Николай Дмитриев.

Любой ценой.

Роман

А ЛЯ ГЕР…

За считанные часы усадьба помещика Дзендзеевского превратилась в войсковой бивуак. Сам Дзендзеевский, с чадами и домочадцами, еще раньше, согласно эвакуационному билету, отбыл в далекий Саратов, и теперь в его доме воцарилась военная братия. По крайней мере, штаб группы армий расположился здесь со всем возможным комфортом. «Остины» бронеотряда прикрытия закатили в каретный сарай, голубиную станцию завезли на птичий двор, походный «Телефункен» выставил свою радиотелеграфную антенну из романтической альтанки над прудом, а рядом с главным подъездом, где безотлучно торчал со своей «ФП» дежурный унтер-офицер, для пущей безопасности поставили новенькую путиловскую зенитку, смонтированную прямо на платформе грузового «уайта».

Комендант штаба поручик Долежай-Марков безостановочно носился по территории, распекая в пух и прах за служебные упущения и казаков охраны, и штабных писарей, и артиллеристов путиловской зенитки, а пуще всех — дежурного унтер-офицера с его мотоциклеткой, который, как и все бронеотрядники, наряженные в черную кожу, считал своим долгом строить куры симпатичным медсестрам из армейского околотка. И только в альтанку возле пруда бравый поручик заглядывать опасался, тщательно скрывая свой страх перед искрометным устройством, которое непонятно как извлекало грозные телеграммы начальства прямо из благоухающего воздуха помещичьего сада.

Сегодня день был особый, и поручик Долежай-Марков распекал всех с удвоенной энергией. Он даже проявил личную инициативу и поставил вокруг дома вторую цепь казачьих постов, дабы к окнам круглого зала, где проходило совещание начальствующего состава, никто не смел сунуться. Старания коменданта не прошли незамеченными, и потому командующий, поглядывая на туго обтянутые шароварами зады донцов, застывших каждый против своего окна, говорил со все большим воодушевлением:

— Господа! Оставим высокие материи в покое и сразу перейдем к делу… Я думаю, вам не нужно напоминать, что случилось с нашими войсками в Восточной Пруссии, и потому спрашиваю, можно ли было сего избежать?

Генералы переглянулись и, когда взгляды всех остановились на самом молодом из них, этот недавно назначенный командир корпуса пожал плечами.

— Но это же элементарно… Если бы действия были согласованными, и было сообщено вовремя…

— Благодарю вас, — командующий жестом остановил говорившего. — Надеюсь, господа, эту прописную истину все уяснили? Поэтому, в предстоящей операции, главный упор — на взаимодействие и связь!

Командующий строго посмотрел на генералов через стекла пенсне и обратился к начальнику обеспечения.

— Чем мы располагаем?

— Полевые телефоны… Радиотелеграфные станции и стационарная связь по Юзу, но, я полагаю, в наступлении она будет мало эффективна.

— Правильно, — командующий кивнул. — Но, как я понял, вы считаете службу фельдсвязи устаревшей, хотя телефон малонадежен, да к тому же, как мне известно, его можно и подслушать. Что же касается радиотелеграфа, то он вообще звонит на всю округу как базарная баба, и чтобы им воспользоваться, нужны шифры, употребление которых чревато как трудностями, так и искажениями…

— Но, позвольте заметить, — вмешался один из генералов. — В настоящий момент, используя конных ординарцев, нужного результата мы не получим…

— Конечно, нет. Но офицер связи на автомобиле обеспечит скорость почти сорок верст в час, а унтер-офицер на мотоциклетке проедет с той же скоростью и по тропинке. А ежели мы задействуем и авиацию, то…

— Я опасаюсь, за моторесурс, — тихо заметил начальник техслужбы. — Если мы сейчас примемся гонять напропалую…

— Не гонять, а готовить! — командующий пристукнул по столу ладонью. — Готовить!… А пока приказываю использовать только конных ординарцев. Да, да, да, конных!… Как во времена Наполеона! И не возражайте, скорость будет удовлетворительная…

— А как же телефоны?

— Насчет телефонов… — командующий улыбнулся. — Вот у начальника контрразведки интересное предложение. Прошу…

— Господа… — начальник контрразведки оглядел присутствующих. — Я предлагаю вашему вниманию шифр, разработанный на основе повседневных переговоров наших офицеров. Они, как известно, говорят о дамах, картах и выпивке…

— А что, господа, это оригинально, — рассмеялся командир корпуса. — Нам остается только договориться, кого кем считать…

— Вот именно. Но, прошу помнить, все, что мы здесь сейчас обсуждаем, не должен знать никто, — п командующий совершенно машинально несколько раз щелкнул выключателем своей настольной электрической лампы…

* * *

В патриархальном поместье Дзендзеевских до недавнего времени жгли только свечи, и потому провод от лампы командующего подключили к временной линии, которая опутала все постройки, выходя из маленького флигеля, где Долежай-Марков приказал разместить собственную электростанцию штаба. У самого же генератора теперь распоряжался недавно присланный бывший собственный электрик барона Грецингера, худой неулыбчивый латгалец с аскетически костистым лицом и колючими глазами.

Впрочем, несмотря на внешность он оказался услужливым, расторопным малым и даже удостоился похвалы самого Долежай-Маркова, когда по собственному желанию протянул от аккумулятора вторую линию, чтобы тарахтящий мотор не тревожил по ночам господ офицеров, а электрический свет у постелей по мере надобности загорался бесшумно и безотказно.

Правда, для этого трудяге латгальцу пришлось самолично наладить еще одну проводку, но он не счел это за труд и в два дня обеспечил господский дом удобным аккумуляторным освещением. И хотя новая линия, конечно же, добавила ему хлопот, он безропотно чинил что-то в лампах, тянул новые провода или ковырялся у себя во флигеле, заботясь о бесперебойной работе электрической станции.

Вот и сегодня, воспользовавшись тем, что охрана косо смотрит на всех праздношатающихся, латгалец забился к себе во флигель и, присев к столу, начал что-то записывать на листке, время от времени поглядывая через окно во двор да прислушиваясь, когда в раструбе настенного телефона возникал чей-нибудь хрипловатый голос.

Ничто здесь не отвлекало техника от его занятий и поэтому когда, распугивая кур, в сопровождении двух вестовых, во двор усадьбы, не обращая внимания на охрану, карьером влетел красавец поручик Думитраш, латгалец, поглощенный своим письмом, только недовольно покосился в окно…

А тем временем Думитраш, сверкая белозубой улыбкой, с бесшабашной удалью кинул поводья вестовым, взбежал на крыльцо и бросился к дежурившему в дверях такому же рослому адъютанту.

— Мишенька!… Приехал!… Как дома?

Поручик Мишенька Рагуза только что возвратился из краткосрочного отпуска, а поскольку его имение в Бессарабии было совсем рядом с поместьем Думитраша и знакомы они были между собой с младых ногтей, друг детства вполне обоснованно рассчитывал на солидную посылку из дома. Потому-то щеголеватый адъютант и не стал чиниться перед простым окопником, а, презрев субординацию, по-родственному обнял товарища и ответил:

— Все хорошо!… Все хорошо!… А ты как, еще на передовой?… Целый хоть?

— Да целый, целый… — Думитраш дружески тряхнул Рагузу. — Привез?

— Все привез. Сразу, как обещал, заехал к твоим, письмо отдал, а уж они, как отпуск кончался, для тебя целый тюк передали… Так что, сам понимаешь…

— Да понимаю, черт бы тебя драл!… С меня ящик мадеры! По причине твоего возвращения… Когда пьем?

— Когда?… — адъютант на секунду задумался. — Да сегодня же! Ты вьюк отправляй, а сам оставайся. У нас тут генералы все съехались, ну и, само собой, намечается кое-что… С девочками!

— Да ну?! Тогда меня отсюда хрен выковырнешь! — рассмеялся Думитраш и, приткнувшись к самому адъютантскому уху, вполголоса спросил: — А что, неужто наши бурмакалы наступать собрались?

— Да вроде того…

— А, нехай! — махнул рукой Думитраш. — Нам, как тому попугаю, все равно, лишь бы ехать… Да, а генералы еще долго совещаться будут, как думаешь?

— Кончили уже!… Отдыхают… Сейчас вон в преферанс дуются, так что и мы начнем скоро.

— А нам с тобой чего тянуть?… Предлагаю начать… С упредительной…

Думитраш огляделся по сторонам.

— Слушай, а чего это вы тут проводов понавешивали?

— Ну как же… Свое электричество.

— Да ну?… Это, конечно, не мой блиндаж… — завистливо вздохнул Думитраш и тут же сверкнул улыбкой. — Ну, ничего, если девочки есть, встряхнуться не откажусь. Где-нибудь там…

Он показал на провод, уходящий в окно второго этажа, но адъютант, проследив за его взглядом, усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Ну, уж нет, там сейчас только тебя не хватало…

— А что такое?… Не может быть, чтоб за таким окном барышни не было!

— Была!… А сейчас там генералы отдыхают… — Рагуза сошел на ступеньки и потянул за собой Думитраша. — Пошли… У меня тут тоже есть… Апартаменты…

* * *

Поручик Рагуза ошибался. Черный обрезиненный провод, что струился по стене и исчезал в окне второго этажа, вовсе не вел в девичью спальню. Наоборот, у Дзендзеевских в этой комнате всегда была малая гостиная, и именно поэтому в ней сейчас с комфортом отдыхали генералы. Однако обстановка здесь никак не напоминала штабную, и в ожидании небольшого банкета по случаю встречи с командующим (а его гостеприимство обязывало не ударить лицом в грязь) генералы действительно перебрасывались в картишки. Но, хотя красочный веер то и дело ложился на ломберный столик, разговор все равно шел сугубо деловой.

— Признаться, учудил, господа, наш Лавр Корнилыч… — и на зеленое сукно лег червонный валет.

— М-да, батенька, вести всю подготовку к наступлению и фельдсвязь, это… — рядом с валетом неслышно улеглась такая же дама.

— Несовременно, вот что! — червонный король с легким шлепком накрыл обе карты.

— Именно, не современно… А мы с вами, господа, должны бы быть на высоте… — червонный туз лег сверху, и холеная рука, украшенная перстнем, забрала взятку.

— А по-моему, правильно. Пока сидим в укрытиях, конный курьер вполне может связь обеспечить, — пальцы банкомета легко перетасовали колоду.

— Это что ж, опять три креста на пакет ставить? — на столе как бы сам собой открылся пиковый валет.

— Ну, зачем же, батенька, три?… И одного хватит, — в масть к валету улеглась пиковая дама.

— А что, от штаба к штабу два часа… Вполне приемлемо… — бочком-бочком к даме присоседился пиковый король.

— А как же о начале нам объявлять?… Кому?… Ведь, господа, весь смысл операции в том, что мы даже не знаем, какая из ударных группировок начнет первой. Дальше — варианты… А кто из нас начинает?… Ну, кто? — пиковый туз так и не появился, оставив карты лежать посередине стола.

— А я знаю, господа, — иронично сощурился молодой командир корпуса.

— Ну-ка, ну-ка, просветите нас… Мы ведь знаем, командующий благоволит вам… — банкомет перестал тасовать колоду.

— А будет, господа, так… — командир корпуса заглянул к себе в карты и усмехнулся. — Ровно в пять утра от штаба карьером помчится гонец, и будем мы все знать тогда наконец…

— Пиит… — насмешливо заметил владелец перстня и скептически дополнил: — А пакет у него шифрованный, и как бы чего не вышло.

— Да уж… Как бы не заплутать, согласно новоутвержденного шифра… — банкомет с хрустом размял колоду. — Поскольку до сих пор наши господа офицеры использовали сии словеса лишь в прямом смысле.

Генералы дружно рассмеялись, а владелец перстня, обернувшись к молодому командиру корпуса, извинился.

— Простите, перебил вас…

— Да что там… Пиит из меня действительно никакой, каламбур сам собой получился… — и уже без всякой улыбки серьезно закончил: — А когда посланец доскачет, мы все, господа, запустим моторы и подключим провода…

После этих слов наступила короткая пауза, а банкомет вообще бросил колоду на стол и, отойдя к окну, передвинул в сторону такую же, как в кабинете командующего, настольную лампу. Длинный, уходящий прямо в окно провод, потянулся за нею и банкомет, заметив вполголоса: «Хорошо еще, если проводов хватит…» — высунулся наружу посмотреть, не оборвал ли он где ненароком крепления сляпанной на живую нитку временной линии…

Впрочем, банкомет беспокоился напрасно. Провода были проложены очень рационально и подобные рывки никоим образом не могли повредить им. По крайней мере, техник-латгалец, сидевший у своей электростанции, так ничего и не заметил и продолжал себе писать что-то привычной скорописью на небольшом листке. И трубка полевого телефона, включенного латгальцем на постоянную работу, все так же продолжала хрипеть, время от времени донося те самые слова, которые командующий собирался использовать в новом шифре, но латгалец просто не воспринимал их иронии и продолжал свою скоропись…

* * *

Тем временем на заднем крыльце небольшого флигеля, в котором и располагались «апартаменты» Рагузы, а проще говоря, маленькая комнатушка с походной кроватью, вестовые Думитраша прилаживали к седлу походный вьюк. Что-то не заладилось, и они, по окопной привычке, начали сопровождать свои усилия всякими незамысловатыми выражениями, на которые тут же откликнулся как из-под земли возникший комендант Долежай-Марков.

— Эт-то что так-кое?…

— Виноват, вашбродь! — дружно врастая столбами в землю, враз отозвались вестовые, и старший из них, пожевав губами, на всякий случай добавил: — Так что господин поручик приказали…

— Ка-акой еще господин поручик? — вызверился на вестового Долежай-Марков, но тут уже вмешался как нельзя кстати появившийся на крыльце Думитраш.

— Я… Я приказал…

Долежай-Марков и Думитраш служили вместе уже больше года, и потому комендантский гнев мгновенно улетучился.

— О, кого я вижу… — поздоровался с поручиком Долежай-Марков и покосился на вьюк. — Похоже, вам посылка?

— Мне, — улыбнулся Думитраш. — Рагуза от моих прихватил… Сверточек…

— Понимаю… — Долежай-Марков закатил глаза и по-восточному цокнул языком. — Тогда… Не советую уезжать…

— Знаю, знаю… Я только вьюк отправлю, а сам задержусь.

— Не прощаюсь, ждем…

Долежай-Марков шутливо козырнул, но, едва сбежав со ступенек, вновь превратился в строгого коменданта и, заприметив какое-то шевеление возле служб, немедленно устремился туда.

Там, на птичьем дворе возле голубиной станции крутились латгалец с электростанции и чем-то похожий на него унтер-офицер, заведовавший почтовой службой. Пока Долежай-Марков шел к ним, унтер-офицер успел поймать голубя, прикрепить к его лапке трубочку письма и широким махом выбросить птицу в воздух. Когда же комендант был уже совсем рядом, унтер распахнул дверцу станции, и вся голубиная стая, хлопая крыльями на разгоне, с шумом устремилась вверх.

— Эт-то что т-такое!… — коршуном набросился на унтера Долежай-Марков.

— Так что, вашбродь, — вытянулся унтер. — Прогулка вечерняя! Чтоб, значит, голубь-птица не застоялась…

— Ясно! — Долежай-Марков в упор посмотрел на техника. — Поч-чему здесь?

— Понимаете… Для равновесия организма требуется… — латгалец попробовал по примеру унтера браво вытянуться.

— Чего?… — бешено завращал глазами Долежай-Марков. — К-какого еще равновесия?

— Магнитного, господин поручик…

От такого обращения глаза Долежай-Маркова грозно выпучились, но техник, словно не замечая этого, обстоятельно пояснил:

— На службе электричество, магнетизм, а тут природа равенство восстанавливает, так что восполнять приходится.

— Магнетизм, говоришь…

Долежай-Марков подозрительно покосился на техника и только собрался учинить ему разнос по всей форме, как над прудом, рассыпая во все стороны снопы искр, начал очередную передачу радиотелеграф, и комендант испуганно примолк.

Черт их знает, эти умственные материи, может, и правда нужно от проводов к голубям бежать, чтобы обретаться в порядке? На всякий случай Долежай-Марков задрал голову вверх и внезапно приметил, как один из голубей, отбившись от общей стаи, стремительно пошел куда-то в сторону.

Голуби — это, конечно же, не маловразумительный магнетизм, и комендант, обращаясь уже к унтеру, сердито ткнул пальцем вслед улетающей неизвестно куда птице.

— Что, приблудный?

— Никак нет, вашбродь, нашенский, — унтер недоуменно развел руками. — Я давно заприметил, ежели с той тычки посыплет искрами, бывает, какой-никакой голубь вбок шарахнется.

— И что, уходит? — заинтересовался Долежай-Марков.

— Да нет, вашбродь, опосля возвертается.

— Ну, гляди мне… — начал было Долежай-Марков, но решив, что, в конце концов, небо над штабом — не его парафия, помчался дальше по своим комендантским делам…

* * *

В комнатке Рагузы не в пример уютнее, чем в блиндаже, и потому Думитраш, развалившись на хозяйской постели, просто блаженствует, тем более что в руке у него венецианский бокал, куда друг детских лет Мишенька не забывает старательно подливать чудную штабную мадеру.

Окопное неустройство, грязь, пальба и прочие военные прелести, отступив куда-то далеко на задний план, сменились уютной домашней атмосферой, милыми воспоминаниями о детских шалостях и родных, оставшихся где-то там, в невообразимо далеком мирном мире.

И только когда все домашние новости были выслушаны, а бутылка мадеры наполовину опорожнилась, Думитраш вспомнил о предстоящем вечере и лениво поинтересовался.

— Послушай, а девочки тут откуда?

— Все наши… Медсестры и вообще… — проверяя, сколько вина осталось, Мишенька поднял бутылку и поглядел на просвет.

— Жаль… Я думал, хозяйские… А так… Нет, не тот шарм…

— Зря ты так… — Адъютант в очередной раз наполнил бокалы и, чокнувшись с Думитрашем, рассмеялся. — Они у нас хорошие… И сестрита нет… Проверено…

— Дак куды нам… — на легком подпитии начал скоморошничать Думитраш. — С окопу и так сойдет…

— Не скажи, — прищурился адъютант. — У нас, пока ты здесь не был, появилась одна штучка… Мадемуазель Туманова… Это я скажу тебе…

— Да уж ладно… Нам все едино… — Думитраш сел на кровати. — Туманова, так Туманова…

— Да нет, тебе здесь не светит, — улыбнулся адъютант. — За ней тут двое ухлестывают. Командир зенитки, видел, дура у подъезда? И авиатор один. Так что…

С минуту Думитраш сосредоточенно разглядывал бокал, потом допил мадеру и деловито уточнил:

— А она сама к кому больше?

— Ей, как разведка доложила, больше по душе авиатор…

— Ага… Авиация…

Думитраш со вкусом потянулся, высунулся в окно глотнуть свежего воздуха и, увидев, как кружит над птичьим двором голубиная стая, с веселым вызовом заключил:

— Ну ладно, держись голубочки-аэропланчики…

Поручик плюхнулся назад на койку, уже забыв про голубей, которые, влекомые известной лишь им путеводной нитью, садятся возвращаясь на решетку только своей голубятни, припадая в первую очередь к воде и не замечая, как чья-то рука осторожно отыскивает в птичьих перьях тонкую трубочку голубиной депеши…

* * *

Штаб армии — не передовая позиция, и если проявить расторопность и фантазию, то жить тут можно почти мирной жизнью, тем более что богатое имение Дзендзеевских предоставляло для этой цели все возможности. Во всяком случае, даже дотошный служака Долежай-Марков не возражал, когда прапорщики бронеотряда вознамерились превратить старую часть дома в подобие офицерского собрания.

Командующий, узнав о затее молодежи, отнесся к ней весьма благосклонно, не без оснований посчитав, что это поможет воспитанию единого офицерского духа, а также будет содействовать взаимопроникновению новых веяний и старых основ. В общем, при таком счастливом совпадении взаимных интересов, за пару недель офицерское собрание было создано и, в связи с наплывом гостей, впервые распахнуло двери перед воинством, истосковавшимся по такого рода отдыху.

Так что когда изрядно нагрузившись мадерой, Мишенька Рагуза и Думитраш наконец-то заявились в собрание, веселье там было в самом разгаре. Большой зал, до сих пор не видавший ничего, кроме свечей, конечно же, был освещен электричеством, у дальней стены, за тройкой ломберных столиков, уже сражались ярые любители макао, на остальных столах, составленных подковой, была открыта импровизированная ресторация, а у самодельной эстрады, где на временном настиле возвышался роскошнейший рояль Дзендзеевских, во всю шумели любители сольного пения.

К моменту появления Думитраша и Рагузы спор как раз закончился полюбовно, и доброхоты дружно помогали взойти на подмостки стройной, весьма привлекательной девушке, одетой в скромно-серую форму медицинской сестры. Офицеры шумно выражали свой восторг, а дамы, все как одна, в кокетливых наколках с красным крестом, не теряя времени, так и стреляли глазами в бравых поручиков.

— Смотри!… — подтолкнул Думитраша Мишенька Рагуза. — Вот она, мадемуазель Туманова…

Тем временем кто-то из прапорщиков, неизвестно как успевший очутиться за роялем, начал было вместо вступления играть рег-тайм, но мадемуазель Туманова что-то шепнула ему на ухо, и в зал сразу же полилась совсем другая мелодия, а девушка, отступив на шаг, запела неожиданно чистым и сильным голосом:

Как хороша была та ночка голубая,

светила из-за туч полночная луна,

и ты сказала мне, от страсти замирая…

Шум в зале немедленно прекратился и даже там, в дальнем углу, где за столиками, при полном разнообразии парадной формы только черные орлы на погонах подтверждали принадлежность сидевших там офицеров к авиации и где веселье было наиболее бурным, как бы сама собой наступила тишина. А когда столь созвучная офицерским настроениям песня закончилась и зал взорвался аплодисментами, именно оттуда нетвердой походкой приблизился совсем юный прапорщик и, стараясь говорить преувеличенно громко, обратился к кланявшейся певице:

— Мадемуазель!… Позвольте представиться!… Военный летчик корпусного авиаотряда, прапорщик 7-го уланского полка Щеголев!… Хочу выразить свое восхищение вашей красотой и вашим талантом!…

— Пр-р-рисоединяюсь!… — От ломберного столика отделилась весьма упитанная фигура и толстый штабс-капитан, держа в руке полный фужер, вышел на середину. — Присоединяюсь и пью этот бокал за ваше здоровье!…

— Благодарю вас, господа… — мадемуазель Туманова поклонилась каждому из них отдельно, медленно спустилась с подмостей и улыбнулась. — Если хотите, я попробую исполнить ваши желания… Слушаю вас, господин прапорщик…

— Мадемуазель, это так любезно… — Щеголев слегка покачнулся. — Я авиатор, был призван в уланы, но в душе я гусар!… И потому прошу вас, мадемуазель, «Марш вперед, труба зовет!».

— О, конечно же, с удовольствием… — девушка очаровательно улыбнулась и обратилась к штабс-капитану. — А вы, что хотели бы?…

— С-сударыня… — с пьяным вожделением глядя на нее, штабс-капитан на всякий случай поставил ноги пошире. — Я человек прямой!… И за все трудности своей жизни я хотел бы получить только один приз!

— И какой же, мой славный рыцарь? — шаловливо наклонилась к нему мадемуазель.

— Этот желанный для меня приз, — штабс-капитан высоко поднял хрустальный бокал. — Вы, сударыня!… Ваше здоровье!

— Вы шалун и душка! — на какой-то момент мадемуазель прильнула к штабс-капитану. — Жаль только, что вы не прямой, а… круглый!

— Увы, сударыня…

Под одобрительный смех зала штабс-капитан развел руками и покорно уронил голову, а Туманова, при всех полуобняв офицера, неожиданно обратилась к присутствующим:

— Господа!… Мне нравится эта идея!… А вам… вам… Отдельный приз! — и отчаянная мадемуазель звонко поцеловала обалдевшего от счастья толстяка штабс-капитана.

— Позвольте!… Позвольте…

Щеголев по-петушиному наскочил на штабс-капитана, и прапорщик за роялем, на всякий случай, снова заиграл бравурный регтайм, но мадемуазель Туманова, ловко гася начинающуюся ссору, встала между офицерами и громко объявила:

— Господа! — ее звучный голос перекрыл общий шум зала и оборвал рег-тайм на полуноте. — Я объявляю себя в приз!

— Как в приз?! — дружно ахнули офицеры, и в зале враз повисла удивленная тишина.

— А так… — взглядом Туманова отыскала на авиаторском конце поручика Меандрова и, не спуская с него глаз, звонко отчеканила: — Я готова принадлежать тому, кто выполнит одно мое условие… Как, господа, желающие есть?…

— Есть!… Есть!…

Офицеры радостно загоготали, а Думитраш, сумевший проследить взгляд Тумановой, наклонился к Мишеньке Рагузе и быстро спросил:

— Это что… Тот самый авиатор?

— Ну да, вон там… Поручик Меандров… — торопливо подтвердил Рагуза и, забыв про Думитраша, громко выкрикнул. — Просим!…

Мадемуазель Туманова благосклонно улыбнулась в его сторону и, приковав всеобщее внимание, снова поднялась на подмостки.

— Внимание, господа… — соблазнительная ручка мадемуазель описала в воздухе магический круг. — Мое условие… Сбитый германский аэроплан!

Зал ахнул и просто заклокотал. При таком условии штабистам оставалось только скрипеть зубами, так как хотя бы призрачная возможность сбить аэроплан была только у зенитчиков, но и их никто, включая самих артиллеристов, не принимал всерьез, поскольку всей армии было известно, что они своей стрельбой только пугают германских летчиков.

Зато авиаторы сначала горделиво приосанились, а потом, осознав, что девица Туманова вольно или невольно сделала их соперниками, даже принялись косо поглядывать друг на друга, а прапорщик Щеголев, явно посчитав себя главным претендентом, настолько отважился, что послал отчаянной мадемуазель воздушный поцелуй.

Столь явное предпочтение привело к всеобщему разочарованию и неизвестно во что бы это вылилось, если бы неожиданно для всех поручик Думитраш не поднялся и громко не спросил:

— Мадемуазель, а мне участвовать можно?

Думитраш, став центром внимания, ослепительно улыбнулся, и Туманова, посмотрев на него долгим, изучающим взглядом, ответила:

— Конечно, поручик…

— Тогда позвольте…

Думитраш подошел к сцене, остановился, ярмарочным взглядом окинул мадемуазель и вдруг, сдернув с нее туфельку, принялся со всех сторон разглядывать изящную ножку, словно кузнец, собравшийся ставить на копыто подкову.

Ошарашенная такой бесцеремонностью, мадемуазель немедленно вырвалась, но тут же, взяв себя в руки, насмешливо поинтересовалась:

— Ну как?… Подходит?…

— Да, нога ничего, — вроде бы вполне серьезно отозвался Думитраш и тут же добавил: — Вот только б зубы получше рассмотреть…

— Ах!… — вспыхнула мадемуазель и, мгновенно спрыгнув с подмостков, влепила Думитрашу звонкую пощечину.

Поручик как ни в чем не бывало встряхнул головой и, повернувшись к залу, громогласно заявил:

— Прекрасно… Мне подходит!

— П-а-ручик!… — наконец-то воспылал гневом толстый штабс-капитан. — Вы что себе п-а-зваляете?!

— Миль пардон… — Думитраш поднял обе руки вверх. — Я только позволил себе рассмотреть поближе то, о чем вы изволили говорить. Именной приз!

