелым и густым туманом, растворяясь в нем, окутывая все и вся, словно очищая эту грешную землю, в который уже в истории раз искупая невинной смертью непотребные людские грехи.

Глава 3.

1.

Пулею у виска отсвистел и затих в страшных корчах июль. Он пронесся суматошно и заполошно и издох моментально, как птица попавшая в ураган.

Наступил август и сразу все успокоилось. Воздух был тяжел, жарок и неподвижен. Он слоями нависал над асфальтом плаца, искажал и преломлял близкие предметы, а дальние просто разбивал на хаотичные цветные пятна и отшвыривал к горизонту. Все приобрело вид дивного холста помешанного разумом художника.

Время, повинуясь природе, тоже остановилось. Каждый в части страдал, все были в апатии, унынии и тоске. Срочники, как и положено, тосковали о доме. У молодых тоска была по вполне конкретным его проявлениям – подружкам, друзьям, да мамкиной стряпне. У старослужащих, уже и подзабывших что такое на самом деле есть гражданка по мистическому, экзистенциальному дембелю, некоей реинкарнации, возможности умереть и воскреснуть, начать новую жизнь, совершить эдакое преображение.

Тихон лежал на заправленной кровати и слушал плеер. Придурошный тихоновский комбат не разрешал иметь личному составу электронные приборы будь–то плееры, радиоприемники или карманные игры типа тетриса.

— Из этих приборов можно создать коротковолновой передатчик, это находка для шпионов, кто может поручиться что вы не передаете сведения агентам НАТО?

Но сегодня была суббота, та редкая армейская суббота когда нет репетиций строевого смотра или спортивного праздника, и никто из начальства не носиться, одурев по казарме. Был обычный ПХД – парково–хозяйственный день.

Личный состав полка разделившись на две части приводил в порядок технику и занимался уборкой казарм. Ну и гасился, кто как мог, в силу природной прошаренности и сообразно отслуженному сроку.

Школа же, почти в полном составе драила полы и занималась уборкой территории вокруг казарм. Тихон валялся на кровати прикрыв глаза, слушал музыку и немного задремал. Вдруг сквозь сон ощутил как кровать его приподнялась и стала перемещаться в пространстве. Он резко сорвал с себя наушники и вскочил. Кровать опустилась и гулко брякнулась об дощатый пол.

Тихон стоял ногами в мыльной жиже, вокруг него полукругом стояли солдаты в майках и трусах, держа в руках старые пряжки, куски стекла, тряпки и тазики. Так обычно изображаются зомби в трешевых фильмах — тупые лица без мимики, пустые глаза, линялая одежда, куски арматуры в руках…

— Бойцы, вы так командира угробите когда–нибудь. — Недовольно пробурчал Тихон заваливаясь на пустую кровать в соседнем расположении. — Нет чтобы попросить чтобы я встал… Тогда бы хоть нахер эту кровать вышвыривали.

Сон не шел. Казарменный гомон раздражал. Тихон вышел на улицу.

Там, жмурясь от яркого солнца, он закурил и стал читать газету «Красная звезда». Для газеты был оборудован специальный стенд, с застекленными створкам и висячим замком.

Замок отпирался раз в неделю, когда газету меняли.

Так и жила свой недолгий век эта никчемная газетенка. Сначала вытирались ее буквы об равнодушные взгляды военных, потом все это полировалось не менее равнодушным солнцем или дождем, а после она вытирала задницы солдат и исчезала, скомканная и изорванная среди другого мусора.

Лишь два экземпляра этой газеты были истинной ценностью, ни один из них не пропадал в мусоре, не был осквернен и забыт. Это были экземпляры, в которых публиковались приказы, осенний и весенний, о призыве на военную службу и увольнении в запас. За газетой этой охотились, каждый экземпляр ее зачитывался до дыр и в конце концов занимал почетное место в альбоме дембеля. Выход этой газеты ознаменовывал собой начало томительного и сладостного ожидания для всех ибо с ним все обретали в сердце своем неистребимую надежду: дембеля на увольнение, а духи на смягчение условий и перевод в другую касту.

Эта газета все приводила в движение, начиналось тусование всех и вся в негласной армейской иерархии, начинались брожения и движения, пудовые камни на сердцах начинали крошиться и облегчать груди дыхание. В дни выхода газеты всегда были какие–то усиления, офицеры зорче следили за порядком, ответственные ночевали в казарме по двое, патрули в городе были чаще обычного. Но, несмотря ни на какие препоны, газетка с приказом приносила каждому глоток свободы, каждого приближала на разное расстояние к заветной цели – стать стариком и скончаться в этой никчемной и бессмысленной жизни, смертью своей – дембелем, поправ ее и возродиться к жизни другой, где «все тебе по–хую».

Газета с приказом Тихона должна была выйти осенью, а та, возле которой он теперь стоял, была никчемным шлаком, ничего не представлявшим куском бумаги. И хотя повешена она была только в четверг, то есть жизни по заведенному порядку ей было предписано еще пять дней, Тишка замышлял как бы ее вытащить оттуда и применить прямо сейчас.

2.

Он уже придумал что надо оторвать с одного края заднюю, фанерную стенку щита и вытащить таким образом газету, он уже представлял что неплохо было бы ночью, эту же газету, но со следами использования присобачить обратно как был бесцеремонно выдернут из своих мыслей. Его дернул за рукав взводный первого взвода его батареи лейтенант Пак, худощавый молодой кореец двадцати двух лет. Пак был почти Тишкиным сверстником, недавно прибыл из военного училища, и был с Тихоном на ты. Ну, естественно когда рядом никого не было.

— Радкевич, верни деньги

— Олег, ты о чем, я у тебя не занимал?

— Я тебе не Олег, Радкевич, а товарищ лейтенант, понял?!

— Какие деньги, товарищ лейтенант? — жопой чуя непонятку сразу же сменил тон Тихон, – вы меня с кем–то перепутали, с жары вас видно повело.

— Те, что ты отобрал у Котенко, он мне пожаловался.

— Да вы что, товарищ лейтенант, нахрен мне ваш Котенко, нахрена мне его деньги?

— Короче, Радкевич, даю тебе час времени, через час доклад. Деньги должны быть у Котенко. Никто об этом не узнает. Если денег через час не будет – я вызываю сюда комбата, со всеми последствиями.

— Да не брал, я у него, Олег, денег, гонит он что–ли? В натуре не брал.

— Ты деньги ищи, понял. Мне пофиг, кто из вас гонит. Боец на тебя указал, а это, сержант, залёт. Найдешь деньги, а потом с Котенко разберешся, только без пиздюлей и всех этих ваших дедовских приемчиков, понял?

Пак ушел в казарму.

Тихон стоял и ничего не понимал. Мимо пробегал, как и положено мулу, с затянутым на вдох ремнем, какой–то курсант. Тихон, ловко извернувшись, поймал его на бегу за ХБ, так что оно затрещало и приказал быстро вызвать на спортгородок курсанта Котенко.

Тихон знал Котенко, этого никчемного чмошника из 1 взвода. Он прибыл зимой, вместе с краснодарской командой. Во взводе Тихона из этой команды были пятеро: Жорик, Карапетян, Гуренко и еще двое хохлов–близнецов. Все они были пацанами хоть–куда, шустрыми, веселыми с бесшабашной искоркой в глазах, держались вместе, постепенно подмяли по себя весь взвод, чем избавили Тишку от множества мелких проблем и неудобств. Самого Тихона они уважали и побаивались ровно настолько, чтобы полностью не отморозиться, как и положено борзым подчиненным.

Они и рассказали как–то Тишке что у Котенко отец военный, мало того, толи начальник, толи зам. начальника штаба той части, куда их пошлют после учебки. Тихон им не поверил, больно уж не вязался Котенко со слухами о папаше–служаке.

Котенко был маленький и щуплый, на мелком, остром как у хорька лице имел необычайно мясистый картофельный нос, голова его, обритая почти наголо была сплошь покрыта мелкими буграми отчего стрижка напоминала растительность африканского буша – там и сям редкие мелкие кустики, непонятно как усаженные в цементной твердости землю. Дополняла все это дело обильная перхоть. По бокам головы торчали два мясистых уха, глаза же были настолько близко посажены к переносице, что на людские не походили вовсе.

Казалось что это оживший маньяк с картинок к трудам Ломброзо, взирает на свет, тускло блестя очами и ожидая своего часа чтобы учинить свою лютую и нечеловеческую расправу. Но стоило присмотреться внимательнее, как и близко посаженные глаза, и торчащие, словно в противовес, вразлет уши, и бугристая голова являли собой уморительную карикатуру. То ли на Чонкина, то ли на сдувшегося и сублимированного в китайскую лапшу Швейка. Впрочем любую улыбку от этой ожившей карикатуры гасила непроходимая тупость, впечатанная в каждую пору несуразного Котенкиного лица.

Был он во взводе последний задрот: всегда грязен, неглажен, небрит, все через него страдали и частенько, на утреннем осмотре приводили его в порядок. Кто чистил ему сапоги, кто оправлял гимнастерку, кто натирал бляху ремня или поправлял шапку. Расплачивался он, конечно, за это потом тычками и поджопниками, оплеухами и зуботычинами, но даже сила коллектива не могла его исправить.

Только начинал строй движение, как заправленная его гимнастерка опять лезла во все стороны пузырями, штаны сползали, ремень сьезжал вбок, хотя и был затянут на самом вдохе, козырек лез в глаза, сбивался шаг, а руки болтались как у Буратино – левая выносилась вперед вместе с левой ногой – отчего походка его была вихляющей как у вокзальной бляди. Довершало все это дело вечно свисающая с носа сопля. Она то и дело падала на китель, а на ее месте тотчас вырастала новая. Носового платка Котенко не имел, как не имел он вечно и ниток, и иголок, и дрючки. Старшина ему регулярно все это выдавал, транжиря собственный, неприкосновенный и священный для всякого старшины запас, но уже через мгновения он все это терял (или отбирали), а на вопрос – куда, скотина ты умудряешся все это девать? – тупо и без эмоций отвечал своим гундосым голосом – проебал. Пробовали его бить – не помогало. Да и бить его было взападло, настолько он был противен, студенист и ко всему равнодушен. Тихон локтем крестился что это чудо не попало в его взвод.

Единственным, кто питал к Котенко неподдельный интерес был старшина Виталик. Да и его интерес был скорее интересом естествоиспытателя, выловившего где–то на болоте необычайную лягушку. С неутомимой любознательностью такого вот ученого Виталик наблюдал Котенку, мысленно, как лягушонка его препарировал и изумлялся – надо же вроде и внутреннее строение то же, и кровь течет по таким же жилкам и сосудам, и сердца у него не два, а одно, и органы все в том количестве и на тех местах где и у других, а поглядите какой уродец. Да человек ли он, венец ли он творения? Где же тут ошибка? Рассеку ка я пожалуй скальпелем его не вдоль, а положим, поперек или наискось может и выяснится эта загадка. Может быть откроются признаки нового, неизведанного доселе вида. Так размышлял Виталик, исследуя Котенко, ведя с ним различные беседы, надеясь отыскать в нем что–то необычайное, дополняющее человечество или наоборот доказывающее что тупиковые его ветви, типа австралопитеков, нисколько не тупиковые, а вот, живут себе и здравствуют. Но все было тщетно. Котенко был просто моральный и физический урод. Или, как метко выразился начальник школы – дитя асфальта.

