Дэниел Мейсон

Настройщик

For my grandmother, Halina

Настройщик

О братья, — так сказал я, — на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный![1]

Данте, Ад, песнь XXVI

Чтобы постичь гармонию в музыке,

прежде нужно понять диссонанс.[2]

Плутарх

Карта Британской Бирмы

Вступление

В последние краткие мгновения сознания Бирма для него слилась в один образ солнца и женского зонтика. Когда-то он размышлял над тем, какие образы сохранит его память — кофейные волны Салуина после грозы, развешанные на берегу рыбацкие сети в предрассветном сумраке, румяная золотая куркума, петли лиан в джунглях... Долгие месяцы эти видения появлялись перед глазами, иногда вспыхивая и угасая, как пламя свечи, иногда настойчиво возникая вновь и вновь, словно товары в протянутых руках базарных торговцев. А иногда просто мимо проплывали силуэты, расплывались в тумане, как повозки бродячего цирка, и в каждой из этих повозок под пологом скрывались истории, и которые не всегда удавалось сразу поверить. Не из-за явных несоответствий в сюжете, а потому лишь, что природа не могла допустить такой концентрации красок в одном месте, не оставив прочие части мира обворованными и опустошенными.

И над всеми этими видениями вставало солнце, обжигающее, заливающее все картины ослепительно белым светом. Как рассказывал Бедин-сайя, толкователь снов, которого легко отыскать в тени самых дальних базарных закоулков, — солнце, встающее над Бирмой, совсем иное, чем то, что светит всему остальному миру. Чтобы в этом убедиться, достаточно лишь посмотреть здесь на небо. Увидеть, как солнечные лучи заливают дороги, наполняя каждую трещину и уничтожая тени, разрушая перспективу и все видимые свойства предметов. Увидеть, как солнце сияет, дрожит, пламенеет, как теряется в мглистой дымке и сворачивается по краям горизонт, словно брошенный в камин дагерротип. Как оно расплавляет небо, баньяны, тяжкий воздух, человеческое дыхание, легкие, кровь. Как с далеких караванных путей забредают миражи и скручивают тебе руки. Как шелушится и трескается кожа.

Сейчас это солнце повисло над пустынной дорогой. Под ним, закрываясь от лучей зонтиком, шла одинокая женщина, ее тонкое ситцевое платье трепал ветер, босые ноги несли ее все дальше, к границе, где перестаешь воспринимать реальность. Он смотрел, как она, одна, приближается к солнцу. Он хотел окликнуть ее, по не смог произнести ни звука.

Женщина растворялась в миражах, в призрачном блеске света и воды, который у бирманцев называется «тхан хлат». Воздух дрожал вокруг нее, дробил ее фигуру на части, мелькая и закручиваясь вихрями. А потом она исчезла совсем. Остались только солнце и зонтик.

«Военное министерство, Лондон,

24 октября, 1886 год

Глубокоуважаемый мистер Дрейк!

Наши сотрудники сообщили мне, что Вы получили наше предложение о сотрудничестве во имя Ее Величества, но еще не были проинформированы о сущности Вашей миссии. Мы отправляем Вам это письмо с целью пояснить специфику предлагаемого дела и постараться убедить Вас в крайней необходимости и неотложности задачи, которую хотим Вам поручить. В связи с этим мы обращаемся к Вам с просьбой как можно скорее сообщить в министерство, где и когда Вам будет удобно встретиться с руководителем Бирманского отдела полковником Киллианом, а также со мной.

Краткая справка по данному вопросу. Как Вам, должно быть, известно, с момента нашей оккупации приморских районов Бирмы, что имело место шестьдесят лет назад, и вплоть до недавнего присоединения Мандалая и Верхней Бирмы, Ее Величество рассматривает захват и миротворческую миссию на данной территории как мероприятия, имеющие ключевое значение для обеспечения интересов Британской империи во всей Азии. Однако, несмотря на наши военные победы, некоторые сегодняшние тенденции могут представлять серьезную угрозу британским завоеваниям в Бирме. Последние разведывательные данные подтвердили сведения о консолидации французских сил в Индокитае в районе Меконга, в то время как в самой Бирме местные подрывные элементы угрожают нашим позициям в отдаленных районах страны.

В 1869 году, в период правления бирманского короля Миндон Мина, мы послали в Бирму военного врача, майора медицинской службы Энтони Кэррола, получившего степень в Университетском госпитале в Лондоне. В 1874 году он был отправлен со спецмиссией на отдаленный пост в Шанских княжествах, на самых восточных рубежах колонии. С момента своего прибытия на место майор Кэррол стал поистине незаменимым лицом для нашей армии, его деятельность выходила далеко за рамки прямых врачебных обязанностей. Он добился замечательных успехов в установлении союза с местными князьями, и, несмотря на удаленность от нашего командования, его пост обеспечил доступ на юг плато Шан, а также своевременное и успешное развертывание сил у сиамской границы. Подробности, касающиеся деятельности Кэррола, исключительно интересны, и Вас введут в курс дела, когда Вы соблаговолите ответить на наш запрос. Беспокойство Ее Величества в настоящий момент вызывает крайне необычное послание, полученное от майора в прошлом месяце. Оно относится к ряду писем о фортепиано, несколько шокировавших нас.

Хотя мы привыкли к своеобразным запросам майора, имеющим отношение к его медицинским исследованиям, мы были в высшей степени озадачены письмом, которое получили от него в прошлом декабре, с требованием незамедлительно приобрести и доставить ему концертный рояль „Эрард“. Вначале командование Мандалайского гарнизона отнеслось к такому требованию скептически, но спустя два дня с курьером было доставлено второе письмо, в котором Кэррол настаивал на серьезности своей просьбы, по-видимому предчувствуя сомнения, возникшие у наших коллег. В ответ на посланное нами замечание о том, что доставка концертного рояля не представляется возможной из-за сложностей в транспортировке, от майора через неделю прибыл очередной запыхавшийся курьер. Он привез короткое письмо, содержание которого заслуживает того, чтобы воспроизвести его полностью:

„Господа! При всем уважении к Вашему министерству, я тем не менее вынужден повторить свой запрос, касающийся рояля. Я прекрасно осведомлен о степени важности моего поста, обеспечивающего безопасность всего региона. Я вынужден довести до Вашего с ведения, что, если Вы, несмотря ни на что, все-таки откажетесь удовлетворить мой запрос и рояль не будем доставлен мне в течение трех месяцев, я подаю в отставку. Уверен, что в случае моего возвращения в Англию мой ранг и годы безупречной службы обеспечат мне достойное вознаграждение и прочие соответствующие привилегии. Майор медицинской службы Энтони Дж. Кэррол, Маэ Луин, Шанские княжества“.

Можете себе вообразить, какую бурю эмоций выдало это письмо в среде наших сотрудников! Майор всегда был преданным слугой Британской короны, его отчеты были выше всяческих похвал. Однако он прекрасно сознавал степень важности своего поста и того союза, который он заключил с местными князьями, хорошо понимая, какое большое значение может имен, такой союз для любого европейского государства. Немного поспорив, мы все-таки согласились удовлетворить его просьбу, и в январе концертный рояль „Эрард“ выпуска 1840 года был отправлен из Англии. В начале февраля он прибыл в Мандалай и был доставлен до места слоном и носильщиками под руководством самого Кэррола. Хотя вся эта затея вызвала лишь недоумение у ряда наших сотрудников в Бирме, она закончилась успешно. В последующие месяцы Кэррол продолжал нести безупречную службу, добившись поразительного прогресса в изыскании путей торгового сообщения на плато Шан. Но в прошлом месяце мы получили от него следующий запрос, из которого поняли, что корпус „Эрарда“ пострадал от влажности, в результате чего инструмент оказался расстроен, причем все попытки исправить положение собственными силами потерпели неудачу.

И тут мы подходим к главному. В своем послании Кэррол особо настаивает на том, чтобы к нему прислали настройщика, специализирующегося именно на концертных роялях „Эрард“. Ему ответили, что, возможно, существуют какие-то более простые пути решения этой проблемы, однако майор стоял на своем. Наконец мы согласились выполнить его просьбу и узнали имена нескольких лучших лондонских настройщиков. Как Вам, должно быть, известно, большинство из Ваших коллег находятся уже в преклонном возрасте и не способны к столь долгим и изнурительным путешествиям. Более детальные изыскания заставили нас остановиться на двух возможных кандидатурах: на Вас и мистере Клоде Хастингсе из Поултри. Так как Вы слывете экспертом по „Эрардам“, мы решили, что Вы нам подходите. Если же Вы отклоните нашу просьбу, нам придется связаться с мистером Хастингсом. Ее Величество готова заплатить Вам за трехмесячную командировку сумму, эквивалентную годовому заработку.

Мистер Дрейк, учитывая Ваш талант и опыт, мы считаем Вас достойным этой крайне важной миссии и нижайше просим по возможности скорее связаться с нашим ведомством, чтобы обсудить данный вопрос. Искренне Ваш, полковник Джордж Фитцджеральд, помощник начальника Управления военных операций по Бирме и Ист-Индии.»

Приближался вечер. Солнечные лучи сквозь маленькое окошко освещали комнату, заполненную различными деталями от пианино и роялей. Эдгар Дрейк, настройщик, специалист по «Эрардам», положил письмо на стол. «Концертный рояль 1840 года — чудесный инструмент, — подумал он, аккуратно свернул письмо и опустил его в карман сюртука. — А Бирма — очень далеко».

Книга первая

Фуга [от французского fugue — адаптированное итальянское fuga — буквально «полет»; латинское fuga, однокоренное к fugere, — «исчезать, пролетать»]: 1. Полифоническая музыкальная пьеса, состоящая из одной или более коротких тем, сочетающихся по законам контрапункта и развивающихся в нескольких контрапунктических вариациях. 2. Из области психиатрии. Состояние потери собственной идентичности...

Оксфордский словарь английского языка, 2-е изд. (1989)

1

Рабочий день в кабинете полковника Киллиана, начальника Управления военных операций Бирманского гарнизона Британской армии, был в самом разгаре. Эдгар Дрейк сидел на стуле возле двух потемневших от времени и дребезжащих отопительных труб и смотрел в окно на дождевые струи. С другой стороны кабинета размещался сам полковник, плотный загорелый мужчина с копной рыжих волос и густыми пушистыми усами, оттенявшими пронзительные зеленые глаза. Позади него на стене красовались копье африканских воинов банту и расписной щит, сохранивший следы ударов вражеского оружия. Полковник был облачен в пурпурный форменный мундир, обшитый черным шерстяным галуном. Это запомнилось Эдгару, потому что галун напоминал полоски на шкуре тигра, а пурпурный цвет делал зеленые глаза еще зеленее.

Прошло несколько минут с того момента, как полковник вошел в кабинет. Придвинув кресло к полированному столу красного дерева, он начал перебирать стопку бумаг. Наконец он поднял глаза и заговорил густым баритоном.

— Извините, что заставил вас ждать, мистер Дрейк. Мне необходимо было прояснить один вопрос.

Настройщик повернулся лицом к полковнику.

— Конечно, полковник. — Он коснулся пальцами шляпы, лежащей на коленях. — Если не возражаете, приступим прямо к делу. — Полковник подался вперед. — Прежде всего добро пожаловать в Военное министерство. Я полагаю, это ваш первый визит к нам. — Не дав настройщику времени ответить, он продолжал: — Лично от себя и от моих сослуживцев благодарю вас за внимание, которое вы уделили вопросу, имеющему для нас огромное значение. Мы подготовили для вас необходимые материалы о подоплеке этого дела. Если не возражаете, вначале я сообщу вам самую суть. Когда вы лучше познакомитесь с деталями, мы сможем обсудить любые возникшие у вас вопросы. — Он положил ладонь на стопку бумаг.

— Благодарю вас, полковник, — негромко ответил настройщик. — Не могу не признать, что ваше предложение заинтриговало меня. Это самая необычная просьба, с которой ко мне когда-либо обращались.

Полковник шевельнул своими усами.

— Дело и впрямь крайне необычное. Нам нужно многое обсудить. Если вы еще не догадались сами, могу сказать, что дело касается не только инструмента, но в еще большей степени человека. Поэтому я начну с самого майора Кэррола.

Настройщик кивнул.

Усы снова шевельнулись.

— Мистер Дрейк, я не буду докучать вам подробностями из жизни Кэррола. На самом деле, его биография достаточно туманна и нам самим немногое известно. Он родился в 1833 году, в ирландской семье. Его отец, Томас Кэррол, преподавал греческую литературу в пансионе в Оксфордшире. Хотя семья никогда не была богатой, сын унаследовал от отца тягу к знаниям, он блестяще учился и затем покинул родительский дом, чтобы изучать медицину. Получив степень в Лондонском университетском госпитале, он в отличие от большинства отказался от частной практики, попросив назначения в провинциальную больницу для бедных. Об этом периоде жизни Кэррола, как и о более раннем, у нас тоже немного сведений: мы знаем только, что он оставался в провинции пять лет. В это время он женился на местной девушке. Брак, увы, оказался недолгим. Жена его скончалась во время родов вместе с ребенком, Кэррол остался вдовцом и больше не женился.

Полковник прочистил горло, взял в руки другой документ и продолжил:

— После смерти жены Кэррол вернулся в Лондон, где получил место врача в приюте для бедных в Ист-Энде. В это время свирепствовала эпидемия холеры. Но там он прослужил всего два года. В 1863 году он поступил на военную службу в качестве хирурга.

Вот с этого момента, мистер Дрейк, наша история предстает во всей своей полноте. Кэррол получил назначение в 28-й бристольский пехотный полк, но всего через четыре месяца попросил о переводе в колониальные войска. Просьба была удовлетворена незамедлительно, и он вступил в должность заместителя главного врача военного госпиталя в Сахарапуре, в Индии. Там он быстро заслужил репутацию не только превосходного врача, но и человека, склонного к некоторому авантюризму. Он часто сопровождал экспедиции в Пенджаб и Кашмир, где подвергался опасностям со стороны и местных племен, и русских агентов. (Это постоянно возникающая проблема, так как русский царь пытается оспаривать наши территориальные притязания.) Оттуда Кэррол также слал замечательные отчеты, однако ничто не указывало на ту... ну, скажем, страсть, которая заставила его затем потребовать себе рояль. Некоторые наши наблюдатели сообщали, что он старается избегать вооруженных конфликтов, его заставали за чтением стихов в больничном саду. Наше руководство смирилось с этим, хотя и не без некоторого недовольства: однажды Кэррол прочел местному вождю, который лечился в его больнице, поэму Шелли — кажется, «Озимандиас». Этот человек, который уже подписал договор о сотрудничестве, но до сих нор отказывался передать в наше распоряжение своих людей, вернулся в больницу через неделю после выздоровления и попросил аудиенции не с военным офицером, а с Кэрролом. Он привел отряд в триста человек, «чтобы служить под началом поэта-воина», — это его слова, мистер Дрейк.