— Да?… Ну хорошо, я думаю, можно принять ваши извинения… — штабс-капитан на секунду запнулся и, заметив, что стал центром внимания, с готовностью принял на себя обязанности распорядителя. — Итак, господа, кто еще желает принять участие?…

Все авиаторы дружно подняли ладони. Немного подумав, с отчаянной решимостью вскинул руку и артиллерист.

— Значит так… — принялся соображать штабс-капитан. — Господин поручик — инфантерия… Господин поручик — артиллерия… Господин поручик…

Он сбился и, не зная как быть, принялся рассматривать нескольких авиаторов, одновременно поднявших руки. И тут его осенило:

— Н-е-ет, господа, так не пойдет!… По родам войск пари получается и, следственно, гандикап желателен… Господа!… Предлагаю ограничить участие летунов.

— Как ограничить! — счастливо безмолвствовавший рядом с Тумановой прапорщик Щеголев возмутился.

Подумать только, весь вечер он млел, глядя на прекрасную мадемуазель, и вот, когда появилась такая прекрасная возможность, какой-то там штабс-капитан… Прапорщик рвался отстаивать свое право, но он не учел, что слишком уязвлено было самолюбие многих и потому предложение штабс-капитана все встретили злорадно-одобрительным гулом.

— Правильно… Справедливо… — начали дружно высказываться офицеры, и, верно уловив их настроение, штабс-капитан безапелляционно заключил:

— Значит, решено, господа. От авиаотряда — тоже господин поручик, как равный в чине, а господину прапорщику мой совет — быть сдержаннее…

Бедняга Щеголев по-детски зарделся от обиды, но никто этого уже не заметил, и даже мадемуазель Туманова не обратила на него внимания, целиком занятая неожиданно захватившим ее сравнением поручиков Меандрова и Думитраша…

* * *

Веселое застолье было прекращено твердой рукой Долежай-Маркова где-то в начале первого, но офицеры еще долго не расходились, прогуливаясь в темноте роскошного помещичьего сада. Были там и Рагуза с Думитрашем, но адъютант довольно быстро исчез, предупредив приятеля, что ночевать у себя не будет.

Оказавшись в одиночестве, Думитраш еще какое-то время пошатался под деревьями, надеясь встретить мадемуазель Туманову, но, довольно быстро сообразив, что его надежды беспочвенны, отправился в комнату Рагузы, спать.

Но, когда он, будучи изрядно «подшофе», добрался до этого временного пристанища, его остановил вкрадчивый голосок:

— Господин поручик…

— М-м-м… — Думитраш завертел головой и увидел, как от стены отделилась тоненькая фигурка. — Мадемуазель… Вам чего?

— Господин поручик, а вас не устроит приз попроще? — и из-под белой накидки на Думитраша сверкнули глаза-бесенки.

— Приз?… Попроще?… — Думитраш кинул взгляд вдоль пустого коридора. — Вполне…

Где-то в подсознании мелькнуло, что он вроде бы видел эту девушку за соседним столом и даже, кажется, улыбался ей, но сейчас ему было не до этого, поскольку хмель и летняя ночь дружно ударили поручику в голову. Он только помотал головой, сгреб неизвестно откуда взявшуюся мадемуазель в охапку и буквально на руках внес в адъютантскую комнату.

— Что?… Что вы делаете?… Пустите… — забилась мадемуазель, тщетно пытаясь вырваться.

— Бер-р-ру пр-р-риз… — радостно зарычал поручик и, опрокидывая доверчивую мадемуазель на кровать адъютанта, враз задрал вверх все ее многочисленные юбки.

Напрасно билась в руках поручика явно попавшая впросак мадемуазель, и когда она наконец смирилась с тем, что произошло, то (наверняка в виде отмщения за вероломство) так взялась за своего партнера, что быстро трезвеющий Думитраш сразу понял, что спать ему в эту ночь не придется…

Зато когда раннее утро заглянуло в комнату с разбросанными по углам предметами туалета и висящими на золоченом бра штанами поручика, мадемуазель самозабвенно ласкала немного подуставшего Думитраша, и глаза ее, несмотря на темные полукружья, светились искренним женским счастьем…

Взаимная нежность в конце концов достигла такого предела, что, помогая одеваться вконец обессилевшему поручику, мадемуазель влюбленно заглянула ему в глаза.

— Вы мне напишете, милый?… Записочку?… Для меня…

— Напишу… — Думитраш ронял голову и с трудом встряхивался. — Кому адресовать?…

— Просто мадемуазель Зи-Зи. Меня все так зовут. А я буду писать вам про пари… Это такой фурор… Такой фурор…

— А вдруг я выиграю? — усмехнулся Думитраш, застегивая с помощью мадемуазель портупею.

— Ну как же вы выиграете? — мило улыбнулась Зи-Зи.

— Выиграю… — еще до конца не выветрившийся хмель заставил Думитраша упорствовать. — А то мне эти летуны надоели…

— Ну и выиграете… Ну и что… — с готовностью согласилась мадемуазель и тут же ласково заглянула в глаза Думитраша. — А разве вам со мной было плохо?

— Хорошо… — кивнул Думитраш, и они крадучись выбрались из комнаты в коридор…

* * *

В старых, обжитых поместьях есть свой непередаваемый шарм. Какой бы вычурной ни была новостройка, как бы ни стремился очередной нувориш перещеголять всех, его усилия все равно остаются тщетными, и пока вековая пыль не осядет на новых стенах строения, оно не приобретет ни респектабельности, ни шарма.

Как раз таким родовым гнездом было именье графа Сеньковского, и именно этот старый дворец облюбовал германский командующий под свой штаб. Самого графа, который перед войной построил на новом месте другой дом, заверили: его семейство может и дальше спокойно жить в своем палаццо с новомодно широкими «итальянскими» окнами.

Генерал — аристократ до мозга костей, офицер в седьмом поколении, терпеть не мог всяческих новшеств (хотя признавал их как решающую силу в новейшей войне и, больше того, весьма умело ими пользовался, снискав этим благоволение и награды кайзера), в ближайшем окружении стремился поддерживать дух уж если не Тридцатилетней, то хотя бы Семилетней Войны.

Вот потому-то у парадного подъезда застыли истуканами бравые егеря, а шустрые мотоциклетки и штабные автомобили, то и дело подвозившие связных и вызванных по случаю срочного совещания командиров частей, тесно грудились на заднем дворе, дабы не раздражать самим своим видом грозного генерала.

Что же до подъезжавших один за другим командиров, то они вынуждены были тут же на скорую руку приводить себя в соответствующий вид и, поминутно отвечая на козыряния штабных, шествовать вокруг дома, дабы чинно подняться по парадной лестнице вдоль застывшей шеренги егерского караула.

И как бы ни старались прибывавшие офицеры казаться спокойно-неприступными, все равно опытный взгляд угадывал в их облике тщательно скрываемую нервозность, поскольку вызов к самому командующему да еще в столь ранний час был явлением весьма исключительным…

Однако «орднунг» есть «орднунг», и ровно с последним ударом часов, пробивших точное время, германский генерал вошел в залу и под дружный треск каблуков приветствовавших его офицеров вбросил в глаз блестящий монокль.

— Господа… — начал он, и собравшиеся вокруг большого стола с расстеленной на нем картой командиры все как один превратились в слух. — Наша разведка, как всегда, оказалась на высоте, и этой ночью я получил сообщение о готовности русских к атаке…

Ни один мускул не дрогнул на лицах прусских офицеров, обращенных к своему генералу, ибо готовящееся наступление противника не было для них секретом.

— Уточним обстановку… — генерал шагнул к столу, и офицеры враз уставились в карту своими моноклями. — На семидесяти километрах фронта русские сосредоточили целых четыре ударных группировки, однако ни одна из них не в состоянии прорвать наш фронт. Сюрприз противника состоит в том, что они в последний момент готовятся объединить какие-то две группировки и их силами нанести главный удар. Естественно предположить, что одна из оставшихся группировок будет наносить удар вспомогательный и еще одна составит резерв…

Генерал пожевал губами и заключил:

— Таким образом, мы получаем три направления главного удара и четыре вспомогательных. На вспомогательных мы уже сконцентрировали пулеметы и создали огневые мешки, а для парирования главного удара нами создана артиллерийская группа. Трудность одна, — командующий строго сверкнул моноклем. — Узнать направление и момент удара. Но и такая возможность у нас имеется. А пока, господа, две превентивные меры. Приказываю поднять в воздух всю авиацию и следить за каждым передвижением русских колонн, и еще, поскольку наш штаб находится на одном из предположительных направлений русского наступления, я распорядился перевести его на новое место. Во второй фольварк этого графа… Как его?…

— Сеньковского, — с полупоклоном подсказал один из офицеров.

— Да, да, именно Сеньковского…

— Но вы же обещали ему, занимая этот фольварк, не беспокоить…

— Ничего. Я думаю, граф поймет, что штаб лучше, чем полевые части. Теперь же, господа, когда вы знаете главное, осталось проверить все на местах и ожидать моего приказа… Я думаю, все ясно?… Ясно… Выполняйте!

— Яволь! — щелкнули каблуками офицеры и дружно двинулись к выходу.

Генерал важно посмотрел им вслед и только в последний момент остановил начальника разведки:

— Герр оберст Кнопф!… Задержитесь…

— Слушаю, экселенц… — Кнопф возвратился к столу.

— Понимаете, Кнопф… — генерал вынул монокль. — Я все-таки опасаюсь, что наши летчики могут проглядеть сосредоточение русских… Леса…

— Понимаю, экселенц… — Кнопф наклонил голову. — Нами уже разработаны дополнительные меры…

— Какие?

— Мы забрасываем в тыл русских три группы.

— Я знаю, Кнопф. И все-таки…

— Важно, с чем мы их посылаем, экселенц.

— Ну?… И с чем же?

— С телефонами и радиостанциями, экселенц. А центральную, ту, что блокирует штаб русских, я приказал обеспечить легким аэропланом.

— Аэропланом? — генерал удивленно посмотрел на начальника разведки. — Как?

— Нашли подходящую площадку, экселенц.

— Значит, вы планируете…

— Да, экселенц, мы собираемся схватить гонца русских. Того самого, что выедет в пять утра.

— Но русские пошлют второго…

— Пусть посылают. Дивизия — не фельдъегерь. Ее не перекинешь на сорок километров за пару часов.

— А мы будем знать, где они собираются наступать, и заодно спутаем им планы, — генерал кивнул головой. — Гут. Что еще?

— Разработана операция «Цвай шпинне».

— Что? Два паука?

— Да. Это две другие группы, экселенц… Те, что с радиостанцией и телефонами. Мы не планируем резать линии русских. Мы к ним подключимся. И все разговоры шифром станем передавать сюда, в штаб. Причем офицер-шифровальщик будет анализировать обстановку на месте, по сумме переговоров, а шифровать и посылать в штаб сразу выводы. Тогда передачи будут короче.

— Гут… гут… — Генерал прошелся вдоль стола. — Шифр… Шифр… У русских ведь тоже будет шифр… А вы с ним справитесь?

— Я уверен, экселенц! Задержка будет минимальной.

— А сколько за это время успеют прошагать их дивизии?… Нет, дорогой Кнопф, нет… Одной уверенности мало. Надо предусмотреть все! С гарантией! Да, я решил!… Мы захватим штаб русского батальона и возьмем шифр! И еще, Кнопф. Как вы планируете переправить радиостанции через окопы и проволочные заграждения?

— Мы замаскировали их под русские санитарные повозки, экселенц. Сейчас ищем проходы…

— Вот! — генерал остановился и ткнул в карту пальцем. — Я думаю, Кнопф, пока мы с боем будем захватывать штаб русского батальона, ваши санитарные повозки пройдут в тыл к противнику беспрепятственно… А?

— Колоссаль, экселенц!

И донельзя довольные друг другом, оба они склонились над столом, принявшись увлеченно отыскивать место возможного проникновения в русские тылы…

* * *

После многообещающего заявления Тумановой и такого неожиданного решения штабс-капитана прапорщик Щеголев от расстройства чувств нахлестался вдрызг и теперь, с трудом оторвав от подушки тяжелую, как чугун, голову, попробовал оглядеться.

— Где я?… — парусиновая палатка поплыла перед глазами прапорщика.

— Так что тут, вашбродь, — захлопотал вокруг офицера неизвестно откуда вынырнувший денщик. — На аэродроме…

— К-какой аэродром?… — захлопал глазами прапорщик.

— Так что докладаю, вашбродь, как вы-с вчера были малость выпимшы, то изволили приказать везти вас прямо сюда. Поскольку как вы есть заступивший на боевое дежурство без сроку.

— К-как без сроку?… — вконец обалдел прапорщик. — К-кто п-приказал?

— Никто, вашбродь, — денщик недоуменно вытаращился. — Вы сами изволили… И промеж господ офицеров объясняли, будто решили вы этот… Как его?… А, той… Приз!… Всенепременно достигнуть… Вот.

— Приз?… — в мозгу прапорщика что-то забрезжило.

— Да вы примите, вашбродь, — засуетился денщик. — Примите… Вот, рассольчику… И стопарик… Враз полегчает.

Перед носом прапорщика замаячила большая, граненого стекла, рюмка.

— Отстань… — прапорщика аж воротило от сивушного духа.

— Примите, вашбродь, — не отставал денщик. — Пра слово, полегчает… Господа офицеры завсегда так делают.

Последний аргумент оказался неотразимым, и, зажмурившись, Щеголев опрокинул рюмку. Средство и впрямь оказалось действенным, так что через малое время прапорщик соображал уже весьма здраво.

— Значит, боевое дежурство… На аэродроме…

— Именно так, вашбродь… Именно… — обрадовался денщик. — И «ньюпор» ваш приготовить велели.

— Что, машина готова?

— А как же, вашбродь, всенепременно готова, — денщик заботливо приводил офицера в порядок. — И механик докладать прибегал. Только спали вы…

Конец фразы явно прозвучал упреком. Щегол ев крякнул и, щурясь на ширь аэродрома, выбрался из палатки. Все вокруг было пронизано свежестью раннего утра. В пронзительной синеве неба таяло перистое облачко, за летным полем желтели соломенные крыши ближнего хутора, а на аэродромной линейке, несколько прячась в тени подступающего леса, выстроились тупоносые «ньюпоры», ряд которых замыкал чудом сохранившийся «фарман-милитэр» с элеронами, свисающими, как слоновьи уши.

— Хорошо… — муть похмелья отступила, и Щеголев, довольно передернув плечами, прислушался.

— Летит!… Вашбродь, герман летит! — завопил чей-то голос.

Щеголев закрутился на месте и, сразу узнав характерный силуэт «таубе», закладывавшего вираж где-то над усадьбой Дзендзеевского, рванул на стоянку.

— Запускай!… — еще издали скомандовал прапорщик и, как лихой гусар, с разбегу запрыгнул в «ньюпор».

Обслуга уже суетилась кругом самолета и, пока прапорщик устраивался в кабине, ему на голову нахлобучили шлем, и механик, вцепившись руками в лопасть винта, крикнул:

— Контакт!…

— Есть контакт! — крутанул ручку магнето прапорщик, и мотор, словно ждавший этой команды, сразу заработал…

* * *

А тем временем делавший разворот германский аэроплан вызвал переполох и у обосновавшихся в усадьбе штабных.

— Герман!… Атакует!… Счас бонбы кидать зачнет!…

Все, кто был во дворе, попрятались, как могли, а унтер-офицер уже торчавший со своей «ФН» на обычном месте, просто нырнул под крыльцо, прикрывшись на всякий случай мотоциклеткой. В то же время несмотря на всеобщий гвалт два фейерверкера из обслуги зенитки тщетно пытались добудиться своего поручика.

— Вашбродь!… Вашбродь!… Вставайте!… Герман летит!

— Герман?… — последнее заклинание оказалось магическим, и поручика как ветром сдуло с кровати. — Огонь! Я счас!…

— Так той, вы ж наказали… — фейерверкеры недоуменно переглянулись. — Так вы ж наказали, чтоб без вас ни-ни…

— Какой ни-ни, мать вашу! — испуская проклятья и путаясь в шароварах, артиллерист поспешно натянул форму и рявкнул: — За мной, олухи!

Все вместе они вылетели к своему «уайту», зычная команда: «Ор-р-рудие!…» — тут же вернула обслугу к своему делу, и зенитка послушно бухнула, повесив высоко в небе белое облачко разрыва.

Словно в насмешку «таубе» закончил разворот возле облачка, затем послышался свист бомб, летящих к земле, и серия взрывов, пришедшихся точно поперек двора, заставила всех, кто еще находился поблизости, ткнуться носами в землю.

Сам командующий, спросонья высунувшийся из окна еще по первому выстрелу зенитки, воздушной волной был откинут в глубь комнаты и, выбираясь из-под кровати, свирепо повторял вслух химический рефрен юнкерской звериады.

Общая тревога, конечно же, подняла на ноги и расквартированных в имении летчиков. Но, пока они, кое-как похватав снаряжение, заводили автомобиль, «таубе» успел отбомбиться, и, когда командующий с опаской снова высунулся из окна, он увидел, как поручик-авиатор тычет кулаком в загривок шоферу, заставляя его гнать машину прямо через свежедымящиеся воронки.

Картина столь решительных действий взбодрила командующего, и он, погрозив кулаком нахальному «таубе», крикнул в сторону адъютантской:

— Авиацию в воздух! Немедленно! — после чего уже с полным достоинством выглянул через окно и тут же заметил, что немецкий аэроплан улепетывает во все лопатки, а в хвост ему заходит грозно рычащий «ньюпор».

— Молодцы авиаторы! Так его, паршивца! Разбудил, мерзавец эдакий…

Мысли командующего приобрели необходимую плавность, и он, подняв телефонную трубку, с привычно командирскими интонациями приказал:

— Дежурный! Узнайте, кто это так быстро взлетел. Что?… Уже знаете?… Прапорщик Щеголев?… Молодец прапорщик, надо наградить… — уже только для себя заключил командующий и удовлетворенно положил трубку на рычаг аппарата.

* * *

Вчерашний кутеж вкупе с бессонной ночью дали себя знать, и когда Думитраш наконец-то подъехал к расположению своей роты, он то и дело бессильно ронял голову на грудь. Возле блиндажа поручик мешком свалился с седла и к нему тут же бросился верный Денис:

— С прибытием, вашбродь!…

— А-а-а… — Думитраш в очередной раз поднял не желавшую повиноваться голову. — Это ты, раздолбай, мамай тамбовский… Вьюк доставил?

— А как же, вашбродь! В наилучшем виде. И разобрал. Как приказывали…

— Разложил, это хорошо… Как у нас, тихо?

— Тихо, вашбродь… Одно только — еропланы германские, как посказились, туды-сюды, туды-сюды, так и шнырят с утра…

— Аэропланы?… — сразу оживился Думитраш. — А ты из вьюка ружье достал?

— Всенепременно, вашбродь! Интересная штука! С трубой, а зачем не знаю…

— Я знаю… Тащи сюда, — приказал Думитраш, и Денис мигом выволок из блиндажа цивильную винтовку с длинным, во весь ствол, оптическим прицелом, приделанным сверху.

— Во, вашбродь! В целости и сохранности…

— Ага… — Думитраш быстро осмотрел затвор и, удовлетворенно щелкнув языком, распорядился: — Пули тащи, «Дум-дум» которые… Знаешь?

— Знамо дело, вашбродь! Сей секунд тащу!

Денис исчез, и тут же, как на зло, сверху начал наплывать близкий гул германского аэроплана. Всю сонливость Думитраша как рукой сняло, и он, завертев головой во все стороны, сердито рявкнул:

— Давай «Дум-дум», охламон!

Денис пулей выскочил из блиндажа и, на ходу разорвав упаковку, подал Думитрашу горсть медных, чуть тронутых прозеленью патронов.

— Звиняйте, вашбродь!… Не сразу нашел.

Думитраш торопливо загнал в магазин патроны с разрывными пулями, прицелился было в налетавший с тыла германский аэроплан и вдруг, зло выругавшись, опустил винтовку. Лицо Дениса, ожидавшего знатного развлечения, отразило явное разочарование, и он, недоуменно посмотрев на поручика, проводил взглядом и германца, и гнавшийся за ним русский «ньюпор», и почему-то круто завернувших в вышине два немецких «фоккера»…

* * *

Каких-то две минуты назад прапорщик Щеголев удачно подловил «таубе» над самым штабом и, стремясь сбить немца именно на глазах у всех, сразу пошел в атаку. Но пилот «таубе» оказался весьма опытным, и германский аэроплан, спикировав чуть ли не к верхушкам деревьев, на какой-то момент пропал из виду, а когда Щеголев заложил крутой вираж, вчерашняя пьянка дала себя знать, и у прапорщика, едва ли не в первый раз за всю службу в авиации, к горлу подступила внезапная тошнота.

Позже, выровняв аппарат, Щеголев справился с минутным недомоганием, но «таубе» уже нигде не было видно и только где-то вдалеке, чуть ли не за версту, угадывались черточки крыльев какого-то аэроплана.

Кляня себя на чем свет стоит, Щеголев устремился в погоню и довольно быстро догнал противника, но это был совсем не «таубе», а «альбатрос», стрелок которого, едва завидев атакующий «ньюпор», тут же послал навстречу Щеголеву упредительную очередь.

Для перестраховки прапорщик кинул взгляд на трос спуска, что тянулся наверх к пулемету и очертя голову кинулся в атаку. Но едва он поймал в прицел удиравший во все лопатки «альбатрос», как увидел, что с собственного гаргрота летят клочья.

— Ч-черт… — выругался прапорщик и, глянув через плечо, вдруг заметил, что его самого атакуют сразу два «фоккера».

Теперь было уже не до легкой победы и впору было самому уносить ноги. Не зная даже, в какую сторону улепетывать, Щеголев закувыркался в воздухе, пытаясь увернуться от неприятельской очереди. Но то ли он сделал ошибку, то ли пилоты «фоккеров» были опытнее, но буквально через минуту «ньюпор» Щеголева угодил в смертельные клещи. Пули засвистели совсем рядом, а стосильный «гном», до этого исправно гудевший, внезапно чихнул раз, другой и вдруг пустил из-под правой щеки полукапота черную струю дыма.

Щеголев еще попробовал было выйти из-под обстрела, но пули продолжали хлестать по приборам, гаргроту, плоскостям, ручка управления безжизненно болталась, и, поняв, что настал момент заботиться о душе, прапорщик в ужасе закрыл голову руками.

— Господи!… Спаси и помилуй, Господи!… Куда ты меня, Господи?… В рай или в ад?… В ад или в рай?…

В клубах дыма аэроплан рухнул на землю, дал страшного козла, зацепился крылом, полетел боком, с размаху ткнулся мотором в траву и чуть было не скапотировал, но, чудом удержавшись хвостом за ветви дуба, так и остался догорать под деревом гигантской свечкой…

От дикого удара привязные ремни лопнули, и прапорщик Щеголев, по-прежнему закрывая голову руками, влетел прямо в открытое окно спальни, угодив точно на кровать, в которой по утреннему времени нежилась юная дочь графа Сеньковского, — волею провидения злосчастный «ньюпор» рухнул прямо во двор графской усадьбы.

Увидев столь ужасную картину, графская дочь сначала отчаянно завизжала, потом, как была, выскочила из постели, с испугу метнулась к окну, за которым полыхал самолет, и наконец сообразив, что случилось, бросилась к кровати где, раскинув руки, валялся смертельно бледный прапорщик Щеголев.

— Вы… кто? — пролепетала она и осторожно потрепала по щеке прапорщика.

Щеголев открыл глаза и блаженным взором повел по комнате.

— Я?… Где?… Кто вы?… А… Я знаю… Вы — ангел… — взгляд Щеголева сполз с личика графской дочки, и прапорщик, умиротворенно вздохнув, погладил слабой рукой ее обнажившуюся грудь. — Какой милый ангел…

— Нахал! — взвизгнула барышня и, ухватив торчавшую рядом на подставке фарфоровую вазу, с размаху треснула Щеголева по летному шлему.

— Я так счастлив… Благодарю… — еще успел произнести прапорщик и провалился в беспамятство…

* * *

Из распахнутого окна в комнату струился свежий воздух, напоенный чудными ароматами. Они напоминали молодость, цветущий сад и незабвенное старое время. И потому, мурлыча бравурный марш, командующий с удовольствием крутил перед зеркалом густо нафабренные усы. Однако за тем же окном, на дворе усадьбы, часто, как сорвавшаяся с цепи собака, лаяла зенитка, и поэтому генерал сердито морщился. Наконец он не выдержал и потянул рукой за шнурок. Тотчас где-то там далеко за дверью прозвенел колокольчик и в комнату влетел вылощенный адъютант.

— Звали, ваше превосходительство?

— Звал, голубчик, звал, — генерал в очередной раз услышал выстрел и недовольно пошевелил усами. — Что там у вас за пальба?

— Стреляют, ваше превосходительство!

— Это я слышу. Кто стреляет? Почему стреляет?

— Все, ваше превосходительство! Германцы, надо полагать, забеспокоились. Ведут усиленную разведку по всему фронту.

— Унюхали что-то, колбасники… Ну-ну… — генерал вспомнил лихую атаку «ньюпора» и снова, теперь уже удовлетворенно, пошевелил усами. — Так, говоришь, гоняют их наши?

— Так точно, ваше превосходительство! Все палят! И авиаторы, и зенитчики, и даже пехота.

— А эти-то с какого дива? — генерал удивленно приподнял брови.

— Так вы ж главного не знаете… — Адъютант хихикнул и тут же вновь сделал строгое лицо. — Но это так, приватное дело.

— Что такое? — генерал вскинул голову. — На войне, голубчик, приватных дел быть не может. Да-с…

— Ну, может, не совсем приватное… — адъютант помялся, но в конце концов выпалил: — Видите ли, ваше превосходительство, мадемуазель Туманова господам офицерам себя в приз вчера объявила.

— Мадемуазель Туманова? В приз? — генерал закрутил головой и с сожалением пожевал ус. — М-да… Она, конечно, штучка… А приз-то за что?

— За сбитый германский аэроплан, ваше превосходительство!

— Ах, вон оно что! — рассмеялся генерал и, услыхав, как в очередной раз пальнула зенитка, одобрительно хмыкнул. — То-то они канонаду открыли… Мда-с… Самому пальнуть, что ли?… Из револьвера… Как по-вашему, голубчик, стоит?

— Стоит, ваше превосходительство, — адъютант оценил шутку и улыбнулся. — Только конкуренция сильная. Вон поручик Думитраш на своем участке тоже вовсю палит. Из винтовки. Потому как Щеголев прямо над ним воздушный бой учинил…

— Щеголев? Тот самый? Что «таубе» отогнал?

— Так точно, ваше превосходительство!

— А где он?

— Не знаю, — адъютант замялся. — На участке Думитраша в последний раз видели…

— Ну так найти! И доложить! Всенепременно!

— Слушаюсь!

Адъютант еще секунду выжидательно смотрел на командующего, но, поняв, что указаний больше не будет, сверкнул безупречным пробором и скрылся за дверью…

* * *

Раздетый до пояса поручик Думитраш удовлетворенно фыркал и с гоготом хлопал себя по плечам, когда стоявший рядом Денис в очередной раз обливал ему спину из ведра. При этом после каждой порции Думитраш еще и подгонял денщика:

— Лей, охламон… Не жалей!

— Да лью я, вашбродь, лью… — держа в руке полотенце, Денис послушно потянулся за вторым ведром, но на всякий случай заметил: — Только б вы кончали плескаться, а то вот и господин подпоручик до вас с делом…

— Где?

Думитраш перехватил у Дениса полотенце и повернулся к своему полуротному Древницкому, только что вылезшему из блиндажа.