Так размышлял Тихон сидя на спортгородке. Он оседлал верхом железную трубу, перегибаясь через которую обычно качали пресс, глядел на высящиеся перед ним ряды турников и курил, сплевывая, сквозь зубы, на песок длинную слюну.

Неожиданно перед ним явился Котенко, резко остановился, дернулся разом всеми своими сочленениями и замер. Через некоторые мгновения, чуть дольше чем положено по строевым канонам, видимо ровно столько, сколько сигнал из мозга шел невидимыми и запутанными донельзя Котенкиными окончаниями к руке, он приставил ее к голове, отдав воинское приветствие. Со стороны это выглядело раскоординированным движением персонажа Лиха Одноглазого из старого сказочного кинофильма. Рука дергаясь и трепеща была выброшена резко вбок, зафиксирована параллельно земле, предплечие совершив полное вращение вокруг локтя устремилось к голове, кисть ударила по голове, отскочила и кончики пальцев начали медленно преодолевать невидимое препятствие и приближаться к виску. Зафиксировав пальцы у виска Котенко загундосил – товарищ старший сержант, курсант Котенко по вашему приказанию прибыл.

— Вольно – скомандовал Тихон и Котенко весь сразу обмяк, скрутился каким–то непонятным штопором, засопел и запускал сопли.

— А скажи мне пигмей – полностью развернувшись к Котенке начал дознание Тихон – какие это я у тебя отобрал деньги и когда, что–то я запамятовал?

Котенко осоловело смотрел на сержанта и переваривал смысл фразы.

— Повторяю для тех, кто в танке – когда я отбирал у тебя деньги?

Лицо Котенки начинало наполняться смыслом, а потом озарилось подобием улыбки–никак нет, товарищ старший сержант! Никогда!

— А нахуя ты тогда, подзалупная вошь нажаловался на меня Паку? – заорал Тихон – кто у тебя отбирал деньги?

— Сержант отобрал, сто рублей, мне из дому прислали – зарыдал Котенко и сопля из его носа спустилась до пряжки ремня.

— Какой сержант – взликовал Тихон – фамилия, батарея?!

— Курсант Котенко, первая учебная батарея – механически отрапортовал Котенко.

— Не твоя, мудак, сержанта. Колись, быстро, а то урою, затрясу до поноса прямо здесь…

— Яа не знааааюююююуууу – выл, содрогаясь всем телом курсант.

— Ага – Тихон утихомирил притворный гнев и говорил тихо, с иронией в голосе – фамилию сержанта ты не знаешь и поэтому логически решил что все сержанты родные братья и что фамилия у всех Радкевич, да?

— Так точно, товарищ старший сержант.

3.

Тихон уже понял, что произошло. Сегодня утром пришли письма. Пак, получив и выдавая солдатам своего взвода корреспонденцию нащупал в Котенкином конверте деньги. Скорее всего, сжалившись над бойцом, зная о его незавидной армейской участи, он предложил ему оставить эти деньги у себя и выдавать по — немногу Котенке на мелкие расходы. Котенко отказался. Тогда Пак решил проверять, на месте ли у Котенко деньги. Когда через два часа денег у него не оказалось он учинил допрос и Котенко, то ли из страха, то ли просто по своей природной тупости оговорил Тишку.

Теперь оставалось выяснить кто этот сержант и вернуть деньги. Путем утомительного допроса выяснилось что сержант был не из Тихоновской батареи и это сильно осложнило дело. Таскать Котенку по батареям и устраивать очную ставку не представлялось никакой возможности – все сержанты разбрелись кто–куда, многие гасились, многие скорее всего были в самоходе. Опираться же только на слова Котенко означало просто лепить перед Паком горбатого. Пак скорее всего посчитает что Тихон выдумал эту версию сам и заставил курсанта её озвучить. При таких раскладах Пак не отступится. Вобщем, дело было дрянь.

Еще немного потряся Котенку Тихон наконец добился от него что деньги были отобраны у него примерно час назад, в чипке, куда Котенко намылился за пряниками. Дав поджопника Котенке и рысью домчавшись до чипка Тихон, используя все свое обаяние вызнал у продавщицы что из школьных сержантов в чипке за час побывали только Бородулин и Рихтер. Рихтер отпадал сразу, он был годичник, закончил институт и считал взападло унижаться до таких вещей. Тем более Тихон с Рихтером постоянно кучковались вместе и Андрюха ни за что не полез бы на Тишкину территорию. Оставался Бородулин, вышедший с кичи и давивший на Тишку, за историю с подсолнухом, неслабого жлоба.

Разыскав Бородулина Тихон без обиняков потребовал вернуть деньги.

— Какие деньги, ты гонишь, Тишка – включил дурака Бородулин.

— Жендос, ты знаешь какие, те которые ты забрал в чипке у моего бойца. Он вместо тебя вложил меня взводному и теперь у меня нехилый рамс.

— Тихон, твой боец гонит, в чипке я был, но денег ни у кого не отбирал, разбирайся сам–и Бородулин пошел в расположение размахивая снятым ремнем.

Сука, выругался ему в спину Тихон, тебе пиздец, тварь. Конечно, можно было бы отмудохать сегодня ночью Бородулина, но до ночи здесь уже будет комбат, и Тишка, скорее всего будет ее уже коротать на киче. Доказательств же у него не было. Оставалось только одно – очная ставка. Но и она ничего не дала, Бородулин видимо крепко зашугал Котенку, пробил ему фанеру и наставил лосей и крепко наказал помалкивать. Тупое чмо, глядя в пол, отказывалось сдавать Бородулина. Тот торжествовал.

Выпросив у Пака еще час Тихон взял свою планшетку с конспектами по физ. подготовке и потащил Котенку на спортгородок. Раздевшись до пояса, он заставил то же самое проделать Котенку и зачитал ему тему конспекта.

— Сейчас мы, воин, будем индивидуально заниматься физподготовкой. А именно подтягиваться – Тихон запрыгнул на турник и подтянулся десять раз.

— Усвоил упражнение?

— Так точно, товарищ старший сержант.

— Приступай.

Котенко вихляясь принялся запрыгивать на турник. Раза с третьего ему это удалось и теперь он силился подтянуться – выпячивал поочередно локотки, извивался как гусеница, корчил свою хоречью рожу, но ничего не мог сделать. Выбившись из сил он кулем свалился на землю.

— Встать. Смирно. Приступить к выполнению упражнения.

Котенко запрыгивал на турник, барахтался на нем, падал, опять пытался запрыгнуть. Силы его постепенно покидали, но Тихон упрямо гнал его на снаряд. Наконец он, по обезьяньи вскарабкавшись по трубе уцепился на турнике и неподвижно повис. Последние силы покидали его, ручонки кое–как держались за перекладину.

Тихон, согнув в колене ногу и подняв ее до пояса вставил сапог между ног Котенко.

— Послушай, мул, сейчас ты свалишься с турника и расшибешь свои яйца о мой сапог. – Спокойно сказал сержант. — Видишь какой у него крепкий носок. Но это тебя не спасет – ты опять полезешь на турник, не сможешь я помогу, опять свалишься и опять яйцами на сапог. И так до тех пор пока твой карманный бильярд не превратиться в кашу и тебя отвезут в госпиталь, где тебе это все отрежут. Или пока ты не признаешься кто отобрал у тебя деньги. И самое главное, Котенко, что все законно. Я провожу с тобой занятие, есть конспект, а то–что ты яйца себе отшиб – так кто тебя просил падать, сам ведь упал. Усек?!

— Ттошвашь жант – донеслось с турника шипение.

— Скажешь, кто отобрал у тебя деньги?

— Вуа – что–то похожее на да сорвалось с уст курсанта.

— Закончить упражнение.

Через десять минут Бородулин вернул деньги. Тихон отправил Котенко в казарму приказав ему тотчас предъявить деньги Паку. Бородулину же он пообещал… многое он пообещал Бородулину.

4.

Солнце уже взобралось на небесную гору и оттуда нещадно расстреливало своими лучами все живое. Под этой безумной, совсем не августовской жарой все никло и клонилось к земле моля ее о покровительстве. Но земля, рассыхаясь, ничем не могла помочь. Она сама умирала.

В курилке никого не было и Тихон, ища компанию, отправился за казарму. Там между угольных куч был взгорок с несколькими деревьями и самодельными скамейками. Это был своеобразный сержантский клуб под открытым небом. Вот и сейчас там сидело несколько сержантов, и резалось в карты. Тихон присел к ним и, так как это была территория ответственности его батареи, свистнул нескольким ковырявшимся вдалеке курсантам чтобы они взяли грабли и имитировали работы неподалеку от взгорка. Этот разумный ход создавал для любого проверяющего видимость того, что Тихон не гасится, а руководит уборкой территории.

— Шарящий ты, Радкевич, — произнес один из дембелей и засмеялся – непонятно только как с такой прошаркой ты постоянно во что–нибудь влипаешь.

— Да не говори, — улыбнулся Тишка – я сейчас такой сюжет расследовал, детектив просто. Все, думал, вилы мне. Чечня мне, думал, светит. Или Таджикистан.

— Ну ка, ну ка, – побросав карты заинтересовались деды предвкушая очередную замутку – че там у тебя случилось?

— Да блин, такое дело, может бухнем, а я расскажу? Бойца вон через дыру зашлем за портвейном.

— Давай уж по водке, фигли мараться — послышались голоса и все полезли по карманам.

Солнце уже начало скатываться с небосклона куда–то в далекие тартарары, воздух постепенно свежел и наполнялся запахами. Природа оживала, всасывала в себя целебный и спасительный воздух, залечивала свои страшные ожоги и тут же возвращала долг обратно, делала воздух еще более свежим. Начали стрекотать букашки, петь птички и все вокруг стало оживать. Ожила и сержантская компания, разместившаяся на взгорке.

Две бутылки водки принесенные из–за забора были выпиты, но всем хотелось еще. Судя по донесениям то и дело отряжаемых в расположения бойцов, все офицеры куда–то сгасились, толи квасили где–то, толи просто слиняли до вечерней поверки из части. Компания решила скинуться еще и сгонять за добавкой. Все полезли по карманам за деньгами, начали трясти мятыми купюрами, подсчитывать, спорить кто пойдет, какую водку лучше брать.

Совершив инспекцию по карманам Тихон понял что денег, чтобы скинуться, ему не хватает. Не хватало самой малости, но эта малость как обычно и бывает, лишала всех возможности на дополнительную бутылку, на ту дозу благодаря которой день должен был завершиться не просто хорошо, а великолепно.

— Ладно, вы пока заряжайтесь за водкой – сказал Тишка собутыльникам, – а я сейчас нашкуляю и пошлю кого–нибудь еще за одной.