Полковник поднял глаза. Он заметил легкую улыбку на губах настройщика.

— Я понимаю, это удивительная история.

— Эта поэма способна произвести впечатление.

— Это так, хотя приходится признать, что этот эпизод послужил для доктора причиной будущих неприятностей.

— Почему же?

— Мистер Дрейк, мы забегаем, однако, вперед. Я считаю, что эта история с «Эрардом» имеет отношение к попыткам «воина» стать «поэтом». Рояль — слава Богу, это лишь мое личное мнение — представляет собой... как бы это получше сказать, нелогичное продолжение такой стратегии. Если доктор Кэррол действительно верит в то, что, принеся в те края музыку, он сможет обеспечить там мир, остается только надеться, что у него хватит вооруженных солдат, чтобы защитить его. — Настройщик молчал, и полковник немного поерзал в кресле. — Мистер Дрейк, вы, наверное, согласитесь, что поразить воображение местного аристократа чтением поэзии — это одно. А требовать от Военного министерства доставить рояль в один из самых удаленных наших постов — несколько другое.

— Я плохо разбираюсь в военных делах, — заметил Эдгар Дрейк.

Полковник метнул на него быстрый взгляд и вернулся к своим бумагам. «Этот человек не слишком подходит для местного климата и прочих испытаний Бирмы», — подумал он. Высокий, худой, с седеющими волосами, небрежно падающими на лоб, в очках с проволочной оправой, настройщик больше походил на школьного учителя, чем на человека, способного выполнить какое-либо военное поручение. Он казался старше своих сорока лет. У него были темные брови и мягкие бакенбарды, светлые глаза. От уголков светлых глаз разбегались морщины, хотя и не такие, отметил полковник, как у человека, который часто улыбается. Одет в вельветовый сюртук, галстук-бабочку и поношенные шерстяные брюки. Все это производило бы несколько печальное впечатление, если бы не губы, неожиданно полные для англичанина: на них застыло выражение чего-то среднего между смущением и легким удивлением, что придавало лицу настройщика какую-то особую мягкость, приводившую полковника в замешательство. Он также обратил внимание на руки настройщика, которые тот постоянно поглаживал; запястья тонули в рукавах сюртука. Эти руки не походили на те, которые привык видеть полковник, они были слишком нежными для мужчины. Хотя, когда они здоровались, полковник отметил твердость и силу рукопожатия настройщика, было такое ощущение, как будто под мозолистой кожей скрывался прочный проволочный каркас.

Он снова склонился над бумагами и продолжил:

— Итак, Кэррол оставался в Сахарапуре на протяжении пяти лет. За это время он успел принять участие в целых семнадцати миссиях, проводя больше времени в разъездах, чем на своем посту. — Он начал пролистывать отчеты о заданиях, в которых участвовал доктор, зачитывая вслух заголовки: — Сентябрь 1866 — разведывательные мероприятия по определению места для прокладки железной дороги в верховьях реки Сутлей. Декабрь — картографирование местности в Пенджабе в составе корпуса водных инженеров. Февраль 1867 — сообщение о новорожденных и заболеваниях во время беременности в Восточном Афганистане и в послеродовом периоде. Май — инфекционные заболевания скота в горах Кашмира и их опасность для человека. Сентябрь — знакомство с высокогорной флорой Сиккима по заданию Королевского ботанического общества. — Казалось, что ему неприятно перечислять их все и он делал это, не переводя дыхания, так что напрягшиеся жилы на его шее стали напоминать те самые горы Кашмира, по крайней мере так показалось Эдгару Дрейку, который никогда не был там и никогда не изучал географию тех мест, но который в свою очередь тоже начал раздражаться из-за отсутствия в этой истории любых упоминаний о пианино.

— В конце 1868-го, — продолжал полковник, — заместитель директора нашего военного госпиталя в Рангуне, тогда единственной крупной клиники в Бирме, неожиданно скончался от дизентерии. На его замену руководитель медицинской миссии в Калькутте предложил Кэррола, который прибыл в Рангун в феврале 1869-го. Он прослужил там три года, и так как занимался в основном лечением больных, у нас немного данных об этом периоде. Все свидетельствовало о том, что он поглощен своими непосредственными обязанностями в госпитале.

Полковник подтолкнул папку по направлению к настройщику.

— Вот фото Кэррола, когда он был в Бенгалии. — Эдгар немного подождал, а потом, поняв, что ему придется встать, чтобы взять фотографию, подался вперед, уронив на пол свою шляпу.

— Простите, — пробормотал он, подхватил шляпу, потом папку и вернулся на место. Он положил папку на колени и раскрыл ее. В папке была фотокарточка, перевернутая вверх ногами. Эдгар поспешно перевернул ее. На фотографии был запечатлен высокий, уверенный в себе человек с темными усами и аккуратной прической, одетый в хаки. Он стоял у кровати больного — темнокожего мужчины, вероятно, индийца. На заднем плане виднелись другие кровати и больные. «Больница», — подумал настройщик и снова сосредоточился на лице доктора. По выражению его лица сказать что-либо о докторе было затруднительно. Черты были несколько размыты, что казалось странным, поскольку пациенты оказались в фокусе. Можно было подумать, будто доктор находился в постоянном движении. Настройщик внимательно вглядывался в лицо на фотографии, пытаясь соотнести этого человека с услышанной о нем историей, но фотокарточка немногое открыла ему. Он поднялся и вернул папку на стол полковника.

— В 1871 году Кэррол попросил перевести его в более отдаленное место. Его просьба была удовлетворена, ибо в этот период бирманцы активизировались в долине Иравади к югу от Мандалая. На своем новом посту, так же как в Индии, Кэррол принимал участие во многих разведывательных экспедициях, чаще всего бывал в районе Южного нагорья Шан. Не вполне понятно, каким образом ему это удалось, учитывая множество его обязанностей, но Кэррол смог научиться весьма бегло изъясняться на шанском диалекте. Некоторые предполагали, что обучал его местный монах, другие считали, что это была женщина-служанка.

Но неважно, монах это был или служанка, в 1873 году мы получили ужасное для нас сообщение о том, что бирманцы после нескольких десятилетий заигрываний с французами все-таки подписали с ними торговый договор. Возможно, вам известна эта история; она подробно освещалась в прессе. Хотя французские вооруженные силы до сих пор оставались в Индокитае и не переходили Меконга, само собой, это был крайне опасный прецедент, осложняющий дальнейшие франко-бирманские отношения и влекущий за собой открытую угрозу Индии. Мы начали спешно готовиться к возможной оккупации районов Верхней Бирмы. Немалое число шанских князей уже долгое время оспаривали друг у друга право на бирманский трон, и... — Полковник на секунду прервал свой монолог, чтобы перевести дух, и заметил, что настройщик смотрит в окно. — Мистер Дрейк, вы меня слушаете?

Эдгар в смущении повернулся к нему.

— Да-да, конечно, я слушаю вас.

— Тогда позвольте, я продолжу, — полковник снова зарылся в бумаги.

Настройщик прервал его извиняющимся тоном:

— Гм... На самом деле, полковник, вся эта история чрезвычайно увлекательна и познавательна, но я пока еще не вполне понял, зачем я вам понадобился... Понимаю, что для вас такое изложение дела привычно, но могу ли я задать вам один вопрос?

— Да, мистер Дрейк?

— Ну... если говорить начистоту, мне хочется узнать, в чем там проблема с этим роялем.

— С чем, простите?

— С роялем, — повторил Эдгар. — Ко мне обратились по поводу настройки инструмента. Вы сообщили мне очень много о самом докторе Кэрроле, но я полагал, что объектом моей работы здесь будет все-таки не человек, а инструмент.

Лицо полковника залилось краской.

— Мистер Дрейк, но я убежден, что все эти сведения крайне важны для вас...

— Я верю, сэр, но мне до сих пор неизвестно, что с инструментом и смогу ли я вообще настроить его. Надеюсь, вы понимаете.

— Да-да. Конечно, я вас понимаю, — нижняя челюсть полковника отвисла; он уже приготовился рассказывать об отзыве резидента из Мандалая в 1879-м, о сражении у Мьингьяна, об осаде гарнизона Маймио — это была одна из его любимых историй. Некоторое время он молчал.

Эдгар уставился на свои руки.

— Прошу простить меня, пожалуйста, продолжайте, — сказал он. — Просто дело в том, что мне уже пора идти — я живу далеко отсюда — и меня действительно больше всего интересует рояль, — хотя он немного испугался, все же втайне был доволен тем, что удалось перебить полковника. Он всегда недолюбливал военных, да и неведомый доктор Кэррол нравился ему все больше и больше. На самом деле, он и сам был бы не прочь услышать о нем побольше, но дело шло к вечеру, а полковник, по-видимому, заканчивать и не собирался.

Полковник вновь обратился к бумагам:

— Хорошо, мистер Дрейк, я постараюсь покороче. К 1874 году мы начали закладку нескольких секретных аванпостов в регионе Шан, один — неподалеку от Хсипау, другой — у Таунггия и еще один — самый отдаленный — в маленькой деревушке под названием Маэ Луин, на берегу реки Салуин. Вы не найдете Маэ Луин ни на одной карте, и, пока вы не подтвердите свое участие в миссии, я не могу сказать вам, где это. Туда мы и послали Кэррола.

В комнате становилось сумрачно, и полковник зажег небольшую настольную лампу. Свет дрожал, отчего тени, отбрасываемые его усами, казалось, шевелились. Он снова испытующе поглядел на настройщика. Похоже, тот действительно нервничал. Полковник вздохнул.

— Мистер Дрейк, я не буду злоупотреблять вашим терпением и поэтому опущу детали двенадцатилетнего пребывания Кэррола в Маэ Луин. Если вы согласитесь помочь нам, мы поговорим подробнее и я покажу вам армейские отчеты. Если, конечно, вы все-таки не желаете выслушать это сейчас...

— Но я хотел бы услышать о рояле.

— Да-да, конечно, рояль, — он снова вздохнул. — Что именно вы хотите узнать? Мне казалось, что полковник Фитцджеральд довольно подробно информировал вас в своем письме.

— Да, я знаю, что Кэррол потребовал прислать ему рояль. Ваше министерство купило концертный «Эрард» 1840 года и отправило ему инструмент. Но не могли бы вы рассказать мне несколько подробнее об этом?

— На самом деле не могу. Мы так и не поняли, зачем ему рояль, если только он не надеялся, что он поможет ему повторить успех, которого он добился декламацией Шелли.

— Зачем? — Настройщик рассмеялся, неожиданно звучно для своего тщедушного сложения. — Как часто я задавал себе тот же самый вопрос, касающийся прочих моих клиентов! Зачем почтенная матрона, которая не способна отличить Генделя от Гайдна, покупает «Броадвуд» 1820 года и требует, чтобы его настраивали каждую неделю, хотя на нем никто не играет? Или что, по-вашему, может быть на уме у главного судьи графства, который дважды в месяц вызывает меня перетягивать струны на его инструменте — что, надо сказать, совершенно лишнее, однако очень выгодно для моего кошелька, — и в то же самое время отказывается выдать разрешение на проведение ежегодного конкурса пианистов? Не подумайте, что я хочу как-то задеть вас, но запрос доктора Кэррола не представляется мне таким уж из ряда вон выходящим. Сэр, вы когда-нибудь слышали «Инвенции» Баха?

Полковник закашлялся, пытаясь скрыть замешательство.

— Кажется, да... Наверняка должен был слышать, но не сочтите за грубость, мистер Дрейк, я не очень понимаю при чем здесь...

— Мысль о том, как можно прожить восемь лет в джунглях, не слыша Баха, приводит меня в ужас. — Помолчав, Эдгар продолжил: — На «Эрарде» 1840 года он звучит восхитительно.

— Готов вам поверить, но не забывайте, что там все еще идет война.

Эдгар Дрейк глубоко вздохнул, неожиданно для себя ощутив, как учащенно забилось его сердце.

— Прошу прощения, полковник, я не хотел, чтобы мои замечания прозвучали дерзко. На самом деле, с каждой минутой ваша история интересует меня все больше и больше. Но мне кажется, я чего-то недопонимаю. Если вы так недовольны вашим пианистом, полковник, тогда зачем здесь я? Вы занимаете очень важный пост. Даже мне понятно, офицеру вашего уровня нечасто приходится тратить столь долгое время на беседу со штатским. Понятно и то, что Военное министерство должно было потратить огромные средства на транспортировку рояля в Бирму, не говоря уже о самой покупке. И вы предлагаете мне весьма щедрую оплату, хотя, с моей точки зрения, совершенно справедливую, но на посторонний взгляд действительно очень щедрую. Однако мне кажется, лично вы не в восторге от всего этого.

Полковник откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди:

— Прекрасно. Я рад, что вы сами об этом заговорили. Да, я действительно не одобряю эту затею, но, прошу вас, не принимайте это на свой счет. Майор — очень полезная фигура, наверное, его можно назвать чудаком, но он незаменим на своем месте. Кое-кто в нашем министерстве, на самом верху, с большим вниманием относится к его деятельности.

— Но не вы лично.

— Давайте просто скажем, что, на мой взгляд, некоторые люди слишком увлеклись высокими словами о нашем имперском предназначении, о том, что цель наших завоеваний не в захвате земель и богатств, а в распространении культуры и цивилизации. Я не стану с этим спорить, но замечу, что в компетенцию Военного министерства это не входит.

— И все-таки вы поддерживаете его?

Полковник ответил не сразу.