— Ну, чего там?

Древницкий не спеша поднялся по ступенькам и, остановившись рядом с Думитрашем, вздохнул.

— Из штаба спрашивают, куда Щеголев подевался?

— А ты что, сам не видел? — Думитраш принялся энергично растираться. — Доложи: самолет Щеголева, преследуемый двумя германскими аэропланами, скрылся в сторону позиций противника.

— Уже докладывал… — отозвался Древницкий. — Не пойму только. Вроде интересуются, а не могли ли мы сами его подбить?

— Они там, в штабе, что, белены объелись? — Думитраш бросил полотенце Денису и зло передернул плечами. — По нему германцы из двух пулеметов били, а мы и вовсе не стреляли тогда. Мы что, по-ихнему, совсем лапти, своего от германца не отличим?

— Да оно-то так, однако ж спрашивают… — Древницкий сердито фыркнул. — И не разберешь еще — то ли всерьез, то ли в шутку. Вы, говорят, там нарочно Щеголева чекалдыкнули, чтоб он пари вашему не мешался.

— Ты чего? — Думитраш внимательно посмотрел на своего полуротного. — Серьезно?

— А хрен их там разберет! — выругался Древницкий. — Вроде как шутят, но, похоже, у них там через ваше пари в мозгах полный карамболь вышел.

— Карамболь!… Мать их!… — Думитраш принялся натягивать поданную Денисом рубаху. — Ты эти шуточки брось, по делу что?

— А по делу, беспокоятся, куда Щеголев подевался? Спрашивают, не видать ли нам отсюда чего?

Древницкий заглянул через бруствер, повернулся к поручику, молча развел руками и, ругнувшись вполголоса, снова полез в блиндаж. Думитраш проводил его взглядом и негромко, для одного себя заметил:

— Увидишь тут что, как же… — потом, обращаясь к Денису, быстро спросил: — Охламон, ты про мадемуазель Зи-Зи знаешь?

— А как же, вашбродь… — Денис понимающе ухмыльнулся. — Всенепременно… Я ж тогда вас, почитай, всю ночь дожидался…

Поручик оценивающе посмотрел на своего денщика и, коротко усмехнувшись, приказал:

— Сегодня ночью записку ей свезешь. Ответ живой ногой мне. Похоже, у авиаторов и впрямь какой-то карамболь вышел… Да еще и в штабе том наболтают черт те чего… — доверительно закончил Думитраш и вслед за Древницким полез в блиндаж…

* * *

Падение сбитого самолета прямо на графский двор учинило всеобщий переполох. Сначала дворня, испуганная полыхавшим как свечка «ньюпором», попряталась, со страхом ожидая немедленного взрыва, но потом, по мере затухания пламени, любопытство пересилило, и первым делом возник вопрос, куда же подевался летчик? Обнаружение же прапорщика Щеголева прямо в спальне у графской дочери вызвало немедленные кривотолки среди слуг и шок у достопочтенных родителей девицы.

Но, как бы то ни было, потерявший сознание прапорщик со всем бережением был перенесен в другую комнату, положен прямо в авиаторском облачении на кушетку и окружен всеобщим вниманием. Вокруг толпились чада и домочадцы и, пока спешно вызванный графский доктор глубокомысленно осматривал Щеголева, а сам граф, сокрушенно вздыхая, поглядывал через окно на все еще дымящиеся остатки «ньюпора», уже целиком одетая барышня, рдея, как маков цвет, в который раз пересказывала примчавшейся позже всех бонне подробности утреннего происшествия:

— Ах, мадам, мне так неудобно, так неудобно, но господин офицер со своего аэроплана перелетел прямо в мою кровать…

— О-о-о… — от удивления глаза бонны полезли на лоб, но она, подавив чисто женское любопытство, тут же занялась воспитанием: — Надеюсь, господин офицер вел себя прилично?

— О да… — барышня скромно опустила очи долу и, стыдливо затеребив оборку платья, добавила: — Но прежде чем потерять сознание, он успел назвать меня ангелом…

— Да, да, конечно… — важно кивнула безукоризненной прической бонна. — Настоящий офицер всегда галантен.

И она со вздохом устремила на Щеголева взгляд, в котором явно читалось сожаление, что удачливый прапорщик влетел не в ее постель. Однако скошенный глаз барышни мгновенно уловил это невысказанное желание, и графская дочка тут же ревниво одарила только что пришедшего в себя летчика взглядом, каким смотрят на законную собственность…

Суматоха в хозяйском доме так отвлекла дворню, что графу даже не сразу доложили, что во двор въехала немецкая автоколонна. Пока длинно-серые легковые автомобили, фырча, останавливались возле главного входа, прибывшая на грузовиках штабная охрана приметила догорающий «ньюпор» и подняла тревогу. Команда: «Ахтунг! Алярм!…» — вызвала решительнейшие действия.

Срочно останавливаясь где попало, грузовики охраны судорожно задергались, и солдаты, попрыгав через борта, вмиг разбежались по всей усадьбе, одновременно заполонив дом.

Только теперь узнав о внезапном вторжении, старый граф всплеснул руками и, в отчаянии воскликнув: «Езус Мария!…» — в сопровождении бонны и доктора помчался встречать незваных визитеров.

На какое-то время всеобщее внимание с русского летчика переключилось на прибывших немцев и, воспользовавшись моментом, барышня подошла к Щеголеву поближе и тихонько спросила:

— Вы на меня не сердитесь?…

— Помилуйте, сударыня, за что? — Щеголев расплылся в улыбке. — Это вы меня извините… Но я, ей-богу, не виноват!

— У меня к вам просьба… — от смущения барышня потупилась. — Пожалуйста, не рассказывайте никому про то… Ну, какая… Я…

— Сударыня! — с жаром воскликнул Щеголев и даже, пересилив себя, чуть приподнялся на кушетке. — Ваш образ навсегда запечатлен в моем сердце! Но об этом, я клянусь вам, не узнает никто!…

Но тут, как назло, сердечные излияния были внезапно прерваны немецким унтером, который бесцеремонно ворвался в комнату и оглушительно заорал:

— Ахтунг!… Руссише офици-ир!…

Перепуганная барышня отскочила в сторону, бравый унтер в избытке рвения чуть было не вцепился в Щеголева, но его тут же поставил на место примчавшийся сюда же начальник колонны, за которым растерянно семенил сам граф.

— Гут морген, — небрежно оттолкнув унтера, начальник колонны, лощеный гауптман, присел на край кушетки. — Кажется, это ви недавно падать на землю?

— Какой там гут морген… — Щеголев приподнялся, посмотрел вокруг себя и обреченно кивнул. — Да, это я свалился…

— И как ви себя чуйствовать? — натянуто улыбнулся гауптман.

— Да вроде ничего… — Щеголев снова опустился на кушетку.

— Очен карашо… Но я, понимайт, это «нитшево», понимайт… — на лице гауптмана даже возникло что-то похожее на сострадание. — Однако служба требовайт задать один, чисто дружеский вопрос… Ваши части уже готови наступайт, правда?

— Мы всегда готовы наступать! — Щеголев вскинул голову.

— О, я, я… — расплылся в улыбке гауптман. — Я ждать на такой ответ и я фсе понимайт. Ви будете доставляйт гофшпиталь, потом лагерь фюр официрен.

— Позвольте, позвольте… — неожиданно вмешался старый граф. — Герр гауптман, тут есть некоторые щекотливые обстоятельства…

— Что есть «обстоятельства»? — гауптман резко встал и строго посмотрел на графа.

— В некотором роде прапорщик найден в постели моей дочери, и ее доброе имя, и наша честь… В общем, я бы просил на некоторое время оставить господина прапорщика здесь… Вы понимаете?

На лице гауптмана отразилось полное непонимание, и он несколько растерянно спросил:

— То есть ви утверждайт, что руссише официр падать на землю и сразу полез к ваша дочка?… Так?

— Да не так, не так! — замахал руками граф. — Просто, когда самолет ударился о землю, господина прапорщика выкинуло из аэроплана, и он через окно влетел в спальню моей дочери.

— И альзо… — физиономия гауптмана расплылась в скабрезной улыбке. — Прямо кровать?

— Именно… Именно так… — сокрушенно вздохнул граф.

— Колоссаль!… — глаза гауптмана загорелись неподдельным восторгом, но он тут же попытался изобразить прежнюю строгость. — Гут. Я все объясняйт генералу. Я думайт, герр генерал разрешает руссише официир оставаться дом до некоторый выздоровлений. Но только под крепкий замок. Ви понимайт?

— Ну конечно же! Конечно… — согласно закивал граф и тут же добавил: — Скажите еще герру генералу, что мы будем рады пригласить его к ужину. Когда он занимал наш фольварк, он обещал…

— Дофольно! — гауптман бесцеремонно оборвал графские излияния. — Я знайт, что обещал герр генерал. Ви будете здесь. Изфольте перебраться в верхний комнат. К прислуга. И еще. Етс орднунг унд бефель. Для руссише официир отдельный комнат фнизу. На фаш усмотрений. А я приставляет зольдат для охрана. By компрене?

— Хорошо, хорошо, — с готовностью закивал граф. — Мы найдем подходящее помещение…

* * *

Под умелым руководством оберквартирмейстера германский штаб быстро обжился на новом месте. Автомобили, мотоциклы и все такое прочее привычно упрятали на задний двор, перед главным входом поставили часовых, догоревший «ньюпор», дабы не нарушать идиллию, растащили по кускам, а самого Щеголева запроторили в комнатушку полуподвала и приставили караул.

Все были при деле, поэтому появление на заднем дворе еще одного мотоцикла с лодочкой прошло незамеченным. Из лодочки вылез несколько утомленный офицер и, отыскав начальника разведки, без всякой помпы доложил:

— Герр оберст, пока все нормально…

— Гут, — кивнул оберст и добавил: — Отдыхать некогда, едем…

Начальник разведки ловко отключился от общей суматохи, и через минуту его автомобиль, куда он взял и прибывшего на мотоцикле офицера, уже мчался по направлению к аэродрому. После короткого молчания, глядя на пролетающие рядом с машиной кусты, оберст приказал:

— Доложите подробнее…

— Яволь, — офицер наклонил голову. — Операция «Аркан» проходит нормально. Под прикрытием других полетов сделано четыре рейса. Думаю, посадка в тылу у русских прошла незамеченной. Укрытие для аэроплана готово. Пилот место посадки на лесной поляне изучил досконально…

— Гут, — оберст еще раз кивнул и больше никаких вопросов не задавал.

В самом дальнем углу аэродрома притаился австрийский разведчик «бристоль», возле которого топталось несколько человек. Автомобиль оберста подъехал прямо туда, и начальник разведки, быстро выбравшись из машины, обратился к пилоту:

— Мы взяли в плен русского летчика. Он очень уверенно себя чувствует. По совокупности данных я делаю вывод — русские готовы. Вы поняли?

— Да, герр оберст. Надеюсь… до завтра?

— До завтра… — эхом отозвался начальник разведки, пилот Краузе забрался в кабину, механик крутанул винт, и, урча мотором, аэроплан-разведчик пошел на взлет…

Набрав высоту, Краузе заложил вираж и, перелетев хорошо видимые в лучах заходящего солнца траншеи русских, начал длинный, планирующий спуск. Краузе, за сегодняшний день уже второй раз летевший этим маршрутом, ориентировался прекрасно и потому точно опустился на длинную, скрытую глубоко в лесу и слегка подчищенную поляну. Из зарослей сразу выскочили ожидавшие его люди и, закатив аэроплан под деревья, сноровисто забросали плоскости нарубленными загодя ветвями.

Краузе придирчиво осмотрел маскировку, а потом отвел в сторону командира группы и негромко сказал:

— Оберст передал, ждать завтра утром…

— Уже ждем… — Командир группы знал, что Краузе пользуется особым доверием начальника разведки, и потому пояснил обстоятельно: — Засада на месте. Тут от фольварка к позициям одна дорога…

* * *

На позициях у Думитраша дел оказалось невпроворот, и про письмо к Зи-Зи он вспомнил лишь к вечеру. Так что Денис с письмом отправился совсем уж в сумерках, да к тому же хитрый денщик, прекрасно понимая, что никто его не ждет ночью, ехал себе шажком, подремывая в седле, и добрался к штабным аванпостам уже в предрассветной дымке. Немецкая засада и не думала трогать полусонного всадника, и потому Денис встрепенулся только когда его остановили окриком:

— Стой!… Кто идет?

Стряхивая остатки сна, Денис покрутил головой, добродушно отозвался:

— Свои… — и почти вплотную подъехал к караулу.

Фельдфебель, сам протирая заспанные глаза, ворчливо поинтересовался:

— Чего приперся ни свет ни заря?

— Господин поручик приказали живой ногой пакет до штабу представить. Будто сам генерал требуют.

— Ишь ты какой… — фельдфебель сердито пожевал губами, но упоминание о генерале заставило его быть сдержаннее, и он коротко бросил: — Ладно, проезжай, полуношник… Только шоб сразу до адъютанта, их благородие у себя…

К удивлению Дениса, адъютант действительно был уже на ногах и бодр по-утреннему. Так что при появлении солдата он только добродушно ругнулся:

— Ты чего, друг ситный, в такую рань?

— Так что, докладаю, вашбродь, — Денис разобрал, что несмотря на раннее утро дом уже полон движения, и невольно понизил голос: — Господин поручик пакет передали. Насчет аероплану. Говорил, его превосходительство приказывали…

— Знаю, знаю, — кивнул адъютант. — Это насчет Щеголева. Давай сюда!

— Слушаюсь, вашбродь! — Денис передал пакет адъютанту.

— А теперь, — адъютант сунул пакет в папку. — Дуй обратно. Скажешь Думитрашу: пора… Понял?

— Так точно, вашбродь, понял!

— Ступай…

Адъютант побежал по своим делам, а Денис, выйдя из дома, осторожно пробрался к флигелю, где квартировали сестры милосердия, и постучал в окно мадемуазель Зи-Зи.

— Барышня… А, барышня…

— Кто здесь? — отозвался испуганный голос, и мадемуазель Зи-Зи, запахивая пеньюар, высунулась из окна.

— Это я, барышня… Поручик Думитраш записку… Вот…

— Записку? — сразу оживилась Зи-Зи. — Давай!

Она запалила свечку, быстро пробежала строчки глазами и повернулась к окну, в котором так и торчал Денис.

— Подожди! Сейчас ответ будет…

— Я знаю, — пробурчал Денис. — Господин поручик наказывали…

Мадемуазель Зи-Зи справилась на удивление быстро. Усевшись прямо на подоконник и заклеивая острым язычком ненадписаный конверт, она умудрялась еще и наставлять Дениса:

— Будешь ехать, смотри авиаторам не попадайся, я тут у них один секрет выведала, а увидят тебя, догадаться могут, и еще скажешь господину поручику, что мадемуазель Туманову на самом деле зовут не Ти-Ти, а Виктория, чтоб он знал о ком речь, понял?

— Да ясно, барышня, не в первый раз, — Денис забрал у нее письмо.

— Что не в первый раз? — встрепенулась Зи-Зи.

— Чего, чего, странная вы барышня, — Денис прикусил язык. — Да в штаб я не в первый раз приезжаю и еще интересно, чего это тут всполошились все?

— Всполошились?… Уже? Странно… Знаешь, ты на всякий случай во весь опор скачи, а то, не дай бог, не поспеешь…

— Это я не поспею? Что вы, барышня… Прощевайте пока, — и Денис рысью побежал к коновязи, где он оставил отдыхать лошадь.

* * *

Немецкая засада, укрывшаяся почти на опушке леса, с самого рассвета держала русский штаб под неусыпным наблюдением, так как некоторые признаки точно указывали, что там не спят. Особенно немцы стали нервничать, когда на дворе штаба обозначилось какое-то движение и стрелки часов начали подползать к пяти утра. И едва они сошлись на этой цифре, как из ворот усадьбы карьером вылетел всадник.

— Ахтунг! — сдавленно выкрикнул один из наблюдавших, и едва скакавший во весь опор Денис свернул с открытого поля в лес, как сидевшие в засаде немцы натянули протянутую поперек дороги веревку, конь грянулся наземь, и незадачливый посланец, так и не успев сообразить, что случилось, кубарем полетел в придорожную канаву.

Немцы скопом бросились на него, придавили к земле, сунули в рот заранее приготовленный кляп, и пока трое из них поспешно ловили перепуганного коня и ликвидировали всякие следы заставы, четверо других, подхватив обалдевшего Дениса за руки-ноги, бегом потащили его к укромной поляне.

Только у самого самолета, с которого уже поспешно сбрасывали маскировку, Дениса поставили на ноги, и старший засады самолично обыскал пленника. Конечно же, письмо Зи-Зи сразу попало ему в руки. Немец нетерпеливо вскрыл конверт, вытащил свернутый вдвое лист и поспешно прочитал:

Милый N-N!

Письмо Ваше получила и спешу уверить, что эти опасения беспочвенны. ДЕЙ-СТВУЙ-ТЕ!!!

Но учтите: после известного Вам «совещания» авиаторами решено блокировать поползновения соратника, чтобы дать шанс артиллерии.

Смелее, мой друг, и знайте, что мадемуазель Виктория уже интересуется Вами!

Ваша Z-Z.

— Что?… То самое? — спросил летчик Краузе и, уже по одному выражению лица старшего поняв, что засада достигла цели, начал деловито натягивать шлем.

Тем временем поставленный на ноги Денис малость очухался и не только сообразил, что стоящий перед ним Краузе — авиатор, но и разглядел спрятанный под деревьями аэроплан. К тому же немецкие тужурки цвета «фельдграу» показались ему чем-то похожими на форму механиков. Все это странным образом наложилось на предупреждение Зи-Зи, и все еще плохо соображавший Денис выплюнул кляп и, раскидав державших его немцев, кинулся в драку с криком:

— А-а-авиаторы, мать вашу!…

В первый момент не ожидавшие такого афронта немцы опешили, но уже в следующую секунду ловко скрутили Дениса. Только пилот Краузе, успевший получить кулаком в морду, со злостью смотрел на все еще пытавшегося сопротивляться пленника и на всякий случай проверял, цела ли челюсть.

Впрочем, времени на выяснение подобных мелочей не было, и командир, быстренько передав отобранное письмо Краузе, принялся помогать остальным запихивать отчаянно брыкавшегося Дениса в кабину «бристоля». С большим трудом им это удалось, но тут Краузе, памятуя о собственной безопасности, запротестовал.

— Найн, найн! Он же не даст мне лететь…

Глядя, как связанный и удерживаемый двумя немцами пленник дергается в кабине, командир покачал головой.

— Доннер-ветер! Куда ж нам его девать?…

— Привязывайте снизу, — распорядился Краузе и, наконец-то прекратив массировать челюсть, полез в самолет.

Какое-то мгновение командир думал, но потом обреченно махнул рукой и изрек:

— Ладно, привяжите этого черта под фюзеляж. Если оборвется и оттуда — его дело…

Немцы тут же выдернули Дениса из кабины и, прикинув так и эдак, чтоб хватило длины веревки, привязали один конец ее к стойке, а другой, обмотав им пленника, перекинули прямо через гаргрот. Теперь Денис, подвешенный снизу, как в люльке, мог дергаться сколько угодно, и командир удовлетворенно кивнул головой:

— Гут, так даже лучше!

Решив проблему транспортировки пленника, немцы осторожно вывели «бристоль» на поляну, запустили мотор, и Краузе, махнув остающимся рукой в кожаной перчатке, начал разбег…

* * *

Самый дальний секрет перед позицией Думитраша размещался на небольшом холмике — единственном месте, с которого хоть как-то можно было рассмотреть глубину немецкой обороны. Именно сюда еще в темноте добрались Думитраш вместе с Древницким, чтобы детальнее изучить местность и заодно проверить, не упал ли где-то там самолет Щеголева.

Для наблюдения Древницкий вооружился трофейным «цейссом», а Думитраш прихватил свою винтовку, оптический прицел которой ни в чем не уступал биноклю. По утреннему времени солнце вставало у них за спиной, видимость была прекрасная и офицеры целый час добросовестнейшим образом разглядывали открывавшуюся панораму.

Наконец Думитраш опустил винтовку на бруствер и провел пальцами по глазам.

— Все… Кончаем! Нечего тут больше смотреть.

Древницкий тоже положил бинокль и, поняв слова Думитраша как переход от службы к отдыху, начал разглядывать винтовку.

— Хорошая штука, — Древницкий приложился к прицелу. — Откуда?

— Отец из Бельгии выписал. Еще до войны… Он у меня охотник заядлый, а у нас охота богатая.

— М-м-м… — Древницкий еще раз осмотрел местность через прицел и, положив винтовку, обернулся к Думитрашу. — Нет, не видать ни черта… Наверно, Щеголев где-то дальше упал.

— Пожалуй… — Думитраш подтянул винтовку к себе. — Может, сам приползет…

— Вряд ли… — Древницкий покачал головой. — Если жив, скорее всего в плен попал.

— Вероятно, — Думитраш согласно кивнул и вдруг замер. — А ну погоди… Никак летит кто?

Офицеры прислушались, и точно — Думитраш не ошибся. В утренней тишине все отчетливее был слышен гул авиационного мотора. Против солнца разглядеть аэроплан было трудно, но Древницкий все-таки углядел кресты на крыльях и схватил Думитраша за руку.

— Немец! Разведчик!

— Вижу! — отозвался поручик и, зло прищурившись, передернул затвор винтовки. — Ну держись, герман…

Расставив ноги пошире, Думитраш начал выцеливать самолет, как вальдшнепа на охоте. Едва диск пропеллера вплыл в перекрестие прицела, поручик открыл стрельбу с разным упреждением и палил до тех пор, пока не закончилась обойма. Магазин опустел, но аэроплан так и летел себе своим курсом, и тут Древницкий, не спускавший глаз с немца, радостно крикнул:

— Попал!… Слово чести, попал!

— Побожись! — Думитраш опустил винтовку.

— Да на что божиться? И так видно!

Древницкий показал рукой вслед улетающему немцу и, словно подтверждая его слова, ровный гул в небе вдруг стал прерывистым, самолет чуть сбился с курса, а из-под его крыла потянулся тонкий белесоватый шлейф…

* * *

Действительно, один или два выстрела Думитраша достигли цели. Во всяком случае, пилот Краузе, пребывавший в отличном настроении, поскольку считал, что благополучно пересек линию фронта, и даже что-то мурлыкавший в такт мотору, сначала услышал под капотом хлопок, похожий на выстрел из пистолета, потом винт дернулся и дальше продолжал вращаться только короткими судорожными рывками.

Пилот отчаянно заработал рычагами, но аэроплан, все больше и больше окутываясь дымом, продолжал быстро снижаться. Поняв, что вынужденной посадки не избежать, Краузе выглянул через борт и похолодел от страха. Под крылом сплошняком неслись косые пни воинской вырубки, и только далеко впереди виднелась огромная скирда и за ней чистое поле.

Мозг Краузе отчаянно заработал в поисках выхода, а глаза как бы сами собой остановились на узле веревки, охватывавшей гаргрот и державшей подвешенного под фюзеляжем пленника. Какое-то мгновение Краузе еще колебался, но потом снова посмотрел на угрожающе приближающиеся косые пни вырубки и, громко выкрикнувши: — Цум тойфель!… — рванул узел.

Концы сразу скользнули в стороны, и Денис полетел, раскручиваясь из освобождавшей его веревки не хуже пропеллера. На его счастье, второй конец остался закрепленным на самолете, и когда мотор чихнул еще раз, Дениса напоследок рвануло, и он, перелетев через пни, врезался в скирду соломы.

А самолет, освобожденный от груза, всплыл вверх, перелетел через поле и ткнулся носом в придорожную канаву верстах в трех от скирды…

* * *

Тряся ничего не соображающей головой, Денис еле выбрался из соломы и попробовал встать на дрожащие от напряжения и страха ноги. Но то ли в голове у него что-то помутилось, то ли веревка раскрутила его до невозможности, но только все попытки Дениса идти кончались тем, что, сделав один или два шага, он, как ватная кукла, опять валился на землю. В конце концов поняв, что из этого ничего не выйдет, Денис уселся под скирду и, охватив голову руками, от души выругался:

— Ах, суки!… Авиаторы!… Чего удумали, сволочи, живого человека с ероплана кидать! Ужо скажу господину поручику, он им задаст… Напялил, гад, чугун с наличником на башку и думает все можно…

Денис оборвал свои причитания на полуслове и удивленно посмотрел на невесть откуда взявшегося селянина, который, держа коня в поводу, перепуганно таращился на свалившегося с неба человека.

— Ну, чего вылупился?… Солдата не видел?! — рявкнул на него Денис, но селюк мог только невразумительно мычать.

— Я-я-я… Э-э-э…

— Ме-е-е, — передразнил его Денис. — Заблеял… Это чье поле? Твое?

— Ни, — селянин наконец-то обрел дар речи. — Панське…

— Панское, панское… — потерявшему всякую ориентировку Денису показалось, что его занесли куда-то далеко в тыл, и он сердито рявкнул: — Кончай телиться! Усадьба панская где?

— А ось сюды… Стежкою…

— Стежкою! — Денис вырвал у него повод. — Дай сюда! Видишь, идти не могу!

Кое-как вскарабкавшись на лошадь и убедившись, что ехать он все-таки сможет, Денис потянул повод и, сразу повеселев, крикнул обалдевшему от такой наглости селянину:

— Не боись! Коня в штабе возвернут! А у меня приказ!

— Куды це?… Куды? — растерянно забормотал мужик, но Денис, уже не слушая его, нещадно заколотил коня сапогами и заставил-таки селянскую лошадь идти бодрой армейской рысью…

* * *

Пилот Краузе с трудом пришел в себя после удара и долго не мог понять, что с ним. Тем более что рядом с разбитым «бристолем» маячил неизвестно откуда взявшийся конный разъезд, и усатый унтер, пытаясь привести пилота в чувство, изо всех сил тряс Краузе за плечо. Но несмотря на все старания унтера Краузе только таращил глаза и бессмысленно повторял:

— Альзо… Альзо…

Однако потом, цепляясь за поломанные расчалки, пилот кое-как выбрался из кабины, и тут его озарило.

— Бефель!… Бефель!… — закричал он, лихорадочно нащупывая в кармане письмо. — Герр генерал !…

Этого бессвязного вопля было достаточно, чтобы унтер все понял и немедленно приступил к действиям. Без лишних слов он начал подсаживать Краузе в седло, но пилот уже очухался окончательно и, увидав длинную веревку так и проволочившуюся за падающим «бристолем», показал на видневшуюся за краем поля скирду.

— Руссише зольдат!…

Унтеру не надо было повторять дважды. Прозвучала команда: «Ахтунг!» — и кавалерийский разъезд послушно поскакал в указанном направлении.

У развороченной скирды немцев встретил безутешный селянин, до которого наконец дошло, что искать в германском тылу русский штаб — гиблое дело. Справедливо рассудив, что никто другой ему не поможет, селянин кинулся прямо к унтеру.

— Пан!… Пан!… Той злодиюка коня забрал!

— Кто ест злодиюка? — свесился к нему болтавшийся на крупе унтерского коня Краузе. — Руссише зольдат?

— Та який вин солдат!… То ж з неба впало и таке вытворяе… Та ще ж кинь!

— З неба? — Краузе сразу понял, в чем дело. — Ми возвращайт лошадь. Куда он ехать?