Обведя взглядом окрестности и размышляя на тему кого из мулов лучше заслать в казарму к сержантам из молодых, (а нужен был шарящий боец, предельно доходчиво изложивший бы младшим что старший сержант Радкевич находиться на позициях и нуждается в боеприпасах), Тихон увидал рядом Котенко, шебуршащего граблями в траве.

— Курсант Котенко – строго позвал он духа.

— Слышь Котенко – обратился ласково Тихон к подкатившемуся боковой как у краба походкой мулу – я ведь тебя сегодня выручил, так? Спас твои бабки из лап жестокого хищника?

— Так точно, товарищ старший сержант – прогундел боец.

— Ведь если бы не я ты бы сейчас сосал как аппарат машинной дойки, так ведь?

— Так точно, товарищ старший сержант.

— А где спасибо, солдат? – радостно улыбаясь воскликнул Тихон.

— Спасибо, товарищ старший сержант.

— Да пожалуйста, ёпта – еще больше улыбался Тишка – бюро добрых услуг «Радкевич и Красная Армия» всегда к вашим услугам!

Котенко отупело моргая смотрел на Тишку и не знал что отвечать.

— Только вот знаешь, боец, спасибо оно ведь в стакане не булькает, да?

Котенко молчал.

— Послушай, солдат, – продолжал Тихон иронично–менторским тоном – а хочешь я скажу тебе спасибо?

— Никак нет, товарищ старший сержант, за что?

— Да за то что ты классный пацан. Ты же классный пацан, Котенко, шарящий боец. У тебя отбирают деньги и ты подставляешь менякомандиру. Здорово подставляешь, заметь. Дело ведь до дизеля могло дойти. Но я проявив воинскую смекалку и недюжинную доблесть спасаю свою жопу от трибунала за «неуставняк» да еще и спасаю твое бабло.

Котенко изумленно смотрел на Тишку.

— А займи ка ты мне Котенко денег, а? – вдруг огорошил Тихон курсанта – немного, до завтра. Я тебя не наебу, деньги верну, а то ты ведь к лейтенанту побежишь. Ну что, займешь? – Тихон понимал, что деваться Котенке некуда и сейчас кто–то побежит за бухлом.

— Никак нет, товарищ старший сержант.

— Что?! – настала очередь изумляться Тишке – вот она черная неблагодарность, не хочешь протянуть руку помощи своему спасителю. Зря. Зря вы молодой человек так себя ведете. – ситуация забавляла Тишку и он разыгрывал свой очередной спектакль. – Посмотрите, юноша на этих коммандос, — он указал на гогочущую компанию дембелей – посмотрите на те прекрасные заросли кустарника у забора. Я, милейший Котенко, матерый ты мой человечище, как раз собирался совершить до них променад с целью поссать. И я уверен что по мере моего удаления вам будут оказаны медицинские услуги по внеочередному обследованию «фанэры». А медицина сейчас дорогая.

Котенка ошарашено, абсолютно не понимая смысла сказанного смотрел на Тишку преданными глазами.

— Короче, долбоеб, — Тихон опять перешел на понятный мулу язык – я сейчас отойду и они тебя затрясут здесь до поноса, но бабки ты им отдашь. Причем навсегда. Причем все. А я у тебя в долг прошу. В долг, мудила.

Котенко тяжело вздохнул и вдруг заревел.

— Товарищ. Старший. Сержант. – Котенко вслипывал и трясся всем телом – Я. Их. Уже отдал. В долг.

— Кому, че ты гонишь, мул?

— Товарищу контрактнику. Сержанту Эдику.

— Блять – выругался Тихон – когда ты ему отдал, нахрена? Он же тебе, мудак, их хрен когда вернет. Он их уже пробухал в городе, да он уже забыл у кого он их брал. Ты дебил, Котенко, дебил.

— Он попроосииил – выл Котенко.

— Ну да хрен с ним – Тихон уже понял что этот вариант накрылся и собирался на поджопниках заслать Котенко к младшим за деньгами – отдал так отдал, забудь про них мудила. Литехе то ты их хоть показал?

— Никакнеееет – проблеяло ничтожество опустив глаза.

5.

Что–то грохнуло. Ослепительная вспышка пронеслась то ли в небе, то ли в сознании сержанта. На мгновение, как в контузии отключился слух, только странное шипение стояло в ушах. Высоко в небе описывая круги, снижаясь и взлетая парила одинокая черная птица. В глазах у Тихона мешаниной черно–белых кадров сновали непонятные образы. Кончик крыла жестким пером обжег его лицо. Тихон вспыхнул внутренним огнем и побелел.

Дело было – труба. Тихон вспомнил все свои косяки и ясно понимал что зверь–песец подкрался как никогда близко. Лучшее, что ему светило – это разжалование и перевод в полк. Худшее – «дизель», дисциплинарный батальон. За полгода до дембеля. Ситуацию надо было спасать во что бы то ни стало. Пак скорее всего еще не вызвал комбата иначе за Тишкой уже давно прибежал бы посыльный. Но затуманенный водкой мозг, настроенный на расслабон и кайф не подсказывал ему верного решения. На пути к спасению бетонной стеной стояла мысленная пустота. Сержанты курили и молчали пуская кружку с водкой по кругу. Не им, матерым волчарам, доживающим до дембеля последние недели и дни нужно было объяснять что такое залет.

Смирно – скомандовал Тишка мулу.

Котенко, не успев еще распрямиться и поднять подбородок уже летел, сбитый прямым ударом ноги в грудь, на угольную кучу.

— Я кому сказал, смирно, урод бля, тварь – орал Тихон, наливаясь бешенством.

Котенко, затравленно барахтаясь в куче пытался встать. Тихон сдернул с себя ремень, намотал на руку и размахивая пряжкой рванулся на Котенко.

— Убью сука, урою шакал. Сяду бля, но мир от такого ничтожества как–ты я избавлю, сдохнешь щас – орал Тихон, но поделать уже ничего не мог, его крепко держало трое дембелей. Тихон еще подергался в сплетении их рук, попытался допнуть до Котенки ногой, потом помолотил каблуками сапог ноги сержантов и успокоился. Его усадили на скамейку, влили в глотку полкружки водки и дали зажженную сигарету.

— Ладно, Тиха, ты че – успокаивали его сержанты. – Сейчас придумаем чего нибудь.

— Да я спокоен как танк – с вызовом выкрикнул Тишка и опять сделал попытку ломануться на зашуганного и рыдающего Котенко.

Его опять успокоили, отобрали ремень и влили еще водки.

Кто там у него деньги–то забрал? – спросил кто–то из дембелей, сейчас мы этого шакала раком нагнем и он признается во всем твоему летехе.

Но закладывать дембелям Бородулина – Тихону показалось не по–пацански.

Котенко, размазывая по лицу сопли и грязь, утирался и отряхивался от прошлогодних листьев и угольной пыли.

— Ком на хрящ, Котенко – скомандовал ему Тихон. Котенко подошел на шаг и настороженно замер. Пьяный сержант, чувствуя в груди какую–то лихую разудалость, впал в пофигизм и решил подчиниться судьбе. Напоследок, уже ощущая спиной могильный холод гауптвахты, он решил поглумиться и запугать Котенко. Чтобы он, если что, молчал.

— Котенко – пьяно ухмыляясь начал Тихон – слыхал ли ты когда нибудь о том, что духи уходили в самоволку и их никто и никогда не находил?

— Так точно – сквозь слезы проскулил Котенко.

— А знаешь почему их никто не находил?

— Никак нет.

— Хочешь узнать?

— Так точно – механически, как заевший музыкальный автомат чередовал ответы дух.

— Потому что они никуда и не убегали.

Тихон закурил сигарету, сделал две затяжки и выбросил ее. Достал из пачки новую и опять закурил.

— Они все здесь, Котенко, в угольной куче. Их, ёбнули, ты понял, душара, ёбнули и закопали. И они испрели там, в угле, меньше чем за месяц.

Тихон погнал, глумясь и не заметил дикого ужаса на лице солдата. Внезапно тот, как подкошенный рухнул на колени и заверещал – не убивайте, товарищ старший сержант, я прошу Вас, пощадите. Все что угодно сделаю, буду все вам рассказывать только не убивайте.

Сержанты загоготали.

— Что, на самом деле все что угодно? – хищно улыбаясь и щуря хмельные глаза спросил Радкевич.

— Все, не убивайте только, я жить хочуу…

— У дагов в рот возьмешь?

— Возьму.

— В жопу дашь?

— Дам.

— О кей, юноша. – сказал Тихон осмысливал в шальной голове родившийся план. Ему в голову пришла мысль сделать духа парией, отбросом, неприкасаемым в первую очередь для его однопризывников.

— Духи, ком цу мир – подозвал он работавших в отдалении солдат.

Они побросали инвентарь и опасливо подошли к старослужащим.

— Слушайте бойцы, — приняв театральную позу и растягивая спьяну слова обратился к ним Тихон – вот это животное крупно закосячило. Подставило командира. Спасая свою никчемную шкуру оно согласилось стучать на вас, его товарищей, а так же подставить свой пердак и хлебало под чуркестанскую елду. Курсанты недоверчиво смотрели на сержанта.

— Что не верите?! Котенко, подтверди. – Котенко молчал. – Ты животное забыло, что только что произнесло? Ну ка быстро говори – Тихон замахнулся и Котенко сжался пригнувшись и прижав к телу согнутые руки.

— Я – он запнулся – Я. Я сказал товарищам сержантам… — он опять замолчал, но увидев бешеный Тишкин взгляд продолжил – что.. дам дагам. И возьму у них в рот.

Ошеломленные духи стояли широко раскрыв глаза.

— Вы слышали – обратился Тихон к солдатам – это чмо готово на все, чтобы спасти свою жизнь. Для него нет морали, нет достоинства, нет долга. Он вломит любого из вас кому угодно – сержанту, взводному, комбату, врагу наконец. Его даже не нужно будет пытать. Этот дебил сам все расскажет.

Тихон распалялся и нес ахинею. Сержанты за его спиной сидели на скамейках, курили и скалились воспринимая все как жестокий, абсурдный, но всё таки спектакль. Духи, ошеломленные признанием Котенко стояли, отказываясь верить в происходящее.

— Что, воины, не верите, да? – усмехнулся Тишка – а я ведь его даже не бил.

Солдаты не верили. Они молчали и укоризненно смотрели на сержанта.

Разозлившись на их недоверие, на свой очередной нелепый залет, на подставившего его недоумка Тихон скомандовал – снимай штаны, урод. Котенко обреченно стал стягивать штаны.

— Подставляй гузло.

Котенко равнодушно нагнулся.

Тихон, отвесив ему по голой жопе увесистого пенделя, так что тот, суча ногами в спущенных штанах и скребя по траве руками пробежал несколько метров и уткнулся носом в землю, тяжело вздохнул и пробормотал – вы все видели. Шагом марш в казарму, инвентарь сдать в кладовую.

Потом Радкевич махнул рукой и побрел прочь. Отойдя на несколько шагов он оглянулся. Солдаты собирали инвентарь оставив Котенко одного. Тот лежал на земле со спущенными штанами, вниз лицом, и рыдал. Сержанты глядели на Тихона с укоризной. Внезапно солдаты, отдав свой инвентарь одному из группы, подошли к плачущему Котенко и подняв его за руки стали помогать ему одеваться, чистить и приводить в порядок форму.