— Мистер Дрейк, я так откровенен с вами лишь потому, что для всех нас крайне важно, чтобы вы правильно поняли позицию Военного министерства. В Шанских княжествах царит беззаконие. Везде, кроме Маэ Луин. Один Кэррол стоит больше, чем несколько батальонов солдат. Он необходим нам там, его пост не только один из самых опасных, но и один из важнейших в наших колониях. Территория Шанских княжеств имеет исключительное значение для гарантии безопасности наших восточных рубежей; если мы будем полностью контролировать ее, то нам можно будет больше не бояться вторжения — французского или даже сиамского. Если смотреть на этот рояль как на плату за то, чтобы Кэррол остался на своем посту, — не так уж это и дорого. Но здесь военная застава, а не музыкальный салон. Мы надеемся, что, когда инструмент будет настроен, Кэррол вернется к своим обязанностям. Нам важно, чтобы вы осознали это, чтобы вы поняли, что вас нанимаем мы, а не майор. Его взгляды могут показаться... соблазнительными.

«Вы ему не доверяете», — подумал Эдгар.

— Значит, это просто вынужденные расходы — что-то вроде ящика сигар в подарок? — спросил он.

— Нет, это нечто другое. Надеюсь, вы понимаете.

— Я понимаю так, что именно благодаря роялю он незаменим на своем посту.

— Об этом мы узнаем, когда он будет настроен. Не так ли, мистер Дрейк?

При этих словах настройщик улыбнулся:

— Вероятно, да.

Полковник выпрямился в кресле:

— У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

— Только один.

— Да, и какой же?

Эдгар снова посмотрел на свои руки.

— Простите, полковник, но все-таки каковы проблемы, собственно, с инструментом?

Полковник уставился на него в полнейшем недоумении:

— Мне казалось, мы это уже обсудили.

Настройщик глубоко вздохнул:

— Прошу меня простить, сэр, мы обсудили проблемы, имеющие отношение к роялю. Но мне хотелось бы узнать, в чем состоят неполадки конкретного инструмента, «Эрарда» 1840 года, который стоит где-то за тридевять земель, в джунглях, куда вы хотите меня послать. Ваше министерство не предоставило мне никаких сведений о состоянии инструмента, кроме того, что он отсырел из-за влажного климата, причем я даже сейчас могу сказать, что причина этого, скорее всего, в разбухании резонансной деки, а не самого корпуса, как вы указали в своем письме. Конечно, меня удивило, что никто не подумал заранее о мерах предосторожности. Влажность страшно вредна для музыкальных инструментов.

— Мистер Дрейк, напоминаю вам еще раз, мы пошли на это ради Кэррола. Вы сможете самостоятельно сделать свои философские выводы, познакомившись с этим человеком лично.

— Хорошо, тогда могу я все-таки спросить, что именно я должен буду исправить?

Полковник кашлянул:

— Такие подробности нам неизвестны.

— Но он же должен был что-то сказать об инструменте.

— У нас есть только одна записка, не вполне вразумительная и непривычно короткая для доктора, который обычно весьма красноречив. Поэтому мы и не придали его просьбе должного значения, пока он не пригрозил, что подает в отставку.

— Вы не могли бы показать эту записку мне?

Полковник поколебался, но затем передал настройщику небольшой листок.

— Это шанская бумага, — сказал полковник. — По-видимому, предмет гордости для тех, кто ее производит. Странно, что эта записка написана на такой бумаге, майор больше никогда не пользовался ею для своих писем.

Бумага была мягкая, коричневая, ручной выделки, с заметной волокнистой структурой, с расплывшимися пятнами темных чернил.

«Господа! На „Эрарде“ больше невозможно играть, его необходимо настроить и починить. Я пытался справиться с этим самостоятельно, но потерпел неудачу. Нам здесь совершенно необходим настройщик — специалист по „Эрардам“. Я уверен, что найти его и отправить сюда не составит для вас большого труда. Прислать человека гораздо легче, чем рояль.

Майор медицинской службы Энтони Дж. Кэррол, Маэ Луин, Шанские княжества».

Эдгар поднял глаза:

— Довольно скудная информация, не оправдывающая требования послать человека на другой конец света.

— Мистер Дрейк, — сказал полковник, — ваша репутация специалиста — настройщика эрардовских роялей в Лондоне очень высока среди тех, кто имеет хоть какое-то отношение к музыкальному миру. Мы предполагаем, что все путешествие, с момента вашего отъезда и до прибытия обратно в Англию, займет не более трех месяцев. Как вам уже сказали, вознаграждение будет достойным.

— И я должен ехать один?

— Ваша жена будет обеспечена всем необходимым.

Настройщик откинулся на спинку стула.

— У вас остались еще вопросы?

— Нет, кажется, мне уже все понятно, — негромко проговорил он, как будто обращаясь к самому себе.

Полковник сложил бумаги и подался вперед, облокотившись на стол:

— Так вы поедете в Маэ Луин?

Эдгар Дрейк отвернулся к окну. Уже спустились сумерки, ветер перебирал струи воды, причудливо сменяя крещендо и диминуэндо в музыке дождя. «Я решил все гораздо раньше, чем явился сюда», — подумал он. Дрейк повернулся к полковнику и кивнул.

* * *

Полковник и Дрейк пожали друг другу руки. Киллиан настоял, чтобы они вместе зашли к полковнику Фитцджеральду: нужно было сообщить ему о достигнутом соглашении. Дальше снова были какие-то слова, но настройщик уже не слушал. Он был словно во сне, решение о поездке как бы отделилось от него и проплыло где-то над его головой. Он чувствовал, что продолжает кивать сам себе, как будто надеется, что, многократно повторяя это простое движение, сможет лучше осознать реальность того, что свое согласие на поездку, он дал, чтобы примирить кажущуюся легкость, с которой все свершилось, с истинной значимостью того, что за этим стоит.

Были еще какие-то бумаги, которые нужно было подписать, и копии документов, которые должны были подготовить для «последующего ознакомления». Доктор Кэррол, объяснил Киллиан, просил министерство предоставить настройщику материалы, касающиеся истории, антропологии, геологии и естественной истории края.

— Я бы не стал загружать вас всем этим, но доктор просил предоставить вам все эти материалы, — пояснил он. — Я думаю, что рассказал вам все, что вам действительно было необходимо узнать.

Когда Дрейк вышел из здания министерства, он понял, что одна строчка из письма Кэррола преследует его, как легкий запах табачного дыма после салонной вечеринки: «Прислать человека гораздо легче, чем рояль». Он подумал, что ему должен понравиться этот доктор: нечасто в письме военного находится место таким поэтичным словам. А Эдгар Дрейк испытывал уважение к тем, кто способен в своих обязанностях видеть не только сплошную рутину, но и область, не лишенную поэзии.

2

Эдгар вышел из министерства, когда над Лэлл-Мэлл висел густой туман. Он пошел за двумя мальчиками-факельщиками. Туманная пелена была настолько непроницаема, что у детских фигур, плотно закутанных в отрепья, в двух шагах не видно было ничего, кроме рук, держащих пляшущие огоньки.

— Хотите кэб, сэр? — спросил один из мальчишек.

— Да, до Фитцрой-сквер, пожалуйста, — сказал он, но потом передумал. — Нет, лучше проводите меня на набережную.

Они пробрались через толпу, миновали строгие, отделанные под мрамор галереи Уайтхолла и снова вышли на тротуар, перегороженный стоящими экипажами с пассажирами в черных смокингах и цилиндрах. То там, то здесь слышалась аристократическая речь и вился дымок дорогих сигар.

— Сегодня обед в одном из клубов, сэр, — пояснил один из мальчиков, и Эдгар кивнул. В высоких окнах окружавших их зданий были видны стены, сплошь увешанные живописными полотнами, оттуда лился свет роскошных люстр. Он бывал в некоторых клубах, три года назад настраивал «Плейель» в клубе «Будлс» и «Эрард» в «Бруксе», замечательный инструмент с инкрустацией парижского производства.

Дрейк со своими спутниками обошли толпу хорошо одетых мужчин и женщин, с лицами, раскрасневшимися от холодного воздуха и выпитого бренди. Мужчины смеялись в темные усы, женщины, затянутые в тесные корсеты из китового уса, приподнимали юбки, переступая через лужи и кучки лошадиного навоза. На другой стороне улицы ждал свободный экипаж, пожилой индус в тюрбане уже открыл дверцу. Эдгар обернулся. «Может быть, он видит, что мне предстоит», — подумал он и не без труда подавил желание заговорить с ним. Толпа мужчин и женщин, окружавших его, расступилась, и Эдгар замешкался, потеряв из виду факелы мальчишек.

— Смотри, куда идешь, дружище! — прорычал мужской голос, а какая-то женщина проговорила: — Ох уж эти пьяницы.

В толпе послышался хохот, и Эдгар увидел, как блеснули глаза старика индуса, которому лишь скромность помешала присоединиться к веселью своих пассажиров.

Мальчики ждали у низкой стены, протянувшейся вдоль набережной.

— Куда теперь, сэр?

— Все в порядке, спасибо. — Он бросил им монетку. Мальчики вдвоем бросились за ней, а она, проскакав по дорожным выбоинам, скатилась в сточную решетку. Мальчишки упали на колени.

— Эй, подержи-ка факелы.

— Нет, сам держи, это я заговорил с ним...

Смутившись, Эдгар выудил из кармана еще две монеты.

— Вот, извините, возьмите, пожалуйста. — Он пошел прочь, мальчишки остались препираться над решеткой. Вскоре они пропали из виду, лишь свет их факелов еще виднелся в тумане. Дрейк остановился и посмотрел на Темзу.

Внизу, с реки, слышалось какое-то движение. «Наверное, лодочники», — решил он и на минуту задумался, куда они направляются или откуда прибыли. Потом подумал о другой реке, далекой, даже название которой было новым для него и звучало странно, как будто второй его слог пытался спрятаться между первым и последним. Салуин. Он шепотом проговорил слово и тут же, смутившись, оглянулся, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Он прислушивался к людским голосам и плеску волн, доносившимся с набережной. Над рекой туман был не таким густым. Луны не было, и лишь благодаря неверному свету фонарей на баржах он мог видеть размытые очертания берега и громоздкие тяжеловесные строения, обступившие реку. «Как звери вокруг источника, — подумал он, и сравнение понравилось ему, — надо рассказать Катерине». Потом он понял, что задержался.

Дрейк направился вдоль по набережной, прошел мимо кучки бродяг, жмущихся к маленькому костерку. Они наблюдали за ним, пока он проходил мимо, и Дрейк неловко кивнул им. Один из них поднял глаза и улыбнулся, обнажив сломанные зубы:

— Добр день, каптн, — раздался голос, хриплый от виски, с характерным выговором кокни. Остальные промолчали и отвернулись к огню.

Он перешел дорогу и повернул прочь от реки, продрался сквозь людское сборище у «Метрополя», прошел по Нортумберленд-авеню до Трафальгарской площади. Здесь люди толкались вокруг экипажей и омнибусов, а полисмены тщетно пытались разогнать толпу, свистели кнуты и коротко ржали лошади. Рекламные плакаты вещали:

Корсеты Сванбилла для фигуры третьего типа.

Cigars de Joy: всего одна сигарета даст вам моментальное облегчение при самых жестоких приступах астмы, кашля, бронхита и затрудненном дыхании.

Hop bitters hop bitters.

Самый своевременный подарок к Рождеству — качественные наручные часы Робинсона.

У ярко освещенных фонтанов, окружавших Колонну Нельсона, он остановился посмотреть на шарманщика-итальянца с обезьянкой в треуголке, которая визжала и скакала вокруг шарманки, размахивая лапками, пока хозяин крутил ручку. Вокруг собралась кучка аплодирующих ребятишек, факельщиков и трубочистов, сборщиков тряпья и детей-разносчиков. Появился полисмен, засвистела дубинка.

— Ну-ка, по домам живо, и уберите отсюда это грязное животное. Музицируй в трущобах Ламбете, а здесь место для порядочных людей.

Вся компания медленно потянулась прочь, огрызаясь. Эдгар обернулся. Еще одна обезьяна, огромная и ухмыляющаяся, причесывалась перед зеркалом в драгоценной оправе:

«Обезьяна» — мыло фабрики Брукса, недостающее звено в чистоте вашего дома. Мимо него проплыл омнибус с очередным рекламным щитом на борту. Мальчишка-кондуктор зазывал пассажиров: «Фитцрой-сквер, с ветерком до Фитцрой-сквер». «Там мой дом», — подумал Эдгар Дрейк и пропустил омнибус.

Он покинул площадь и начал пробираться сквозь темневшие в тумане лотки уличных торговцев и экипажи. Он шел вдоль по Кокспур-стрит, которая вливалась в гудящий Сенной рынок, спрятав руки поглубже в рукава и ругая себя за то, что не сел в омнибус. В конце улицы дома начали лепиться друг к другу теснее, стены сделались темнее. Эдгар углубился в переулки.

Он не знал в точности, где находится, и старался не менять направления. Шел, иногда встречая одиноких прохожих, торопящихся по домам, мимо домов с темными кирпичными и белесыми стенами, покрытыми выцветшей краской, мимо мелких лужиц, наполненных скопившейся между булыжниками мостовой дождевой водой, в которых отражались отблески света и теней, мимо мансард под плачущими крышами и редких фонарей, покосившихся и мигающих, которые отбрасывали на дорогу огромные тени от оплетавшей их паутины. Он шел, и сумрак снова сгустился, а улицы сузились, и он сам еще больше съежился из-за холода и из-за того, что дома вокруг сделали то же самое.

Переулки вывели его на Оксфорд-стрит, и дорога стала светлой и знакомой. Он миновал Оксфордский концертный зал и повернул на Ньюмен, потом на Кливленд, потом на Хауленд-стрит, один квартал, второй, теперь направо, на улочку поменьше, настолько маленькую, что ее, к великому огорчению жителей, забыли отметить на последней карте Лондона.

Дом под номером 14 по Франклин-Мьюз был четвертым в ряду. Кирпичный дом, ничем не отличавшийся от дома мистера Лиллипенни, продавца цветов, который жил в доме номер 12, и обойщика мистера Беннет-Эдвардса, из 16-го номера. Оба дома имели общую стену и один кирпичный фасад. Входная дверь была поставлена низко. За железной калиткой начиналась короткая дорожка, которая вела к входной двери. Отсюда несколько железных ступенек спускались в подвал, где Эдгар разместил свою мастерскую. К ограде и подоконникам крепились цветочные горшки. В одних росли поблекшие хризантемы, продолжавшие цвести даже в осенние холода. Другие были пусты, наполовину заполненные землей, покрытой росой, блестевшей от света висящего у двери фонаря. «Наверное, Кэтрин специально оставила его гореть», — подумал он.