— Сюды, пан! Сюды! Стежкою… — замахал руками селянин. — Казала, гадюка, до якогось там штабу йхаты буде…

— Ахтунг! — вытянулся в седле унтер и, оставив у скирды обиженного крестьянина, разъезд карьером полетел в погоню…

А тем временем, мотая все еще не пришедшей в порядок головой и поминутно сползая набок, Денис доскакал до конца полевой тропки и выехал на дорогу. Тут его обогнала мотоциклетка с немецким офицером в прицепе-лодочке, и Денис, удивленно захлопав глазами, придержал коня. Уверенность у солдата сразу исчезла, он попытался понять, что происходит, и намерился было вернуться назад к скирде, но именно в этот момент на тропе появился немецкий разъезд.

Денису не оставалось ничего другого, как сломя голову скакать по дороге навстречу возникавшим один за другим штабным автомобилям, шофера которых, увидев мчавшегося на них русского, сворачивали или на обочину, или прямо в поле. Не зная, куда деваться, Денис повернул обратно и налетел на гнавшихся за ним немцев. Денис заметался, но его в конце концов догнали, сбили с коня и, связав понадежнее, поволокли в штаб…

* * *

В штабе Дениса первым делом тщательно обыскали, потом провели в комнату, где уже было несколько офицеров, и тут Краузе в подробностях доложил начальнику разведки все, что с ними произошло. Дознавшись, что Денис только что сверзился с аэроплана, офицеры сокрушенно закрутили головами не столько от сочувствия к уцелевшему в такой передряге Денису, сколько от сожаления, так как хорошо понимали, что теперь пленник будет пороть несусветную чушь. Но обсудить более подробно ситуацию им не удалось, так как именно в этот момент в комнату вошел сам генерал и, обращаясь к начальнику разведки, спросил.

— Что? Взяли?

— Так, экселенц! — с коротким поклоном оберст передал генералу отобранный у Дениса конверт.

Генерал быстро пробежал глазами записку, к которой с немецкой аккуратностью был уже приколот перевод, отпечатанный на пишущей машинке.

— Ого! — генерал с интересом посмотрел на Дениса. — Когда взяли?

— Ровно в пять утра, экселенц! — от удовольствия начальник разведки щелкнул каблуками, как фанен-юнкер.

— Так… — Генерал подошел к Денису поближе и потряс запиской перед носом пленника. — И кто ж тебе это дал?

Переводчик тщательно повторил по-русски вопрос генерала, и Денис тут же выпалил:

— Барышня, ваше превосходительство! Для господина поручика!

— Для господина поручика, — с благосклонной улыбкой повторил генерал и ехидно поинтересовался: — И где же он, твой поручик?

— В Подгайчиках, ваше превосходительство! Мы там стоим…

— А барышня, выходит, в штабе… Так?

— Никак нет, ваше превосходительство! Там околоток при штабе, вот, значится, барышня там. Шуры-муры у них с господином поручиком…

Генерал задумчиво выслушал путаное объяснение переводчика о значении таинственного «шуры-муры» и грозно спросил:

— Что еще сказала твоя барышня? Ну!… Говори!

— А вы откуда знаете? — опешил Денис.

— Мы все знаем! — рявкнул оберст, и тут же один из офицеров треснул Дениса по голове.

— А-а-а, драться! — дико закричал отброшенный ударом в угол Денис. — С ероплана скинули, с лошади скинули, теперь обратно кидать начали… Ни хрена я вам не скажу!… Вот вам!… Вот!!. — и, забившись в истерике, Денис начал совать офицерам дули.

— Убрать, — сморщился генерал. — Все ясно…

— Ты смотри… Тоже нервы, — удивился начальник разведки и кивнул переводчику. — В подвал его. К тому. А позже я сам с ним поговорю…

Дениса поспешно выволокли из комнаты, и генерал, выждав минуту, окинул подчиненных понимающим взглядом.

— Хороши шуры-муры. Она — в штабе, он — на позициях. Интересно…

— Да, — усмехнулся оберст. — Когда с аэроплана в постель к хозяйской дочке — это да, шуры-муры, а так…

— Что, действительно сразу в постель? — внезапно заинтересовался Щеголевым генерал.

— Именно так, экселенц, — с улыбкой подтвердил оберст.

— М-да… — Генерал пожевал губами и мечтательно сощурился. — Хотел бы я, чтобы у меня были такие же офицеры… М-да… Так что там у нас?

— Подгайчики, герр генерал!

Генерал на секунду задумался и внушительно произнес:

— Исходя из полученных ранее сведений, содержания письма и слов этого курьера я делаю вывод: основной удар там!

— Совершенно верно, экселенц… — поспешно согласился с ним начальник разведки, и генерал, кивком поблагодарив оберста, кинул в глаз блестящий монокль.

— Господа, начинаем выдвижение резервов к Погайчикам! — излучающий официальную строгость монокль описал полукруг и уперся своим блеском в начальника разведки. — Где планируете захватить шифры?

— У хутора Секерно-Райне, герр генерал! Там как раз выдвинут далеко вперед штаб русского батальона. Заодно проверим одно из вероятных направлений их наступления!

— Отлично! — генерал вскинул голову. — Господа, приказываю начинать!

* * *

Позиции батальона штабс-капитана Щеглова у Секерно-Райне и впрямь выдавались вперед крайне опасным углом и сохранялись таковыми только в предвидении наступления. По этой причине постоянно ожидавший нападения Щеглов для бодрости духа ежедневно прикладывался к бутылке и потому, когда германские батареи ударили с двух сторон узкого клина его позиций, штабс-капитан первым делом хватил стакан коньяку и лишь после этого выскочил из блиндажа.

То, что он увидел, поразило Щеглова самым неприятным образом. И хотя немецкие «чемоданы» первым же накрытием снесли проволочные заграждения, страшным было другое. Непостижимым образом с германской стороны летели большие металлические банки, из которых густо валил ядовито-желтый дым.

— Братцы, газы!… Газы!!. — истошно завопили в русских окопах, и все, кто имел, начали поспешно натягивать противогазы, а остальные, зажимая носы мокрыми тряпками, помчались со всех ног спасаться в тыл.

Откуда было знать русскому командиру, что хитроумный оберст с помощью самодельных катапульт забрасывал его позиции не хлором или ипритом, а сигнальным дымом, основной задачей которого было не столько напугать противника (хотя подразумевалось и это), сколько скрыть переход через траншеи конных радиостанций, замаскированных под госпитальные фуры.

Потому-то напрасно, задыхаясь от дыма и матерясь, штабс-капитан бил самолично кулаком по пучеглазым резиновым головам, его не слышали, не слушали, да и вряд ли вообще видели. Так что к тому моменту, когда немецкие гренадеры с двух сторон кинулись на полуразрушенные позиции, исход боя был предрешен.

Штабс-капитан бросился в блиндаж, схватил зловеще молчавшую телефонную трубку, но тут на него навалились прорвавшиеся немцы, и, как ни барахтался Щеглов, его скрутили, сгребли со стола бумаги и бегом потащили в сторону германских позиций. Последнее, что увидел штабс-капитан на своей территории, были две русские госпитальные фуры, пробиравшиеся через развороченную снарядами нейтральную полосу к себе в тыл.

Появление фур настолько удивило Щеглова, что он даже остановился, но ему тут же дали по шее и потащили дальше, а фуры, то и дело скрываясь в клубах желтого дыма, доползли до опушки леса и в сопровождении молчаливых всадников резво покатились в русский тыл по двум расходящимся в стороны лесным просекам…

* * *

Автомобиль, в котором на заднем сидении сидел зажатый с двух сторон штабс-капитан Щеглов, не заезжая на задний двор, в нарушение всех установленных правил затормозил сразу возле главного входа. Пленника вывели из машины и, заведя в дом, сразу дали знать генералу.

Начальника разведки больше интересовал не пленный командир русского батальона, а новый шифр, посему оберст не занялся допросом, а первым делом пересмотрел весь забранный в блиндаже бумажный ворох. Только разыскав среди смятых листов тоненькую тетрадочку, он облегченно вздохнул.

Шифр так интересовал начальника разведки, что за чтением этой тетрадочки его застал пришедший взглянуть на пленника генерал и, сразу оценив вид оберста, быстро спросил:

— Что, нашли?…

— Так, экселенц, — начальник разведки кивнул и тут же прочитал пару строк: — Вот, прошу… Водка — винтовочные патроны, шампанское — снаряды, медсестра Инна — пехотная дивизия, Агашка — эскадрон кавалерии…

— Не продолжайте, — с улыбкой остановил его генерал. — Кто такая мадемуазель Виктория, я догадался. Приказ перехвачен, шифр есть. Я доволен вами, оберст… Да, кстати, как ваши фуры?

— Прошли, экселенц. Сейчас обработаем шифр и вымпелом передадим с аэроплана в обе группы…

Услыхав про фуры, штабс-капитан Щеглов дернулся, заставив немецкого генерала обратить на себя внимание.

— Ах да… Осталось спросить этого субъекта… — генерал почти вплотную подошел к Щеглову и вдруг, уловив коньячный дух, сморщился. — Пфуй… Он же пьян, как свинья…

— Никак нет! — неожиданно возразил Щеглов. — Принял, да, но не пьян!

— И сколько же вы, э-э-э, приняли? — поинтересовался начальник разведки.

— Всего ничего, — возмущенно посмотрел на оберста штабс-капитан. — Как вы стрельбу открыли, стакан коньяку, и только.

— Что? — немцы, понимавшие по-русски, недоуменно переглянулись. — Стакан?…

— Довольно! — оборвал это обсуждение генерал. — С ним говорить бесполезно. Туда его, В подвал, под замок, к тем самым!…

То, что русский командир батальона оказался «подшофе», так возмутило герра генерала, что, как только Щеглова увели, он, привычно вбросив в глаз монокль, не удержался от нравоучения своим офицерам:

— Нет, мальчишку-летчика, который после такой передряги полез к девчонке, я понимаю, но такое… Пфуй, мне остается только сочувствовать русскому генералу! — он резко оборвал свою гневную тираду и враз перешел к делу: — Что на передовой?

— Бой кончился, экселенц, — быстро ответил начальник разведки и добавил: — Но у Подгайчиков подозрительно тихо…

— Так и должно быть! — генерал успокоился, и монокль как бы сам собой выскользнул из его глаза. — Приказ перехвачен, русские выясняют, в чем дело, и, конечно, наш удар спутал им планы, но они начнут…

— Да, экселенц, — согласился оберст, однако, явно перестраховываясь, задумчиво произнес: — Но хотел бы я знать, что сейчас происходит в русском штабе?…

* * *

В крайнем раздражении командующий мерил шагами собственный кабинет и нетерпеливо поглядывал то на полевой телефон, то на двери. Наконец раздался вежливый стук, и на пороге возник начальник разведки.

— Разрешите?…

— Заходите, Александр Евгеньевич, — командующий остановился возле стола. — Я жду вас.

Форма обращения сразу подсказала начальнику разведки, что произошло нечто серьезное, и он подобрался.

— Слушаю, Лавр Корнилыч…

— Александр Евгеньевич, что вы скажете о событиях у Секерно-Райне?

— Да, паршивая штука… По моим сведениям, немцы захватили штаб батальона, и командир пропал. Боюсь, захвачен в плен… — начальник разведки сделал дипломатическую паузу. — Однако, Лавр Корнилыч, осмелюсь напомнить, разговор был. Его позиции…

— Я помню, Александр Евгеньевич, мы сознательно пошли на риск и, к сожалению, поплатились…

— Тогда что же здесь неожиданного?

— Неожиданного?… Видите ли, Александр Евгеньевич, меня настораживает, что это произошло сразу после того, как было принято решение нанести у Секерно-Райне главный удар. И я очень хотел бы знать, что вы по этому поводу думаете…

— Вы подозреваете… — нахмурился начальник разведки.

— Да-с, Александр Евгеньевич, подозреваю! Только, ради бога, поймите меня правильно…

— Но, Лавр Корнилыч, скрыть концентрацию войск мы просто не могли, а что касается удара у Секерно-Райне, то и командиры дислоцированных там частей не знают этого. Про срок я уж не говорю, он ведь и мне неизвестен…

— И, тем не менее, Александр Евгеньевич…

— Хорошо, Лавр Корнилыч, — начальник разведки вытянулся. — Я приму меры. Для начала предлагаю под видом возврата утраченных позиций у Секерно-Райне произвести усиленную разведку боем.

— Разведку боем?… — командующий на секунду задумался. — Это мысль… Правда, мы теряем внезапность, но, похоже, мы ее и так потеряли…

— Но, Лавр Корнилыч, этот вариант прорабатывался…

— Знаю, Александр Евгеньевич, знаю… — командующий вздохнул. — В каком районе вам легче всего контролировать перемещение германских резервов?

— Между Секерно-Райне и Подгайчиками, Лавр Корнилыч. Авиацией.

— Значит, у Подгайчиков… Внезапный удар, а по мере прояснения обстановки у Секерно-Райне принимаем решение. Озаботьтесь, Александр Евгеньевич.

— Слушаюсь! — начальник разведки замялся.

— Что, у вас еще что-то? — озабоченно спросил командующий.

— Да, Лавр Корнилыч. Прибыл взвод для проверки нового типа стрелкового оружия…

Голова командующего сейчас была целиком занята предстоящим наступлением, и, прекрасно понимая, что взвод — это несерьезно, генерал из одной вежливости поинтересовался:

— Нового? А чем же оно новое?

— Я и сам, признаться, еще не вникал. То ли облегченные пулеметы для стрельбы с рук, то ли карабины, стреляющие очередью, как пулеметы…

— Пулеметы? — заинтересовался командующий. — И сколько их?

— Всего тридцать, Лавр Корнилыч. Подспорье невелико, а вот участок для них надо потише, а то не ровен час…

— Думаю, вы правы, да и, признаться, не до них мне… — командующий вздохнул. — Мы уж по старинке на пушки налегать будем, да и «максимы», я полагаю, надежнее. Так что вы их к Клембовскому направьте, он у нас молодой, ему и интересно будет, и бои там планируются отвлекающие, вот пусть свои опыты и проводят. И им спокойнее, и нам…

— Слушаюсь. Немедленно направляю их к генералу Клембовскому.

— Вот и прекрасно. А уж сами Секерно-Райне из виду не выпускайте…

— Понимаю! Разрешите отбыть туда самому?

— Разрешаю…

Выйдя из кабинета командующего, начальник разведки сразу же наткнулся на вездесущего Долежай-Маркова. Поскольку комендант штаба как нельзя лучше подходил для задуманного дела, начальник разведки просто подхватил его под руку и увлек к выходу. На крыльце, оглянувшись вокруг и удостоверившись, что никто их не слышит, начальник разведки наклонился к уху коменданта и негромко сказал:

— Голубчик… У меня не слишком приятная новость…

— Если какое упущение по службе, то я… — начал было оправдываться Долежай-Марков, но начальник разведки мягко остановил его.

— Хуже, голубчик, хуже… Командующий подозревает утечку информации. Причем именно отсюда, от нас…

— Не может быть! — вздрогнул Долежай-Марков.

— Боюсь, может, — жестко сказал начальник разведки и пристально посмотрел на коменданта. — Озаботьтесь, голубчик. Все проверить, и мало-мальски подозрительное сейчас же на заметку. Я в Секерно-Райне, как вернусь, сразу доложите…

— Слушаюсь!

Ошеломленный этим известием Долежай-Марков прямо с крыльца, как коршун, начал пристально оглядывать штабной двор, а начальник разведки, спустившись по ступенькам, обогнул дом и подошел к молодому подполковнику, командиру новоприбывшего взвода. Сам подполковник, ожидавший здесь, возле своего «руссо-балта» вызова к командующему, едва завидев начальника разведки, сделал шаг навстречу.

— Ну что?

— Должен огорчить, — смягчая отказ, начальник разведки улыбнулся подполковнику. — Пока командующий принять вас не сможет. Занят. Обстановка, признаться, сложная. Вас направляют к Клембовскому, и там, согласно предписанию, полная свобода действий, но, конечно, в пределах разумного. А вот потом, когда будут первые результаты, командующий вас обязательно выслушает.

— Значит, нам отправляться немедленно? — уточнил подполковник.

— Да, немедленно. У Клембовского пока тихо, но, конфиденциально ставлю вас в известность, он может получить приказ в любой момент…

* * *

Когда грузовой «уайт» с взводом автоматчиков и новенький «руссо-балт» с их командиром были уже далеко от штаба, их обогнал на «фн» затянутый в кожу мотоциклист. Окутав неторопливо ехавшие автомобили клубом пыли с изрядной примесью сгоревшего газойля, он резко тормознул на развилке и помчал по дороге, ведущей к лесу. Маленькая автоколонна, никуда не сворачивая, так и покатила полевой дорогой прямиком в хозяйство Клембовского.

А курьер на мотоциклетке, промчавшись свежепрорубленной просекой, влетел в Подгайчики и на ступеньках поповского дома вручил дежурному по штабу засургученный пакет с приказом, который немедленно откликнулся дружным ревом двух десятков батарей, скрытых до урочного часа в лесной чаще.

За какие-то четверть часа над немецкими траншеями встала тьма разрывов, и, перекрывая грохот, поручик Думитраш, засевший с батальоном в передовом окопе, крикнул Древницкому:

— Слушай!… Я вывожу батальон в атаку!

— Куда?… Там же стреляют! Это нельзя! Это потери!

— От немецких пулеметов их больше! — Думитраш уже принял решение. — Пока стреляют, мы подойдем под самую проволоку! А вам, господин подпоручик, приказываю с пунктом связи следовать за боевым порядком батальона!… И еще вот что… Если какой карамболь… Ну, в общем, возьмешь командование на себя!

— Слушаюсь! — козырнул Древницкий, а Думитраш, уже не слушая никого, враз вымахнул на бруствер и заорал:

— Братцы!!! А ну за мной! Не боись! Свои снаряды не тронут!… — и совсем другим тоном, только для фельдфебелей-командиров взводов, бросил: — Передать по цепи!… Подойти к линии разрывов на пятьдесят саженей!… Пошли, братцы!!!

Думитраш первым выбежал за линию ограждений, а за ним, все злее и злее, с матерным ревом двинулся весь батальон, и когда русские батареи наконец смолкли, солдаты, поверившие в своего поручика, остервенело ворвались в неприятельские окопы…

Пока над германскими позициями у Подгайчиков вставали все новые и новые разрывы, в немецком штабе отчаянно надрывались телефоны:

— Русские начали!

— У Подгайчиков атака!!

— Бомбят старую дислокацию штаба!!!

Немецкий генерал в полном спокойствии воспринимал все эти сообщения, а когда обстановка полностью прояснилась, бросил на карту карандаш и вдруг улыбнулся окружавшим его офицерам.

— Все, как мы и предполагали, господа…

— Осмелюсь заметить, — тут же высказался один из присутствовавших. — Натиск русских в районе Подгайчиков чрезвычайно силен. Заслон смят, первая линия прорвана…

— Разумеется, — кивнул головой генерал. — Наступление — это серьезно. Но преимущество на нашей стороне. Немного мы, конечно, отступим, самортизируем их удар, а потом… М-да, но это потом… А что у Секерно-Райне?

— Местные бои, герр генерал. Кажется, русские хотят только вернуть позиции.

— Да, похоже у Секерно-Райне имитация наступления, — согласился генерал и повернулся к начальнику разведки: — Как там наш «Паук»?

— Действует, герр генерал! Мы уже подключились к русским линиям связи, но, как подтверждает и наблюдение с воздуха, перемещения резервов у противника нет.

— А зачем им перемещаться? — вновь улыбнулся генерал. — Они провели сосредоточение и теперь пытаются прорвать фронт у Подгайчиков. Наша же задача — создать второй оборонительный обвод, и тогда их наступление должно захлебнуться… А когда они выдохнутся, мы сконцентрируем наши силы и одним ударом вернем утраченные позиции!

* * *

А тем временем, сидя со всей семьей наверху в комнатах для прислуги, граф Сеньковский, не обращая внимания на явственно доносившуюся канонаду русских, сокрушенно причитал:

— О, Езус Мария, цо то бендзе, цо то бендзе…

— Сигизмунд, — строго заметила ему графиня. — Возьми себя в руки. Здесь дети…

— Дети, дети!… А я про кого? — схватился за голову старый граф. — Немецкие офицеры показывают на мою дочь пальцем!… Вон та, из чьей постели вытащили русского летчика… О, Езус!…

— Сигизмунд, прекрати! Девочка не виновата, что этот русский грохнулся к нам во двор!

— Во двор, да, — немедленно согласился граф. — Во двор, пожалуйста! Но он же попал в постель! Теперь начнется болтовня по всей округе! А наша фамильная честь? А наши предки? И даже наши маетности — теперь ничто! Все уже смеются!…

— Прекрати, Сигизмунд! В конечном счете, как на все это посмотреть…

— Как посмотреть! — вскинулся граф. — Конечно, если бы это был Потоцкий, Радзивилл, Тышкевич — пожалуйста!… Я ничего не имею против! Пусть прямо в постель! Я сам с удовольствием достану его оттуда и поведу в костел! И все будут умиляться и скажут, как романтично! А кого вы предлагаете мне, графиня? Какого-то прапорщика Щеголева? О, Езус!…

— Сигизмунд!…

— Папа, папа! — Графская дочка сорвалась с места. — Я не могу больше!

Какую-то секунду она возмущенно смотрела на отца, но в конце концов не выдержала и, выскочив в коридор, прямиком помчалась в комнату бонны. Увидев воспитанницу, та прекратила чтение и понимающе улыбнулась.

— Что, опять?…

— Да, опять! — Девушка заметалась по комнате. — Папа только что заявил, что если бы это был граф Тышкевич, все было бы прекрасно, а если это Щеголев, то…

— А что, граф Тышкевич тоже летчик? — шутя поинтересовалась бонна.

— Ах, пожалуйста, хоть вы не смейтесь! — всплеснула руками графская дочка. — Конечно же, летчик — Щеголев!… А папе нет дела до того, что он не виноват, что он красив, что он назвал меня ангелом! Нет, я так не могу, это ужасно…

— А по-моему, ничего ужасного нет, — перейдя на серьезный тон, возразила бонна. — Просто ваш папа забыл, что в России тоже очень много достойных родов. И вполне возможно, что этот Щеголев…

— Да, да, да… — графская дочка остановилась и с надеждой посмотрела на бонну. — Об этом я и не подумала… Только вот как узнать?

— Да очень просто — спросить… Он же все-таки офицер.

— Да, да, да… Но как же?… Как же спросить… Ведь немцы пускают к ним только прислугу…

— А это уж такое дело… — лукаво улыбнулась бонна и сделала вид, что опять углубилась в книгу.

— Да, да, да… Я поняла! — графская дочка так и вспыхнула. — Спасибо!

Она радостно выпорхнула в коридор и тут же, лицом к лицу, неожиданно столкнулась с немецким гауптманом, по какой-то надобности зашедшим наверх.

— О, фройляйн!… — гауптман немедленно принялся подкручивать ус. — Так это ваша комната?

— Да, да, — графская дочка небрежно махнула рукой на дверь в комнату бонны. — Я теперь тут… — Какую-то секунду девушка колебалась, но потом решительно сделала книксен. — Господин капитан, я хотела бы вас попросить, если, конечно, вы ко мне хорошо относитесь…

— А как барышня относиться ко мне? — игриво поинтересовался гауптман.

— О, очень, очень хорошо… И я бы хотела…

— Т-с-с… Я фее понимайт! — немец приложил к губам палец. — Я приходить к вам сегодня вечером. Десять часов. И ви будете иметь возможность показывать сфой хороший отношений и можете меня фсе-фсе просить. Ви понимайт?

— Вы… Вы… О чем это? — графская дочка отчаянно покраснела. — Я только хотела…

— Я, я… Мы оба хотеть одно и то же! — немец сделал пальцами веселую козу. — О, какой щечки… Какой глаза… До фстречи, мейн либер! Ауфвидерзеен…

— Ауфвидерзеен, — машинально ответила графская дочка и растерянно посмотрела вслед германскому офицеру…

* * *

В усадьбе Дзендзеевского звуки дальнего боя возле Подгайчиков были едва различимы и все равно все в штабе напряженно прислушивались, пытаясь хотя бы по этим отголоскам догадаться, как там складываются дела. Конечно же, начальник разведки не был исключением и поэтому, когда к нему в комнату с крайне обескураженным видом зашел Долежай-Марков, первый вопрос, естественно, был:

— Что у Подгайчиков?…

— Пока не знаю, — Долежай-Марков пожал плечами и сокрушенно сказал: — А вот у нас…

Начальник разведки мгновенно вспомнил суть разговора после встречи с командующим и встревоженно спросил:

— Неужели есть что-то?

— Есть… — комендант штаба всем своим видом показывал, что готов понести ответственность за обнаруженный недосмотр. — Ночной курьер был. Вестовой поручика Думитраша адъютанту пакет привозил и сразу обратно, карьером… Что-то у них не совсем чисто…

— Ну, это еще ничего не говорит, — начальник разведки забарабанил пальцами по столу. — Хотя… Проверить можно… Пригласите-ка сюда адъютанта.

— Слушаюсь!

Комендант тут же вышел, а начальник разведки, секунду поколебавшись, взялся за телефонный аппарат и покрутил ручку.

— Дежурный?… Подгайчики мне… Подгайчики?… Да, я… Что?… Первую линию прорвали?… Хорошо… Но я, собственно, не поэтому. Меня интересует вестовой поручика Думитраша… Что?… Сами ищете?… Когда пропал?… Так… Считаете, шальной снаряд?… Ладно, проверим… Если у вас что выяснится, доложить. Немедленно!… Все!

В некоторой растерянности, уже дав отбой, начальник разведки еще смотрел на мембрану и, только услыхав шум открываемой двери, бросил телефонную трубку на рычаг.

— Звали, господин полковник? — адъютант вытянулся в струнку, а вошедший вместе с ним Долежай-Марков подчеркнуто отступил на шаг.

— Да, голубчик… — начальник разведки встал и вышел из-за стола. — Вы, я знаю, приятели с Думитрашем, и он, кажется, вестового к вам присылал, так?

— Так точно! Донесение о поиске аэроплана пропавшего прапорщика Щеголева.

— А для Думитраша вы с ним ничего не передавали?

— Передавал?… — какую-то секунду адъютант колебался. — Виноват, господин полковник. Одно только слово — пора. Извините, не удержался. А что, случилось что?

— Да пока не знаю, голубчик… — начальник разведки покачал головой. — А вестовой — он что, сразу уехал? Не знаете, голубчик, других дел у него не было?

— Да нет вроде… Но, вообще-то, он не спешил, — адъютант на секунду задумался. — Разве что для мадемуазель Тумановой могло быть что-нибудь…

— А… Это ваше дурацкое пари? — уточнил начальник разведки и повернулся к коменданту. — По поводу нашего разговора… Немедленно вышлите разъезд. Пусть осмотрят дорогу на Подгайчики. Они считают, шальным накрыть могло. Вы поняли?

— Так точно, понял! Это все?

— Пожалуй… уточните еще у мадемуазель Тумановой.

— Слушаюсь!

Четко повернувшись, комендант вышел, а начальник разведки, глядя адъютанту в лицо, медленно и раздельно сказал:

— Вестовой поручика Думитраша исчез неизвестно куда…

— Не может быть! — адъютант вздрогнул.

— К сожалению, может… — начальник разведки покачал головой и закончил: — Вот так-то, голубчик…

И пока начальник разведки уточнял с адъютантом все детали визита пропавшего вестового, комендант успел не только отправить казачий разъезд, строго-настрого наказав осмотреть все обочины, но и перехватил в коридоре мадемуазель Туманову.

— Сударыня, на два слова…

— А-а-а, наш неприступный рыцарь… — улыбнулась Туманова. — Слушаю вас…

— У меня маленькое дело, сударыня. Мне надо знать. Давеча поручик Думитраш через вестового вам ничего не передавал?… Или, может, вы ему?…

— О-о-о, наш неприступный рыцарь, неужели и вас заинтересовали мои прелести?