Тихон, завернув за угол казармы, долго стоял прислонив лоб к холодной кирпичной стене и не шевелился. Подняв вверх глаза он увидел только вечернее, пустое как его душа, небо. Лишь на его краю, ближе к углу заслоняющей свет казармы, мелькнул и исчез силуэт черной птицы, будто бы зачеркнул собой все хорошее, чему следовало сегодня случиться.

Глава 4.

1.

В серой вате беспокойного сна залязгал замок и в камеру вломился яркий электрический свет. Почти сразу же он заслонился фигурой часового.

— Подьем –жизнерадостно заорал он.

— Иди нахуй – ответил Тихон.

— Чо, бля – лицо часового преобразилось–ты охуел, да, арестованный.

Тихон ничего не ответил, а встал с топчана, схватил его в одну руку, в другую подобрал упавшую на пол шинель и вышел в коридор. Угловая камера, использовавшаяся для хранения топчанов и табуретов была открыта. Тихон не спеша направился к ней мимо часового. Остальные камеры были заперты и в них уже ломились в двери арестованные. Слышались их глухие голоса, непонятно к кому обращенные, то–ли к Тишке, чтобы он торопился, то–ли к часовому – бля, быстрей давай, ссать хочеться.

Тихон швырнул в угол топчан и выходя из темной камеры неожиданно резко бросил выводному шинель. От неожиданности тот всплеснул руками, прикрываясь от летящего из темноты серого сукна. Тихон не глядя врезал ногой сквозь шинель по часовому, тот упал и завизжал – нападение на часового. Решетка отомкнулась, влетели разводящий и гасившийся где–то губарь и наставили на Тишку автоматы. Тот поднял руки и его затолкали в камеру. До смены выводного ему не давали табурет, не выпускали на оправку и не приносили завтрак. Только когда уже прошла половина новой смены дверь опять отворилась. В проеме стоял его табурет, а на нем, накрытая куском хлеба без масла, железная кружка с остывшим чаем. Выводной стоял в отдалении, с автоматом на ремне и напряженно глядел на арестованного.

— Молись – заискивающе и в то же время строго сказал он – что начкар ничего не узнал, замяли. А то бы тебя сейчас крутили по полной уже.

— Молись, паскуда, чтобы я тебя не ушиб когдаотсюда выйду, – злобно рявкнул Тихон, – где завтрак, сожрали?

Выводной потупил глаза. Тихон ушел в камеру. Закрыв засов выводной облегченно вздохнул и стал отходить.

— Выводной – тут же заорал Тихон.

Выводной дернулся к глазку.

– чего тебе?

— Дай сигаретку, выводной!

— Не положено.

— На неположено мной хуй положено, дай не в падлу, будь пацаном.

— Скоро смена – заканючил выводной – вдруг спалят?

— Да не ссы, не спалят – через 10 минут уже запаха не будет. Я в этой камере уже четвертый раз, здесь сдувает куда–то все.

Выводной вздохнул и сунул в глазок сигарету.

— Если что, я тебе не давал.

— Обижаешь, солдат.

2.

Тихон присел на табурет и жадно закурил.

Шел четвертый день его очередного заточения. Настроение у Тихона было скверное. Хотя он по некоторым признакам и понял, что делу его не дали полного хода (приходил школьный дознаватель Озеров, а не дергали к дознавателю части – значит все держиться пока в стенах Школы, на записке об аресте была формулировка: за низкую исполнительность, если бы крутили по полной, то и в записку написали бы что нибудь посерьезнее), обьяснительных он никаких не писал и ничего не подписывал, но на душе все равно было мутно. Если решат продлить срок ареста, то это сделают сегодня, а ожидание смерти – хуже самой смерти.

Отсидка вообще не задалась с самого начала – при приеме вышмонали все сигареты и зажигалку. Хотя, несмотря на то, что Тишку как сержанта и содержали отдельно от всех т.е. в одиночке, проблему с сигаретами он к концу первого дня решил. Но заступивший караул наотрез отказался греть его спичками. Тогда Тишка, во время оправки надергал из щелей зарешеченного окна туалета ваты. Подсушил её в камере на батарее и, раздвинув реснички и загнув провод лампочки, стал класть на неё куски ваты – от неё и прикуривал. Но закемарив, проворонил вату, на запах прилетел начкар и сигареты у Тишки опять вышмонал. Так и перебивался Тишка все четыре дня случайным куревом.

Это, как и отсутствие общества его злило, да еще как назло попал он на кичу в период, когда отопление уже не работало. В камерах было холодно как на скотобойне, и выдаваемая на ночь шинель почти не выручала. Приходилось вскакивать и отжиматься. Нервы, недосып, отсутствие курева — как тут не напасть на выводного.

Прошло еще два дня одиночества – суббота и воскресенье. С Тихоном сотворили самую злую из всех шуток, проделываемых с арестованными на гауптвахте части. Срок ареста, заканчивавшийся аккурат в пятницу ему не продлили, но и с кичи не забрали. Его «забыли», как это часто бывает, забыли преднамеренно. Начгуб в выходные был дома, комбат и остальное начальство тоже, а без соответствующей команды, на свой страх и риск начальник караула его отпустить не мог.

О преднамеренности такой «забывчивости» говорил и тот факт, что дежурный по части, инспектировавший губу за все выходные на кичу не зашел, а начкар не возникал, как это бывает в таких случаях о том, что на «забытого» не положили в столовой довольствие – кормили Тихона регулярно и чем положено.

Тихон был вне себя – камера одиночка, полтора на три метра, собачий холод по ночам, беспредельное внеплановое заточение, семь дней без воздуха и солнца (на работы и строевую подготовку его не выводили), а самое главное, полное отсутствие информации о его деле извне, полное отсутствие движения.

Но были и плюсы, естественно такие плюсы, какие возможны только при внезапно ухудшившихся общих обстоятельствах – выходные, да и прорезавшееся наконец

сочуствие караула позволили, наконец, решить проблему с сигаретами, да в насмешку словно, дали подшивку старых журналов «Советский воин». Хотя Тихон и этому был рад.

Зато теперь он уже точно знал, что его ждет. Чудес не бывает и в выходные его не выгребут. Заберут в понедельник, после обеда, часам к 16, если не позже. Во

первых, чтобы потомить–помариновать, дабы в дальнейшем неповадно было, во вторых – потому–что до обеда все подразделения на занятиях, и комбату в пустой

казарме он не очень–то и нужен. Пусть с ним губари ебутся. И ведь главное, как все, суки, рассчитали – и выходные у него пролетают, за которые он может что–то

предпринять и законной субботней бани его лишили. А ежели он надумает рвануть к кочегарам в душ, или к Толику в офицерскую баню, или, ещё того лучше в самоход – в вольной водичке побрызгаться – тут ты и опять наш, Радкевич, вот ты и опять влип.

3.

Замок камеры заскрежетал гораздо раньше ожидаемых Тихоном 16 часов.

Около 12 дверь в камеру отворилась и перед Тихоном предстал, как ни в чем не бывало, улыбающийся Пак.

— Здорово, Радкевич – весело скалился он и щурил свои, и без того узкие близорукие глаза — ты это, давай резче собирайся, я у начкара тебя жду. Смотри–ка, живой, здоровый, даже поправился.

Тихон, втайне ликуя, но сохраняя скорбный вид мученика, быстро собрал свои пожитки и вывалился из караулки на свет божий. Ему действительно показалось, что

явление его белу свету сродни рождению — настолько все было необычным, предметы имели ясные, незамыленные очертания, воздух был веселящ и свеж, пространства поражали своей необъятностью. И позабыв о том, что армия — та же тюрьма, только хуже, Тихон выдохнув, опять хапнув полной грудью воздуха и снова выдохнув, произнес — воля!!!

— Давай, воля, — подтолкнул его в спину Пак, пошли. У меня еще дел…

В казарме Тихон переоделся в новое белье и ХБ, почистил сапоги, побрился и умылся и, оттерев полотенцем низкое зеркало над мойкой взглянул на себя — лицо было

бледным, похудевшим и оттого по хоречьи к подбородку заостренным, зрачки были расширены и немного безумны. Но какой был кайф — просто глядеть на себя в зеркало. Видеть не цинковое табло часового, а вполне себе человеческое лицо, без шапки, без кокарды, без осознания выполнения какого–то, неведомого этому лицу, но все же долга.

Выйдя из умывалки Тихон опять справился у дневального — на месте ли комбат или зам — все–таки ему, во избежание доебок, нужно было доложиться, и узнав что они на полевом выходе, за клубом, вместе с батареей отправился спать, не забыв выставить стрем. Какой же это кайф — вытянуться в полный рост, пусть и не раздеваясь, пусть и не снимая сапог, но на мягкой кровати — панцирной и с матрасом.

— Все таки как–то надо замутить себе сегодня вечером помывку — размышлял Тихон — когда раздалась команда с тумбочки — старший сержант Радкевич, к телефону!

Чертыхаясь, вальяжно, не строя никаких предположений Тишка добрел до аппарата и услышал в трубке — Тихон, это дежурный по второй батарее, тебя Мыло к себе, замполит.

Ну ебтвою — выругался Тихон — опять за рыбу деньги, этот мне давно мозга не ебал — и оправив форму двинул на второй этаж.

4.

— Ну что, сержант — сложив руки на груди и развалившись на стуле произнес Мыльников — давай, закончим дело–то, подошьем?

Он только что наорал на Тихона за то, что тот, уже час как прибыв с гауптвахты не доложил о прибытии, что он неизвестно где шляется и видимо опять захотел туда же. Тихон, вытянувшись, покорно и монотонно отвечал — виноват, товарищ подполковник, исправлюсь, товарищ подполковник.

— Так точно, товарищ подполковник…

— Что так точно то? Да ты садись. А, извини, ты же насиделся. Бери вот стул, да присаживайся к столу. Вот бумага тебе, ручка есть?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Ты смотри ка, час как с губы, а уже ручку где–то нашел, забрал небось у молодого пополнения?

— Никак нет, в тумбочке взял у себя.

— Думаешь я тумбочку твою после ареста не проверял?

— В тумбочке старшины, взял, товарищ подполковник, я у него вещи храню, чтобы не отобрали….

Лицо Мыльникова начало багроветь.

— Да ты ж еб твою мать… Да ты, сука, юморист — Петросян, ты издеваешься еще надо мной что–ли? Кто ж это у вас в батарее у тебя что отбирает, Котенко? Давай пиши.

— Да что писать–то?

— Пиши как Котенко избил, как находясь в нетрезвом состоянии хотел его склонить к мужеложеству, как деньги у него отбирал.

— Товарищ подполковник, я у него ничего не отбирал, никого не склонял. И никого не бил… — последнюю фразу Тишка произнес уже осекаясь. Багровый, как бордельная штора, замполит нависал и колыхался над ним, пытаясь дотянуться до Тихона через стол. Наконец, подцепив животом настольный календарь ему это удалось. Он схватил Тишку за погон и что есть силы рванул, одновременно грузно опускаясь на стол. ХБ затрешало по шву, погон пополз и Тихон оказался на замполитовом столе. Тот, вскочив, лупил Тишку по шее.