Дрейк возился у дверей с ключами, уже намеренно пытаясь оттянуть момент возвращения. Он обернулся и посмотрел на улицу. Было темно. Разговор в Военном министерстве казался далеким, как сон. Краткий миг Эдгар представил, что, может быть, все это действительно рассеется как сон, что нельзя говорить ничего Катерине, только не сейчас, когда он сам не уверен в реальности произошедшего с ним. Он ощутил, как его голова непроизвольно склонилась в очередном кивке. Кивок — вот все, что я принес с этой встречи.

Он открыл дверь. Жена ждала его в гостиной, читая газету при мягком свете одинокой лампы. В комнате было прохладно, и она накинула на плечи толстую узорчатую шаль из белой шерсти. Он осторожно закрыл дверь, остановился и, не говоря ни слова, повесил шляпу и сюртук на вешалку. «Нет надобности возвещать свой поздний приход фанфарами, — подумал он, — лучше я зайду потихоньку, может быть, мне удастся убедить ее, что я уже какое-то время нахожусь здесь». Хотя он знал, что не удастся, точно так же, как знал, что она уже не читает.

В углу гостиной Кэтрин продолжала листать газету. То были «Иллюстрированные лондонские новости». Позже она расскажет ему, что читала статью «Прием в „Метрополе“», где описывалось звучание нового рояля, но не была указана ни его марка, ни уж тем более имя настройщика. Еще с минуту она молча продолжала перелистывать страницы. Кэтрин обладала безупречной выдержкой, зная, что это лучший способ обращения с задерживающимися допоздна мужьями. Многие из ее подруг считали иначе. «Ты слишком снисходительна к нему», — частенько говорили они ей, но она лишь пожимала плечами: «Если от него будет пахнуть джином или дешевыми духами, вот тогда я на него рассержусь. Эдгар приходит поздно, потому что слишком увлекся работой или потому что заблудился, идя домой от нового заказчика».

— Добрый вечер, Кэт, — проговорил он.

— Добрый вечер, Эдгар. Ты опоздал почти на два часа.

Далее следовал привычный ритуал — невинные извинения, дежурные объяснения: «Я все понимаю, дорогая, драгоценнейшая моя, прости меня, мне нужно было закончить со всеми струнами, чтобы я мог подстроить их завтра», или «Это был срочный заказ», или «Мне заплатили сверхурочные», или «Я немного заблудился, дом в районе Вестминстера, а я сел не в тот трамвай»; иногда он оправдывался: «Мне просто захотелось поиграть, это редчайшая модель „Эрарда“ 1835 года, владелец — мистер Винченто, итальянский тенор», а порой сожалел: «Владелица — леди Невилл, у нее уникальный инструмент 1827 года, мне так хотелось бы, чтобы и ты была там и тоже поиграла на нем». Если он когда-то и лгал, он это делал не ради обмана, а чтобы найти такое объяснение, что это был срочный заказ, хотя на самом деле он остановился послушать уличных музыкантов; что он сел не на тот трамвай, хотя на самом деле он задержался допоздна, чтобы поиграть на рояле одного итальянского тенора.

— Я все понимаю, прости меня, пожалуйста, я действительно завозился у миссис Фаррелл, — на сей раз этого оказалось достаточно. Жена отложила газету «Новости», Дрейк пересек комнату, чтобы сесть рядом, но сердце его продолжало лихорадочно биться. Кэтрин заметила, что что-то не так. Он попытался поцеловать ее, но она отстранилась, стараясь скрыть улыбку.

— Эдгар, ты опоздал, прекрати сейчас же, я пережарила мясо, не думай, что можно заставлять меня столько ждать, а потом подлизываться, — она отвернулась от него, а он обвил ее руками за талию. — Я думала, ты уже закончил этот заказ, — сказала она.

— Нет, инструмент на редкость в плачевном состоянии, а миссис Фаррелл требует, чтобы я настроил его до «концертного качества», — он заговорил высоким голосом, передразнивая почтенную даму. Кэтрин рассмеялась, и он чмокнул ее в шею.

— Она говорит, что ее крошка Роланд станет вторым Моцартом.

— Знаю, она снова повторила мне это сегодня и даже заставила слушать, как этот шельмец играет.

Кэтрин повернулась к мужу.

— Бедный ты мой. Я не могу долго сердиться на тебя.

— Эдгар улыбнулся, слегка расслабившись. Он наблюдал, как она пытается изобразить шутливую суровость. «Она все еще хороша», — подумал он. Золотые локоны, покорившие его при первой встрече, немного поблекли, но жена до сих пор носила их распущенными, и при солнечном свете ее волосы и теперь, казалось, имели тот же оттенок, что и в молодости. Они познакомились, когда Эдгар только начинал самостоятельную карьеру и получил заказ на настройку «Броадвуда», принадлежавшего ее семье. Инструмент не показался ему интересным — некоторые детали в нем были заменены совсем дешевыми, — зато произвели впечатление нежные ручки, что играли на нем, и плавные линии женской фигуры, ощущение близости, когда девушка присаживалась рядом с ним за клавиатуру, продолжавшее волновать его даже сейчас. Он потянулся, чтобы снова поцеловать ее. «Прекрати, — хихикнула она, — не сейчас, и побереги диван — это новый Дамаск».

Эдгар облокотился на спинку. «Она в хорошем настроении, — подумал он, — может быть, стоит рассказать ей сейчас».

— Я получил новый заказ, — сказал он.

— Тебе стоит прочитать этот репортаж, — произнесла Кэтрин, поправив платье и потянувшись за газетой.

— «Эрард» 1840 года. Судя по всему, в жутком состоянии. Мне обещали прекрасный гонорар.

— Замечательно. — Кэтрин встала и направилась к обеденному столу. Она не стала допытываться, ни кому принадлежит инструмент, ни где он находится, она вообще не часто об этом спрашивала, потому что ответы всегда были похожие: «Старая миссис такая-то и на такой-то улице в Лондоне». Эдгар был рад, что она не стала расспрашивать, остальное скоро последует, он был терпелив и не имел привычки форсировать события, испытывая судьбу. Он прекрасно знал, что такая привычка не приводит ни к чему хорошему, оставляя за собой лишь перетянутые струны и женский гнев. К тому же он только что увидел в «Иллюстрированных лондонских новостях» ниже репортажа о приеме в «Метрополе» статью о «Зверствах дакоитов», написанную офицером Третьего гурканского полка. В коротенькой заметке описывалась стычка с бандитами, захватившими дружественное англичанам селение, — обычное дело для колоний, — и он не обратил бы на нее внимания, если бы не шапка: «Бирманские эскизы». Колонка была ему знакома — она выходила почти каждую неделю, но никогда особенно его не интересовала. До сего дня. Он выдрал статью из газеты и спрятал ее под стопкой журналов на маленьком столике. Ей не нужно видеть это. Из столовой доносилось звяканье серебряных приборов и запах вареной картошки.

На следующее утро Эдгар сидел за маленьким столиком, накрытым на двоих, Кэтрин готовила чай и тосты, доставала банки с маслом и джемом. Он молчал, а она, перемещаясь по кухне, болтала о бесконечном осеннем дожде, о политике, о новостях.

— Эдгар, ты слышал про вчерашнее происшествие с омнибусом? Про прием в честь немецкого барона? Про молодую мать из Ист-Энда, которую арестовали за убийство собственных детей?

— Нет, — ответил он. Он был рассеян, мысли его блуждали где-то далеко. — Нет, расскажи мне.

— Ужасно, просто ужасно. Ее муж — угольщик, кажется, — нашел своих детей, двух мальчиков и девочку, в кроватке мертвыми, уже скорчившимися, позвал констебля, и арестовали его жену. Несчастная женщина. Несчастный муж, он не мог поверить в то, что она это сделала. Только представь, потерять сразу жену и детей. А она сказала, что просто дала им патентованное лекарство, чтобы они лучше спали. Я считаю, что они должны были арестовать производителя лекарства. Я верю, что она невиновна, а ты?

— Конечно, милая. — Он держал чашку у губ и сдувал пар.

— Ты меня не слушаешь, — сказала Кэтрин.

— Почему? Конечно, слушаю, это действительно ужасно. — Он на самом деле представил себе троих детишек, бледных, похожих на новорожденных слепых мышат.

— Увы, я знаю, что мне нельзя читать такие истории, — сказала она. — Они меня очень расстраивают. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Ты сегодня закончишь работу у Фарреллов?

— Нет, я думаю, что пойду к ним позже, на неделе. Сегодня в десять меня ждут в Мэйфере, в доме члена парламента. Броадвудовский рояль... Я пока не знаю, в чем там дело, а до этого мне надо кое-что закончить в мастерской.

— Постарайся сегодня вернуться вовремя. Ты же знаешь, как я ненавижу ждать.

— Знаю. — Он перегнулся через столик и взял ее руки в свои. «Слишком порывисто», — подумала она, но решила не придавать этому значения.

Их служанка, молоденькая девушка из Уайтчепела, уехала домой ухаживать за больной чахоточной матерью, и Кэтрин, встав из-за стола, сама пошла наверх, чтобы убраться в спальне. Обычно она проводила день дома в хлопотах по хозяйству, отвечала на звонки клиентов Эдгара, вела учет заказов и планировала их общие с мужем визиты, заботилась о прочих связях с обществом — словом, занималась всем тем, что ее муж, которому всегда было проще общаться с музыкальными инструментами, чем с людьми, с радостью согласился переложить на ее плечи. Детей у них не было, хотя когда-то они мечтали о них. Тем не менее их брак до сих пор держался на любви. Порой это удивляло даже Кэтрин, когда она смотрела на своего мужа, с отсутствующим видом бродящего по дому. Первое время отсутствие детей — словосочетание, звучавшее особенно примечательно в устах матери Кэтрин, — печалило их обоих, но постепенно супруги с этим смирились, и Кэтрин нередко задумывалась, стали бы они еще ближе друг другу, если бы появился ребенок. И вообще, как иногда сознавалась она подругам, может, оно и к лучшему: Эдгара вполне достаточно, чтобы удовлетворять потребность заботиться о ком-то.

После того как она ушла, он допил чай и спустился по крутым ступенькам в свою мастерскую, помещенную в подвале. Он редко работал дома. Транспортировка инструмента по лондонским улицам может нанести ему непоправимый вред: гораздо проще приехать на место со всем необходимым. Преимущественно же мастерская служила Дрейку для реализации собственных замыслов. Несколько раз, правда, ему действительно приходилось доставлять фортепиано к себе домой, и тогда его спускали на веревках в узкое пространство между улицей и домом. Оно представляла собой маленькое помещение, загроможденное рабочими инструментами, пыльными фортепианными остовами, свисавшими со стен и потолка, как куски туш в лавке мясника; к стенам были прикреплены выцветшие схемы устройства различных фортепиано и портреты пианистов. Тусклый свет проникал сюда через крохотное окошко, лепившееся од самым потолком. Сломанные клавиши выстроились на полках, как ряды зубных протезов. Кэтрин как-то назвала мастерскую «кладбищем слонов», и он поинтересовался, что навело ее на эту мысль — огромные «грудные клетки» выпотрошенных роялей или рулоны войлока, похожие на снятые шкуры, а она ответила: «Ты слишком поэтичен, я имела в видy всего лишь эту слоновую кость».

Сойдя по лесенке, он едва не упал, споткнувшись о сломанный механизм, прислоненный к стене. Помимо трудностей с транспортировкой фортепиано, была еще одна причина, по которой он не водил заказчиков в свою мастерскую. Тех, кто привык видеть сияющие полированные инструменты в изящных гостиных, вид их обнаженных внутренностей и осознание того, что небесные звуки рождаются из этого прозаического механизма, всегда приводил в смущение и расстройство.

Эдгар пробрался к маленькому письменному столу и зажег лампу. Накануне вечером он спрятал пакет, полученный в Военном министерстве, под старыми печатными руководствами по настройке. Эдгар открыл конверт. В нем были копия письма, полученного им от полковника Фитцджеральда, карта и контракт, в котором прописывались его обязанности. Помимо этих бумаг здесь были отпечатанные справочные материалы, которыми его снабдили по настоянию доктора Кэррола. Они были озаглавлены жирными прописными буквами: ОБЩАЯ ИСТОРИЯ БИРМЫ, С ПОДРОБНЫМ ИЗЛОЖЕНИЕМ ИСТОРИИ АНГЛО-БИРМАНСКИХ ВОЙН И БРИТАНСКИХ ЗАВОЕВАНИЙ. Он сел и начал читать.

История этих завоеваний в общих чертах была ему знакома. Он знал об англо-бирманских войнах, конфликтах, примечательных быстрыми победами войск Ее Величества, в результате которых бирманские короли лишались значительных территорий.

После первой войны к Англии отошли прибрежные области Аракан и Тенассерим, после второй — Рангун и Нижняя Бирма, после третьей — Верхняя Бирма и Шанские княжества. О первых двух войнах, которые завершились где-то между 1826 и 1835 годом, он узнал еще в школе, а о последней подробно писали газеты в прошлом году; об окончательном захвате территорий было объявлено только в январе. Но если не считать самых общих сведений, большая часть подробностей оказалась для него неизвестной: оказалось, что предлогом ко второй войне послужило похищение двух капитанов британских морских судов, что на развязывание третьей отчасти повлияла напряженность, возникшая после того, как британские посланники, получившие аудиенцию у бирманского короля, отказались разуться при входе в помещение. Были там и другие разделы, в том числе об истории королевских династий. Из запутанной генеалогии, которую уж совсем невразумительной делало наличие многочисленных жен, становилось понятно, что убивать всех родственников, которые могут предъявить права на трон, — самое обычное дело. Он запутался в новых словах, именах со странными сочетаниями букв, которые он не мог произнести, и сосредоточился в основном на истории последнего короля Тибо, свергнутого после захвата британскими войсками Мандалая и бежавшего в Индию. Это был, согласно военным отчетам, слабовольный и неудачливый правитель, которым помыкали жена и теща. Время его царствования ознаменовалось разгулом беззакония в отдаленных районах, подтверждением чему служили участившиеся атаки вооруженных банд дакоитов — разбойников, имя которых стало известно Эдгару из статьи, выдранной им из «Иллюстрированных лондонских новостей».