— Что? — комендант на миг просто опешил. — Прелести?… Да если хотите знать, сударыня, была б моя воля, я бы вас всех вместе с вашими прелестями вышвырнул отсюда ко всем чертям! Чтоб не разводили разврат!

— Вот как? — мадемуазель Туманова едва сдержалась, но все-таки взяла себя в руки. — Можете мне поверить, в этом, как вы считаете, разврате, именно вы ничего не смыслите. Но уж, коли опять-таки вы изволили обратиться ко мне, то я думаю, это неспроста, и потому отвечаю. Нет, от Думитраша я ничего не получала и ничего ему не передавала. И еще, что касается разврата…

— Ой, о чем вы говорите! — вскрикнула внезапно выскочившая в коридор из боковой двери мадемуазель Зи-Зи. — Это про кого?

— Ни про кого, милая, — сухо оборвала ее мадемуазель Туманова. — Просто господин комендант интересуется, кто писал поручику Думитрашу.

— Ах!… — мадемуазель Зи-Зи побледнела и, поочередно глядя то на Туманову, то на Долежай-Маркова, принялась оправдываться: — Но он же мне сам написал!…

— Вам? — так и вскинулась Туманова. — И что же он вам такого написал?

— Вы извините… — Зи-Зи принялась растерянно теребить передник. — Мы с ним давно знакомы, он спрашивал про вас, и я… Я написала ему, что вы им тоже интересуетесь. Вы ж понимаете, это все из-за того пари, но вы сами…

— Вот оно что! — лицо коменданта внезапно налилось яростью. — Сударыня, не могли бы вы пройти со мной? — и он с каменным лицом потащил через штабной двор обалдевшую от неожиданности мадемуазель Зи-Зи прямо в кабинет начальника разведки…

* * *

Ступеньки черной лестницы оказались настолько скрипучими, что графская дочка, прежде чем сделать очередной шаг, надолго замирала и прислушивалась. Впрочем, опасалась она напрасно: в доме, битком набитым офицерней, даже и сейчас по вечернему времени было достаточно шумно, и страхи от скрипов существовали лишь в возбужденном сознании девушки.

Подумать только, она, как последняя воровка, пробралась в бельевую, незаметно стащила оттуда передник и наколку горничной, подобрала соответствующее платье, втайне переоделась и теперь пробирается в подвал на свидание к заточенному там врагами прапорщику Щеголеву!

Нет, это конечно же было нечто неслыханное, но сейчас, пробираясь вниз по темной лестнице, графская дочка ощущала себя отнюдь не нарушительницей устоев, а скорее уж Элоизой, пустившейся в рискованное путешествие ради храброго рыцаря. Впрочем, такая возвышенность чувств не мешала девушке действовать обдуманно и достаточно хладнокровно. Так, не смотря на всяческие страхи, она, спустившись в полуподвал, проскользнула на кухню и первым делом удостоверилась, что там никого нет. Затем заглянула в дверь холодной кладовки и, поднатужившись, убрала ведущую в подвал переносную лестницу.

Убедившись, что отсутствие лестницы незаметно, юная искательница приключений нашла общую связку и деловито отыскала ключ от узилища Щеголева. После всех этих приготовлений новоявленная горничная оставила кухню и, напевая нечто двусмысленное и для пущей действенности повиливая задом, пошла коридором, где, как она знала совершенно точно, за поворотом скучает приставленный для охраны пленников гренадер.

Солдат, едва завидев соблазнительную гризетку, среагировал немедленно и после по-армейски короткого заигрывания облапил мнимую горничную.

— Ой, не здесь… — стрельнула глазами девушка и, словно невзначай, потерлась кругленькой попкой о вздыбленные штаны гренадера.

— Вас?… — завертел головой солдат.

— Подождите… Мне надо посмотреть… Я позову…

«Горничная» ловко выскользнула из рук и, обещающе махнув ручкой, убежала за поворот, к кухонной двери, а гренадер, предвкушая удовольствие, аж затопал ногами от нетерпения…

Услыхав этот топот, пленники, сидевшие в полутемном подвале, переглянулись.

— Чего это там? — с тоской спросил Щеголев.

— Ты что, не разобрал? — Щеглов чертыхнулся. — Девку солдат у щучил…

— Извиняйте, ваши благородия, — подполз к ним ближе Денис. — Девку отседова вы все одно не увидите, так уж вы объяснили бы мне, темному, за что меня-то сюда?

Щеглов, недовольный тем, что Денис не дал ему даже послушать, что делается в коридоре, выругался.

— Ну вот, извольте, опять за рыбу гроши! Надо ж такое вообразить!… Ну, понятное дело, дал тебе германец по башке так, что память отшибло, это да, но чтоб сверху кидать…

Щеглов коротко хохотнул и обратился к Щеголеву:

— Вот вы, прапорщик, авиатор, скажите этому дуболому, что бы из него вышло, если б этого дурня и вправду с аэроплана сверзили?

— Блин, — безапелляционно заявил Щеголев, но тут же поправился: — Но, ежели, к примеру, упасть на мягкое…

— Ага, на перину! — заржал Щеглов.

— Ваши благородия… — Денис преданно смотрел то на одного, то на другого офицера. — Так ведь я, ей-богу, не вру…

— Молчи ты, пришибленный! — разозлился Щеглов. — Который раз тебе, дураку, объясняю. Измена это. За штабного курьера тебя приняли, а может еще, и в письме поручика чего-нибудь такое было… Если, конечно, сам чего не приврал…

— Да как можно, ваши благородия…

— Молчи, дурак, самому тошно… Как вспомню, что меня с батальоном… Да еще фуры эти! Не зря, видать, немец про ключи да шифры торочил… Эх, мать его! Выбраться бы отсюда…

— Как выбраться-то? — сокрушенно вздохнул Щеголев. — Хоть бы раз на прогулку вывели…

— Тихо!… — Щеглов поднял руку и прислушался.

Действительно, в этот момент кухонная дверь с легким скрипом открылась, каблучки простучали по коридору, и «горничная», выглянув из-за угла, поманила гренадера пальцем.

— Ком, майн либер… Ком…

Солдат не заставил себя упрашивать. Заскочив на кухню, он первым делом ухватил девушку и завертел головой, отыскивая, куда бы прилечь.

— Сюда, сюда… — графская дочка ловко высвободилась и потянула его к двери в подпол.

— Хир? — гренадер вопросительно взялся за ручку.

— Я, я… — кивнула «горничная» и вдруг испуганно замахала руками, будто кто-то вот-вот должен был войти в кухню.

— Ферштейн, — с пониманием ухмыльнулся гренадер и смело шагнул через порог.

Тут же из подвала послышался грохот падения, а еще через секунду бедолага испуганно завопил откуда-то снизу.

— Хильфе! Помогайт!…

— Я, я! — торопливо крикнула в темноту «горничная» и, быстро затворив дверь, прислушалась…

Дом графа велик, и шум из подвала просто не мог донестись наверх, тем более что на первом этаже штабная жизнь сейчас, во время русского наступления, почти не делала разницы между днем и ночью. И так уж получилось, что примерно в то же время, когда графская дочь совершала внизу свои коварные проделки, к ней, тоже прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, пробирался любвеобильный герр гауптман.

Поднявшись наверх, он немного выждал, подошел к двери бонны и, осторожно надавив ручку, ужом проскользнул в комнату. В сумраке, отыскивая кровать, ни разу не бывавший здесь гауптман, налетел сначала на один стул, потом на другой, и вскинувшаяся от шума бонна испуганно спросила:

— Ой, кто здесь?

— Это я, мой кляйне кюхельхен… Их бин гауптман…

Стремясь понять, кто ей отвечает, бонна приподнялась на постели, ее фигура забелела в ночном сумраке, и наконец-то сориентировавшийся поклонник мгновенно оказался в кровати слабо ахнувшей от неожиданности бонны.

Во все стороны полетели предметы женского туалета, одежда гауптмана, и уже все понявшая бонна громким шепотом призвала на помощь, отчего у офицера лишь сильнее закипела кровь, и он сломя голову ринулся в отчаянную атаку…

Тем временем «горничная», убедившись, что воплей гренадера никто не слышит, заперла дверь на кухню и опрометью кинулась к подвалу, где томились пленники. Там она дрожащей рукой вставила ключ в замочную скважину, повернула его, и, едва дверь приоткрылась, громко прошептала в темную щель:

— Господин прапорщик… Вы тут?

Встревоженные пленники гурьбой бросились к двери и, увидав на пороге вместо немецкого гренадера графскую дочку, недоуменно переглянулись.

— Это вы, мой ангел? — первым пришел в себя Щеголев.

— Да, господин прапорщик, я пришла спросить…

— Да чего тут спрашивать? — Щеглов, уже смекнувший, что девчонка заявилась сюда из-за какой-то блажи, выскочил в коридор и кивнул Денису: — Эй, пришибок, а ну глянь, нет ли кого…

— Слушаюсь, вашбродь!

Денис крадучись пошел по коридору, а Щеглов повернулся к графской дочке и галантно поблагодарил:

— Спасибо, сударыня.

— За что? — девушка вскинула брови и, сообразив, что пленникам не до нее, залепетала: — Я только хотела… А то папа… Переживает… Он говорит, если бы господин прапорщик был граф, то тогда… А так… Соседи… Они смеются… Ведь господин прапорщик…

— Мы знаем, влетел к вам в постель, — остановил ее Щеглов и, ухмыльнувшись, добавил. — Не переживайте, барышня, смею вас уверить, прапорщик Щеголев выше, чем граф!

— Правда? — радостно переспросила графская дочка.

— Правда, правда… — и уже не обращая на нее внимания, Щеглов окликнул: — Денис, как там?

— Да вроде тихо…

— Постойте, постойте… — наконец-то догадалась графская дочка. — Вам что, надо убежать?

— Очень надо, барышня, — насмешливо отозвался Щеглов. — Вы уж нас извините…

— Что вы, что вы! — замахала руками девушка. — Идемте, я вас проведу. Тут есть выход. Прямо во двор…

— Выход? — Щеглов махнул Денису рукой. — Назад!

А когда Денис примчался обратно, штабс-капитан поочередно посмотрел на товарищей, прочитал в их глазах молчаливое согласие, тряхнул головой и уже без всяких ухмылок попросил:

— Выведите нас, барышня!

Как всегда, штабной автопарк расположился на заднем дворе имения, и пока наверху, всячески поощряемый бонной, сосредоточенно пыхтел герр гауптман, беглецы, укрывшись в тени крыльца, настороженно осматривались. Заприметив, что куда-то собравшийся шофер прогревает мотор автомобиля, Щеголев потянул Щеглова за рукав.

— Смотрите… Автомобиль… Я могу…

— Понял, — кивнул Щеглов и, повернувшись к графской дочке, все еще бывшей с ними, сказал: — Сударыня, мы благодарим вас за помощь, но сейчас вам лучше быть у себя. Прошу вас…

— Да, да… — покорно согласилась девушка, но, вернувшись в дом, из женского любопытства принялась следить через щелку двери.

Но беглецам уже было не до нее. Прячась за кузова других автомобилей, они незаметно подобрались к работающей машине и скопом навалились на шофера. Пока офицеры пытались скрутить барахтавшегося немца, Денис от души трахнул его по голове кулаком, и шофер мягко осел под колесо своего же автомобиля.

Увидев, что дело сделано, Щеголев тут же прыгнул за руль и, опробовав рычаги, облегченно выдохнул:

— Можно ехать! Скорее лезьте…

Беглецы повалились на сидения, и автомобиль осторожно пополз к воротам. На выезде прапорщик дал полный газ, мотор взревел, и машина на полной скорости промчалась мимо оторопевшего караула. Все произошло так быстро, что охрана пришла в себя и открыла пальбу только после того, как автомобиль с беглецами исчез за ближайшим поворотом…

А барышня, едва сообразив, что побег удался, опрометью кинулась к себе, срывая на ходу наколку и фартук горничной. Добежав до комнаты бонны, она остановилась у двери, чтобы отдышаться и вдруг услыхала такие звуки, что глаза у нее полезли на лоб, а лицо в мгновение ока стало пунцовым.

Именно в этот момент снаружи поднялась стрельба, дежурный по штабу истошно завопил: «Алярм!» — и в доме поднялась суматоха.

Вокруг графской дочки заметались переполошившиеся слуги, а из дверей неожиданно выскочил полураздетый гауптман. Налетев на девушку, он ошалело захлопал глазами, обернулся, и тут на пороге комнаты возникла перепуганная, совершенно голая бонна.

Гауптман завертел головой, соображая, кто здесь кто, бонна, узнав подопечную, с визгом бросилась обратно, графская дочка от всего этого сраму закрыла лицо руками, а незадачливый кавалер подпрыгнул на месте, как козел, и, сбивая остолбеневших слуг, помчался выполнять свой воинский долг…

* * *

Желтоватый свет ацетиленовых фонарей метался по дороге, поочередно высвечивая то выбитые колесами пыльные колеи, то внезапно возникающие на обочине кусты, то край крестьянского поля с отягощенной наливным колосом, вызревающей пшеницей.

Куда они едут, никто из беглецов не знал, сориентироваться на темной дороге было негде, да к тому же над всеми пока что довлело желание уйти как можно дальше от возможной погони. Все же, судя по звездному небу, неслись беглецы на север и, следовательно, у них оставалась надежда, что этой дорогой они не въедут прямым ходом на германские позиции.

По ночному времени никто им не попадался, но вокруг уже начинал брезжить рассвет, и сидевший рядом со Щеголевым Щеглов озабоченно спросил:

— Бензину надолго хватит?

— Есть еще, — коротко ответил Щеголев и с тревогой добавил: — На немцев не напороться бы…

— Тут уж как бог даст… — отозвался Щеглов, но его вдруг перебил до этого молча трясшийся на заднем сидении Денис:

— Ваши благородия, аэроплан!

— Где? — мгновенно тормознул Щеголев.

— Вон, вон, туточки…

Денис возбужденно показал на уже окутанную утренней дымкой опушку леса, где сквозь туман слабо различался контур аэроплана, медленно выползавшего из-под деревьев.

— К полетам готовятся, — деловито пояснил Щеголев. — Похоже, на аэродром наскочили.

— Похоже, — согласился Щеглов и приказал: — Ну, прапор, давай в сторонку, понаблюдать надо…

Спрятав автомобиль в кустах, беглецы некоторое время изучали обстановку. Скоро они поняли, что немцы цепляют спрятанные под деревьями аэропланы и поочередно буксируют их куда-то в конец летного поля. Видимо, безумная идея одновременно посетила обоих офицеров, потому что Щеглов со Щеголевым враз посмотрели друг на друга, и штабс-капитан сдавленно спросил:

— Прапор, ты как?… Сможешь?

— Пожалуй…

Вытянув шею, Щеголев некоторое время напряженно всматривался в предрассветный сумрак и наконец тряхнул головой.

— Точно, смогу… — и, словно добавляя уверенности самому себе, торопливо пояснил. — Это ж «альбатросы». А я у нас в учебном отряде летал на «лебеде». У него и мотор немецкий был, «австро-даймлер»… Вот только взять как?

— А это уж наша с Денисом забота, — Щеглов показал рукой на опушку. — Видишь, аэропланы по одному вытягивают… Выглядим очередного и сами потянем… А не выйдет — машина есть, так что дадим деру еще раз… Ну, как?

— Согласны! — дружно отозвались Щеголев и Денис.

На всякий случай прикрутив фары, Щеголев вывел автомобиль на летное поле и, уточнив, где начинается взлетная полоса, покатил накатанной колеей к лесу, снова дав фонарям полный свет.

— Жаль, шлема летного нет, — чертыхнулся Щеглов. — Сейчас как раз бы…

— Туточки ваш шлем! — немедленно сообщил Денис и сварливо добавил: — Где это видано, чтоб казенным добром разбрасываться…

— Неужто взял? — повернулся к нему Щеглов. — Ну молодец, значит, не все мозги тебе поотшибали… Дай-ка сюда…

Штабс-капитан тут же нахлобучил шлем на прапорщика в надежде, что тот хоть в какой-то мере сойдет за немецкого летчика, и, словно дожидаясь этого момента, с опушки призывно замигал фонарик. Щеголев немедленно повернул руль и уверенно начал править точно на сигнал.

К их счастью, у самолета оказался только механик. Пока Щеголев отвлекал его внимание, стараясь одновременно выяснить, нет ли еще кого на стоянке, Денис и Щеглов, обойдя самолет кругом, кинулись на немца из темноты и, как следует стукнув его, затолкали под кучу снятых чехлов.

Водило для грузовика не подошло к легковому автомобилю, но Денис тут же нашарил длинную веревку, так что через какую-то минуту самолет плавно тронулся с места и, подскакивая на колдобинах, все быстрей и быстрей покатился вслед за машиной в дальний конец летного поля. Закатив аэроплан подальше от старта, Щеголев отвязал веревку и отогнал автомобиль в сторону.

На всякий случай прапорщик не стал глушить мотор, а только перевел его на малый газ и прислушался. На другом конце летного поля было тихо, но вот оттуда донесся гул сначала одного, потом второго заработавшего авиационного мотора, и прапорщик, торопливо забравшись в кабину «альбатроса», крикнул:

— Господин капитан! Крутаните пропеллер!

— Сюда?… — Щеглов с опаской потянул лопасть.

— Сюда, сюда, — закивал Щеголев. — Давайте!

Винт дернулся, мотор чихнул пару раз и, на радость беглецам, устойчиво заработал. Щеголев отрегулировал подачу и выпрыгнул из кабины.

— Капитан, а как же с Денисом? Если б он на автомобиле мог…

— Фу черт! — Щеглов, уже собиравшийся влезать во вторую кабину, задержался. — Как же быть? Я ж думал, он пешком дотопает…

— Так тут же поле… Немцы его сразу схватят.

— Ваши благородия! Так что, я уже пристроился! — сразу отозвался Денис.

— Чего это он? — офицеры переглянулись.

Оказалось, что пока они запускали двигатель, Денис перекинул веревку через фюзеляж и, держась за нее, устроился прямо на шасси.

— Ты что и впрямь не боишься? — удивился Щеглов.

— А чего ж тут такого? Я ж говорил, германцы так само и приволокли.

— Аэроплан не потянет… — засомневался штабс-капитан.

— Потянет! — сразу загорелся Щеголев. — Рискнем! Вот только его по-другому подвесить надо…

Прапорщик сноровисто обвязал Дениса под грудь, оставив спереди узел, а свободный конец веревки, перекинув через фюзеляж на всякий случай, дважды обернул вокруг стойки. Потом сделал петлю под ноги и завязал второй узел рядом с кабиной наблюдателя. Теперь Денис висел под фюзеляжем наподобие живой бомбы, и штабс-капитан, чтобы ободрить солдата, потрепал его по плечу:

— Ты, брат, не бойся. Только за узлом смотри. А за вторым я сам следить буду. Ежели он, не дай бог, распускаться начнет, уж будь надежен, я его руками удержу.

— Спасибо, вашбродь, поспешайте только, никак герман уже сюда едет, — и Денис кивнул в сторону быстро приближающихся автомобильных огней.

— А черт! — выругался Щеглов и, заскакивая в кабину, крикнул: — Прапорщик, немцы!

Щеголев тоже заметил опасность, но первым делом прыгнул в автомобиль, воткнул передачу и направил пустую машину навстречу приближающимся фарам. Потом, встав на крыло, занял место пилота, и, пока немцы на своей машине гонялись за пустым автомобилем, самолет с беглецами, успешно взлетев, заложил вираж в сторону разгорающейся зари…

* * *

Угнездившись в наспех отрытом окопе, поручик Думитраш внимательно рассматривал в бинокль речную пойму и чертыхался. Его батальон, относительно легко прорвав первую линию, быстро дошел сюда, к краю холмов, полого опускавшихся к пойме, но тут наступление застопорилось. Вторая линия германской обороны была там, за широкой поймой, представлявшей собой прорезанный извивистой речной лентой луг, испятнанный мокрыми бочажинами.

Единственный выход, к которому пришел Думитраш после более чем часового изучения, виделся ему в отклонении от общего направления с ударом в обход, что позволяло не форсировать реку в лоб, а наоборот, воспользовавшись ее изгибами, зайти во фланг германских позиций.

Однако такое решение требовало времени и потому, заметив спешащего к нему в сопровождении солдат-телефонистов подпоручика Древницкого, Думитраш первым делом спросил:

— Что? Опять в наступление?

— Нет, — улыбнулся Древницкий. — Пока приказано занять оборону вдоль реки, так что я со всем хозяйством сюда. И ружьишко ваше тоже приволокли…

— Вот это кстати, оптика там получше будет, — Думитраш опустил бинокль и, забрав у солдата винтовку, заглянул в прицел. — Я тут прикинул, как нам через речку перескочить, вот только надо все высмотреть…

Поручик приник к прицелу, а Древницкий привалился рядом и первым делом пожаловался:

— Не пойму я, какого лешего в штабе вокруг вестового шум? Тут наступать надо, а они…

— Опять про Дениса? — Думитраш оторвался от прицела. — Что-нибудь есть?

— А что может быть? — Древницкий выругался. — Накрыло чемоданом вместе с конем, и вся недолга…

— Похоже… А уж они там нафантазировали, — усмехнулся Думитраш и вдруг спохватился. — Ну, заразы, никак летят уже?…

И точно, в воздухе явственно слышался звук мотора, а над поймой возникла двойная черточка.

— Германец! — выкрикнул Думитраш и, поспешно выцелив самолет, начал садить в воздух пулю за пулей, пытаясь попасть в подлетающий «альбатрос»…

Тем временем аэроплан с беглецами пролетел над немецкой позицией, и Щеголев, сделав «горку», снизился над поймой, стремясь сориентироваться. Внизу четко выделялись старицы, маленькие озерца, а по краю холмов была видна желто-глинистая линия свежевырытого окопа. Щеголев приглушил мотор и, планируя, начал было присматриваться к местности, как вдруг явственно различил свист пули.

Прапорщик мгновенно заложил крутой вираж, но пуля, не затронув самолета, срезала узел веревки, завязанный рядом с кабиной Щеглова. Штабс-капитан, и так сбитый с толку внезапными эволюциями Щеголева, непонимающими глазами уставился на сорванный узел.

Впрочем, замешательство его длилось недолго. Еще секунду, соображая, в чем дело, Щеглов смотрел, как закрученная вокруг стойки веревка, шипя, словно на тормозном барабане, уходила вниз, а затем, вскочив на ноги, схватил ускользающий конец.

Денис же, внезапно закувыркавшись в воздухе, сообразил, что случилось, лишь после того, как веревка резко дернулась, и он повис между небом и землей под брюхом аэроплана, продолжавшего свой вираж. Только теперь до солдата дошла вся отчаянность его положения, он глянул вниз, увидел, что болтается прямо над водой, и, отчетливо понимая, что другого выхода у него нет, рванул завязанный на груди узел.

Пролетев добрый десяток саженей, Денис вполне благополучно шлепнулся в воду, в то время как лишенный противовеса Щеглов, потерял равновесие, качнулся назад и вывалился из кабины. Однако он продолжал цепко держать веревку и та, снова скользя вокруг стойки уже в обратном направлении, замедлила спуск, и только потом, выбрав всю длину до конца, штабс-капитан с диким криком тоже плюхнулся, но уже не в речку, а в затянутую ряской бочажину.

Вопль падающего Щеглова привлек внимание солдат, сидевших в окопе и они с гоготом скопом кинулись к бочажине, крича:

— Братцы! Их благородие германов посбивал!

Перебулгаченное падением озерцо еще ходило волнами, когда подбежавшие солдаты заметили уходящую под воду веревку. Несколько человек тут же ухватились за нее и, к общему восторгу, выволокли на берег с ног до головы перемазанного в иле, но живого штабс-капитана…

Денис же, бухнувшись прямо в речку, благополучно вынырнул сам, после чего и вылез на берег. Во весь дух помчался он к холму и тут, к величайшему удивлению, налетел на солдат своего же батальона. Однако товарищам, занятым немецким летчиком, было не до расспросов, и они ограничились возгласами:

— Ты гля… Денис… Нашелся… Ты откуда вылез, чертяка?

Еще не пришедший в себя солдат отмахнулся:

— Оттуда!… Их благородие где?

— Он в окопчику… Беги, а то они тебя обыскались уже!

Подумав, что поручик все видел, Денис помчался в указанном направлении и, спрыгнув в окоп, как ни в чем не бывало обратился к Думитрашу:

— Звали, вашбродь?

Глаза Думитраша полезли на лоб, и он яростно затряс Дениса за шкирку.

— Ты где был, сукин сын? Тебя куда посылали!!!

— Вашбродь!… Дозвольте объясниться…

— Ты у меня объяснишься! — взбешенно заорал Думитраш, но тут поручика отвлекли посланцы, примчавшиеся от бочажины.

— Вашбродь!… Вашбродь!… Немца споймали! С ероплана который! Живой, гад!…

Думитраш сразу же отпустил Дениса и, пригрозив: «Смотри у меня…» — крикнул:

— Давай сюда немца!

Грязного, нелепо болтающего головой, но так и не выпустившего из рук веревки, Щеглова притащили в окоп, поставили на ноги, и Думитраш, глядя на извозюканную в грязи фигуру, фыркнул:

— Ну, немец-перец колбаса, что скажешь?

Щеглов нечленораздельно замычал, и тут к нему бросился Денис.

— Ваше благородие!… Господин капитан! Да как же вы?…

— Какое еще благородие? — заорал на Дениса Думитраш. — Ты что, сдурел?

— Никак нет, вашбродь, это их благородие господин штабс-капитан, извольте посмотреть… — и Денис, подхватив с бруствера пучок травы, принялся вытирать залитые грязью плечи Щеглова так, чтоб все смогли увидеть погоны.

Едва под рукой Дениса блеснули русские звездочки, Думитраш с Древницким остолбенело переглянулись, а немного очухавшийся Щеглов узнал вестового и рявкнул:

— Денис!… Мать твою!… Живой?

— Веревочку… Веревочку позвольте, вашбродь… — отбросив траву, захлопотал вокруг штабс-капитана Денис.

— А-а-а, веревочку… Это можно… Понимаешь, пулей узел сбило, но я, как обещал, конец словил да, видишь, за аэроплан ухватиться не успел… Тоже, черт бы его драл, вылетел… — Щеглов наконец-то разжал кулаки, выпустил веревку и умоляюще посмотрел на офицеров. — Господа… Коньячку не найдется?

Подпоручик Древницкий с готовностью начал откручивать пробку фляжки, а Думитраш, ошалев от собственной догадки и чуть ли не заикаясь, спросил:

— П-постойте, п-постойте… Вы что, оба с того аэроплана?

— Так точно, вашбродь! — по-уставному вытянулся Денис. — Дозвольте доложить! Как есть из штаба ехамши, немцы схватили! В плен, значитца… А их благородия господин штабс-капитан Щеглов и господин прапорщик Щеголев, меня вот из плена вызволили и еропланом сюда… К вам…

— Мать твою… Так это я, значит, по вас палил…

Думитраш в полной растерянности опустился на землю и, внезапно повернувшись к телефонисту, замахал рукой.

— Штаб… Штаб… Вызывай немедленно!

* * *

После ночного переполоха, вызванного побегом пленных, герру гауптману досталось по первое число. Правда, когда из погреба вытянули малость побившегося гренадера и он рассказал, как было дело, гауптман несколько оживился, но бедный караульщик ни в одной из предъявленных ему служанок не смог узнать соблазнившую его горничную, и дело так и повисло в ожидании еще более строгого утреннего разбирательства.