Отпустив и успокоившись, замполит опять сел, налил из графина в стакан воды, выпил, отодвинул ящик стола, вынул и швырнул перед Тихоном картонную папку–скоросшиватель.

— Там показания Котенко. Там же — он сделал паузу и строго глянул на Тихона — объяснительные твоих собутыльников–дембелей. Пиши. Или хуже будет.

— Если дембеля, — глядя в пол, сглатывая слюну, сказал Тихон — чего–то и написали, значит они чего–то и делали с Котенко, а я там руководил уборкой.

Дембеля — Тихон остановился, но все таки добавил — суки, за дембель своевременный сами в жопу кому угодно дадут.

— Щя ты мне падла в жопу дашь, щя ты у меня вместо Котенки в девках будешь, понял? — жестко, сузив глаза, прошипел замполит — ты забыл, гнида, сидишь перед кем? Встать, смирно!

Тихон стоял, вздернув подбородок в потолок. Перед ним прыгал, пытаясь заглянуть в глаза замполит.

— Ты, тварь, эти матерные слова, бля, забудь, бля, понял, бля?

— Так точно товарищ подполковник.

— Ты блять нахуй, перед бабами своими, блять нахуй, на гражданке, блять нахуй, так разговаривать будешь, ясно? Если на «дизеле» выживешь.

— Так точно, товарищ подполковник, виноват!

— Суками он тут мне бля, младший командный состав называет… — замполит постепенно успокаивался и опять уселся за стол. Но поза его, с упертыми в столешницу локтями и вздернутыми плечами говорила о том, что он на взводе и шутки кончились.

— Сесть. — Тихон сел.

— Встать! Где «есть» сержант?

— Виноват.

— Сесть!

— Есть, товарищ полковник.

— Встать! Почему сидим в головном уборе. На гауптвахту захотели, за нарушение устава?

— Сесть. — Началась психологическая обработка. Тихон сел.

— Руки на колени, будет команда писать — положишь на стол.

Прошел наверное час. На уговоры написать обьяснительную и отправиться восвояси Тихон отвечал отказом. Тогда начинались угрозы впополам с элементами строевой подготовки. Наконец Мыло устал и спросил — курить хочешь?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Шагом марш в курилку, через три минуты здесь.

Вернувшись через три минуты Тихон обнаружил в кабинете еще и начальника Школы, подполковника Жбанова.

***

Унылому, в серых проплешинах небу соответствовало Тишкино настроение. Он плелся за лейтенантом из третьей батареи, которому, в отсутствие Тихоновских командиров, Жбанов поручил сопроводить Радкевича на гауптвахту. На новый пятидневный срок. Воли, из которой большая часть времени обернулась допросом, выпало на этот раз Тишке всего–то три часа. Он был не то что удручен, он был раздавлен и расщелкан, как яйцо, на осколки. Его воля и сознание были практически сломлены этим новым, абсолютно внезапным арестом.

Жбанов, не долго с ним разговаривая, применяя те же приемы что и Мыльников ничего от него не добился и психанув, отправил на гауптвахту, добавив, что сидеть Тихону теперь придеться очень долго. Все радостное, что начинало с освобождением зарождаться в Тишкином сердце ухнуло из под ног во внезапно открывшийся люк и летело теперь в тартарары. Туда, где тьма и холод.

— За что тебя так прессуют, старший сержант? –Выдернул его из горестных размышлений голос лейтенанта?

— А? – вздернул мутные, влажные глаза Тихон.

— За что, говорю, тебя так?

— Да–махнул обреченно рукой Тихон–за все хорошее, дурак потому–что!

— Да уж, — вздохнул офицер – ты сержант запомни, все пидарасы, никому нельзя доверять.

Символ феодального армейского правосудия — раздувшаяся как жаба, такого же болотного цвета гауптвахта, шёлкнула своим длинным языком и увлекла в свое ненасытное чрево комарика, старшего сержанта Радкевича. И понесло его по скользким, обсаженным полипами бесчисленным лабиринтам её кишок.

5.

От холода и страшного сна Тихон проснулся. Тускло светила из под ресничек над дверью лампочка, едва освещая серый потолок, и коричневые, цвета запекшейся крови, стены.

Тихон лежал на брошенном на пол деревянном топчане – четыре длинные, обструганные доски, да пятая поперек визголовье. Изо рта у него шел пар. Он уже вторую ночь мучился от невыносимого холода. Днем сержант спасался от холода беспрестанным снованием по камере из угла в угол по диагонали. Когда–то в детстве он видел в зоопарке белого медведя – он вот также, ополоумев от заточения, сновал, мотая головой по своей уебищной клетушке – сильный, дикий зверь, давно позабывший кто он такой и в чем его предназначенье. Но к ночи силы покидали Тихона и он, обессилев от беспрестанной ходьбы – четыре больших и один маленький шаг по диагонали вперед и столько же назад, да еще сильнее измотавшись от вынужденного одиночества и моральных терзаний, от мыслей о том, что это и есть теперь его будущее, получал топчан и валился на него. Но через час уже подскакивал от холода. Так, не спя, а мучаясь, урывками хватая беспокойный сон, он проводил вторую ночь.

На гауптвахту, исполняя приказ озверевшего Жбанова, его сплавили так быстро, что он не успел захватить ни шинель, ни рыльно–мыльные принадлежности. Его даже не отвели в санчасть на освидетельствование. Мыло, вытащив откуда–то бланк записки об аресте с уже собранными подписями и печатями торопливо вписал туда Тишкины данные и безумная карусель службы опять остановилась на гауптвахте.

Без шинели летом на губе было хреново. Летом губу не топили. Окон в камерах не было и в этом гадском месте для арестованных был ад. За стеной пели птицы и упивалась солнечным буйством зелень, все прело и плавилось, а здесь, как в морге изо рта у людей шел пар, гусиная кожа имела синий оттенок и лица, окоченев от холода напоминали жуткие маски.

Спасаясь от холода Тихон пытался по ночам отжиматься, но измученный стрессами и дневным хождением организм был слаб, и его хватало ненадолго. Караул же, то ли не передал в казарму его просьбу о шинели, то ли там попытки загнать шинель пресекались начальством. Тихон решил искать внутренние резервы.

Раздевшись до трусов Тихон стал медленно одеваться. Одев и застегнув китель – афганку, он натянул штаны, на штаны тщательно намотал портянки и одел сапоги. Китель заправил в брюки. Чтобы тот не выбивался из брюк, он заранее подготовленными, оторванными от тех же брюк нижними лямками — держателями стянул пояс брюк по фигуре. Затем он натянул ворот кителя на голову и, в таком положении застегнул его. Теперь он стал похож на всадника без головы, да еще и сутулого, зато он мог обогревать себя своим же дыханием. Ладони он засунул в рукава: левую в правый рукав, правую в левый. Теперь тепло одной руки обогревало другую. Далее оставалось только улечся в позе заспиртованного уродца на топчан и попытаться заснуть. С нескольких попыток ему это удалось. Так Тихон решил проблему холодной ночевки. Конечно он все равно мерз, особенно спина, но уже не так сильно как раньше. Просыпаться стал гораздо реже, сон стал глубже и приносил больше отдыха. А в четверг, освобождаясь из общей камеры, солдат с ремроты оставил бедолаге свою шинель. Быт начинал налаживаться. Только тело без помывки воняло и чесалось. Никто Тишку не беспокоил, никто не проверял его камеру, не было допросов, в общем его, как какого–нибудь графа Монте Кристо, просто решили замуровать на гауптвахте.

В пятницу, как того и следовало ожидать, его опять «забыли» и он заторчал на киче на все выходные. С субботы на воскресенье опять попался тот же караул, в котором выводному уже доставалось от Тихона. Выводной, злорадствуя, скаля свою даунскую рожу, тут же пропалил Тишку, когда тот закурил в камере и побежал стучать начкару. Сигареты у Тишки вышмонали. Через два часа у него в камере погасла лампочка. Тот же выводной, кляня судьбу, ввернул новую лампочку и ушел, что–то бормоча. Через два часа лампочка опять перегорела. Ввернули новую, но она, как назло перегорела снова. Прилетел, сопровождаемый тем же ябедой–выводным взбешенный начкар и начал угрожать Тишке.

Прооравшись и взяв паузу чтобы набрать воздуха, он услышал просьбу арестованного, вернуть сигареты. Это была неслыханная дерзость, полное зашкаливание борзометра и нарушение устава о чем начкар, обильно используя междометия бля и нах тут же сообщил арестованному. Но тот, спокойно попросил об аудиенции. Она состоялась в комнате начальника караула, длилась 15 минут, после чего выводному было приказано заменить лампочку на более яркую, вернуть «под мою ответственность, выводной, ты понял» Радкевичу сигареты и зажигалку и дать ему подшивку журналов «Советский воин». Так же было приказано не чинить арестованному препятствий по посещению туалета. Выводной, недовольный и злой, все же исполнил все, что ему приказали. Когда же он запирал двери камеры, Тихон, улыбающийся блаженной улыбкой шахида, глядя прямо ему в глаза указал куда–то в воображаемую даль и красноречиво чиркнул ребром ладони себя по горлу. Недоуменный выводной в тревоге отошел от камеры, размышляя про себя — поди вот угадай, что это он показал, то ли хотел сказать что пригрозил начкару самоубийством, то ли пригрозил убийством мне.

В понедельник после обеда камеру посетил Тишкин комбат, спросил не желает ли он сделать каких–либо письменных заявлений, у него вот и бумага с ручкой с собой, получив отрицательный ответ обьявил ему, от имени начальника школы еще пять суток ареста, показал заполненный розовый бланк записки и позвал начкара.

Когда дверь за ними почти закрылась и вместе с сужающимся лучом яркого света стала таять надежда на вызволение, отчаявшийся Тишкин разум отказал и эмоции взяли верх. Он крикнул отчаянно, пропихивая через горло непослушные клекочущие слова — я желаю сделать заявление. Военному прокурору. Дверь захлопнулась и за ней, за этой дверью установилась тишина. Через несколько долгих, как в неинтересном, надоевшем фильме мгновений она разрушилась звуком отдаляющихся ног.

6.

Через полчаса Тихона вывели из камеры и тщательно обыскали. Срезали с формы все металлические части — крючки и пр., отобрали сигареты и зажигалку. Потом обыскали камеру, вскрыли все Тишкины нычки, камеру подмели и тщательно вымыли с хлоркой, реснички, закрывающие лампочку тщательно разогнули, а лампочку ввернули тусклую. И водворили Тихона обратно в камеру. Началась новая неделя его неизвестно когда уже начавшейся и неизвестно когда грозящей закончиться отсидки. Обида, дававшая ему силы бороться, жгущая огнем его сердце, обида за то, что его здесь держат не выпуская, вопреки всем правилам и уставам, нарушая все максимальные сроки пребывания под арестом сменилась тоскою. Тоска, почти осязаемая, тяжелым кирпичом заполнила всю его одиночную камеру и придавила его, обездвижила, лишила воли и чуств.