Он услышал наверху шаги жены и прекратил чтение, готовясь засунуть бумаги обратно в конверт. Кэтрин остановилась на верху лестницы.

— Эдгар, уже почти десять! — крикнула она.

— Правда! Мне пора! — Он погасил лампу и сложил бумаги в конверт, удивляясь собственной осторожности. Кэтрин подала ему сюртук и чемоданчик инструментами.

— Обещаю, что сегодня приду вовремя, — сказал он, ныряя в рукава. Он поцеловал ее в щеку и вышел. На улице было холодно.

Остаток утра он провел за настройкой «Броадвудa», принадлежавшего члену парламента, который в соседней комнате громогласно вещал о постройке готового приюта для душевнобольных благородного происхождения. Эдгар быстро закончил работу, он мог бы потратить больше времени на тонкую подстройку, но у него сложилось впечатление, что инструментом пользуются редко. К тому же в гостиной, где стоял рояль, была плохая акустика, да и политическая позиция депутата показалась Эдгару отвратительной.

Он ушел оттуда вскоре после полудня. Улицы были запружены народом. В небе висели низкие облака, вот-вот готовые разразиться дождем. Не без помощи локтей он расчистил себе путь, пройдя сквозь толпу, перешел на другую сторону улицы, но там наткнулся на группу рабочих, которые кирками взламывали мостовую: движение было перекрыто. Между экипажей, ожидающих возможности проехать, шныряли продавцы газет и всякой мелочи, громко выкрикивая заголовки новостей и рекламируя товар. Двое мальчишек перебрасывались мячом, который летал над головами людей, и мгновенно прятались, если он попадал в экипаж. Начал накрапывать дождик.

Обогнув рабочих, Эдгар несколько минут шагал, высматривая омнибус, но тут дождь усилился, и ему пришлось укрыться под козырьком какого-то трактира, название которого было вытравлено на матовом дверном стекле. Внутри можно было видеть стоящих спиной к большим окнам джентльменов в костюмах и напудренных женщин, их силуэты расплывались в потеках сконденсированной влаги, покрывавшей стекло. Эдгар поднял повыше воротник пальто. Пара возниц, оставив свои двуколки на той стороне улицы, почти бегом направлялась в его сторону, натянув куртки на головы. Он отступил в сторону, чтобы дать им пройти, и, когда они входили, на него из открытой двери пахнуло тяжелым запахом духов, пота и разлитого джина, донеслось пение. Дверь захлопнулась, он ждал и продолжал разглядывать улицу, снова думая о материалах Военного министерства.

Еще учась в школе, он не проявлял особого интереса к истории или политике, предпочитая им изящные искусства и, конечно, музыку. Если у него и были какие-то политические взгляды, то они были ближе, скорее, к позиции лидера Либеральной партии Уильяма Гладстона. Но это было мало похоже на убеждение, выстраданное в результате серьезных раздумий. Его недоверие к военным было, скорее, инстинктивным: Эдгару претили самонадеянность и агрессивность, с которыми те отправлялись в колонии и возвращались обратно. Кроме того, его возмущало, что людей Востока изображали как ленивых бездельников, такой взгляд активно насаждался и поддерживался многими. Чтобы понять, что это неправда, говорил он Кэтрин, достаточно посмотреть на историю фортепианной музыки. Математическое выражение хорошо темперированного клавира занимало умы выдающихся мыслителей — от Галилео Галилея до ученого-океанографа Марена Мерсенна, автора классического труда «Всеобщая гармония». Однако, как было известно Эдгару, точные формулы впервые были представлены публике китайским принцем по имени Цайю — поразительный факт, поскольку из того, го он знал о восточной музыке, о музыке Китая, лишенной явно выраженных гармоний, она технически не нуждалась в темперировании. Само собой, он редко заговаривал об этом в обществе. Он не любил споров, и его опыт подсказывал, что мало кто способен ценить техническую красоту такого новшества.

Дождь немного стих, и он покинул свое убежище под дверным козырьком. Вскоре Эдгар вышел на более широкую улицу, по которой проезжали омнибусы и кэбы. «Еще рано, — подумал он, — Кэт обрадуется».

Он влез в омнибус, втиснувшись между дородным господином в плотном пальто и беспрестанно кашлявшей молодой женщиной с землистым лицом. Омнибус, раскачиваясь, покатил вперед. Дрейк поискал взглядом окно, но салон был набит битком, и он не мог видеть улиц, по которым ехал.

Этот момент останется в его памяти навсегда.

Он дома. Он открывает дверь, а она сидит на диване, в углу, на краешке полукруглого покрывала из Дамаска, наброшенного на подушки. Почти так же, как вчера, только лампа не горит, ее фитиль почернел (пора его подрезать, но служанка в Уайтчепеле). Окно, задернутое занавеской из прозрачных ноттингемских кружев, — единственный источник света, в котором танцуют легкие пылинки. Жена сидит и смотрит в окно, наверняка она заметила его, когда он проходил по улице. В руках у нее платок, и на щеках ее Эдгар видит смазанные дорожки слез.

На столике красного дерева разбросаны бумаги, здесь же коричневый пакет, он открыт, но еще хранит форму бумаг, которые были в нем, он перевязан бечевкой и аккуратно развернут с одного конца, как будто его содержимое проверяли тайком. Или хотели проверить, потому что раскиданные бумаги говорят о чем угодно, только не о действии, совершенном втайне Точно так же. как слезы и распухшие глаза.

Ни муж, ни жена не пошевелились и не произнесли ни слова. Он продолжал держать в руке сюртук, она сидела на краешке дивана, ее пальцы нервно теребили платок. Он сразу понял, почему она плачет, понял, что она знает, а даже если и нет, то должна узнать, и ему пора наконец рассказать ей все. Вероятно, нужно было сделать это вчера вечером, он должен был подумать о том, что к нему домой могут прийти, теперь он вспомнил, что, прежде чем он покинул Военное министерство, полковник сам сказал ему об этом. Не будь он настолько поглощен попытками осознать истинное значение своего решения, он бы не забыл об этом. Ему стоило все хорошенько продумать, надо было сообщить ей о предстоящей поездке более деликатно. У Эдгара было так мало секретов от супруги, что те, которые появлялись, воспринимались как ложь.

Дрожащими руками он повесил сюртук на вешалку и обернулся. «Кэт», — только и вымолвил он. Ему хотелось задать тривиальный вопрос: «что случилось?», но ответ ему был известен. Он смотрел на жену. Оставались вопросы, ответов на которые он не знал. Кто принес эти бумаги? Когда? Что они сказали? Почему ты сердишься?

— Ты плакала, — произнес Эдгар вместо всех этих «кто?», «когда?», «что?», «почему?».

Она промолчала и только начала тихонько всхлипывать. Волосы рассыпались по плечам.

Он не двигался, не знал, должен ли подойти к ней, все было совсем не так, как всегда. «Сейчас не время для объятий, Кэт, я должен был сообщить тебе, я пытался вчера вечером... просто я не думал, что все произойдет так быстро...»

Он пересек комнату, скользнул между столиком и диваном и сел рядом с ней.

— Милая, — он легонько коснулся ее руки, желая, чтобы она повернулась и посмотрела на него, — Кэт, милая, я собирался сказать тебе, пожалуйста, посмотри на меня. — И она медленно повернула голову и взглянула на него. Эдгар ждал, что Кэтрин скажет ему, он не знал, многое ли ей известно.

— Что случилось?

Она не отвечала.

— Пожалуйста, Кэт.

— Эдгар, ты же сам знаешь, что случилось. Не имею понятия, кто это принес. Разве это важно?

— Кэт, милая, не сердись на меня, я хотел рассказать тебе все, пожалуйста, Кэт...

— Эдгар, я не сержусь на тебя, — сказала она.

Он полез в карман и, достав оттуда платок, коснулся платком ее щеки.

— Я была рассержена сегодня утром, когда он пришел.

— Кто?

— Военный, из Военного министерства, он пришел и спросил тебя, и принес вот это, — жест в сторону бумаг.

— И что он сказал?

— Почти ничего, только что эти бумаги нужны тебе, чтобы подготовиться, что я должна гордиться, что ты делаешь нечто очень важное. И когда он говорил то, я все еще не понимала, о чем он толкует... «Что ты имеете в виду?» Он сказал только: «Миссис Дрейк, да будет вам известно, ваш муж — отважный человек», — и мне пришлось спросить его: «Почему?» Эдгар, я чувствовала себя полнейшей дурой. Мой вопpoc, видимо, удивил его. Он рассмеялся и сказал только, что Бирма очень далеко. Я чуть не спросила, чto все это значит? Едва не сказала ему, что он перепутал дом, но только поблагодарила, и он ушел.

— И ты это прочитала.

— Немного, совсем немного. Но вполне достаточно. — Она помолчала.

— Когда он приходил?

— Утром. Я знаю, что не должна читать твою корреспонденцию, я оставила пакет на столе — это же не мое — и пошла наверх. Я пыталась закончить вышивку на покрывале для кровати, но была так выбита из колеи, что исколола себе все пальцы, — я все думала о том, о чем говорил этот человек. Потом я спустилась вниз и сидела тут почти час, раздумывала, могу ли я вскрыть это. Твердила себе, что все это чепуха, но знала, что это не так, и вчера вечером я думала об этом. Потому что вчера вечером ты был не таким, как всегда.

— Ты поняла?

— Сегодня утром я поняла.

— Мне кажется, ты все слишком хорошо поняла.

Они долго сидели рядом, касаясь друг друга коленями, он держал ее руки в своих. Она повторила: «Я не сержусь».

— Ты имеешь право сердиться.

— Я сердилась, но гнев приходит и уходит. Я просто хотела, чтобы ты рассказал мне. Мне нет дела до Бирмы, нет, это неправда, мне есть дело до Бирмы, просто... я не понимала, почему ты не рассказал мне, может быть, ты думал, что я буду отговаривать тебя? Это больнее всего. Я горжусь тобой, Эдгар.

Слова повисли в воздухе. Он отпустил ее руки, и она снова расплакалась. Потом вытерла глаза.

— Посмотри на меня. Я веду себя, как маленькая девочка.

— Я еще могу отказаться, — сказал он.

— Дело не в этом, я не хочу, чтобы ты отказывался.

— Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, но в то же время я знаю, что ты должен ехать. Я этого ожидала.

— Ты ожидала, что меня ждет расстроенный «Эрард» в Бирме?

— Не Бирма. Нет, нечто такое, чего не было раньше. Это замечательная мысль — использовать музыку для установления мира, Мне интересно, какие пьесы ты будешь играть там?

— Я еду, чтобы настроить инструмент, я же не питает. И еду потому, что получил заказ.

— Нет, это совсем не то, что раньше, и не потому, го это так далеко.

— Я не понимаю.

— Другое, что-то совсем другое, раньше в твоей работе этого не было, это нечто значительное.

— А до сих пор ты не считала мою работу значительной?

— Я этого не говорила.

— Ты сказала более чем достаточно.

— Я смотрю на тебя, Эдгар, и мне иногда кажется, что ты — мой ребенок, я горжусь тобой, у тебя есть способности, которых нет у других, ты умеешь слышать звуки, которых не слышат другие, ты искусный настройщик, ты делаешь звучание музыки прекрасным. Этого, казалось, достаточно.

— Только теперь, кажется, нет.

— Эдгар, пожалуйста, теперь ты сердишься.

— Нет, я только хочу понять, что у тебя на уме. Ты никогда раньше не говорила мне такого. Просто это очередной заказ, я остаюсь простым настройщиком, давай не будем торопиться платить аванс за картину Гернера человеку, который делает для него кисти.

— Теперь ты говоришь так, как будто не уверен, стоит ли тебе ехать.

— Конечно, я не уверен, только теперь моя жена говорит мне, что я должен это сделать, чтобы что-то доказать. Ты знаешь, что я говорю совсем не об этом, у меня бывали и другие странные заказы.

— Но это же совсем другое. Это — единственный заказ, о котором ты не сказал мне.

Солнце за окном наконец спряталось за крышами домов, и в комнате внезапно стало сумрачно.

— Кэтрин, от тебя я этого не ожидал.

— А чего же ты ожидал?

— Не знаю, я никогда раньше не был в таком положении.

— Ты ожидал, что я буду плакать, вот как сейчас, и умолять тебя никуда не уезжать, потому что именно так положено вести себя женщине, когда она теряет мужа, ты ожидал, что мне будет страшно отпускать тебя, потому что некому будет здесь позаботиться обо мне, ожидал, что я буду бояться тебя потерять.

— Кэт, все не так, я не поэтому не говорил тебе.

— Ты думал, что я испугаюсь, ты вырвал страницу из «Новостей», потому что там была статья про Бирму?

Наступила долгая тишина.

— Прости меня, ты же знаешь, для меня это слишком необычно.

— Я понимаю, для меня тоже.

— Я думаю, Эдгар, ты должен поехать. Мне бы так хотелось поехать с тобой, это ведь так замечательно — увидеть мир. Ты привезешь мне много интересных историй.

— Это всего лишь очередной заказ.

— Можешь говорить что угодно. Ты знаешь, что это не так.

— Отплытие только через месяц. У нас еще много времени.

— Нужно многое подготовить.

— Кэт, но ведь это так далеко.

— Я знаю.

Дальше дни полетели быстро. Эдгар закончил работу у Фарреллов и отказался от нового заказа на настройку прекрасного «Стрейчера» 1870 года со старинной венской механикой.

Офицеры из Военного министерства стали частыми гостями в его доме, каждый раз ему доставляли все новые и новые документы: справки, графики, списки вещей, которые необходимо взять с собой в Бирму. Слезы, вызванные сообщением о назначении мужа, теперь были забыты. Кэтрин с первого дня, казалось, восприняла эту миссию с неподдельным энтузиазмом. Эдгар был благодарен жене за это, он боялся, что она будет опечалена. Кроме того, он никогда не был человеком организованным. Кэт всегда посмеивалась над ним, она считала, что невозможно поддерживать фортепианные струны в идеальном порядке, если во всей остальной жизни царит полнейший хаос. Обычно военный курьер с очередной пачкой бумаг появлялся в доме в отсутствие Эдгара. Кэтрин получала бумаги, прочитывала их, а потом раскладывала на его столе в три стопки: документы, которые надо было заполнить и вернуть в министерство, — в первую, общие исторические материалы — во вторую, а бумаги, содержащие специфическую информацию, касающуюся его миссии, — в третью. Когда он возвращался домой, спустя считанные минуты бумаги оказывались в полном беспорядке, как будто он и не пытался их читать, а просто рылся, пытаясь что-то отыскать. Кэтрин знала, что он ищет: хоть что-нибудь, касающееся собственно инструмента. Но ничего подобного в бумагах не оказывалось, и через три или четыре дня она стала приветствовать его фразой: «Сегодня принесли еще бумаги, куча военной информации, про рояль — ни слова». Он был разочарован, но зато его радовал хотя бы наведенный женой порядок на столе. Затем Эдгар обычно брал то, что лежало сверху, и устраивался в кресле. Через некоторое время Кэтрин находила его спящим с раскрытой папкой на коленях.