В полном расстройстве чувств гауптман завалился спать глубоко заполночь и утром с трудом продрал глаза только после того, как кто-то потряс его за плечи и приятным женским голосом произнес:

— Гутен морген, милый!

— Гут морген…

Еще толком не проснувшись, гауптман сел на кровати, но, разобрав кто перед ним, испуганно захлопал глазами, так как отлично понимал, что если ко вчерашнему побегу русских добавить и его ночные «подвиги», то может получиться такое… Нет, об этом было страшно даже подумать и, взяв себя в руки, гауптман даже любезно улыбнулся.

— О, майне кюхельхен… Я, конечно, рад, но наше рандеву лучше отложить, а то ночью дурак-гренадер выпустил по глупости пленных, а они… Ну, в общем…

— Понимаю, — кивнула бонна. — Тем более герру генералу будет приятно услышать, чем этой ночью был занят герр гауптман…

У герра гауптмана появилось непреодолимое желание въехать мадам по физиономии, но он взял себя в руки и довольно безразлично заметил:

— Ах, вон оно что… Ну не думаю, что герр генерал будет слишком строг ко мне…

— Пока не побеседует с графом, — отрезала бонна. — Моя воспитанница все рассказала. Вы, оказывается, шли не ко мне, а к ней. За удовольствием. Или вы будете утверждать, что собирались сделать дочери графа предложение?

— Предложение? — опешил гауптман. — А разве она примет предложение?

— Вот именно! — злорадно усмехнулась бонна. — Так что готовьтесь сменить штабную службу на окопы…

Гауптман наконец проснулся и зло посмотрел на бонну:

— Чего ты хочешь? Денег?

— Милый, не смешите меня. Вы — третий сын своих родителей и, кроме офицерского жалованья, у вас за душой ни гроша!

— Вы что, наводили справки? — растерялся гауптман. — Зачем?

— А вы не догадываетесь?… — подперев кончиками пальцев подбородок гауптмана, бонна проникновенно заглянула ему в глаза. — Вы считаете, после того, что было, меня здесь оставят? Хороша бонна для графской дочери…

— Так вы что, собираетесь перебираться… ко мне?

Высказанная мысль показалась гауптману настолько абсурдной, что, если бы бонна не продолжала держать его за подбородок, он открыл бы рот.

— Я не сумасшедшая, — коротко отрезала бонна.

— Тогда что же? — в полном недоумении гауптман уставился на нее.

— А вот что, мой друг… — в голосе бонны вдруг прорезались неуловимо-теплые нотки. — У меня в Курземе мыза и к ней восемь десятин леса. А кругом тучи нахальных мужиков, которым ничего не стоит обидеть бедную одинокую девушку…

— Так вы что, собираетесь ехать туда?

— Нет. Я хочу, чтобы туда поехали вы.

— Я? — изумился гауптман. — Сейчас?

— Ну, зачем же сейчас? — улыбнулась бонна. — Потом…

— А-а-а, — начал догадываться гауптман. — Вы хотите сделать меня своим управляющим?

— Конечно. Ведение хозяйства требует жесткой мужской руки. А уж у меня на родине знают: где есть германский офицер, там будет образцовая дисциплина! Так что, мой друг, решайте…

— Управляющим? — гауптман взял бонну за руку и в полной растерянности заметил: — Да, хозяйство — это хорошо, но ведь меня могут взять и в более крупное имение…

— Управляющим, да. Но не хозяином.

— Хозяином?… — от неожиданности гауптман чуть не подскочил на постели. — Значит, ты думаешь… Ты предлагаешь… То есть я…

— Да, милый! Я всегда хотела иметь именно такого мужчину, и потом, разве тебе со мной было плохо?

Бонна ласково погладила ладонью взъерошенные со сна волосы гауптмана.

— О, кюхельхен, конечно нет… — гауптман благодарно поцеловал ей руку. — Но чтобы так, сразу…

— Не надо, — остановила его бонна. — Ты уже получил и, между прочим, все сразу. Так что, мой друг, решай, да или нет?

— Да! — отчаянно тряхнул головой гауптман.

— Я знала, милый, что мы с тобой договоримся! — проворковала бонна и, наклонившись к гауптману, начала стремительно расстегивать крючки платья…

* * *

Стоя у стола в своем кабинете, командующий молча рассматривал трехверстку. И хотя на ней была нанесена обстановка только на сегодняшний день, командующий ясно представлял себе стрелы возможных ударов и напряженно прикидывал, какому же из вариантов отдать предпочтение.

Однако эти размышления были прерваны самым неожиданным образом. В дверь коротко постучали, и в кабинет без вызова зашел начальник разведки. Поскольку распоряжение было не беспокоить по пустякам, его появление могло означать только какую-то неожиданность, потому командующий, подавив раздражение, тихо сказал:

— Слушаю вас…

Начальник разведки без обиняков приступил к делу:

— Лавр Корнилыч, у меня худые известия… Немцы знают о нас слишком уж много, — он положил поверх карты написанный от руки рапорт. — Вот, здесь я коротко изложил основное…

— Но, Александр Евгеньевич… Зачем же так официально?

— Лавр Корнилыч, я считаю, вы должны рассматривать мой рапорт, как обоснование для предоставления мне иной должности…

— Да нет, батенька, это вы крутенько… — командующий быстро пересмотрел запись. — Все мы под Богом ходим, и оснований снимать вас с должности я не вижу. Да-с… У меня вопрос. Откуда это стало известно?

— Сбежали из плена командир Секерно-Райненского батальона штабс-капитан Щеглов и вестовой поручика Думитраша. Его немцы захватили с личным письмом поручику. Вот, его пассия любезно согласилась восстановить точный текст.

Начальник разведки положил на стол еще один лист. Командующий быстро проглядел его и покачал головой:

— Любопытно… Очень любопытно… Но, Александр Евгеньевич, — командующий посмотрел на начальника разведки. — Если все изложенное верно, то, выходит, немцы считают направлением наших главных усилий именно Подгайчики?

— Совершенно верно, Лавр Корнилыч…

— Так это же наша удача, а вы, батенька, рапорт…

— Смею обратить ваше внимание. Батальон Щеглова разгромлен только с целью захвата телефонных шифров, это значит, противник надеется нас прослушивать, а где и как — мы не знаем. И потом, замечу, вестовой схвачен именно потому, что, на свою беду, выехал из штаба ровно в пять утра.

— Не вижу ничего странного…

— А я, Лавр Корнилыч, вижу. Мною выяснено, разговор о гонце, направляемом с приказом в пять утра, был. Но шутливый, за карточным столом и как раз среди тех, кто знал… Значит, все они вне подозрений. Получается, что их кто-то подслушал… Вот только кто?

— А вот это, батенька, вам и придется выяснить.

— Слушаюсь! Разрешите идти?

— Нет. У меня есть мысль.

Командующий жестом пригласил начальника разведки подойти ближе и поднял трубку телефона.

— Дежурный… Передайте мои поздравления генералу Клембовскому… Да, с днем рождения. И вызовите сюда начальника радиостанции. Немедленно… Все.

Начальник разведки подошел к столу и задумчиво посмотрел на карту.

— Так, значит, вы бросаете в дело корпус Клембовского?

— Да, пусть у немцев создастся полная картина наступления у Подгайчиков, — жестко сказал командующий.

— Но это же значит… — начал было начальник разведки, однако командующий резко оборвал его:

— Это значит, что нам нужна победа!

Слова командующего поставили точку в состоявшем из полунамеков разговоре, и в кабинете повисла долгая пауза, прерванная появлением прапорщика, который прямо от двери чисто по-штатски представился:

— Начальник радиотелеграфной станции прапорщик Гамбриолетов.

— Ну какой вы, батенька, прапорщик, — усмехнулся командующий. — На вас же написано, что вы студент университета. Верно?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, физический факультет…

— Ну и хорошо, — командующий протянул ему листок с воспроизведенной запиской Зи-Зи. — Вот. Передайте немедленно во все штабы.

— Немедленно? Но зашифровка требует времени…

— Это и есть шифровка. Передавайте открытым текстом.

— Тогда… Разрешите исполнять?

— Исполняйте, голубчик, — кивнул командующий.

— Слушаюсь, — Гамбриолетов шагнул было к двери и вдруг задержался. — Ваше высокопревосходительство, вы позволите, раз я уже здесь, высказать подозрение…

— Подозрение? — командующий внимательно посмотрел на прапорщика. — Какое?

— Видите ли, с началом наших атак у немцев появились две радиостанции. То есть, я думаю, они не у немцев… И передачи, очень уж подозрительные…

— Говорите, две?… — командующий и начальник разведки переглянулись. — И как прикажете понимать: немецкие и не у немцев?

— Две, точно. Почерк радистов разный. А что не у немцев… Тут, видите ли, специфика приема… Похоже, совсем рядом работают. Как из нашего тыла!

— Так… — постучал пальцами по столу командующий. — Ну что ж, Александр Евгеньевич, видите, вот кое-что вроде и проясняется…

— Понял, Лавр Корнилыч, — начальник разведки вытянулся. — Разрешите принять контрмеры?

— Разрешаю, Александр Евгеньевич. Действуйте, — командующий кивнул и, посмотрев на Гамбриолетова, с улыбкой закончил: — Мы с прапорщиком пока на радиотелеграф напирать будем, да и фельдсвязь у нас действует… А что до шифра, то думаю я, командиры наши его не больно-то жалуют. По себе знаю, когда воюешь, в тетрадочку заглядывать некогда…

* * *

На столе командующего, чуть в стороне от карты, стоит настольная электрическая лампа, шнур от которой через окно тянется до самой электрической станции, где днюет и ночует неразговорчивый латгалец, всего раза два-три за день выходя для прогулки на задний двор.

Все это время он или копается с генератором или обихаживает двигатель, а закончив возню с агрегатом, имеет привычку, слушая одним ухом разговоры телефонистов, время от времени делать для себя какие-то заметки скорописью.

Вот и сейчас, едва заполнив листик голубиной депеши, он встал, потянулся всем своим костистым телом и отправился на задний двор. Там, обменявшись молчаливым приветствием с унтером, заведовавшим станцией, он передал ему депешу, и тот немедленно выгнал голубей в небо.

Засидевшиеся птицы, шумно хлопая крыльями, привычно пошли по кругу и только один голубь, резко взмыв вверх, оторвался от стаи и внезапно полетел в сторону дальнего леса.

Бывший неподалеку Долежай-Марков, услыхал хлопанье крыльев, проследил за отбившимся голубем и, отметив про себя непорядок, немедленно устремился на задний двор.

— Чего это у тебя, сукин ты сын, голуби опять не в ту сторону летают? — с ходу набросился на вытянувшегося унтера Долежай-Марков.

— Сам не пойму, вашбродь… — унтер преданно вытаращился на коменданта и пояснил: — Не впервой это. Улетит гад, потом сам возвращается. Вот, господина техника специально позвал…

— А его-то зачем? — искренне удивился комендант.

— Так что он на своей станции магнетизьмом интересуется и считает, что и с голубями оттого кавардак…

— Что? Опять магнетизм? — Долежай-Марков подозрительно сощурился.

— Да, ваше благородие, — рассудительно подтвердил техник. — Я и то возле генератора ориентировку теряю. Раз пошел не туда…

— Пьешь, что ли, много? — хмыкнул Долежай-Марков.

— Зачем «пьешь»? Я не про то. На человека действует, а голубь — она птица нежная…

— Голуби-то при чем?

Комендант задрал голову и недоуменно посмотрел на голубей, круживших над задним двором.

— А как же… — техник тоже посмотрел на стаю и взялся обстоятельно пояснять: — Почтовик, он, известно, к себе в голубятню возвращается, потому что у него в голове вроде как компас. А тут, сами видите, радиотелеграф искрами сыпет. Вот, который поделикатней, ориентировку и теряет, летит не в ту сторону. Отлетит, разберется куда надо, и значит, обратно назад. Я так думаю…

— Ну думай-думай… — неопределенно протянул Долежай-Марков и вновь помчался по своим делам, оставив у станции весело переглянувшихся унтер-офицера и техника…

* * *

Северо-восточней Звеняче, среди левад и увалов, не прячась от авиации и маршируя в открытую по дорогам, во исполнение приказа командующего, корпус Клембовского изготовился к атаке. За полчаса до ее начала генерал собрал у себя всех командиров ударного эшелона.

— Господа! — Клембовский окинул взглядом строй офицеров. — Я получил приказ наступать! И мы должны, во что бы то ни стало, прорвать фронт противника! Но убедительно прошу господ офицеров, по возможности, беречь себя.

Странные слова генерала вызвали недоумение, офицеры начали переглядываться, а пожилой подполковник вышел вперед.

— Ваше превосходительство, — негромко, но очень твердо сказал он. — Я не могу исполнить вашу просьбу. Мои солдаты привыкли видеть своих офицеров впереди, и сегодня будет так же. Я не имею права прятаться за солдатские спины, да и вообще, по-моему, таких здесь нет…

— Хорошо, — Клембовский поджал губы. — Я понимаю вас и на вашем месте поступил бы так же. Поэтому исполнение моей просьбы оставляю на усмотрение господ офицеров. Однако прошу помнить, господа, резерв офицеров в моем корпусе чрезвычайно мал, и моя просьба — это не прихоть, а закон войны.

Снова обведя взглядом строй офицеров, генерал сделал паузу, и тогда подполковник, так и стоявший чуть впереди, ответил:

— Благодарю, ваше превосходительство, но, смею заметить, если мы не пойдем в атаку впереди солдат, мы не пройдем ни через проволоку, ни через окопы. И это тоже закон войны, ваше превосходительство…

— И я вас благодарю, — Клембовский наклонил голову. — Думаю, мои офицеры сами найдут должное решение в каждом конкретном случае. Я кончил, господа и… да поможет нам Бог!

Через пять минут на поляне, где Клембовский собирал командиров, остались только штабные, а еще через десять — ударила артиллерия, полетели в воздух заграждения первой линии германских окопов, поднялась в атаку русская пехота, и впереди цепей, увлекая за собой солдат, шли с револьверами в руках их офицеры.

Вся эта масса двигалась все быстрее и быстрее, и когда по наступающим в упор ударили германские пулеметы, выкашивая подряд целые ряды, остановить такой натиск было уже невозможно…

Но позади трех линий окопов еще стояли пулеметы огневого прикрытия, открывшие сразу кинжальный огонь по прорывающимся. И тогда наблюдавший за полем боя генерал Клембовский срывающимся голосом отдал жесткий приказ:

— Трехдюймовки, на прямую наводку!

На рысях вынеслись из укрытий лихие артиллерийские упряжки и, развернувшись чуть ли не перед самыми германскими окопами, поставили на позиции короткорылые пушки.

— Ор-р-рудие! — вскинул кривой бебут артиллерийский фейерверкер, рявкнула в ответ трехдюймовка, и вокруг немецких укрытий встали огненные фонтаны, разнося в клочья и германские пулеметы, и их обслугу…

Дым застлал поле сраженья, и чья берет — сказать было невозможно. Потому что в бой вступила германская артиллерия, и вот уже от немецких разрывов полетели вверх колеса трехдюймовок, унося с собой простые фейерверкерские души и оставляя на бренной земле неподвижные тела с зажатыми в скрюченных пальцах артиллерийскими бебутами…

Но слишком велика была сила удара и неудержим натиск русской пехоты, и, хотя вместо павших офицеров ведет за собой остатки рот полковой священник, подняв над головой свое единственное оружие — золотой православный крест на георгиевской ленте, именно они в конце концов прорываются через последнюю, третью, линию германских окопов…

* * *

Радиоперехват русской телеграммы вызвал в немецком штабе большое возбуждение. А когда выяснилось, что ее текст полностью совпадает с письмом, захваченным у русского курьера, начальник разведки незамедлительно отправился прямо к генералу.

Выслушав обстоятельный доклад, генерал какое-то время нервно расхаживал по комнате и наконец остановился против начальника разведки.

— Так, говорите, радиограмма шла открытым текстом?

— Да, экселенц, точное повторение перехваченной записки!

— Хорошенькое любовное послание… — генерал пожевал губами, словно пытаясь что-то попробовать на вкус. — И сразу наступление корпуса Клембовского у Звеняче… Неплохо…

Начальник разведки выждал приличествующую паузу и осторожно заметил:

— Герр генерал, я считаю, что они пытаются отвлечь нас от Подгайчиков…

— Допустим… — генерал крутнулся на месте и подошел к карте. — Перед началом наступления мы имели четыре группировки русских. У Подгайчиков, у Секерно-Райне, а также у Звеняче и Бережан. Сейчас у Секерно-Райне связывающие бои, сильное наступление у Подгайчиков, а теперь еще удар от Звеняче…

Генерал углубился в карту, внимательно изучая все направления, потом упер палец в кружочек с надписью Бережаны и повернулся к начальнику разведки.

— Так почему же герр оберст считает, что генерал Клембовский отвлекает нас именно от Подгайчиков?

Начальник разведки посмотрел на указующий перст и совершенно спокойно ответил:

— Герр генерал, вы абсолютно точно отметили, что ключ к ответу — Бережанская группировка. Так вот, от «Паука» получено донесение, резервы от Бережан двинуты к Подгайчикам.

— Это точно? — генерал опустил палец.

— Да, герр генерал. Авиация подтверждает перемещение русских колонн вдоль фронта. А их наступление у Звеняче должно оттянуть туда наши резервы.

— Так…

Генерал отошел от карты, дважды молча пересек комнату, еще раз посмотрел на замершего на месте начальника разведки. Приняв наконец решение, поднял телефонную трубку и подчеркнуто резко приказал:

— «Гром»!… На Подгайчики!

Потом, не спеша, вернулся к карте и, повернувшись к начальнику разведки, хотел что-то сказать, но ему помешал буквально ворвавшийся в комнату гауптман.

— Герр генерал!… Фронт у Звеняче прорван!

— Что?… У Звеняче? — генерал на секунду опешил, однако тут же взял себя в руки и жестко спросил: — Как и когда?

— Только что получено сообщение. Русские бросили в атаку все, что у них было, вплоть до трехдюймовых пушек. В результате разрозненные отряды русских прошли все три линии окопов. Ширина прорыва около километра.

— Всего-то? — удивленно переспросил генерал и усмехнулся: — Ну тогда, как мы и предполагали, это только удачная имитация главного удара… Надеюсь, этот прорыв уже заблокирован фланговыми пулеметами. У вас все, гауптман?

— Нет… — гауптман помялся. — Еще шифровка для герра оберста.

— Давайте! — генерал взял из рук гауптмана листок с донесением. — А-а-а, это немного устаревшие сведения об ударе Клембовского. Так… И еще предупреждение об опасности для «Паука»… Это ваша голубиная почта?

Генерал передал листок начальнику разведки.

— Да, — коротко подтвердил оберст. — В обороне прекрасная информация, но в наступлении, как видите, за радио не успевает… А что касается «Паука», то я думаю, он свое дело сделал. В конечном счете, потеря этих радиостанций планировалась изначально.

— Разумеется, — важно наклонил голову генерал. — Наивно полагать, что русские их так и не уберут… Да, гауптман, передайте приказ. Операция «Гром» без изменений! А против Клембовского бросить артиллерийский кулак и закрыть брешь!

* * *

Долежай-Марков зашел в беседку, где разместился со своим хозяйством Гамбриолетов и начал с опаской осматриваться. Вообще-то, комендант предпочитал здесь не задерживаться, но сегодня его привел сюда долг службы, и поэтому он решил приглядеться поосновательнее.

Вообще-то, при ближайшем рассмотрении беспроволочный телеграф оказался не таким уж беспроволочным. Во всяком случае, Долежай-Марков сразу запутался в хитросплетении проводов, каких-то блестящих цилиндров, и даже деревянные полированные ручки, за которые (это Долежай-Марков знал точно) можно браться руками, вызывали почтительный страх.

Сидевший у стола и наблюдавший за приборами прапорщик Гамбриолетов на секунду оторвался от своих вздрагивающих стрелок и, заметив Долежай-Маркова, совсем по-штатски улыбнулся:

— А-а-а, господин комендант, милости просим…

Конечно, при других обстоятельствах Долежай-Марков не допустил бы такого забвения уставных требований, но здесь, среди обилия новейшей техники, комендант растерял всю свою самоуверенность "и даже панибратский тон прапорщика воспринял как должное.

— Да вот, интересуюсь… — осторожно начал Долежай-Марков и показал рукой на приборы. — Оно… Все это… Как воспринимается? Не устаете?

— Устаем, конечно, — дружески усмехнулся Гамбриолетов. — А так ничего…

— А на самочувствие магнетизм этот не сильно действует?

— Ого… — прапорщик уважительно посмотрел на коменданта. — Глубоко вникаете!

— Да, знаете… — заскромничал Долежай-Марков. — Поскольку служба требует, вникать приходится. Вот, к примеру, и техник электрический жаловался, да и почтовик говорил, что на голубей действует.

— На голубей? — заинтересовался Гамбриолетов. — И как?

— Да голуби вроде как по компасу ориентируются, а тут вдруг с правильного направления сбиваться начинают…

— Интересное наблюдение… — Гамбриолетов задумался. — Признаться, не замечал. По компасу — это, выходит, на север, а куда ж голуби летят?

— На север? — от внезапной догадки Долежай-Марков вздрогнул. — Да нет, на запад сбиваются…

В эту минуту в беседку зашел начальник разведки, и оба офицера немедленно прекратив разговор, дружно вытянулись.

В свое время страх служаки-коменданта перед таинствами радиотелеграфа не укрылся от начальника разведки и потому, застав здесь Долежай-Маркова, полковник с добродушной иронией заметил:

— Что я вижу? Наконец-то и это опасное место попало под комендантский контроль, — и дальше, повернувшись к Гамбриолетову, сообщил: — Знаете, прапорщик, вы оказались правы, в указанных местах никаких наших станций нет, а откуда тем взяться, ума не приложу…

— Я думал об этом, — Гамбриолетов сосредоточенно почесал переносицу. — Знаете, еще в Русско-японскую «телефункен» на повозке монтировали, так может…

Начальник разведки внимательно посмотрел на прапорщика и тут же, отвлекая внимание, кивнул Долежай-Маркову:

— Ну, как проходит контроль вверенного объекта?

Легкая ирония вопроса не укрылась от Гамбриолетова, и он, видимо, забывшись, как в штатской беседе, заметил:

— Между прочим, господин комендант высказал очень тонкую мысль о воздействии магнитных волн на живой организм.

— Это чьи же организмы имел в виду наш комендант? — усмехнулся полковник.

— Голубей, господин полковник, — кротко вздохнул Долежай-Марков. — Ориентировку теряют и, знаете, на запад летят…

— На запад? Интересно…

Начальник разведки сощурился, дружески взял Долежай-Маркова под локоть и по-приятельски кивнул Гамбриолетову:

— Вы, прапорщик, продолжайте наблюдение, а мы с господином комендантом пойдем, а то как бы магнетизм ваш и на нас не подействовал…

Вытащив коменданта из беседки, начальник разведки жестко приказал:

— Ну, выкладывайте, откуда и чьи голуби на запад летают?

— Наши, господин полковник, — оглядываясь по сторонам, негромко ответил Долежай-Марков. — Наши… И представьте, только если техник с электрической станции рядом стоит…

— Ну, так охотника с двустволкой поставьте, чтоб не летали.

— Понял, господин полковник, сделаем. Никто и знать не будет.

— Вот и чудненько… Я, признаться, всегда считал вас выдающимся комендантом!

И оставив Долежай-Маркова обдумывать сказанное, начальник разведки поспешил к себе, где его уже дожидались только что прибывшие Щеглов, Щеголев и Денис.

— Ну, что скажете, скитальцы? — позволил себе шутку начальник разведки и по очереди посмотрел на каждого.

Офицеры, никак не ожидавшие такого фривольного начала, недоуменно переглянулись, и штабс-капитан срывающимся голосом доложил:

— Измена, господин полковник! Все немцы знали! Специально батальон мой газом травили, чтобы код взять, а потом госпитальными фурами к нам в тыл!…

— Госпитальными, значит… — задумчиво протянул начальник разведки и неожиданно кротко возразил: — Ну почему же, батенька мой, сразу измена? Конечно, я понимаю, потрясение нервное, потом, опять же с аэроплана вывалились…

— Дозвольте заметить, — неожиданно для всех вмешался Денис. — Их благородии и до того, еще в штабе германском, про измену говорили…

— Вот видите, штабс-капитан, какой у вас адвокат, — развел руками полковник и внимательно посмотрел на Дениса. — А ты, молодец, я вижу, с аэроплана без потрясений падал?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, никаких потрясениев, потому как первый раз — в солому, а потом — прямо в речку, приобычился, значит, а их благородие первый раз, так оно, конечно, спужаться можно…

На тираду Дениса офицеры ответили дружным смехом, и начальник разведки уточнил:

— Ну ты, брат, прямо Плевако, все по полочкам разложил, только вот говоришь, что штаб, а прапорщик считает, что то дом графа Сеньковского… Так там штаб или нет?

— Штаб! — враз подтвердили Щеглов с Денисом, а прапорщик Щеголев уточнил:

— Когда я к ним свалился, немцев еще не было, а потом точно, туда не иначе как штаб переехал.

Денис же, поощренный шутливым тоном полковника, набрался наглости и добавил:

— Знамо, штаб, ваше превосходительство, потому как мы все генерала видели. А кто б стал к нам генерала возить? Выходит, он там, в усадьбе и сидит…

— Вон оно, значит, как… Ну ладно, — тряхнул головой полковник. — Вы сейчас давайте-ка все в околоток, пускай эскулапы наши вас посмотрят, а потом мы и подробней поговорим, коли нужда будет.

Выпроводив всех троих, начальник разведки торопливо поднялся наверх и прямо, без доклада, зашел к командующему.

— Лавр Корнилыч, у меня новость. Немцы штаб во вторую усадьбу графа Сеньковского перевели.

— Да? — командующий на секунду оторвался от карты. — А у меня вот новость поинтересней. Клембовский на своем участке прорвал фронт!

— Прорвал? А как же с резервами?

— А резервов-то, Александр Евгеньевич, как раз там и нет. Вот такая неожиданность… Да-с… И сам прорыв в ширину еле-еле верста. И под Подгайчиками немцы так жмут, что вот-вот отступать будем, и уж тогда они версту эту в два счета закроют. Вот и гадай тут…

— Лавр Корнилыч, — шагнул к столу начальник разведки, — а если казачью дивизию, что от Бережан двинулась, повернуть на Звеняче да в прорыв?

— Боязно, Александр Евгеньевич. Думал уже… У них задача — тень на плетень наводить, да и вы, помнится, казачков для своих нужд просили. Правда, какой уж тут плетень…

Почувствовав, что командующий заколебался, начальник разведки с жаром принялся доказывать:

— Мне, Лавр Корнилыч, для очистки тыловых коммуникаций трех сотен за глаза хватит, а всю дивизию на немецкий штаб бросить можно! Сами смотрите, от Звеняче до имения Сеньковского, где сейчас штаб их, верст двадцать с гаком всего-то.

— Вот именно, что с гаком… Авантюрист вы, Александр Евгеньевич, авантюрист! Это ж всей дивизией рисковать… Однако заманчиво… — командующий наклонился над картой. — Им для защиты штаба резервы от Секерно-Райне взять придется. Больше неоткуда.

— Само собой… — начальник разведки наклонился над картой и, показав пальцем предполагаемый путь казаков, осторожно предположил: — Немецкий штаб ведь только пугнуть можно, а дивизией, вот по этой рокаде, немцам в тыл у Секерно-Райне ударить.