Он был уже не человеком, он был овощем. Ничего ему не хотелось, ни есть, ни пить, ни спать, ни курить, ни отправлять естественные надобности. Он сидел в углу на табурете, смотрел на противоположную стену и что–то беспрестанно шептал — беззвучно, еле — еле шевеля губами. Иногда на него находила жажда не деятельности даже, а просто физической бессмысленной активности. Неосознанная как судорога, она заставляла подскакивать с табурета и нарезать шагами пространство, проталкивая сквозь неодолимую тоску тело. Но тоска была сильнее и скоро он слабел, ноги его подкашивались и он, едва дойдя два шага до табурета, валился на него и опять замирал. Часовые, заглядывавшие в глазок видели на его лице одно и то же беспристрастное выражение, неживое и статичное как у тряпичной куклы.

При появлении проверяющих, а они зачастили, он вставал, механически произносил доклад — «в камере № 3 содержиться один арестованный, старший сержант Радкевич, жалоб и заявлений не имею» — и опять застывал в позе хамбо–ламы.

Если ранее, когда в сердце его еще была обида, он что–то выдумывал и тем себя развлекал — составлял в голове какие–то бесмыссленные петиции, прокручивал различные варианты самоубийства, припоминал различные способы закоса от отсидки, типа того что расковырять на ноге ранку поглубже и залить туда свою слюну смешанную с пылью, чтобы когда она загноиться вырваться с губы в санчасть, или лечь на холодный пол и простудиться да много у него крутилось в мозгу разных вариантов, то теперь ничего этого не было. Состояние его чем то напоминало нирвану, с той только разницей что нирвана есть освобождение от чувств и переживаний, а его придавило и подчинило целиком себе одно чувство — тоска.

День за днем, час за часом, утро, день, вечер, ночь. Под однообразные, в одно время, лязги отпирания–запирания замков, вывода на оправку и приема пищи сидела Тихоновская телесная оболочка в углу на табурете и в ногах её, растекшись тонкой невидимой пленкой по полу, придавливаемая несколькими кубометрами пропитанного тоской и оттого утяжеленного в миллионы раз воздуха лежала его душа. Та одна, что и делала его человеком.

***

Сколько времени прошло, неделя или две, он не понимал. Кто–то из начальства постоянно приходил и говорил какие–то слова, показывал какие–то бумаги и он уже не мыслил себя без этой камеры, этого табурета. Он свыкся с табуретом, так как свыкается наверное холодильник с мыслью о том что он стоит на кухне. Как привыкают друг к другу предметы и ощущал себя предметом. Неодушевленной вещью, мебелью.

В какой–то миг перед ним вдруг появился начальник гауптвахты прапорщик Скорняк, а с ним часовой, они вывели Тихона с гауптвахты, хотя была уже ночь, и отвели его в баню. Он шел с ними спокойно, не то чтобы повинуясь, а просто с полным безразличием. В бане было пусто, Тихон разделся и механически встал под душ. Вымывшись, переодевшись в чистое белье он вышел на крыльцо, где Скорняк, глядя на звезды курил и о чем–то задумчиво размышлял.

— Курить будешь, сержант — Скорняк протянул ему пачку Магны — кури, пока дают, мля, на губе нельзя. Тихон взял сигарету, прикурил от Скорняковской и затянулся. Тяжелый, с какой–то ванильной примесью дым вломился в его отвыкшие от дыма, да еще и распаренные после долгого перерыва легкие. Голова его закружилась и Тишка пошатнулся. Скорняк подхватил его под локоть — ну ты чего, отвык? А ты давай ка еще затяжку сразу, так оно попустит. Давай–ка, давай.

Тихон затянулся. Стало легче, но пелена, затянувшая его мозг никуда не делась, только может быть стала чуть невесомее. Но сквозь дурман уже начали просачиваться и точить как вода тот пресловутый камень его тоску пока еще отрывистые, в полете вспыхивающие и опадающие как серпантин, различные мыслишки: зачем баня, почему баня, что баня и, самое главное — что после бани?

— Я чего говорю–то — из комков спутанных, еще не заполонивших до конца голову мыслей его выдернула монотонная бубнежка прапорщика — моя–то как пристанет: бросай курить, да бросай курить. Как пиявка присосется. Тут приехал один, афиши в городе, кодирует. Запои, курение. Ну пошли. Он камушки какие–то разложил, тот из этой кучи сюда, другой в ту кучу, а из нее, поди ка ты, в третью и так пока три цветных квадрата не получаться. Ну молоточком перед глазами качал, как доктор. Потом музыка, потом уснул я, что ли. Ну как отрезало. Неделю, говорю, не курил. А потом, психанул на службе, да выпили потом вечерком, белой взяли бутылку да пивка в разлив под запивку, ну и закурил. Как, чего — не помню. А утром встаю, башка трещит етит–твою–етит и курить хочеться. Кое как до ларька дотерпел, купил, затянулся и меня как сейчас тебя вот поведет, что–ты. Это всегда после перерыва так. Потом то оно ниче уже. Но я тебе так скажу — лучше не начинай, держись. Годы, то твои какие, я уж ладно, уж лет двадцать почитай как без этой соски никуда. Тебя за что, сержант, закрыли–то?

— А?

— Закрыли тебя говорю за что? Сидишь так долго почему?

И, как игла, пробила пелену Тишкиного забвения вдруг мысль, давно и непонятно кем вложенная в его голову и таившаяся там до поры до времени как тлеющий под уже давно подернутой золой уголек.

— Да потому что все пидарасы, товарищ прапорщик, все! – С вызовом произнес Тихон — никому доверять нельзя. И прапорщик увидел в свете луны как блеснули его тусклые до этого и равнодушные ко всему глаза. Он еще хотел что–то сказать, но только буркнул, свосем не по военному, а как–то конфузливо — шагом марш, — и они пошли.

И уже подойдя к воротам гауптвахты, уже приготовясь нажать на звонок прапорщик вдруг отдернул руку, наклонился к Тихону и вполголоса произнес — завтра тебя выпустить должны, но лучше бы пацан, тебя не выпускали. Ты, хоть никому и не веришь, но мне тебе голову дурить незачем. Тебе, сынок, её видимо и без меня набекрень поправили. Ну с богом, иди давай.

7.

Гауптвахта скрипучим зёвом своих многих дверей уже давно поглотила Тихона, а он ворочался на топчане и мыслями все еще был там, возле калитки, на все лады обдумывая странные начгубовы слова.

Наутро, сразу после развода, прилетел весь какой–то возбужденный и игривый Мыло и начал плести что–то про скорый день части, что в такой

большой праздник вроде как всем преступникам, отщепенцам и таким комнатным уродам как он, Радкевич, положено всепрощение и надо–то ему всего навсего написать, что был он пьян, что между ним и Котенко на почве взаимной неприязни случилась драка, драка обоюдная, так чтож молодо — зелено, каюсь и обязуюсь. И что тогда он уже завтра утром, объяснительную сам понимаешь надо завизовать, выйдет отсюда и спокойно продолжит себе служить.

Да его бы Мыльниковская воля, да разве стал бы он держать взаперти такого сержанта, у которого и мышь не проскочит, не то что эти олухи, да он все это время и так и сяк начальнику школы его на все лады… Ты напиши Тихон, напиши и будет тебе счастье, вот ручка тебе, листок, пойдем–ка дружок к начкару в комнату, сядешь там как человек за столик, чайку себе нальешь, сигаретку закуришь, да и напишешь все как я сказал, а что уж там было, так то сплыло, что уж теперь об этом. Дескать не понимаю разве я что этот Котенко уебище редкое, да он бы сам кабы не погоны таких пытал бы да вешал на каждом столбе, пойдем дружочек.

Тихон слушал елейные увещевания подполковника и сквозь его сахарные слова лившиеся из лоснящихся губ виделись ему клацающие из под звериных, в крови клыков чужие и далекие чьи–то слова — все пидарасы, никому нельзя доверять, никому. Визит самого замполита школы его еще более настораживал, а уж «листочек, дружочек, чаечек и сигареточка» окончательно убеждали что дело тут не чисто.

— Товарищ подполковник — прервал витиеватый замполитовский монолог Тихон — разрешите обратиться?

— Давай, сынок, давай, наболело у тебя, я ж понимаю…

— Товарищ подполковник, почему мне не дают сделать заявление военному прокурору?

Сахарная улыбка Мыльникова скакала по его физиономии как плевок на сковороде, пыталась найти себе место, застыть на нем, но раскаленный металл изумления и ярости не давал ей покоя. Видно было что Мыло изо всех сил стараеться сохранить лицо, но эмоции брали верх.

— А чего же это такое ты хочешь сказать прокурору, чего не можешь сказать мне, сержант?

— Я, товарищ подполковник, содержусь на гауптвахте незаконно, нарушаются мои права, в несколько раз превышены допустимые сроки пребывания меня под арестом, меня арестовали без должного медицинского освидетельствования, я не обеспечен теплыми вещами на ночь, меня не выводят на прогулку и работы, причина моего ареста в записке об аресте — низкая исполнительность, я считаю что все это незаконно — выпалил давно заготовленную фразу Тихон.

— Ах вот так вот?! — Угрожающе–вопросительно, уже готовясь к следующей словесной атаке сказал Мыльников. — И действительно, а чего это у нас такой клевый парень Тихон Радкевич сидит на гауптвахте? За что? Да ни за что! Делов–то, отнял деньги, напился, избил сослуживца, склонял его к гомосексуальной связи. За что его сажать? Да тебя расстреливать надо!

— Вот пусть прокурор и решает вопрос о возбуждении уголовного дела, товарищ подполковник — с вызовом, понимая что его опять загоняют в угол, выпалил Тишка!

— Так тебе дело уголовное надо! — всплеснул руками Мыло — Так что же ты молчал, дорогой ты мой, это мы быстро оформим. Вот показания потерпевшего, вот показания свидетелей, вот показания командира взвода о вымогательстве у Котенко денег…

— Ваш Котенко, дебил, его проверить надо в дурке — я у него ничего не отнимал, он меня оклеветал — захлебываясь и сглатывая слова захрипел Тихон.

— Может тебя, Радкевич в дурку сдать надо, а? Выбирай — дурка или уголовное дело, мы и то и это оформим.

— Оформляйте хоть что, товарищ подполковник — прошептал Тихон, плюхаясь на табурет и опуская голову — так у меня будет хоть какой–то шанс что либо доказать. Здесь же, в этой части я никому не доверяю. Все заявления я сделаю только военному прокурору.

— Встать! — Скомандовал Мыльников. Даже в тусклом освещении камеры было видно как лицо его побелело, а губы яростно тряслись. — Смирно! Старший сержант Радкевич. Объявляю. Вам. Трое. Суток. Ареста.

— Есть трое суток ареста.