Количество документации, которую они, по всей видимости, получали по настоянию доктора Кэррола, поражало ее. Она жадно проглатывала всю информацию, даже выписывала для себя отрывки из истории шанских племен, принадлежавшие перу самого доктора; вначале ей представлялось, что это очень скучная тема, но как только она начала читать, то ощутила всю прелесть повествования и прониклась доверием к человеку, которому, как она чувствовала, придется там присматривать за ее мужем вместо нее. Она посоветовала Эдгару тоже почитать, но он сказал, что лучше сделает это потом: «Мне нужно будет чем-то развлечься, когда я останусь один». В остальных случаях она редко говорила ему о том, что прочитала. Истории о событиях, о людях очаровывали ее. Она с детства любила рассказы о далеких странах и хотя порой ловила себя на том, что грезит наяву, была рада, что не нужно никуда ехать. Все это, признавалась она подруге, напоминает одну глупую игру для мальчишек, так и не ставших взрослыми, любителей историй из журнала «Только для мальчиков» или дешевых ковбойских комиксов, завозившегося из Америки.

— Однако же ты отпускаешь Эдгара, — заметила подруга.

— Эдгар никогда не играл в эти игры, — ответила она. — Может быть, ему еще не поздно начать. И вообще, я никогда не видела его настолько воодушевленным, настолько увлеченным. К нему будто вернулась молодость.

Через несколько дней прибыла очередная партия корреспонденции, на сей раз переданная майору Кэрролу от полковника Фитцджеральда. Похоже было, что в пакетах — ноты, и Эдгар уже начал распечатывать один пакет, но Кэт остановила его. Бумаги были аккуратно упакованы в коричневую обертку, Эдгар обязательно все их перепутает. К счастью, фамилии композиторов были указаны снаружи, и Эдгар успокаивал себя: в каких бы отдаленных землях он ни оказался, у него для компании останется по крайней мере Лист. Такой выбор, говорил он, вселяет в него уверенность в успехе его странной миссии.

Отъезд был назначен на 26 ноября, ровно через месяц после того дня, когда Эдгар согласился на эту авантюру. Приближение этой даты было чем-то сродни наступлению циклона, что сказывалось если не в лихорадочных приготовлениях к поездке, то уж точно в тот период затишья, который, Кэтрин знала, должен был затем наступить. Пока Эдгар заканчивал оставшиеся дела и приводил в порядок мастерскую, она укладывала его чемоданы. Учитывая те уникальные знания, Кэтрин подвергла строгому пересмотру список рекомендованных вещей. Таким образом к армейскому набору, состоящему из непромокаемой, защищающей от москитов и гнилого климата одежды, костюма для официальных аудиенций и многочисленных пилюль и порошков, предназначенных для того, чтобы «как можно лучше чувствовать себя в тропическом климате», Кэт добавила мазь от трещин на пальцах рук и запасные очки, потому что Эдгар регулярно, как раз примерно каждые три месяца, садился на них. Уложила она и концертный фрак.

— Это на случай, если тебя попросят сыграть, — объяснила она, но Эдгар поцеловал ее в лоб и выложил его.

— Дорогая, ты мне льстишь, я же не пианист, пожалуйста, не внушай мне подобных мыслей.

Но Кэтрин упрямо вернула фрак в чемодан. Она привыкла к подобным возражениям. Еще в детстве Эдгар заметил, что обладает незаурядным слухом, но, как ни печально было это обнаружить, лишен способностей к композиции. Его отец, будучи по профессии плотником, был увлеченным музыкантом-любителем: он коллекционировал и сам конструировал инструменты самой разной формы и звучания, рыская по базарам в поисках странных народных инструментов, завезенных с континента. Когда он понял, что его сын слишком застенчив, чтобы выступать перед публикой, он перенес все свое усердие на сестру Эдгара, хрупкую девочку, которая потом вышла замуж за певца из труппы D'Oyly Carte, теперь ставшего весьма популярным благодаря главным ролям в опереттах господ Гилберта и Салливана. Поэтому, пока его сестра часами просиживала за упражнениями, Эдгар проводил время рядом с отцом. В его облике он лучше всего запомнил большие руки. «Слишком большие, — говорил отец, — для тонкой работы». Обязанностью Эдгара стало содержание в порядке постоянно растущей отцовской коллекции инструментов: большинство из них, к вящему восторгу мальчика, считались не подлежащими починке. Позже, когда он встретил и полюбил Кэтрин, такое же восхищение, как и инструменты из отцовской коллекции, вызывала ее игра, и он сказал ей об этом, когда делал предложение. «Ты не должен просить меня выйти за тебя замуж только для того, чтобы иметь под рукой кого-то для проверки настроенных тобой инструментов», — сказала она. Молодой человек зарделся от прикосновения ее пальцев: «Не беспокойся, если хочешь, можешь вообще никогда не играть, мне достаточно музыки твоего голоса».

Свои инструменты Эдгар собрал сам. Так как ему так и не предоставили подробной информации о состоянии рояля, он нанес визит в магазин, где он был куплен, и долго беседовал с хозяином об особенностях инструмента, о том, большим ли переделкам он подвергался и что сохранилось из оригинальных деталей. Из-за ограниченности места он мог взять с собой лишь инструменты и запасные детали именно для этого рояля. И при всем при этом одни только инструменты заняли половину одного из его дорожных сундуков.

За неделю до его отъезда Кэтрин устроила маленькое прощальное чаепитие. У них было немного друзей, большинство из которых — тоже настройщики. Мистер Виггерс специализировался на «Броадвудах», страстью мистера д'Арженса, француза, были венские кабинетные инструменты. И наконец, мистер Поффи, он на самом деле не был настоящим фортепианным настройщиком, поскольку в основном чинил органы. «Это хорошо, — однажды объяснил Эдгар Кэт, — иметь таких разнообразных друзей». Конечно, это далеко не исчерпывало всего разнообразия людей, имеющих отношение к фортепиано. В одном только Лондонском справочнике между фармацевтами и хирургами оказывались производители фортепиано, производители механической части, мастера по внешней отделке, а также мастера, занимающиеся сборкой молоточков, изготовлением деталей для них, отбеливанием слоновой кости и резкой по ней, производством клавиш, колков, производители шелковой внутренней обивки, мастера по тонкой отделке, изготовители струн и наконец настройщики. Примечательно, что на вечеринке отсутствовал мистер Хастингс, также специалист по «Эрардам», который не желал иметь дело с Эдгаром с того момента, как тот повесил на дверях объявление, гласившее: «Уехал в Бирму по поручению Ее Величества. С мелкими заказами, которые не могут ждать моего возвращения, пожалуйста, обращайтесь к мистеру Клоду Хастингсу».

Всех присутствующих чрезвычайно волновала миссия Эдгара, и они засиделись допоздна, пытаясь угадать, в чем же проблема с инструментом. Утомленная дискуссией, Кэтрин, улучив момент, оставила мужчин одних и отправилась в постель, взяв с собой книгу под названием «Бирма». Это было замечательное чудесное этнографическое произведение, написанное журналистом, недавно получившим должность в Бирманской комиссии. Автор, некий мистер Скотт, взял себе в качестве псевдонима бирманское имя — Шве Ю, что означало «Правдивейший». Для Кэт это было очередным доказательством в пользу ее убеждения, что война — всего лишь «ребячьи игры». Тем не менее она почему-то встревожилась от этой информации и, засыпая, напомнила себе, что надо сказать Эдгару, чтобы он не возвращался с подобным нелепым именем.

Прошли и эти дни. Кэтрин лихорадочно делала последние приготовления, но за три дня до назначенной даты отбытия они с Эдгаром, проснувшись утром, обнаружили, что им больше нечего готовить и собирать. Чемоданы были собраны, инструменты вычищены и уложены, мастерская закрыта.

Супруги пошли прогуляться, на набережной Темзы они сели на скамейку и стали наблюдать за движением судов. «Какая-то поразительная ясность и чистота сегодня во всем, — думал Эдгар, — в небе, в прикосновении ее руки, до ощущения полного совершенства не хватает лишь музыки». С детства у него была привычка подбирать не только чувства к мелодии, но и мелодию к чувствам. Как-то он сознался об этом Кэтрин в письме, написанном вскоре после первого визита в ее дом, сравнив тогда свои эмоции с «Allegro con brio» из «Сонаты № 50 ре-мажор» Гайдна. Тогда она посмеялась, недоумевая, серьезно ли он говорит или это такая шутка, которую вполне способен понять лишь настройщик. Ее подруги со своей стороны определенно решили, что это была шутка, хотя и несколько странная, и она поняла, что соглашается с ними. Продолжалось это до тех пор, пока она не купила партитуру сонаты и не сыграла ее: из-под клавиш только что настроенного фортепиано полилась захватывающая мелодия, заставившая ее вспомнить о бабочках, но не тех, которые пробуждаются по весне, а тех, которые полупрозрачной, мерцающей тенью поселяются в груди у того, кто молод и влюблен.

Пока они сидели на берегу реки, в голове Эдгара, напоминающей теперь оркестр, разыгрывающийся перед выступлением, начинали звучать и тут же обрывались фрагменты мелодий, пока наконец одна из них не заглушила прочие, которые постепенно исчезли. Он начал напевать себе под нос.

— Клементи, соната фа-диез-минор, — сказала Кэтрин, и он кивнул. Однажды он признался ей, что это произведение, как ему представляется, рассказывает о моряке, затерявшемся в океане. А его возлюбленная все ждет его на берегу. Он смотрел на ноты и слышал плеск волн и крики чаек.

Они сидели и слушали.

— Он вернулся?

— В этой версии — да.

Внизу рабочие разгружали ящики с небольших речных судов. Чайки голосили, ожидая, когда им что-нибудь перепадет, окликали друг друга, описывая круги над водой. Эдгар и Кэтрин пошли вдоль берега. Когда наконец они повернули к дому, Эдгар взял за руку жену, и ее ладонь оказалась в его. «Из настройщиков получаются прекрасные мужья, — делилась Кэтрин своими впечатлениями с подругами после возвращения из свадебного путешествия. — Настройщик умеет слушать, и его прикосновения нежнее, чем у пианиста; только настройщик знает, что у пианино внутри». Молодые женщины хихикали, усматривая в этих словах неприличный намек. Теперь, восемнадцать лет спустя, она знала до мельчайших деталей расположение и происхождение каждой мозоли на его руках. Он походил на человека с татуировками, у которого каждое изображение на его теле имеет какой-то смысл. Вот эта, с внутренней стороны большого пальца, — от отвертки, — разъяснил он, — царапины на запястье — от самого корпуса инструмента, я часто кладу руки вот так, когда прослушиваю его. Мозоли на первом и третьем пальцах правой руки от того, что ими я начинаю закручивать колки, прежде чем взяться за плоскогубцы. Средним пальцем я не работаю, не знаю почему, привычка с юности. Сломанные ногти — это из-за струн, это от моей торопливости.

По дороге домой они обсуждают, сколько пар чулок он положил с собой, как часто он будет писать ей, какие подарки он должен привезти и как не подцепить в тропиках какую-нибудь болезнь. Они и не предполагали, что прощание окажется отягощено подобными банальностями. «В книгах все бывает не так, — думает Эдгар, — и в театре тоже». Он испытывает жгучее желание заговорить с Кэтрин о своей миссии, о долге, о любви. Но говорить об этом трудно, так они добираются до дома, закрывают за собой дверь, а он так и не отпустил ее руки и не сказал того, что хотел. Там, где слова не идут, на помощь приходят прикосновения.

Остается три дня, затем два, и ему уже не спится. Ранним утром, когда еще темно, он выбирается из теплого гнезда постели, сохраняющей аромат любимой, и выходит из дома немного пройтись. Кэтрин ворочается в полусне: «Эдгар?» А он: «Спи, милая», и она засыпает, опять зарывшись уютно в одеяло, мурлыча что-то себе под нос. Он опускает ноги с кровати, предвкушая холодный поцелуй половиц, и идет в другой конец комнаты. Быстро одевается, ботинки несет в руках, чтобы не разбудить ее, и тихонько выскальзывает в дверь, вниз по лестнице, покрытой волнами ковра.

Снаружи холодно и темно, никакого движения. Только закрученный вихрем ком листьев, по ошибке залетевший на Франклин-Мьюз, совершил свой кульбит и помчался обратно по узкой улочке. Звезд не видно. Эдгар плотнее запахнул воротник пальто, глубже надвинул шляпу и последовал в том же направлении, в котором ветер унес листву. Он прогуливается по пустым мощеным улицам, идя мимо выстроившихся в ряд домов с задернутыми занавесками, похожими на закрытые глаза спящих. Сбоку ощущается какое-то движение: наверное, бродячие коты, а может, и люди. На этих улицах пока не провели электричество, и он замечает лампы и свечи, прячущиеся в глубине домов. Он тоже прячется глубже в свое пальто и идет, а ночь незаметно сменяется рассветом.

Наконец остается последний день перед отъездом. Кэтрин присоединяется к ранней прогулке Эдгара, обнаружив, что ему не спится с раннего утра, и они вдвоем гуляют по пустому Регент-парку. Они держатся за руки, гуляя по широким аллеям, их сопровождает лишь ветер, который морщит воду в лужах и шевелит мокрые листья, ковром устлавшие газоны, все пытаясь тащить их за собой. Молодые люди останавливаются и садятся под крышей стеклянного павильона, наблюдая за редкими прохожими, не побоявшимися выйти в дождь, они прячутся под зонтами, а все крепчающий ветер норовит вырвать их у них из рук. Вот проходит одинокий старик, за ним супружеские пары, детишки, вприпрыжку поспевающие за мамашами, наверное, в зоосад:

— Мама, что там будет?