— Риск, Александр Евгеньевич, риск…

Командующий еще какое-то время колебался и, неожиданно резко подняв телефонную трубку, коротко бросил:

— Клембовского!… Что?… На позициях?… Немедленно передайте, пусть готовит проход через окопы! Я посылаю в прорыв штабной бронедивизион, приказ будет у командира. Все!

Командующий осторожно положил трубку на рычаг и вдруг озорно подмигнул начальнику разведки.

— Вот так-то, Александр Евгеньевич… Ва-банк, так ва-банк!

* * *

Мчится по проселку мотоциклетка, стремясь перехватить по дороге колонну казачьей дивизии, имитирующей движение резервов от Бережан к Подгайчикам. Весь в пыли подлетает унтер-офицер к моложавому казачьему генералу и вручает ему штабной засургученный пакет.

Генерал срывает печати и, пробежав текст глазами, заваливаясь в седле, зычно кричит:

— Станичники! Пехота легла на проволоку, но проложила для нас дорогу! Сейчас в прорыв двинулся бронедивизион! Наша задача — идти за ними и обеспечить выполнение его задачи! Не посрамим славы казачьей! Вперед, станичники!

— Марш, марш!… — понеслось по колонне, а генерал тем временем подзывает к себе, словно прикипевшего к дончаку, кряжистого офицера:

— Есаул… Возьмите три сотни и наметом в штаб! Вам поручается его охрана вместо уходящего в прорыв бронедивизиона.

— Слушаюсь! — вскидывает к козырьку руку с нагайкой есаул и рысью несется мимо уже пришедшей в движение длинной колонны…

А тем временем у Звеняче саперы спешно кладут поперек разбитых артиллерией германских окопов хлипкие деревянные мостики и, торопя их, все ближе наползают, гудя моторами, подошедшие из тыла броневики.

Летит к ним ахалтекинец генерала Клембовского, и, едва твердая рука всадника осаживает коня возле передней бронемашины, как открывается стальная дверца тяжелого «гартфорда» и выглядывает из нее весь затянутый в кожу молодой подполковник.

— Ваше превосходительство, имею задачу разгромить германский штаб и ударить по немцам с тыла у Секерно-Райне. С нами идет целая казачья дивизия, но командующий просил вас поддержать наш удар чем только возможно…

— Не беспокойтесь, полковник. Мы сделаем все!

Захлопывается дверца, и, покачивая орудийным стволом, первым въезжает на хлипкий мостик угловатый «гартфорд», а позади, рассылая приказания, машет рукой генерал Клембовский, мимо которого скачут прямо через окопы драгуны передового разъезда, ползут пулеметные «остины» с круглыми башнями, и, догоняя их, идут на рысях только что подошедшие казачьи сотни…

Солдаты вручную катят на отсечные позиции уцелевшие трехдюймовки, бегом волокут пулеметы, а за их спинами по разбитым мосткам уходят вслед за казаками наспех сформированные Клембовским сводные роты во главе с офицерами резерва и туда же торопится посланный в спешке вооруженный федоровскими карабинами взвод на грузовом «уайте» в сопровождении «руссо-балта»…

* * *

Штабной околоток, занявший один из небольших флигелей усадьбы Дзендзеевских, прятался в заросшем, по военному времени, старом саду. Больных в нем, почитай, не было, и потому внимание персонала, обращенное на прибывших туда Щеглова, Щеголева и Дениса, привело к блестящим результатам, поскольку все лечение свелось к шкалику водки для солдата и стакану коньяка для штабс-капитана.

Щеголев же, давший себе зарок после похмельного вылета, пить отказался наотрез и по этой причине после некоторого колебания был признан эскулапами вполне здоровым, тем более что с аэроплана он не падал, а так, как известно, для авиатора треснуться на землю — обычное дело.

По этой причине все вышли в сад, чтобы проводить уезжающего на аэродром Щеголева, и Щеглов, пришедший после стакана коньяка в полнейшую форму, дружески хлопнул летчика по плечу.

— Не вздыхай, прапор, прилетишь к ним в имение. Здрасьте, а вот и я! Российский офицер, потомственный дворянин, четырнадцать поколений шляхетных предков! Прошу любить и жаловать!

— Да оно-то так, только где я четырнадцать поколений возьму?

— Что, мало? Еще добавь! У тебя что, предков не было? Были! Не с неба же ты свалился!

— Да, выходит, что с неба… Правда, дворянин, конечно… — пожал плечами Щеголев, даже не заметив, что Щеглов перешел с ним на дружеское «ты».

— Ну вот, видишь! — штабс-капитан важно поднял палец. — Тебе что надо? Парочку предков познатнее найти! Есть такие?

— Да вроде есть… — неуверенно протянул Щеголев. — Генерал был в Семилетнюю войну, десятая вода на киселе…

— Генерал? Годится! И еще б основателя рода, ну?

— Основателя? — задумчиво почесал затылок Щеголев. — Ну, был как-то разговор шутливый, так бабушка какого-то боярина Ропшу поминала…

— Боярин? Ропша? Это что, вроде как из времен князей московских? — Щеглов пожевал губами, словно пробуя на зуб непривычное имя, и категорически заключил: — То, что надо! Боярин князей московских… Никак не меньше! Так и рубани им, а то, вишь ты, пыху свою да гонор показывают…

Заключение Щеглова вызвало смех у офицеров, и даже Денис, внимательно прислушивавшийся к разговору, позволил себе сдержанно улыбнуться. Он хотел было высказать и свое мнение по поводу графской дочки, но тут из флигеля в сад вышла мадемуазель Туманова, и Денис немедленно прикусил язык, тем более что девушка, заметив Щеголева, окликнула:

— Прапорщик, милый, а я вас ищу. Как же вы это так, не попрощавшись…

Она быстро подошла к офицерам и с улыбкой, без всякого стеснения, поцеловала в щеку покрасневшего как маков цвет Щеголева.

— Не сердитесь на меня, пожалуйста, и помните, что вы мне очень и очень симпатичны.

В ответ на такое заявление Щеголев смог только блаженно улыбнуться, а Щеглов, которому стакан коньяку натощак малость ударил в голову, не удержался и съерничал:

— Нехорошо, мадемуазель! Нельзя, нельзя прапорщика соблазнять. Вы ж теперь, согласно пари, поручику Думитрашу принадлежите…

— А вот докажет он свое первенство, — рассмеялась Туманова, — тогда так и быть, смирюсь…

— А доказательство здесь, — Щеглов вытолкнул Дениса вперед. — Живой свидетель. Был пленником на том самом аэроплане, который поручик Думитраш изволили собственноручно сбить, ровно в половине шестого утра.

— Что, тот самый аэроплан, с которого вы упали? — Туманова испытующе посмотрела на Дениса. — Это правда?

— Как есть правда, барышня, — отчеканил Денис. — Все так, как их благородие господин штабс-капитан обсказали. И ероплан германский сгорел. Только я башкой в солому, так он, значитца, мордой в канаву и тока хвост вверх!

— Ну, тогда все, — Туманова шутливо поклонилась Щеголеву. — Извините, прапорщик, но раз так, то не взыщите, я себе больше не принадлежу…

— Ничего, он утешится! — ответил Щеглов и, заговорщически подмигнув Щеголеву, слегка подтолкнул прапорщика к только что подъехавшему автомобилю авиаотряда…

* * *

Дорога, ведшая увалами к именью Сеньковского, еще недавно, казалось бы, такая тихая и спокойная, была вдрызг вытолочена прошедшими здесь броневиками и казачьими сотнями. И дивизия, и бронеотряд ушли далеко вперед, сейчас только «руссо-балт» с «уайтом» упрямо пылили мимо обманчиво-мирных левад.

Грузовой «уайт» уступал в скорости мощным броневикам и получилось так, что, пройдя через немецкие позиции вместе со сводными ротами, он легко обогнал пехоту, но позже постепенно отстал не только от «гарфордов» и «остинов», но и от шедшей на рысях конницы.

Подполковник, начальник этого маленького автоотряда, то и дело выглядывал из своего «руссо-балта» и беспокойно посматривая то на дорогу, то на чуть было не подступающую к самой обочине извивистую речку, наконец не выдержал и скомандовал остановку. Потом махнул фельдфебелю, ехавшему со взводом на «уайте», и когда тот подбежал к «руссо-балту», негромко сказал:

— Слушай, не нравится мне все это…

— Так точно, ваше высокоблагородие, — сдержанно кашлянул фельдфебель. — Не влипнуть бы…

— Вот именно, влипнуть. А у нас, сам понимаешь, оружие…

— Да… — сокрушенно вздохнул фельдфебель и огляделся.

— В общем, так, — подполковник принял решение. — Поставь дозорного на бугор и сиди. А я вперед проеду, посмотрю, а то в случае чего нашу гаргару и не развернешь…

— Оно конечно, — согласился подчиненный.

Уже через минуту соскочившие на землю солдаты довольно разминались, на верху увала торчал наблюдатель, а сам фельдфебель еще успел проводить командирский автомобиль до развилки, где дорога на штаб соединялась с заброшенной рокадой…

И невдомек было только что расположившемуся на отдых взводу, что совсем недалеко, по этой самой рокаде вскачь шли восьмерики битюгов-першеронов, волоча за собой тяжелые германские пушки. Подскакивали на выбоинах зарядные ящики, тряслась на передках обслуга, и стелились по обочине кони офицеров, спешивших исполнить приказ по ликвидации прорыва русских у Звеняче…

Пыль, вставшая над рокадой, привлекла внимание дозорного, и он, понаблюдав с минуту, скатился с бугра и чертом подлетел к фельдфебелю.

— Герман на дороге!… Артиллерия! Колонной! Много!

— К бою! — рявкнул фельдфебель, выставляя реденькую цепочку взвода по гребню увала, проследил, как позади них развернулся на дороге неуклюжий «уайт» и только после этого, спокойно выждав, когда немецкая колонна, сворачивая с рокады, сбилась с темпа, громко скомандовал: — Сполняй присягу! По батарее!… Пали!

Солдаты во взводе уже приобвыкли к своим автоматам и, когда враз ударили почти тридцать стволов, со стороны могло показаться, что по германской колонне лупит, по меньшей мере, дюжина «шошей». Полетели через головы битюги, полезли друг на друга огромные пушки, и, разбрасывая по сторонам обслугу, кувырком пошли зарядные ящики. Заметались по обочине офицеры, а молоденький фанен-юнкер карьером полетел с докладом к командиру бригады:

— Герр оберст! Засада!… Русские! Десятки пулеметов! Десятки!…

Невозмутимо глянув на взбудораженного фанен-юнкера, хладнокровный оберст отдал приказ:

— Р-развернуть батареи!

И, пока становясь на позиции, веером разлетались уцелевшие германские упряжки, возвращавшийся с рекогносцировки подполковник, воспользовавшись сумятицей, вихрем пролетел на своем «руссо-балте» только что обстрелянный перекресток. Потом остановил свой автомобиль рядом с «уайтом», огляделся и, срывая голос, крикнул:

— Отступай, братцы! Отступай! Бегом! Торопись, братцы!…

Лезут на ходу в грузовик автоматчики, вертит во все стороны головой подполковник, считает, как наседка, солдат рачительный фельдфебель и торопится изо всех сил к своим замешкавшийся дозорный.

Как раз в этот момент рявкнул за бугром первый пристрелочный выстрел, взметнулся на дороге столб разрыва, и полетел вверх тормашками в реку гнавшийся за «уайтом» наблюдатель.

Коршуном кинулся к этому месту фельдфебель и, едва голова солдата показалась из воды, зверски рявкнул:

— Зброя де?! Сучий ты сыну! Га?!

— Тут! — гаркнул детина, поднимая над головой так и не выпущенный из рук федоровский карабин, и, выбравшись на карачках из илистой речки, как есть грязный вскарабкался в остановившийся на секунду «уайт».

Набирают обороты моторы, курится под колесами пыль, и все быстрее катятся обратно к русским позициям машины, а позади их лупит из всех стволов по пустому месту германская артиллерия…

* * *

В середине дня в беседку с радиостанций заглянул начальник разведки и совсем запросто, пальцем поманил Гамбриолетова на выход. Уж на что прапорщик был в душе штатским человеком, но и он, восприняв, однако, такое приглашение как вполне допустимое, все-таки несколько удивился и понял, что поступить так начальника разведки заставило нечто экстраординарное.

Гамбриолетов тут же выскочил наружу и, с трудом подавив неизвестно как возникшее стремление вытянуться по-строевому, согнулся во внимательнейшем полупоклоне.

— Слушаю вас, господин полковник!

— Понимаете, прапорщик, я, конечно, в вашем деле мало смыслю… — начальник разведки доверительнейшим образом взял прапорщика за локоток и увлек его подальше в сад под деревья. — Но, признаться, рассуждения нашего доки-коменданта о магнетизме меня несколько смутили. И уж не взыщите, просьба у меня будет, каких бы я вам глупостей ни наговорил сейчас, в любом случае, — разговор между нами.

— Ну что вы, господин полковник… — услышав такое начало, Гамбриолетов на всякий случай посмотрел по сторонам и с жаром заверил: — Я, конечно, офицер не кадровый, но все понимаю, так что спрашивайте, я по своей части все растолкую…

— Да закавыка-то в том, что это не столько по вашей, сколько по моей части… Э-э, ладно! — махнул рукой начальник разведки. — Как ни крути, а коли решил купаться, лезть в воду придется… В общем, голубчик, была в штабной комнате сказана одна фраза… Только одна. И именно она стала известна немцам. Совершенно точно. Причем такой нюанс — сказали ее в шутку, а к немцам она попала прямо как приказ к действию. Улавливаете?

— Это что же… — от усердия Гамбриолетов даже почесал кончик носа. — Вы хотите сказать, кто-то подслушать-то подслушал, но шутки не уловил?

— Именно так, голубчик, именно так! Я уж боялся, не увидел ли кто эту фразу…

— Увидел? — искренне удивился Гамбриолетов. — Как это можно — увидеть фразу?

— В нашем деле можно. Есть люди, что по губам понимают, берет такой бинокль и… Ну, дальнейшее ясно.

— Так, так, так… — начал догадываться Гамбриолетов. — А может, просто нерусский кто? Слышать-то слышал, но не уловил, а?

— Думал и так, — первый раз за все время разговора в голосе полковника зазвучала профессиональная уважительность. — Но, повторяю, ни подслушать, ни подсмотреть в той комнате возможности не было! Вы уж помогите, голубчик, может, там и правда какой магнетизм чертов, а то у меня уже и руки опускаются…

— Хорошо! — решительно встряхнул головой Гамбриолетов. — Покажите, пожалуйста, где эта комната?

— Ну что ж, пойдемте…

Через несколько минут они вошли в комнату, где была сказана злополучная фраза, остановились на пороге, и Гамбриолетов, попавший сюда впервые, с интересом огляделся. На первый взгляд ничего необычного тут не было. Развалистый диван времен, наверное, еще Александра Первого, ломберный столик с изрядно поиздержавшимся суконным покрытием, дюжина полукресел, и все.

Единственным предметом, который мог иметь хоть какое-то отношение к зловредному магнетизму, была, пожалуй, только настольная лампа.

Гамбриолетов вздохнул, решительным шагом пересек комнату и, взяв лампу, повернул фарфоровый флажок выключателя. Сейчас же в стеклянном цветке плафона ровным желтоватым светом зажглась десятисвечевая лампочка.

Прапорщик полез в карман, вытащил складной ножик и перевернул лампу цоколем вверх. Как он и ожидал, снизу по центру, под разлапистыми ножками, винтом был прикручен прикрывающий груз диск. Гамбриолетов ножиком отвернул винт, отложил груз в сторону и заглянул в середину.

На первый взгляд там тоже все было в порядке. Единственное, что удивило прапорщика так это то, что внутри трубки вроде как болтался еще один провод.

Прапорщик попробовал вытянуть его, но провод не вылезал, и больше того, оказалось, что он хитро фиксирован на одном месте. Тогда проводок обязательно должен был касаться крышки, и точно — на металле грузика Гамбриолетов нашел отполированную контактную точку, к тому же сам груз едва заметно ходил на закрепительном стержне. Догадка озарила прапорщика, он посмотрел на крышку совсем другими глазами и вдруг понял, что у него в руках.

Конечно же, это был микрофон. Тут и разлапистая мембрана, и боковой изолированный контакт, а сам груз при ближайшем рассмотрении оказался явно выраженной микрофонной коробкой. На секунду прапорщику даже показалось, что он слышит скрип порошка при легком нажатии на мембрану.

Начальник разведки, неотрывно следивший за действиями прапорщика, едва слышно выдохнул:

— Что?… Есть?

— Вроде… — радостным шепотом отозвался Гамбриолетов, быстро вскрыл ножом изоляцию провода и, увидев под ней четыре плотно скрученных проводка, уверенно заключил: — Есть! Точно!

— И… Что это? — начальник разведки осторожно потрогал пальцем лежащую на столе мембрану.

— Сверхчувствительный микрофон…

Гамбриолетов хотел было пуститься в объяснения, но начальник разведки, не слушая его, выскочил за дверь и зычно крикнул, перегнувшись через перила лестницы:

— Эй там!… Коменданта сюда! Живо!

Только после этого, вернувшись в комнату, начальник разведки озабоченно уточнил:

— Значит, как я понимаю, на другом конце просто телефон?

— Не обязательно на конце… — Гамбриолетов на всякий случай покрутил провод в руках. — В принципе, вывод от микрофона может быть в любой точке.

— Так…

Начальник разведки задумался, но тут в комнату влетел возникший, как чертик из коробочки, Долежай-Марков.

— Звали?

— Звал, голубчик… — начальник разведки повернулся к коменданту и приказал: — Немедленно собрать всю вспомогательную службу. Инструкция, разнос, строевые занятия, в общем, все что угодно. Но чтоб в течение часа к электростанции никто и носа не подтыкнул!

— А что… — начал было Долежай-Марков, и тут же догадавшись в чем дело, оборвал себя на полуслове. — Понял! Исполняю.

— Да, голубчик, — уже в дверях остановил его начальник разведки. — Охотники на местах?

— Так точно! Два бывших егеря с двустволками сидят неотлучно.

— Ну хорошо, идите, — отпустил коменданта начальник разведки и хотел было обратиться к Гамбриолетову, но тут вместо исчезнувшего Долежай-Маркова на пороге возник сам командующий.

— Александр Евгеньевич, что тут у вас? Крик какой-то…

— Извините, Лавр Корнилыч, сорвался…

— Да что приключилось-то? — командующий вошел в комнату и прикрыл за собою дверь. — Ну, говорите.

— Вот, Лавр Корнилыч… — полковник показал на разложенные по столу части микрофона. — Найден канал утечки информации.

— Что? — Командующий недоуменно посмотрел на начальника разведки. — Вы хотите сказать, эта лампа?…

— Именно! — начальник разведки повернулся к Гамбриолетову. — Прапорщик, поясните…

— Видите ли, — совсем по-штатски начал Гамбриолетов, запнулся, пытаясь перестроиться, но поняв, что сейчас не до субординации, уже совершенно спокойно продолжил: — Вот здесь, внизу у лампы, микрофон, а там на дворе можно подключить телефонную трубку и слушать. Вопрос, как видите, чисто технический…

— Какой технический! — командующий бешено сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки. — Немедленно выкиньте эти лампы к чертовой матери и разберитесь в конце концов кто здесь кто!

— Ваше превосходительство! — резко сменил обращение начальник разведки. — Пока не закончен розыск, прошу лампы только переставить в нейтральные места.

— Это еще зачем?

— Если вскроем канал связи и шифр, появится возможность дезинформации противника.

Командующий помолчал, явно заставляя себя сдерживаться, и наконец скрепя сердце ответил:

— Ладно, пробуйте… Но учтите, наши экспериментаторы еле выскочили у Звеняче. Я жду с докладом их командира. Так что времени для ваших штучек в обрез.

— Не беспокойтесь, Лавр Корнилыч, думаю, вопрос буквально нескольких часов… — начальник разведки поклонился и, повернувшись к Гамбриолетову, коротко бросил, указывая на лампу: — Собрать!

* * *

В помещение электростанции начальник разведки вместе с неотступно следовавшим за ним Гамбриолетовым вошли ровно через четверть часа. Они только что закончили осмотр всех линий и убедились, что подслушивающую систему надо искать именно здесь.

Изнутри флигель был обвешан кабелями, выходившими из приткнувшегося к стене распределительного щита, на полу стояла динамо-машина с двигателем, выхлоп которого вывели прямо через стенку, и только перед окном сиротливо торчал колченогий столик, возле которого на стене висел потрепанный «эриксон».

Быстро разобравшись в этом лабиринте, Гамбриолетов понял, что все провода от настольных ламп, минуя распределительный щит, идут прямо к столу, и вплотную занялся им. На первый взгляд ничего необычного здесь не было, тем более что распределительная колодка была открыто смонтирована на стоявшем посреди стола небольшом ящике.

— Ну-ка, посмотрим…

Гамбриолетов взялся было за ящик, как вдруг молчавший до сих пор раструб «эриксона» ожил. После минутного вслушивания в невнятное бормотание телефона и начальник разведки, и Гамбриолетов поняли, что это там в штабе адъютант кому-то рассказывает о своих ночных похождениях.

Офицеры понимающе переглянулись. Гамбриолетов перегнулся через стол, заглянул за заднюю стенку ящика и, неопределенно хмыкнув, что-то сделал. Мгновенно монолог адъютанта прервался, и в комнате явственно раздалась чья-то добродушная ругань.

— Переключатель? — сразу догадался полковник.

— Именно! И ведь потайной… Надо ж, совсем случайно под палец попал… — Гамбриолетов покрутил головой и потянулся за лежащей на столе отверткой.

— А что там внутри? — нетерпеливо спросил начальник разведки.

— Сейчас посмотрим… — отозвался Гамбриолетов и начал осторожно откручивать верхнюю крышку.

Внутри ящик оказался набитым какими-то проволочками, катушками и блестящими контактами, на хитросплетение которых непонимающе смотрел полковник, в то время как прапорщик, удовлетворенно хмыкая, касался отверткой то одной, то другой детали.

— Ну что, разобрались? — затеребил прапорщика начальник разведки.

— Конечно, ничего сложного. Обычный кабельный усилитель, — Гамбриолетов положил отвертку. — Для удобства подключен к «эриксону», а в нейтральном положении переключателя телефон должен работать, как обычно.

— Ишь ты! Проверим… — начальник разведки снял трубку телефона, покрутил ручку индуктора и наклонился к раструбу: — Дежурный… Комендант на заднем дворе?… Хорошо.

Он повесил трубку на место и, одобрительно глядя, как споро прапорщик прилаживает крышку на место, похвалил Гамбриолетова:

— Ну, прапорщик, разодолжили вы меня!

— Да что там, пустяки… — Гамбриолетов положил отвертку на стол и посмотрел на полковника. — Мне пока помалкивать?

— Конечно! Каждый будет заниматься своим делом, вы — своим, а я — своим…

Проводив Гамбриолетова, начальник разведки зашел на задний двор и, дождавшись, пока Долежай-Марков кончит мурыжить обслугу, подозвал коменданта к себе.

— Так что, голубчик, к сожалению, все наши предположения подтвердились…

— Что, этот? — Долежай-Марков осторожно показал на стоявший чуть в стороне фургон голубиной станции.

— Он самый, — едва заметно кивнул начальник разведки и добавил: — Еще техник с электростанции, а может, и еще кто есть…

— Ясно… — Долежай-Марков зыркнул глазами по сторонам, будто собираясь немедленно разглядеть всех шпионов. — Значит, и почтовика, и техника под неусыпный контроль?

— Всенепременно, голубчик…

— А может, того… — Долежай-Марков подвинулся ближе и доверительно прошептал: — Цап-царап — и вся недолга, а?

— Нет, голубчик, рано… Рано! Будем действовать по плану. Как только твои егеря голубка сшибут, хватай сразу обоих. Понял?

— Так точно, понял! — комендант отступил на шаг.

— Ну вот и чудненько…

Начальник разведки только теперь обратил внимание на то, что «уайт» автоматчиков уже стоит на заднем дворе, кивнул Долежай-Маркову и заторопился к прибывшему недавно взводу.

Углядев полковника, фельдфебель выскочил из кабины и вытянулся.

— Дозвольте доложить, ваше высокоблагородие, позиции у Звеняче герман знов зайняв. Але мы выскочилы. Успели. Потерь в людях та оружии немае.

— Немае… — эхом повторил полковник и, заметив вышедшего из штаба командира автоматчиков, поспешил к нему: — Ну что?

— Командующий хочет вас видеть, — уклончиво ответил тот и заторопился к своим.

Начальник разведки немедленно поднялся к генералу, и командующий прямо с порога ошарашил полковника:

— Поймали вы наконец своих шпионов?

— Выявили, ваше превосходительство, — начальник разведки вытянулся по-уставному. — И взяли под контроль.

— Под контроль, под контроль… — командующий нервно прошелся по кабинету и, поняв, какое впечатление его слова производят на полковника, несколько смягчил тон: — Знаете что, Александр Евгеньевич, у меня к вам убедительная просьба, все ваши дезинформационные опыты прекратить и наш тыл, по возможности, от всяких соглядатаев очистить… Ну посудите сами. У Подгайчиков наши части отброшены почти на исходные. Прорыв Клембовского ликвидирован, бронедивизион и казаки остались в тылу у немцев, и что там — неизвестно. Хорошо еще наши экспериментаторы хоть с приключением, но вывернулись…

— А у Секерно-Райне?

— Никаких изменений… Именно поэтому я двинул туда все резервы и отдал приказ немедленно атаковать именно у Секерно-Райне! — командующий помолчал и спросил: — Теперь, Александр Евгеньевич, вы поняли свою задачу?

— Так точно, Лавр Корнилыч, немедленно приму все меры!

* * *

Примерно через час после этого разговора легковой «делоне-бельвилль» на полной скорости подлетел к леваде, где в ожидании приказа расположились бивуаком приданные штабу охранные сотни. Из автомобиля вышел начальник разведки и, отыскав командира казаков, разложил перед ним на поваленной колоде карту-трехверстку.

— Смотрите, есаул… — карандаш начальника разведки споро побежал по участкам рокад, соединявших между собою Подгайчики со Звенячим и Секерно-Райне с Бережанами. — Вам предстоит осмотреть вот эти участки дорог, а также близлежащие к ним поляны. Начинайте сразу на всех трех участках одновременно. Кроме того, отдельно вышлите усиленные разъезды вдоль всех полевых линий связи. Ваша задача: найти и обезвредить заброшенных к нам в тыл лазутчиков, подслушивающих телефонные переговоры. Тщательно осматривайте все встретившиеся вам повозки, особенно госпитальные фуры. На них нужно искать телефонную и радиотелеграфную аппаратуру. В любом сомнительном случае задерживайте всех и направляйте для выяснения в штаб. Все ясно?

— Так точно, господин полковник, ясно, — есаул подобрался. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Есаул пронзительно свистнул, и к тому моменту, как «делоне-бельвилль» выкатил на полевую дорогу, из левады с гиканьем и свистом, на рысях, вылетали казачьи сотни. Начальник разведки еще долго выглядывал из автомобиля, разглядывая расходящиеся по сторонам клубы пыли, а когда он наконец опустился на сиденье, впереди уже ясно вырисовывались белоколонные ворота усадьбы Дзендзеевских.

Влетев на штабной двор, «делоне-бельвилль» объехал вокруг путиловской зенитки и остановился у самого крыльца. Начальник разведки выпрыгнул прямо на ступеньки и хотел было побежать наверх, но тут громкий охотничий дуплет заставил его резко обернуться. Полковник завертел головой и, успев заметить, как на опушку леса трепыхаясь падает подбитый голубь, со всех ног побежал к воротам.