***

Соблюдая все формальности Тихона, в сопровождении конвойного, отвели в санчасть, завизировали новую записку об аресте, прислали ему шинель, полотенце, щетку, зубную пасту и мыло. И опять заперли в той же камере. Но несмотря на все ухудшающееся в смысле все новых и новых сроков ареста положение чутье подсказывало Тишке, что он избежал чего–то более страшного, того, что навсегда бы растоптало его судьбу, его дальнейшую жизнь. Отныне его мозг, его ум были всего лишь придатком ко все возрастающему в нем звериному чутью. Сохраняя человеческий облик, он все больше превращался в зверя, инстинктами чуящего

смертельную опасность.

И эти трое суток ареста пролетели для Тихон так же однообразно. Он уже ничему не удивлялся, а только настороженно ждал еще какой–нибудь подлянки. Все караулы знали уже его как родного, жалели и, по мере возможности. старались его подогревать — кто сигаретами, кто (когда была возможность) книжкой, а один раз даже, от Сереги Курманаева, который перевелся в ремроту, и теперь варил какие–то ограждения на тех. территории, заслали ему электронную карманную игрушку, в которой волк ловит яйца и Тихон до изнеможения резался в нее, пока не посадил батарейки.

В общем привык он к гауптвахте, как почти ко всему со временем привыкает человек. Оболочка его существовала на киче, и чем дальше, тем комфортнее — шинелей у него теперь было две — одна стелилась на жеский топчан, другой он укрывался и холода теперь совершенно не чуствовал, полотенец, так тех вообще набралось от отбывших арест с десяток. Тихон их выстирал в умывальнике из двух сшил наволочку, а остальные, вперемешку с ватой набил внутрь — получилась подушка.

Был у него и личный топчан и личный табурет. Все было устроено настолько комфортно, насколько это было возможно в условиях заточения. Тихон приготовился к долгому сидению, к осаде его разным начальством, к методичному воплощению их неведомых, но коварных замыслов. Его уже и запускали иногда в общую камеру, где он проводил время играя в карты и выучился более менее любительскому преферансу. В общем жизнь его как биологического организма была налажена.

Стали доступны и кое какие развлечения для души, чтение, игры, общение. Вот только душа от этого ни сколько не радовалась, а жаждала вырваться отсюда и воспарить, пусть уж не птицей, какая там птица, а хотя бы воздушным змеем и парить не в четырех казематных стенах, а ходя бы в пределах части.

Пусть и на поводке, но в воздухе, подставляя ветру грудь, рассекая его, ныряя и кувыркаясь в воздушных потоках. и пусть дергают за ниточку то отпуская, то

подтягивая её к телу, главное что она парит и о чем думает неизвестно, а уж если и сорвется — то тут уж совсем пиши пропало.

8.

И по окончании этих трех суток совсем уж ожидаемо опять загремели замки, но вместо комбата или замполита широкой арбузной коркой вдруг вместилась в его

камеру улыбка капитана Железкина, вечно с бодуна или пьяного и от того сварливого или доброго, но всегда какого–то по своему обаятельного Тишкиного

замкомбата.

В руке Железо держал табурет, обычный, такой же как у Тихона деревянный арестантский табурет. Он сел на него возле двери и позвал часового. Тот

явился. Являя из под черной щеточки усов белоснежные ровные зубы Железо ласково улыбнулся часовому — пошел нахуй, часовой!

— Не положено, товарищ капитан.

— На неположено нами, как любит говорить известный нам Радкевич, хуй положено, позови начкара. Явился начкар. Железо решил проблему и их на 15 минут оставили одних.

— Может в коридор выйдем, покурим, а, Радкевич?

— Да нет уж, давайте здесь товарищ капитан — настороженно ответил Тихон.

— Да ты гляди, какой волчонок стал, слыхал я Тиша, слыхал, какие ты фортеля тут вытворяешь…

— Товарищ капитан — умоляюще прервал его Тихон — да хоть вы то меня не лечите, я же сказал, что буду писать объяснения прокурору…

— Да погоди ты со своим прокурором, вот же бойцы пошли, раньше и слов–то таких не знали. а теперь чуть–что к прокурору. Тут какое дело…

И Железо все ему рассказал. Полтора месяца назад из штаба округа сообщили что в части их грядет внеплановая проверка. Приедет генерал и свита. Особое внимание будут обращать на соблюдение устава, пытаться выявить случаи дедовщины. И если таковых не найдется, то это будет рассмотрено не как положительный результат, а как покрывательство. Проверка примет перманентный характер, и в части сменяя друг–друга будут постоянно находиться окружные офицеры — разнюхивать, беседовать, в общем тянуть за ниточки.

Командиру, метящему на генеральскую должность начальника военного училища в одном из городов округа, такое совсем ни к чему и было дано указание установить случаи неуставных отношений. Найти, так сказать, жертвенного барашка. Но, как назло все было тихо. И вот тут ты, Радкевич, со своим залетом. Да еще и в компании. Но им то что — они дембеля, их пугнули, прижали, в общем сдали они тебя, и что пьянку ты организовал, и что деньги на пьянку с этого, как его, с Котенко требовал, и что избил его. Ну с них по одной лычке поснимали, на дембель все равно вернут, а так они штабу округа

со своей пьянкой не пришей кобыле хвост, с них как с гуся вода, приказ подписан, сроки на исходе, а вот ты — идеальный вариант. Прямо на выданье!

Вот и засадили тебя на кичу. Комбат, жопой своей подкрутил, у нас и так сержантов толковых мало, а туда–же, ну да ладно. Выявил он, бля, дедовщину. Прогнуться вздумал, да бог с ним.

Короче, расчет был такой, тебя на пять суток под арест, да еще двое сверху в выходные. Ты вроде как созрел. Тебя крутят на объяснительную, ты пишешь — и все. Все довольны. Проверка прошла удачно, случай выявлен, над тобой суд и дисбат.

Но походу они, я уж не знаю как они тебя крутили, но перегнули палку и с первого раза у них не вышло. Тогда тебя дальше давай прессовать, чисто психологически, а проверка, заметь, скоро уже. Подвели бы тебя под монастырь, парень, так или иначе — и без твоей объяснительной бы подвели. Показания свидетелей есть, да еще и свидетелей таких что мамку родную заложат, их пугни отсрочкой дембеля, с потрохами сдадут. Придурок этот Котенко, так замполитом зашуганный, что надо было бы, и меня бы оговорил. В общем слепили бы тебе дело. Уже слепили. Да ты тут прокурора этого выдумал, очко то у них и заиграло. Развернул ты их бульдозер прямо против них же, ну не молодец ли? Я же говорю — шарящий сержант!

У них сомнения — так мол и так, гонит парень. Решили тебя еще на кичмане подержать, посмотреть как ты себя вести будешь. А ты как ненормальный, заладил: в камере, содержиться, жалоб не имею. Ну они и струхнули. Ну как струхнули, врач бы наш справку добыл, что ты не в себе и к этому «не в себе» опять бы и неуставщину и все бы на свете примотали…

Да и ты, пьянь, ну скажи — какого хрена ты с него портки спустил, с терпилы этого? Опять все к одному ложиться — присылают нам дураков всяких, а они потом в жопу курсантов ебут и пиздят их нещадно. Хорошо хоть еще не убил никого. В общем — хоть с того захода, хоть с этого, а все равно Тиша, вставал бы ты под раздачу. Ну может со второго захода и понелепее было, но сам знаешь, на безрыбье и сапоги — штык–нож. А что прокурора требуешь, так кто дурачка слушать то будет. Вот и справочка есть. Даже более, я скажу тебе — она на самом деле есть, в том же деле, в столе у замполита лежит.

И ждал бы ты сейчас Тиша воронок, да на твое счастье, этот, как его, с пятой батареи старшина, Подьячев, залетел. Неделю назад керосинил он в старой казарме, и на

ночь, казарма же пустая и они там дежурят, приволок туда баб и с ремроты позвал дружков. В общем нажрались они, духов вызвали и давай их там строить.

А дежурный по части мимо шел, смотрит — свет, музыка, он туда, а у них там баба голая стоит на тумбочке в одной фуржке и честь отдает. Духи официантами

наряжены, в офицерских белых рубашках, с полотенцами через руку, а Подьячев этот, бухой в сопли с ремротовцем одного бойца на спортуголке ногами мордуют.

Дежурный–то на них попер, а они, обдолбанные еще что–ли были, на него кинулись. Тот с пистолета в воздух. Стекло выбил. Помдеж прибежал на выручку. А помдеж молодой, с института на два года лейтенантом пришел, вобщем гражданский, ну и вместо того, чтобы наряд вызвать в милицию позвонил, в город. Подьячев этот с компаньоном в одних портках в окно со второго этажа и через забор. Метрах в пятистах от части их менты отловили и к себе. Там их пока и оставили.

Тихон сидел и переваривал рассказ Железкина. Вроде все выглядело правдоподобно, он сам пару раз керосинил у Ваньки Подьячего в старой казарме, только без баб и без духов — чисто сержантской компанией. То что Ванька мог баб туда протащитьне вызывало сомнений. Ванька был отмороженным, как и его комбат, они вместе обтяпывали разную мелочевку, гнали за забор мыло, нульцевые простыни и портянки, одеяла, матрасы и ОЗК, — у любителей подледного лова и грибников последние пользовались бешеным спросом. Тишка и сам, когда доводилась возможность, скидывал через Ваньку кое какое барахлишко… Но кое–что было не на месте.

— Товарищ капитан, — спросил он у Железнякова — а для чего вы это все мне рассказываете?

— Да за тобой я пришел, сержант — радостно заулыбался Железкин, — хватит. Без тебя во взводе черте что твориться. Сержанты молодые твои — ни с салагами справиться не могут, ни между собой разобраться.

Радостное известие об освобождении нисколько не воодушевило Тишку. Чуял он какой–то подвох.

— А почему, товарищ капитан Подьячева с ремротовцем к нам, на кичу не привезли? Почему у ментов оставили?

— Ну, во первых, мусора уперлись и до утра их не отдали, у них же тоже какой–то план есть. А во вторых, тут уж нашему замполиту точно медаль давать нужно…

Вот ведь гад, как хитро придумал, он давай крутить всех курсантов с пятой батареи, что да как, что вообще в батарее у Подьячева происходит.

Был бы Подьячев на киче, хрен бы они ему что расказали, психология, брат. А так он им наплел, пойман опасный преступник, вина его доказана, он помещен в тюрьму, вы можете ничего не бояться, вы его уже не увидите… Ну салаги и давай писать кто что вспомнил — кому он в лобешник засветил, кому по сраке пряжкой, кого за водкой в самоход, кто ему форму гладил, кто сапоги чистил, кто кровать заправлял.

Злодей короче он оказался, куда уж там тебе сержант, со снятием с бойца портков. Да и деньги он у них оказывается отбирал регулярно.

— Тихон сплюнул и подумал про себя, вот ведь идиот, денег у него мало чтоли было? Жил же Ванька у своего комбата, как у христа за пазухой, денег как у дурака махорки. Даже музыкальный центр себе в каптерку купил — куда ему солдатские крохи.

— Он, прикинь, — Железо продолжал — до того обнаглел, старшина то этот. На деньги, что у солдат забирал — музыкальный центр к себе в каптерку поставил. Сейчас у Жбанова стоит. Нет, ну ты прикинь — у меня, блин музыкального центра нет. — Тихон легонько улыбнулся. — У тебя может тоже где–нибудь в нычке видак имеется, а Радкевич? — Железкин загоготал.