— Тшш! Веди себя хорошо, там бенгальские тигры и бирманские питоны, они кушают непослушных детей.

Эдгар с женой продолжают бродить по сумрачным садам, где дождь смял последние цветы. Небо низко нависало, кругом пожелтевшие листья. Она берет его за руку и уводит прочь от этих бесконечных проспектов, две хрупкие фигурки движутся по изумрудным газонам, пересекая зеленую гладь. Эдгар не спрашивает, куда они идут, просто слушает, как чавкает грязь под подошвами ботинок. Небо нависает над ними еще больше, низкое и серое. Солнце так и не появилось.

Кэтрин приводит его к маленькой беседке, там оказывается сухо. Эдгар отводит мокрые волосы с ее лица. Он будет помнить ее холодный нос.

День наконец переходит в ночь...

...И наступило утро 26 ноября 1886 года.

К пристани Принца Альберта подъехал экипаж, из которого вышли двое военных в отутюженной форме и открыли дверцы перед мужчиной и женщиной средних лет. Те осторожно ступили на землю, заметно, что это их первая в жизни поездка на военном транспорте — ступеньки здесь выше, а рессоры толще, чтобы можно было ездить по неровной местности. Один из сопровождающих указал на корабль, мужчина поглядел на него, затем снова повернулся к женщине и легонько поцеловал ее. И вот отправился следом за военными к кораблю. Оба держали в руках по чемодану, а сам пассажир нес сумку поменьше.

Отплытие судна не сопровождалось громом фанфар и звоном бутылок, разбивающихся о борт. Этот обычай обычно приберегался для особо торжественных случаев, когда, скажем, новое судно отправляется в свой первый рейс. Тогда ночующие на причале пьяницы наутро просыпаются, неожиданно обнаруживая себя в открытом поле, расположенном ниже по течению реки.

Пассажиры с палубы махали толпе провожающих. Над рекой сгустился туман. Словно театральный занавес, он скрыл дома и пирс, и тех, кто пришел проводить пароход.

Медленно, друг за другом, все спустились в каюты, и Эдгар остался в одиночестве. Влага осела на стеклах его очков, и он снял их, чтобы вытереть о жилет. Эдгар пытался разглядеть что-нибудь в тумане, но берега, мимо которых они проплывали, как будто пропадали без следа. Туман съел даже пароходную трубу у него за спиной, и ему показалось, что он плывет в пустоте. Он протянул вперед руку и какое-то время смотрел, как белые клочья, создаваемые крохотными капельками влаги, обвивались вокруг нее.

Перед началом событий все еще белое, как чистый лист бумаги, как необработанная слоновая кость, пока история еще только начиналась.

3

«30 ноября 1886 года

Дорогая Кэтрин!

Вот уже пять дней, как я покинул Лондон. Прости, что не написал тебе раньше, но после Марселя наша первая остановка, где можно отправить почту, только в Александрии, и я решил, что лучше подождать, чем посылать тебе письмо, в котором были бы только прежние мысли.

Моя милая женщина, просто не знаю, как рассказать тебе о последних нескольких днях! Ты и представить себе не можешь, как бы я хотел, чтобы ты отправилась в это путешествие вместе со мной и могла своими глазами увидеть все, что вижу я! Лишь вчера утром справа по курсу показалась новая земля, и я спросил одного из матросов, что это. „Африка“, — ответил он, и, кажется, мой вопрос весьма его удивил. Конечно, я почувствовал себя глупо, но я был просто не в состоянии скрыть свое волнение. Наш мир кажется одновременно таким маленьким и таким беспредельным. Я хотел бы написать тебе о многом, но в первую очередь позволь рассказать о нашем путешествии начиная с того момента, как мы попрощались. Путь от Лондона до Кале оказался небогатым на события. Туман был очень густой и редко редел настолько, чтобы мы могли разглядеть что-либо, кроме воды. Этот отрезок пути занял всего несколько часов. Когда мы прибыли в Кале, была ночь и нас отвезли на железнодорожный вокзал, где пересадили на поезд, направляющийся в Париж. Ты знаешь, как я мечтал посетить дом, где жил Себастьен Эрард. Но не успели мы приехать, как уже были в другом поезде, идущем на юг. Франция — действительно очень красивая страна, мы проезжали мимо золотых пастбищ, виноградников и даже целых полей лаванды (из которой делают знаменитые духи, обещаю привезти их тебе, когда вернусь). Что до самих французов, для них у меня не находится столько добрых слов, ибо ни один из местных жителей, с которыми мне довелось пообщаться, ничего не слышал ни об Эрарде, ни о mecanisme а etrier, величайшем его изобретении. В ответ на мои вопросы на меня глядели как на сумасшедшего.

В Марселе мы погрузились на другое судно, принадлежащее той же компании, и вскоре уже бороздили воды Средиземного моря. Вот бы тебе увидеть эту красоту! Средиземное море совершенно синее, такого цвета я никогда не видывал. Самый близкий к нему — цвет ясного неба ранним вечером или, может быть, цвет сапфира. Фотоаппарат, конечно, чудесное изобретение, но, к сожалению, на карточках нельзя запечатлевать истинные цвета, а мне бы так хотелось, чтобы ты собственными глазами увидела то, о чем я говорю. Если бы ты посетила Национальную галерею и посмотрела на „Бриг „Темерер““ Тернера, — это, пожалуй, самое близкое, что приходит мне в голову. Здесь очень теплая погода, и я уже позабыл о холодных лондонских зимах. Почти весь первый день я провел на палубе и в конце концов обгорел на солнце. Нельзя забывать про шляпу.

На второй день мы прошли через пролив Бонифацио, разделяющий Сардинию и Корсику. С борта корабля было видно Италию. Она производит впечатление, очень мирного и тихого края, причем совершенно истинное, ненадуманное, как и есть на самом деле. Сегодня сложно представить, какие страсти когда-то бушевали на этих холмах. Мне представляется странным, что здесь — родина Верди, Вивальди, Россини и, конечно же, Бартоломео Кристофори.

Что написать тебе о том, как я провожу время? Кроме того, что я просто сижу на палубе и гляжу на море, я много времени уделяю чтению записок, присланных Энтони Кэрролом. Странно думать о том, что этот человек, которым мои мысли заняты уже столько недель, до сих пор даже не знает моего имени. Хотя какая разница, зато я могу сказать, что у него исключительный вкус. Я открыл один из адресованных ему пакетов с нотами и обнаружил, что в нем упакованы „Концерт для фортепиано №1“ Листа, токката до-мажор Шумана и другие известные вещи. Есть там и партитуры, которые незнакомы мне, и когда я попытался напеть их по нотам, то не смог уловить никакой мелодии. Обязательно расспрошу его о них, когда доберусь до его лагеря.

Завтра — остановка в Александрии. Берег уже совсем близко, можно разглядеть вдалеке минареты. Сегодня утром нам встретилось маленькое рыбацкое суденышко, и рыбак-туземец долго стоял и смотрел, как мы проплываем мимо, у него из рук свисали сети, он был так близко, что я видел кристаллики соли на его коже. А ведь еще недели не прошло, как я уехал из Лондона! Жаль, стоянка в порту будет очень короткой и у меня не будет времени посетить пирамиды.

Сколько всего я еще хотел бы сказать тебе... Скоро полнолуние, по ночам я часто выхожу на палубу и смотрю на луну. На Востоке люди считают, будто на луне виден кролик, но я так и не смог разглядеть его, увидел только лицо человека — он подмигивает и широко ухмыляется, с удивлением и любопытством. И теперь мне кажется, я понял, почему у него такой вид. Потому что, если все кажется таким чудесным с борта корабля, только представь себе, каково ему смотреть на землю с луны! Две ночи назад я не мог заснуть из-за жары и возбуждения и вышел на палубу. Я глядел в воды океана, по которым медленно стало разливаться мерцание. Вначале я решил, что это отблеск звездного света, но потом понял, что у сияния свой источник, оно состоит как бы из отдельных крошечных огоньков, многочисленных, как фонари на вечерних улицах Лондона. Глядя, как усиливается свечение, я ожидал появления загадочного морского существа, но пятно света оставалось бесформенным, свободно растекающимся по поверхности воды. Оно растянулось примерно на милю, но затем, когда мы проплыли мимо и я обернулся, чтобы взглянуть на море за кормой, оно уже исчезло. Потом, вчера ночью, эта светящаяся субстанция появилась снова. Один путешествующий натуралист, который вышел на палубу полюбоваться звездным небом, объяснил мне, что свет испускает не одно огромное чудовище. Миллионы микроскопических существ называют диатомеями, и этим же существам Красное море обязано своим цветом. Подумай только, Кэт, в каком странном мире мы живем, если нечто микроскопическое, неразличимое глазом, может заставить светиться воду и окрасить в красный цвет целое море!

Дорогая моя, мне пора заканчивать. Уже поздно. Я страшно скучаю по тебе и надеюсь, что тебе там не очень одиноко. Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Честно говоря, я немного трусил, когда уезжал, и до сих пор иногда, лежа в постели, спрашиваю себя, почему же я согласился. Но я так и не ответил себе на этот вопрос. Помню, как ты говорила мне в Лондоне, как почетно это поручение, что это мой долг перед страной. Но во всем этом есть что-то неправильное: я никогда не служил в армии, меня мало интересуют наши зарубежные дела. Я понимаю, тебя возмущали мои слова, когда я говорил, что для меня это долг скорее перед инструментом, чем перед Ее Величеством. И все-таки я верю в правильность действий доктора Кэррола, если я смогу помочь ему в том, что связано с музыкой, с инструментом, наверное, в этом и будет мой долг. В какой-то степени на мое решение наверняка повлияла моя вера в доктора Кэррола, мысль о том, что я окажусь причастным к его деятельности к его стремлению принести музыку, прекрасное изображение человечества, туда, куда все остальные считают возможным нести одно лишь оружие. Сознаю, что такие возвышенные мысли часто бледнеют при столкновении с реальностью. Мне действительно очень не хватает тебя, и я надеюсь, что мою миссию все-таки не ожидает бесславный конец. Ты же знаешь, я не из тех, кто ищет опасностей на свою голову. Мне кажется, все истории, которые мы слышали о войне и джунглях, напугали куда больше меня, чем тебя.

Зачем я трачу слова, рассказывая о своих страхах и неуверенности, когда вокруг меня еще столько красоты, столько такого, о чем стоит тебе рассказать? Все это, верно, из-за того, что мне больше не с кем поделиться этими мыслями. Если быть откровенным, то я уже испытал какую-то особую разновидность счастья, совершенно незнакомую мне доселе. Единственное, чего я желал бы, чтобы ты могла путешествовать вместе со мной.

Любимая, я скоро напишу тебе.

Твой преданный муж Эдгар».

Он отправил письмо в Александрии, воспользовавшись короткой стоянкой. Здесь пароход взял на борт новых пассажиров — мужчин в просторных одеждах, говорящих на языке, который, казалось, зарождался у них глубоко в гортани. Пароход простоял в порту несколько часов, этого времени хватило лишь на краткую экскурсию, от которой в памяти остались запах сушеных осьминогов и аромат от мешочков с пряностями, которые предлагали торговцы. Вскоре они уже плыли дальше, направляясь через Суэцкий канал в другие моря.

4

Пароход пыхтя, медленно двигался по водам Красного моря. Эдгару не спалось. Сначала он попытался читать документы, предоставленные ему Военным министерством, но яркие описания кампаний периода Третьей англо-бирманской войны быстро ему наскучили. В каюте было душно: маленький иллюминатор практически не пропускал воздух внутрь. В конце концов он оделся и направился по длинному коридору к трапу, ведущему на палубу.

Снаружи было прохладно, на ясном небе сияла полная луна. Много времени спустя, познакомившись с восточными мифами, он поймет, почему это было тогда так важно. Англичане тонкий, слабый светящийся серпик зовут «новой луной», но это лишь один из возможных вариантов понимания. Спросите любого ребенка из народа шан или ва, или па-о, и он ответит вам, что новая луна — это полная луна, потому что она свежа и сияет, подобно солнцу, а тонкий месяц — старый и слабый, он вот-вот готов умереть. Поэтому именно полная луна обозначает отправную точку всех дальнейших событий, время, в которое зарождаются перемены. Человек в период полнолуния должен обращать особо пристальное внимание на знамения.

Но до прибытия Эдгара Дрейка в Бирму оставалось еще много дней, и он ничего не знал о пророчествах шан. Не знал о четырех категориях авгурий, к которым относились предсказания по небесам, по полету птиц, по кормящимся курам и по движениям четвероногих животных. Не знал смысла появления комет, кругов вокруг солнца, метеоритных дождей, не знал о том, что в направлении полета журавля также скрыт знак, пророчество, что авгурии можно обнаружить и в куриных яйцах, и в роении пчел, а если на человека падает ящерица, крыса или паук, особо важно то, на какую часть тела попало животное. Тогда еще он не знал, что, если вода в пруду или реке становится красной, значит, страну ждет гибель в опустошительной войне — такое знамение предшествовало разрушению Айютайи, древней столицы Сиама. А если человек берет в руки предмет, который вдруг ломается без всякой видимой причины, или если у него с головы сам по себе падает тюрбан, то вскоре он неминуемо умрет.

Эдгар пока не нуждался в явлении этих авгурий. Он не носил тюрбана, у него редко рвались струны во время настройки или ремонта инструмента. Сейчас он стоял на палубе, а в синем зеркале моря дрожал серебряный диск луны.

Еще можно было различить на горизонте очертания побережья и даже далекий отсвет маяка. Ясное небо было усыпано тысячами звезд. Он глядел вдаль, где волны вспыхивали, отражая звездный свет.

На следующий день вечером Эдгар сидел в столовой в конце длинного стола, застланного чистой белой скатертью. Над его головой в такт движению корабля покачивалась люстра. «Обстановка весьма изысканна, — писал он Кэтрин, — они не экономят на предметах роскоши». Он сидел один и прислушивался к разговору двух офицеров, речь шла о каком-то сражении с индейцами. Эдгар мысленно представил себе Бирму, Кэррола, думал, как будет настраивать пианино, а заем сознание снова уносило его к дому, к Кэтрин.

Вдруг сзади раздался голос, вернувший его обратно на палубу парохода.

— Это вы — настройщик?