Только уже за оградой, приближаясь к лесу и заметив две согнутые солдатские спины, полковник для солидности перешел на шаг и еще загодя окликнул:

— Ну как, братцы, нашли?

— Само собой, ваше высокоблагородие!

Оба егеря выпрямились и, держа в руках охотничьи двустволки, не по-уставному заулыбались во весь рот, а тот, что был поближе, тут же протянул полковнику трубочку голубиной депеши.

— Вот, ваше превосходительство…

Полковник быстренько развернул бумажку, увидел непонятные строчки мелкой цифири и поблагодарил солдат:

— Спасибо за службу, братцы! С меня магарыч…

Уже в воротах начальника разведки встретил Долежай-Марков и радостно доложил:

— Обоих взяли, господин полковник!

— Без эксцессов? Все тихо?

— Так точно, все… Этот, с почтовой станции, как увидел, что голубя подбили, так за ограду было чкурнул…

— Ну и?…

— Скрутили сразу! Я лично руку приложил. Так что теперь в каретном сарае, мордой в солому, отдыхает.

— Я думаю… — начальник разведки бросил короткий, оценивающий взгляд на коменданта и спросил: — А техник?

— Этот спокоен. Пошел к себе во флигель, ну а мои люди потихоньку за ним…

— Отлично, — полковник одобрительно хмыкнул. — Вот на него и посмотрим…

За разговором офицеры миновали двор, обогнули дом Дзендзеевских и вошли в помещение электрической станции. Там, посередине комнаты на выставленном из-за стола стуле, с самым невозмутимым видом сидел техник, а с двух сторон его охраняли два молчаливых унтера с револьверами.

Увидев начальника разведки, техник мгновенно сорвался со стула и возмущенно заговорил:

— Господин полковник, я ничего не понимаю…

— Сейчас поймете…

Начальник разведки жестом приказал технику замолчать и, подойдя к столу, сдвинул на ящике потайную планку. Раструб на «эриксоне» мгновенно ожил, и, ко всеобщему удивлению, оттуда послышался чей-то голос.

— Мало?… — начальник разведки выжидательно посмотрел на техника. — Может, еще?

— Что, еще?… — в полной растерянности техник уставился на полковника.

А тот развернул депешу и, показав ее издали, сделал вид, что читает шифровку:

— Так… Удар от Секерно-Райне… Ну, быть не может, чтоб наши да не проболтались…

Полковник бережно свернул трубочку, выждал многозначительную паузу и наконец сказал:

— Ну вот что, мне от тебя, собственно говоря, ничего и не нужно. Мы уже и так все знаем. Так что решай — или будешь говорить, или…

— Меня могут помиловать? — внезапно охрипшим голосом спросил техник.

— От тебя зависит…

— Хорошо, спрашивайте!

— Ну, для начала… — полковник сделал вид, что задумался. — Откуда голуби?

— Из села приносил кто-то. Кто, не знаю…

— Ладно, узнаем… Ну, а за службу что обещали?

— Хутор выделить… Навсегда…

— Кто обещал?

— Господин барон… Там, в Латгалии.

Начальник разведки с трудом удержал волнение. Цепочка, неожиданно протянувшаяся отсюда к Прибалтике, выглядела так заманчиво, что ему нужно было для обдумывания ситуации выиграть время. И тут, словно по заказу, в дверь влетел еще один унтер и прямо с порога выпалил:

— Ваше превосходительство! Депеша, с голубем! Тока прилетел! Как господин комендант наказывали…

— Давай! — коротко бросил полковник и, тут же развернув депешу, прочитал вслух: — Бронедивизион и казаки атакуют немецкий штаб…

— Так это ж наша! — воскликнул Долежай-Марков.

— Точно, наша! — кивнул начальник разведки.

Так вовремя прилетевшее письмо, давая выигрыш во времени, меняло все в корне, и полковник тут же приказал Долежай-Маркову:

— Этот пускай здесь же все подробно напишет, а я к командующему.

Не дожидаясь ответа, он выбежал из флигеля. Душа у начальника разведки пела, ему даже казалось, что посланные разъезды уже выловили те госпитальные фуры, и они, удирая, заваливаются с дороги, ломая вдрызг смонтированные на них радиоаппараты…

* * *

Обстановка уверенности царила в германском штабе. Мурлыча себе под нос нечто бравурное, генерал с удовольствием отмечал ликвидированный прорыв у Звеняче и тщательно вымерял по карте, сколько еще надо пройти его войскам, чтобы оттеснить русских у Подгайцев на исходные позиции.

Даже досадная задержка артиллерийской бригады при выезде с рокадной дороги, позволившая русским так сяк наладить оборону у Звеняче, не омрачала генеральских мыслей. Война есть война, а орднунг есть орднунг, и пока что все шло, как задумано.

Генерал позволил себе расслабиться и даже было вышел из-за стола, как вдруг за дверью послышался более чем странный шум, и на пороге возник покрытый с головы до ног пылью офицер связи.

— Герр генерал! У Секерно-Райне прорыв! Артиллерия русских сметает все! Полковник Штаренберг просит поддержки, управление потеряно, и у него уже нет никаких резервов!

— Как нет? — генерал уронил карандаш на оперативную карту.

— Согласно вашему приказу, герр генерал, полковник Штаренберг направил все силы на ликвидацию прорыва у Звеняче!

— Вернуть! Вернуть! — генерал судорожно схватил телефонную трубку. — Артиллерийскую бригаду!… Немедленно!

И именно в этот момент ворвался перепуганный гауптман.

— Герр генерал! Казакен!

— Казакен? — монокль из генеральского глаза выпал сам по себе. — Где?…

Гауптман обежал стол с разложенной картой и, рванув штору, показал прямо на открывающийся из окна вид.

— Вот они!

Какую-то минуту все, находившиеся в комнате, молча "наблюдали, как по дороге к штабу грозно приближались русские броневики, а шедшие за ними вскачь казачьи сотни уже начинали разворачиваться для атаки.

— Ахтунг! Алярм! — первым выкрикнул генерал, и в штабе поднялся жуткий переполох.

Часть солдат охраны побежала на дорогу, чтобы не допустить прорыва броневиков, другая, волоча за собой пулеметы, бросилась занимать позиции прямо в саду, а в самом доме началась кутерьма.

Хватая, что попало под руку, штабники выскакивали на задний двор и набивались в автомобили, которые, гудя клаксонами, сталкиваясь друг с другом и едва не застревая в воротах, выносились на дорогу.

Впрочем, панике поддались далеко не все. Так, одно авто не поехало к воротам, а, круто завернув к заднему крыльцу, так и осталось стоять с работающим мотором. Из кабины выскочил гауптман и, прыгая через три ступеньки, помчался в комнату бонны.

— Клара! — ворвался к девушке гауптман. — Казакен! Шнель! Бистро!

— Что? — для понимания случившегося бонне было достаточно одного взгляда, и она тут же принялась выставлять за дверь давно собранные чемоданы. — Айн, цвай, драй…

Увидев такую готовность, гауптман закрутился на месте, пытаясь высмотреть кого-либо из попрятавшихся слуг, потом крякнул и без лишних слов, прихватив в каждую руку по два чемодана, волоком потащил их по коридору…

Минут через пять, когда уже развернувшаяся казачья лава наметом пошла в атаку, серый «даймлер» с герром гауптманом за рулем проскочил ворота и помчался по дороге, а на его заднем сиденье, чуть не угодив под посланную вдогонку очередь с «остина», перекатывалась по своим баулам, судорожно цепляясь за чемоданы, насмерть перепуганная бонна…

Прогнав так километра три, гауптман остановил машину и буднично произнес:

— Клара, надо как следует уложить вещи.

Все еще не пришедшая в себя от страха бонна вытаращила глаза:

— Но Карл, здесь же стреляют!…

— Ну и что? Это война, майн кюхельхен, а вещи — это вещи!

Гауптман спокойно вышел из машины и деловито стал перекладывать лежащий навалом скарб. Он так увлекся примащиванием саквояжей, баулов и чемоданов, что выбрался из этого вороха, только услыхав возмущенный крик командира подскакавшей во весь мах батареи:

— Герр гауптман! Как это понимать?…

— А вот так! — сердито огрызнулся Карл и, приладив последний чемодан на место, посмотрел на взъерошенного обер-лейтенанта. — А вы это куда?

— Приказано вперед…

— Куда вперед? Мы вырвались из штаба последними! Там казаки! Вон там, под той самой крышей! — вызверился гауптман, тыча в сторону едва различимой за деревьями кровли.

— Там? — изумился обер-лейтенант. — В штабе? Не может быть!

— О, доннер-веттер! Все может! Смотри!

Вид пробитого пулями автомобильного крыла сразу привел обер-лейтенанта в должное состояние. Его усы встали дыбом, и он яростно завопил:

— Бат-тарея!… К бою!

Прислуга споро кинулась устанавливать пушки, и к тому моменту, когда Карл и Клара уже собрались отъезжать, артиллеристы дали первый залп. Гауптман назидательно заметил:

— Видишь, мейн либер, то в нас стреляли, а теперь — в них…

— О, Карл! — воскликнула Клара. — Я не ошиблась в тебе! Теперь я уверена, в нашем лесу не пропадет ни одного дерева, а наши дети не будут нищими.

И в порыве признательности бывшая бонна взасос поцеловала так и не выпустившего руля из рук гауптмана…

* * *

Первые же разрывы мгновенно прекратили казачью вакханалию на графском подворье. Порскнули во все стороны всадники, вырулили на дорогу к Секерно-Райне броневики, потащили из горящего дома скарб домочадцы, последним выскочил уже через вовсю пылающую дверь сам граф Сеньковский.

А когда догорел, превратившись в дымящуюся руину, графский палац, и когда, глядя на толпящуюся вокруг пожарища челядь, истуканом застыл старый граф, только тогда не выдержала и схватилась за голову стоявшая рядом с ним графиня.

— О, Сигизмунд!… Цо то бендзе? То ж был настоящий дворец! А цо мувив тен генерал? Цо мувив? Цо?…

— Цо, цо! — неожиданно взвился старый граф. — До дзябла тего холерного генерала! Ту ест война!

— Но, Сигизмунд, новый дом… Новая обстановка… Вещи… Нам что, опять перебираться в наш старый палац?

— До дзябла! — рявкнул осерчавший граф. — Цо дом! Цо вещи! Те вже було и буде еще! Но я хочу спросить вас, графиня, вы думали, кто теперь посватается к нашей дочери?

— Что теперь говорить, Сигизмунд? — изумилась графиня. — Мы же стали почти что нищие!

— Цо?… — Старый граф гонорово задрал голову. — Никогда графы Сеньковские не бывали нищими! Даже когда у них всего имущества была одна шляхетская сабля! Поймите, графиня, мы потеряли больше, чем дом и имущество! Мы честь потеряли!

— О чем ты, Сигизмунд?

— О чем?… — поджал губы граф. — А кто пригласил в дом эту курляндскую потаскуху? Кто поручил ей нашу дочь?

— Но Сигизмунд… Клара просто вышла замуж за офицера…

— Да? Вышла замуж? Что-то я не видел здесь священника… — съехидничал граф и выпалил: — Вся дворня знает, что они таскались друг к другу, а теперь эта шлюха и вовсе сбежала! О, Езус Мария, что будет говорить вся округа?

— Сигизмунд, прошу тебя, прекрати… — графиня повисла на руке у Сеньковского. — Прошу, прекрати…

Граф раскрыл было рот, чтобы ответить, да так и остался стоять, изумленно глядя как из-за деревьев сада вывернулся аэроплан и, ловко приземлившись прямо на обширном дворе, покатился к ним.

Чихнул в последний раз мотор, пропеллер замер, и из кабины с роскошным букетом в руках выбрался прапорщик Щеголев. Увидев окончательно остолбеневшего графа, прапорщик подошел прямо к нему и поклонился:

— Ваше сиятельство! Я получил приказ проверить результаты атаки на германский штаб и счел возможным засвидетельствовать вам свое почтение. Кроме того, осознавая всю меру своей ответственности, а также, желая пресечь всяческие кривотолки, я осмеливаюсь просить руки вашей дочери. Также, принимая во внимание военные и прочие обстоятельства, я готов, конечно, в случае вашего согласия, оставить за вашей дочерью право в любой момент расторгнуть помолвку, ежели будет на то ее или ваше соизволение.

— Но, молодой человек… — граф наконец-то обрел дар речи. — Вы, я вижу, весьма обязательны и потому я должен предупредить вас. Вы видите, тут все сгорело, а это значит, что мы нищи и опозорены!

— Ваше сиятельство, превратности войны не могут считаться позором!

— Да… — неуверенно протянул граф и развел руками. — Но, извините, прапорщик, мы ведь даже не знаем толком кто вы?

— Тогда, ваше сиятельство, позвольте рекомендовать себя… Я, потомственный дворянин, имею четырнадцать поколений шляхетных предков и среди них известного генерала времен Семилетней войны, а основателем нашего рода считается славный боярин Ропша, начавший службу при дворе князя московского…

— О-о-о, — восхищенно протянул граф и тут же спохватился. — Но вы же видите, дом сгорел, что осталось — неизвестно, а приданое…

— Сигизмунд… — графиня потянула супруга за руку. — Какое приданое?

— Ваше сиятельство! — вскинул голову Щеголев. — Не извольте беспокоиться, для меня честь и шляхетность превыше всего!

— О-о-о! — еще выше вскинул голову граф Сеньковский. — Ну, тогда… Тогда…

— Тогда, ваше сиятельство, я еще должен сделать предложение вашей дочери, — и шагнув мимо вновь остолбеневшего графа, Щеголев опустился перед барышней на колено. — Сударыня, предлагаю вам руку и сердце!

Прапорщик на секунду прижал букет к груди и двумя руками протянул его девушке.

— Я… я… — машинально приняв розы, графская дочка зарделась, восхищенно посмотрела на Щеголева и тут же стрельнула глазами на родителей. — Пусть будет так, как скажут папа и мама!

— Сигизмунд! — основательно тряхнула супруга графиня. — Сигизмунд, помни, в твоих руках счастье нашей дочери и фамильная честь!

— Да! — мгновенно встрепенулся Сеньковский. — Да!… Мы принимаем ваше предложение, но вот только, только…

— Граф хочет сказать, — выступила вперед графиня, — что на пожарище нельзя сделать все, как надо, и нужно немного времени…

— Это неважно, — Щеголев поцеловал руку графине. — Я буду здесь, как только вы меня позовете, а что касается времени, то у меня, простите, его тоже нет, мой долг зовет меня дальше!

— О да, мы, как всегда, будем ждать вас прямо с неба, — улыбнулась графиня, пробуя задержать прапорщика, но тот ловко забрался в кабину и весело крикнул кому-то из челяди:

— Эй ты!… А ну крутни!

Пропеллер дернулся, мотор, чихнувши, заработал, и, взмахнув рукой, Щеголев повел свою машину на взлет.

— Да хранит тебя Господь! — разом произнесли граф с графиней и дружно осенили католическим крестом хвост аэроплана…

* * *

Наступление развивалось успешно, и поток раненых, лившийся с передовой, сталкивался в районе штаба с ротами второго эшелона, двинувшимися за ушедшими в прорыв частями. Госпитальные фуры едва успевали разминуться с подвозившими снаряды грузовиками, густо дымили катившиеся следом кухни, и, предвкушая победу, радостно гоготали солдаты.

В штабе к этой общей круговерти добавлялись мотоциклисты, приносившиеся сюда на своих «фн-ах», возвращающиеся с передовой пыльные автомобили с офицерами связи, да к тому же и часть госпитальных фур, сворачивая с дороги, везла раненых прямо в усадебный околоток.

Персонал околотка, как и все в штабе, сбился с ног, урывая для отдыха лишь короткие перерывы. Вот и сейчас, выскочившая на минуточку в сад мадемуазель Зи-Зи, совершенно случайно столкнулась там с мадемуазель Тумановой, и обе, переполненные впечатлениями, бросились друг к другу.

— Ой, что делается, что делается!… — выпалила мадемуазель Зи-Зи. — Сколько раненых!

— Но зато мы наступаем, — ответила Туманова и вздохнула: — Только почему-то не возле Подгайчиков, а у Секерно-Райне…

— А не все ли равно! — Зи-Зи махнула рукой. Главное, мы отсюда снимаемся.

— Снимаемся? — удивилась Туманова. — А как же шпионы?

— Уже все утряслось. Вы представляете, Долежай-Марков рвет и мечет, да и я, признаться, так испугалась, слава богу, хоть с этим дурацким письмом все обошлось…

Мадемуазель Туманова подозрительно посмотрела на мадемуазель Зи-Зи и прищурилась:

— Кстати, милочка, давно собиралась спросить, с чего это вдруг поручик Думитраш обратился именно к вам?

— Ну почему, почему… — Зи-Зи пожала плечами. — Во-первых, мы с ним познакомились раньше, во-вторых, милочка, не все только вам, а в-третьих, какое это имеет значение, если поручик выиграл пари, и вы теперь, по вашему же объявлению, принадлежите ему безраздельно.

— Пускай так! — вспыхнула мадемуазель Туманова. — Но если вы надеетесь, что я буду делить поручика еще с кем-то, то, заверяю вас, вы ошибаетесь!

— Как знать, как знать… — насмешливо улыбнулась Зи-Зи. — Дело это тонкое, да и решать его теперь будете не вы, милочка, а поручик Думитраш…

— И где поручик Думитраш, барышня? — внезапно влез в их разговор невесть откуда выскочивший Денис. — Звиняйте, то снова я… Дохтура сказали, езжай в роту, потому как я здоровый и могу снова с ероплана сигать.

— Да ты сначала поручика найди! — усмехнулась Зи-Зи и уточнила: — Только не знаю я, где твой Думитраш. Нету его тут.

— Как нету?… — растерянно переспросил Денис. — С нашего батальона людей всех сюда завезли, а господина поручика нет. Я услыхал, думал тут…

— А почему ты его здесь ищешь? — внезапно встревожилась Туманова.

— Дык как же, барышня… — развел руками Денис. — Солдатики бают, под Подгайчиками такое… И господин поручик вроде как пропали, а я вот услыхал…

— Как пропал? — ахнула Туманова. — А ну лезь в ту фуру! Со мной поедешь…

* * *

Через час госпитальная фура с Тумановой и Денисом на облучке еле перевалила через разбитый бруствер и остановилась перед торчащими вразброс кольями проволочного заграждения. Денис вылез из повозки и, спустившись в полузасыпанный окоп, подошел к жмущейся там понуро-хмурой кучке солдат.

— Братцы, я это… Я… Не узнаете? Наши где все?

— Там… — махнул в сторону германских позиций унтер и, поправив грязную повязку, добавил: — Там все остались…

— Где?

Не поняв, в чем дело, Денис вытянул шею и вдруг увидел, как с той стороны, неся на шинели раненого, медленно бредет еще одна кучка солдат.

— Кто это? Кто? — кинулся к ним Денис. — Господин поручик?

— Их благородие подпоручик Древницкий, контуженый… — хмуро ответил один из солдат, и Денис сразу заметался.

— Братцы… Братцы! А господин поручик где же? Поручик Думитраш где?

— Нету его… Не видишь, что ли? И не знаем…

— Братцы! Да, братцы, же! Вы что, командира бросили?

— Окстись, парень! Мы тебе что, нехристи али басурманы какие? Нету его…

— Говорили, вроде возле кривой вербы в последний раз видели, — неуверенно заметил, перехватывая край шинели, солдат, тащивший Древницкого.

— Где? — вскинулся Денис. — У кривой вербы? Кто? Кто видел, братцы?

— Нету их… Совсем нету, понял? И где господин поручик, неизвестно…

Денис снова заметался среди солдат и почти сразу налетел на мадемуазель Туманову, которая давно уже выбралась из фуры и слышала весь их разговор.

— Надо идти, Денис… — негромко сказала Туманова. — Сначала к кривой вербе, а надо будет — и дальше… Ты как, идешь?

— Дык, как же чтоб вы, барышня… — растерялся Денис. — То, звиняйте меня, наше дело — солдатское, а вам невместно…

Не отвечая, Туманова приподняла юбки, перелезла через вдавленную в грязь колючую проволоку и, даже не пригибаясь, пошла в сторону немцев. Какую-то секунду Денис растерянно смотрел ей вслед, а потом, вполголоса причитая, поспешно обогнал девушку и пошел впереди, стараясь, по возможности, прикрыть ее от шального выстрела.

Благополучно добравшись до кривой вербы, они долго и безуспешно искали Думитраша, пока наконец по какому-то наитию Туманова не обратила внимание на бывшие далеко в стороне остатки разбитого артиллерийским снарядом блиндажа.

Поручик оказался именно там, под завалом из земли и обломков. Не раздавило его лишь потому, что сброшенные взрывом бревна легли на край окопа, оставив свободной узкую щель.

Когда Думитраша извлекли из этого спасительного шалаша, Туманова первым делом припала ухом к груди поручика и, послушав с минуту, счастливо прошептала:

— Жив… Ты слышишь, Денис, он жив!

— Так я ж так и думал! Господин поручик, они завсегда… — Денис засуетился, перехватил Думитраша поудобнее и, как куль с мукой, закинул командира себе на загорбок. — Теперь поспешать надо, барышня…

Тревога Дениса оказалась не напрасной. Едва они вылезли из окопа и заторопились обратно к кривой вербе, как откуда-то сбоку послышалось зловещее:

— Хальт! — и из разбитого окопа, отрезая им путь к отступлению, выскочило пятеро немцев.

— Ком, фройляйн, ком… — беззлобно поманил Туманову мордатый унтер с усами, закрученными «а ля кайзер».

— Найн! — резко выкрикнула Туманова. — Найн! Их рота кройце! — и она повернулась к солдатам так, чтобы они смогли рассмотреть наколку медицинской сестры. — Их хильфе официрен! Ферштейн?

С некоторой опаской унтер подошел ближе, всмотрелся в безжизненное лицо Думитраша, перевел взгляд на Туманову и наморщил лоб, решая, как поступить. То ли он просто не захотел возиться с раненым, то ли опасался нарастающей где-то в тылу стрельбы, а может, ему пришло в голову покрасоваться перед русской фройляйн, но только унтер распушил усы и осклабился:

— Карашо… Их помогайт официрен. Карашо… Альзо. Зольдат ком цу мир, — он поманил пальцем Дениса. — Ком, ком…

— Чего это он? — Денис посмотрел на Туманову. — Обратно в плен? Черта лысого я к ним пойду! Пусть выкусят!

— Что то ест, лысо выкусат? — удивился унтер.

— Он не пойдет, — спокойно пояснила Туманова. — Ему нужно нести раненого, к тому же он только на днях вернулся из германского плена, где говорил с самим генералом и потому второй раз говорить им неинтересно.

— Что, зольдат не хочет говорить с герр генерал? — удивленно вытаращился унтер и вдруг заржал как жеребец: — Лядно, раз зольдат ест такой гордый, он нам не надо… Можно ходить цур матка. Ауфвидерзеен, фройляйн!

Неожиданное заявление Дениса почему-то развеселило немцев, и они, размахивая руками, с веселым гоготом пошли дальше, так и оставив у разбитого блиндажа медицинскую сестру, раненого офицера и строптивого солдата.

Позднее, ни Денис, ни Туманова не смогли вспомнить, как они дотащили Думитраша до госпитальной фуры. Счастье еще, что унтер, собиравший остатки батальона, так и сидел в том же окопе, ожидая возвращения медсестры.

Увидев Дениса, волокущего поручика на закорках, унтер выскочил из окопа и виновато запричитал:

— Ты смотри, неужто нашли? А как же мы не видали?

— Их благородие в блиндаже завалило, — сдавленно отозвался Денис и, осторожно переложив Думитраша в госпитальную фуру рядом с уже лежавшим там Древницким, добавил: — Еле отрыли…

— Вот и ладненько! — обрадовался унтер и пояснил: — А то вы ушли, а тут приказ, на сборный идти…

Не отвечая, Денис помог Тумановой сесть в фуру, забрался на облучок сам и хлестнул вожжами коней. Заскрипели, проваливаясь во взрытый грунт колеса, закачался натянутый на дуги полотняный тент, и повозка медленно покатилась в тыл, а за ней так же медленно потянулись получившие приказ отходить солдаты…

Не скоро, только благодаря усилиям непрестанно хлопотавшей возле обоих офицеров Тумановой, Думитраш открыл глаза и, переведя еще не совсем осмысленный взгляд с полотняного верха на девушку, едва слышно сказал:

— Это вы…

— Я, — немедленно отозвалась Туманова и толкнула Дениса в спину. — А ну остановись, поручик в себя пришел!

— Тпр-р-р… — крутнулся на облучке Денис. — Очнулись?

Потом полез в какой-то закуток, вытянул фляжку и протянул Тумановой.

— Вот, барышня, их благородие штабс-капитан Щеглов говорили, коньяк, он завсегда полезный.

— Правильно говорил…

Туманова взяла у Дениса фляжку и, наклонившись над Думитрашем, заставила того сделать пару глотков. Через некоторое время в глазах поручика появился блеск, и он даже попробовал улыбнуться:

— Невероятно, сударыня, последним, что я видел, было полыхнувшее перед глазами пламя…

— Ой, вашбродь, так мы ж вас еле-еле нашли, — заулыбался Денис. — Я искал-искал, а барышня подходят к завалу и говорят: рой, тут он! А тут герман как наскочит, только барышня и вас, и меня от супостатов отбила…

— Это… правда? — Думитраш перевел взгляд на девушку.

— Правда, — подтвердила Туманова.

— Вы сами меня искали? Из-за пари?

— И из-за него тоже, — усмехнулась Туманова.

— Так…

Было видно, что поручику трудно говорить, но он пересиливал себя и даже попробовал иронизировать:

— Значит, я теперь больше ваша собственность, чем своя? Без всяких там дурацких пари? Это правда?

— Правда, — ответила Туманова и долгим, внимательным взглядом посмотрела на Думитраша.

Они так и смотрели друг на друга, пока их внимание не отвлек конский топот, стук колес и бряцанье амуниции.

— Что там? — слабым голосом спросил Думитраш.

Денис немедленно выглянул из фуры, увидел, что к ним приближаются идущие сплошным потоком колонны артиллерийских парков и бодро доложил:

— Так что, вашбродь, парчки вдогон пошли…

— Что ж такое? — Думитраш недоуменно посмотрел на Туманову. — Нас — вдребезги, а парчки — вперед? Не понимаю…

— Сейчас, минуточку…

Туманова отогнула край полотняного верха и окликнула как раз поравнявшегося с повозкой артиллерийского офицера:

— Господин прапорщик!…

— Слушаю вас, сударыня… — офицер с готовностью придержал коня.

— Позвольте спросить, куда это вы?

— В прорыв, сударыня. Час назад германский фронт рухнул. Говорят, казаки чуть не на сто верст углубились.

— Не может быть! — всплеснула руками Туманова.

— Может! — радостно улыбнулся прапорщик и, салютнув девушке, дал шенкеля.

— Вы слышали… — затеребила Думитраша Туманова. — Прорыв!

— Слышал… — совсем слабо отозвался поручик.

— Что с вами? — забеспокоилась Туманова. — О чем вы думаете?

Думитраш долго смотрел на край неба, видимый за откинутым тентом, и наконец едва слышно ответил:

— О тех, кто сегодня в последний раз видел солнце…

Туманова всполошилась, заторопила Дениса, и через малое время фура уже споро катила по дороге к госпиталю, оставив далеко позади свернувших на сборный пункт солдат Думитрашевого батальона…

Content

Николай Дмитриев.
Любой ценой.
Роман