— Ну ладно, товарищ капитан, я вас понял, — с недоверием сказалТихон — но все же, я как бы получается тогда уже с неделю как неосновной фигурант.

— Да ладно ты, сержант, чего уж ты, не маленький, сам понимаешь, — продолжил Железо — если бы еще и тебя под это дело, был бы перебор. Тогда бы получалось — что в школе вообще никакого порядка нету. А так — выявили, накажут. Мужиков жалко с пятой, комбата, офицеров — им, из–за этого старшины щас вломят. Звания, очередь на жилье, отпуск летом — все им накрылось. Как бы батарею–то всю не разогнали.

— Товарищ капитан, я все понял, кроме одного — а нафига же меня тогда лишнюю неделю на киче парят–то?

Железо сделал серьезное лицо и строго, как учитель, произнес, — а потому что охуевать не надо, понял? Службу надо знать, сержант. И не выебываться!

Капитан помолчал, строго глядя на Тишку и сказал, — да и, если честно, эта неделя тебе на пользу только, скоро сам все узнаешь.

— Да что всё то, товарищ капитан — Тихон как то по граждански, по шпанючьи, по уголовному дернулся–качнулся одновременно выбрасывая вперед руки и тут же маятником назад — я прокурору сделать заявление хочу, что вы меня на понт берете?

— Отставить, сержант — властно рявкнул Железкин — ты на своем районе по дембелю будешь пальцы гнуть. Хули ты передо мной растанцевался? Я в такие танцы семнадцать лет в детдоме танцевал, до военного училища. Спасибо армии, человеком сделала. И тебя, мудака, сделает. Ума не даст, но дурь вышибет. Сопляк.

— Виноват, товарищ капитан, больше не повториться, извините. Нервы уже совсем. Я же вас уважаю, извините — стал оправдываться резко одернутый Тихон.

— То–то. К тебе Мыльников ходил три дня назад.Объяснительную написать просил? Знаешь зачем. Чтобы выпустить три дня назад. А ты писать не стал, стал прокурора звать, щас, поедет к тебе сюда прокурор!

А что это, думает прокурор, давно я Радкевича не видал, может у него что сказать есть? Сел, бывало прокурор в волгу свою и поехал Тихона за сто верст навестить. Кашей перловой в столовой отобедал заодно, где уж ему в прокуратуре таких разносолов подадут.

Железо распалялся, воспитывая Тихона и видно было, что больше всего ему хочеться сейчас прекратить этот ненужный балаган и выпить. Он сунул руку во внутренний карман кителя, извлек оттуда миниатюрную коньячную фляжку, побулькал ей, глотнул длинным с оттяжечкой глотком, закрутил крышку, нюхнул рукав, посидел закатив глаза, потом вкусно, добирая с губ букет напитка почмокал и продолжил, повеселев.

— Хотели тебя выпустить, три дня назад. — Выпитое видимо еще гуляло по нему, не растекшись равномерно по организму и оттого Железо собирался мыслями — чтобы отправить в командировку. С командой. Сопровождающим. Сегодня уходит чеченская команда. — Он наконец собрался и стал излагать мысли ровно.

— Приехал покупатель, разнарядка там, фигня какая–то, из курсантов собрали команду, которая едет в Чечню, в Ханкалу, на аэродром, там системы есть, старее наших конечно, мы на такие не учим, но им видимо не до жиру. Нужен сопровождающий, а, так как ты всех заебал своими вывертами, а к делу тебя не подошьешь, решили сплавить тебя в Чечню, с глаз долой.

Время идет, надо продаттестат оформлять, требование, командировочные, а ты тут царствуешь, лежа на боку, прокурора требуешь. Решили тебя тихой сапой уговорить и из огня да в полымя. В баню ночью сводили, медосвидетельствование, но…

Была другого толка загвоздка, до командира части твои проделки не дошли, то есть он знал что ты на киче, но думал за пустяки, за распиздяйство. Подьячев вовремя встрял, до последнего ведь тянули и о твоих фортелях не докладывали, а тут командиру — так и так, Радкевича в Чечню.

А ты же у него на глазах вечно, ты же в штаб у нас по нарядам расписан. Ты же его знаешь — у него понятия, раз дежурный по штабу, раз подле него — значит пусть не самый там отличник, но парень надежный, в огонь так–сказать и в воду. И спросил бы тогда командир, а за какие это такие грехи, одного из дежурных по штабу, да в самое пекло, не строго ли? Вот тут то Мыльников твою объяснительную и приложил бы.

В общем сегодня команда уходит, Радкевич, без тебя уходит. Все оформлено уже. Хватит тебе тут валандаться, пора на службу. — Тихон облегченно вздохнул. — Да погоди ты радоваться, — теперь уже тяжело вздохнул Железкин, — писать бумагу тебе все равно придеться.

Тихон ненавидяще смотрел на Железкина. Чувствовалась ему и тут какая–то подстава.

— Товарищ капитан, все объяснения я буду давать только прокурору.

— Радкевич, не балуй — строго произнес Железкин — мне тебя крутить резона нет, на меня, вот за это вот, он достал из за пазуха фляжку, если хочешь знать уже комбат подал рапорт о переводе в полк. Сплавил, сука. А я его другом считал. Через полгода туда перебираюсь, но это я по секрету тебе. Нахрена мне прогибаться передо всей этой камарильей — он горестно улыбнулся и опять выпил.

— Ты пойми, сержант, это армия — ты на принцип, и они на принцип. Коса на камень нашла. Надо тебе, чтобы выйти отсюда, написать бумажку. Ты же не дурак, ты напиши не объяснительную, а заявление. Мол так и так, обязусь, клянусь. Ну как присяга. Ничего такого сейчас и впредь, соблюдать устав, чтить и уважать. Это с одной строны будет как бы и обещание, что мол ни–ни, а с другой — вроде как ничего и не делал, просто пообещал, на всякий случай, косяков не творить. И пусть они утруться этой бумажкой, пусть в дело ее подошьют. И ты свободен и они доволны. И неизвестно еще кто–кого раком нагнул. Ну, здорово я придумал? Давай, сержант, пора.

9.

Командиру 1 учебной батареи

Майору Шавкунову П.Б.

заместителя командира взвода

старшего сержанта Радкевича

заявление

Настоящим заявляю о своей приверженности Уставу ВС РФ и его четкому соблюдению. Обязуюсь руководствоваться им в воспитании личного состава и повседневной жизни.

Также обязуюсь придерживаться строгих моральных и этических принципов в отношении подчиненных, а именно — уважать их честь и достоинство, поддерживать их чаяния и начинания. Блюсти собственный моральный облик и облик подчиненных. Не унижать чужое и не давать унижать свое человеческое достоинство. Уважать права других и отстаивать, в рамках Устава, свои права.

Обязуюсь следить за сохранностью казенного и чужого личного имущества. Не допускать его потери или порчи. Обещаю препятствовать случаям неуставных взаимоттношений между военнослужащими, следить за сохранностью их личного имущества и посылок. Пресекать чужие попытки незаконного завладения их имуществом и самому не участвовать в таковых.

Также обязуюсь не воздействовать на личный состав каким либо физическим и моральным образом, не допускать в повседневной жизни и несении службы рукоприкладства со своей стороны и стороны других лиц.

Понимая всю ответственность своего заявления, обязуюсь ему строго следовать.

дата, подпись.

10.

С тревогой, с чувством какой–то необратимой перемены вышагивал Тихон за Железкиным по Гоблин–стрит. Асфальт мягко катился под уклон, к КПП, и уже виднелась установленная на вечное боевое дежурство возле ворот огневая установка–памятник. Она уставила свои ракеты в серое низкое небо, словно пытаясь ими, как огромным гребнем разодрать это сбитое сиротское одеяло, распластать его на клочья, дабы в прорехи могло пробиться солнце.

Но ничего не менялась и установка тоскливо несла свой бестолковый караул.

Недалеко от установки дорога раздваивалась — основная часть вела к КПП, а тропинка поплоше к солдатскому магазину, в коем впрочем, помимо ниток, иголок, сигарет и пряников можно было из под полы взять чего и покрепче. Но это была привилегия офицеров, да части доверенных и посвященных в тайну сержантов. Кадык капитана задвигался, ему не хотелось на КПП, ему хотелось в магазин, а, тут как назло этот сержант. Он колебался.

— Ну ты это, сержант, давай иди на КПП, оформляйся, отмечайся, а мне тут еще надо кое–куда — и Железо, сунув Тишке его записку об аресте резво затрусил по тропке к магазину.

Доложившись дежурному по части Тихон, направился к начальнику гарнизона, сидевшему там же, на КПП. Тот, вместе с начгубом, квартировавшим тут же долго чего–то искали, рылись в каких–то папках, перекладывали бумажки, сверялись. Нудный начальник гарнизона, был дотошным дядькой, и Тихон уже испугался что сейчас вскроются все случаи его необоснованного ареста, начгар начнет копать, что да почему, начнет звонить в школу и начальнику штаба, и не дай бог, его начнут опять мурыжить.

Но начгара куда–то позвали и начгуб, пользуясь отсутствием вредного полкана все быстро оформил.

***

На площадке перед КПП стояла колонна солдат, с вещмещками, с шинелями в скатку, а начгар с дежурным по части проверяли у них документы и продаттестаты. Тут же рядом пыхтел сизым выхлопом тентованный Урал. Вместе с бойцами, чуть в стороне, стоял и курил сержант Бородулин.

— А ты то куда? — Исподлобья взглянув спросил у него Тихон.

— Туда — сплюнув мрачно ответил Бородулин — в Чечню.

— А тебя то за что?

— За подсолнух. — горестно вздохнул сержант — Гоблин, ишак, припомнил.

Оба стояли и молчали. Обоим было тяжело. Раздалась команда — «К машине» и все начали строиться.

— Ты это, Жендос, — нарушил молчание Тихон — ты меня прости, ладно. И не поминай лихом.

— И ты меня тоже прости, братан — у Женьки на глазах стояли слезы.

Они не обнялись на прощание, хотя и понимали, что никогда больше друг друга не увидят. Они просто крепко, стараясь не глядеть друг другу в глаза пожали руки и разошлись.

Машина выехала из ворот КПП и ухнув двигателем вспугнула из кустов стайку каких–то птиц. Тихон стоял и смотрел ей вслед. Рядом, сняв фуражку и оттирая со лба рукавом пот, стоял подоспевший Железкин.

— Храни вас господь, пацаны.

Стайка птиц уже давно расселась по кустам и лишь одна парила в небе то вперед, то взад, то моталась в стороны, словно вычерчивала в небе крест. И там, где плахи этого невидимого креста должны были пересечься, тучи вдруг разошлись и солнце, лохматым подсолнухом, как бы впотай заглянуло на землю.

2006

Content

Подсолнух

Глава 1.

1.

2.

3.

4.

5.

Глава 2

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

Глава 3.

1.

2.

3.

4.

5.

Глава 4.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.