Обернувшись, Эдгар увидел высокого мужчину s форме.

— Да, — ответил он, проглатывая кусок и поднимаясь, чтобы протянуть руку незнакомцу. — Дрейк. С кем имею честь?

— Тайдворс, — ответил мужчина с приятной улыбкой. — Я — капитан рейса «Марсель — Бомбей».

— Да, конечно, капитан, я вспомнил вашу фамилию. Весьма польщен знакомством с вами.

— Что вы, мистер Дрейк, это я польщен. Приношу свои извинения, что не смог познакомиться с вами раньше. Я предвкушал эту встречу уже несколько недель.

— Несколько недель! — воскликнул пораженный Эдгар. — Как вы могли знать о том, что мы встретимся?

— Я должен был сразу все объяснить вам. Я — фуг Энтони Кэррола. Он писал мне и предупредил о вашей поездке. Он ждет встречи с вами с огромным нетерпением.

— Я тоже. Собственно, в этом и заключается моя миссия. — Эдгар рассмеялся.

Капитан направился к стульям.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал он, — я не хотел бы прерывать вашу трапезу.

— Не стоит переживать, капитан. Я уже наелся. У вас хорошее обслуживание. — Они присели к столу. — Так значит, доктор Кэррол писал вам обо мне? Интересно, что?

— Немного. Кажется, ему даже не сообщили ваше имя. Он писал мне, что вы — прекрасный настройщик фортепиано и для него крайне важно, чтобы вы добрались до места без эксцессов. Еще он добавил, что, возможно, вы будете чувствовать себя не слишком уютно в этом путешествии, и просил меня приглядеть за вами.

— Как любезно с его стороны. Но я, кажется, чувствую себя неплохо. Хотя в индийской войне я не участвовал, — он кивнул в сторону офицеров, — и мне редко удается поддержать разговор.

— О, как правило, все эти разговоры на редкость скучны, — ответил капитан, понизив голос. Впрочем, в этом вовсе не было необходимости, поскольку офицеры уже достаточно выпили, чтобы вообще не замечать его присутствия.

— Как бы то ни было, я надеюсь, что вы не станете ради меня жертвовать временем, которое необходимо вам для более важных дел.

— Перестаньте, мистер Дрейк. Как у нас говорят, рейс идет гладко. Если не возникнет никаких проблем, через шесть дней мы будем в Адене. А если я понадоблюсь, меня всегда позовут. Скажите, вы довольны поездкой?

— Я в восторге. Видите ли, я впервые покинул Англию. Мир так прекрасен! Я не мог себе такого даже вообразить. Мое знакомство с континентальной Европой ограничено: в основном это музыка и инструменты, с которыми я работаю. — Не дождавшись от капитана никакой реакции, он смущенно добавил: — Я специалист по настройке роялей марки «Эрард». Это французская модель.

Капитан посмотрел на него с интересом.

— Чем же вам так понравилось путешествие по морю? Подозреваю, ни одного пианино вам на пути в Александрию не попалось?

— И впрямь, ни одного, — рассмеялся он. — Но зато какой вид вокруг! Я часами торчал на палубе.

Я почувствовал себя снова молодым. Наверное, мои чувства вам понятны.

— Само собой. Я до сих пор не могу забыть свое первое плавание по этому маршруту. У меня даже есть об этом стихи — такие дурацкие оды, воспевающие путь, пролегающий меж двух материков, огромных и пустынных, где сотни миль заполнены песками, а сказочные города возносятся к облакам — и так от Леванта до самого Конго. В общем, сами представляете. Но для меня морские путешествия и сейчас не потеряли своего очарования, хотя, слава Богу, на поэзии я давным-давно поставил крест. А вы уже познакомились с кем-нибудь из пассажиров?

— По правде сказать, нет. Я не слишком общителен. Мне и так хватает впечатлений. Ведь для меня все это совершенно ново.

— Все же жаль, что вы до сих пор не завели новых знакомств. Здесь хватает интересной публики. Я без нее, кажется, устал бы и от прекрасной панорамы.

— В это трудно поверить. И что же в этой публике интересного?

— О, если б у меня было столько времени, чтобы пересказать вам все истории, которые довелось услышать от моих пассажиров! Сами места, где происходит посадка на корабль, — уже сплошная экзотика. Это не только Европа и Азия, но и тысячи портов по всему Средиземноморью, на побережье Северной Африки, Аравии. Этот маршрут называют «осью мира». Однако же истории! Достаточно всего лишь взглянуть вокруг... — Он наклонился ближе к Эдгару. — Вот, например, там, за столом в глубине, видите пожилого господина, который обедает с седой женщиной?

— Да. Мне кажется, это самый старый пассажир на всем пароходе.

— Его зовут Уильям Пенфилд. Бывший офицер, воевал в Индии. Его прозвали там Кровавым Биллом. Возможно, самый отчаянный солдат из всех, кто когда-либо служил в колониальных войсках, и к тому же получивший самое большое количество наград.

— Этот старик?

— Он самый. Когда в следующий раз окажетесь поблизости от него, обратите внимание на его левую руку. Он лишился двух пальцев в перестрелке во время своей первой операции. Его подчиненные шутили по этому поводу, что противнику пришлось заплатить за каждый палец тысячью убитых.

— Ужасно.

Это еще не все, но не буду утомлять вас подробностями. А теперь взгляните на молодого человека, вон там, левее. Видите, с темными волосами? Его прозвище — Деревянный Гарри. Его настоящее имя мне неизвестно. Он армянин, родом из Баку. Его отец торговал лесом, у него была лицензия: он переправлял лес из Сибири через Каспийское море. Со временем, как говорят, он полностью взял под свой контроль рынок в Персии, но десять лет назад его убили. Все его родные бежали кто куда: одни — в Аравию, другие — в Европу. Деревянный Гарри оказался на Востоке и успешно осваивал индокитайский рынок. Имеет репутацию бахвала и авантюриста. Ходят слухи, хотя и недоказанные, что это именно он дал денег Гарнье на экспедицию в верховья Меконга, сам Гарри никак это не комментирует, что весьма благоразумно с его стороны, ему не хочется терять британские транспортные контракты. Вероятно, он будет вашим попутчиком до самого Рангуна, но в Мандалай поплывет на пароходе собственной компании. Там у него особняк, нет, лучше сказать, дворец, выстроенный с размахом. Ему могли бы позавидовать и короли Авы. Так, собственно, и было. Говорят, Тибо дважды пытался подослать к Гарри убийц, но хитрому армянину оба раза удалось от них ускользнуть. Когда будете в Мандалае, можете полюбоваться его жилищем. Все, что связано с лесом, с его продажей и транспортировкой, — это его жизнь и воздух. С ним практически невозможно разговаривать, если не разбираешься в этом бизнесе, — капитан увлекся рассказом, едва успевая перевести дух. — А вон та тучная фигура позади него — Жан-Батист Валери, француз, профессор лингвистики из Сорбонны. Говорят, он знает двадцать семь языков, три из которых неизвестны более ни одному белому человеку, даже миссионерам.

— А мужчина рядом с ним, с кольцами? Примечательная личность.

— А, это Надер Модарресс, перс, продавец ковров. Считается знатоком бахтиярских ковров. Он путешествует с двумя женами, что для него нехарактерно: в Бомбее у него целый гарем, у него нет времени заниматься коврами. Он заказывает королевскую каюту, и у него всегда хватает на это денег. Вы уже заметили, что у него на каждом пальце по золотому перстню. Если вам удастся их разглядеть, то вы увидите, что все камни просто бесценны.

— Он садился на пароход с таким крупным блондином.

— Это его телохранитель. Кажется, норвежец. Хотя необходимость в нем вызывает у меня сомнения. Половину рейса он проводит, куря опиум с кочегарами (что поделать, дурная привычка, зато так они меньше жалуются). У Модарресса служит еще один тип, поэт-очкарик из Киева, его обязанность — написание од в честь жен Модарресса. Этот перс пытается представить себя романтиком, но у него плохо с прилагательными. Ах, простите меня, я рассплетничался, как школьница. Пойдемте немного подышим воздухом, прежде чем я вернусь к своим обязанностям.

Они поднялись со стульев и направились на палубу. На носу корабля видна была одинокая фигура, закутанная в длинные белые одежды, развевающиеся на ветру.

– У меня такое впечатление, что этот человек так и не пошевелился с тех пор, как мы отплыли из Александрии.

– Да, это, вероятно, наш самый загадочный пассажир. Мы зовем его Человек одной истории. Он путешествует по этому маршруту, сколько я себя помню, и всегда один. Понятия не имею, кто платит за его проезд и чем он занимается. Он садится на пароход в Александрии, занимает каюту на нижней палубе и сходит на берег в Адене. Я никогда не видел его на обратном пути.

– А почему вы зовете его Человеком одной истории?

Капитан усмехнулся.

– Это прозвище закрепилось за ним давным-давно. В тех редчайших случаях, когда он решает заговорить, он рассказывает всегда одну и ту же историю. Услышав ее однажды, вряд ли сможешь когда-нибудь ее забыть. Он не вступает в беседу. Он просто начинает рассказывать и говорит, пока не закончит свое повествование. Это очень непривычно, как будто слушаешь фонограф. Все остальное время он молчит, но тем, кому довелось услышать его историю... мало кому удается остаться таким же, как был.

– Он говорит по-английски?

– Слишком правильно, как будто читает по книге.

– И о чем же его... «история»?

– Ах, мистер Дрейк. Это я оставляю вам для вашего собственного исследования, если, конечно, вам это интересно. Ей-богу, никто, кроме него, не может эту историю рассказывать.

И в эту самую минуту его позвали с камбуза — так бывает в отрепетированной заранее сцене. Эдгар хотел еще спросить об Энтони Кэрроле, о Человеке одной истории, но капитан торопливо пожелал ему спокойной ночи и исчез за дверями столовой, оставив его в одиночестве вдыхать морской воздух, насыщенный солью и пробуждающий предчувствия.

На следующее утро Эдгар проснулся рано, но снаружи уже все дышало жаром. Он оделся и по длинному коридору вышел на палубу. Солнце едва лишь показалось из-за восточных холмов, но его лучи уже обжигали. Едва виднелись на горизонте берега. Ближе к корме он заметил человека в белой одежде, стоящего у поручней.

У Эдгара была привычка совершать такой моцион каждое утро, обходя судно по кругу, пока жара не становилась нестерпимой. Во время одной из таких прогулок он и увидел впервые этого человека, в тот момент разворачивающего свой молитвенный коврик. С тех пор они часто встречались, но человек в белом ни разу не заговорил с ним.

Но в это теплое утро, совершая свою привычную прогулку, идя по направлению к тому месту, где стояла знакомая фигура, он неожиданно почувствовал слабость в коленях. «Я боюсь», — подумал он, но тут же принялся убеждать себя, что это утро ничем не отличается от предыдущего, хотя уже знал, что это не так. Серьезность, с которой капитан говорил о странном человеке, была слишком несвойственной для жизнерадостного моряка. На какое-то мгновение Эдгару показалось, что он сам выдумал вчерашний разговор, что на самом деле капитан простился с ним в столовой и Эдгар поднялся на палубу в одиночестве. «Или, — подумал он, сделав еще несколько шагов по направлению к Человеку одной истории, — капитан знал, что они должны познакомиться — новый путешественник и этот рассказчик. Возможно, именно таковы непреложные законы, которые не дано обойти никому».

Он обнаружил, что уже стоит рядом со стариком.

— Прекрасное утро, сэр, — проговорил он.

Старик кивнул. У него было смуглое лицо и борода под цвет его одежды. Эдгар не знал, что говорить дальше, но заставил себя остаться на месте. Старик продолжал молчать. Волны бились о нос корабля, но их плеск не был слышен из-за гула паровых машин.

Ты впервые в Красном море, — сказал старик, его голос был глубоким, говорил он с незнакомым акцентом.

– Да, это так, честно говоря, я первый раз уехал за пределы Англии...

Старик прервал его.

– Я должен видеть твои губы, когда ты говоришь, — сказал он. — Я глухой.

Эдгар повернулся к нему.

– Простите, я не знал...

– Твое имя?

– Дрейк... Вот... — Он сунул руку в карман и вытащил одну из визитных карточек, которые заказал специально для поездки:

Эдгар Дрейк

Настройщик фортепиано.

Специализация «Эрард»

Франклин-Мьюз, 14,

Лондон

Старик взял ее морщинистой рукой, вид этой маленькой карточки с затейливо выписанными буквами неожиданно привел его в смущение. Но когда он поднял глаза, Эдгар увидел в них заинтересованность, граничащую с удивлением.

– Английский настройщик. Человек, который должен понимать звуки. Хочешь услышать историю, мистер Эдгар Дрейк? Историю глухого старика?

– Тридцать лет назад, когда я был значительно моложе и еще не был изуродован болезнями старости, я служил палубным матросом, проходя этот самый маршрут, от Суэца до Баб-эль-Мандебского пролива. В отличие от теперешних пароходов, которые бороздят море напрямик, без остановок, мы плавали под парусами и пересекали море, двигаясь от одного берега к другому и бросая якорь в многочисленных маленьких портах и на африканском, и на аравийском берегу, в городках с названиями вроде Фариз или Гомейна, Тектозу или Уивинив. Многие из них уже поглотили пески. Там мы торговали с кочевниками, которые продавали ковры и горшки, найденные в покинутых городах пустыни. Однажды наше судно попало в шторм. Это была старая посудина, и на ней вообще нельзя было выходить в море. Мы преодолели рифы на парусах, но в корпусе открылась течь, и судно начало наполняться водой. Когда корабль стал окончательно разваливаться, я упал и ударился головой, потеряв сознание.

Когда я очнулся, я лежал на песчаном берегу один, среди обломков судна: за них я, должно быть, и ухватился, на свое счастье. Вначале я не мог пошевелиться и испугался, что меня парализовало, но потом обнаружил, что всего лишь туго обмотан тканью собственной чалмы, которая, видимо, развернулась и обвила мое тело, наподобие детской пеленки или покрова, который обнаруживают при раскопках в египетских песках на мумиях. Потребовалось немало времени, чтобы я окончательно пришел в себя. Я был весь в синяках, когда я пытался вдохнуть, мою грудь пронзала боль. Солнце уже поднялось высоко, мое тело покрылось соляной коркой, горло и язык пересохли и распухли. Бледно-синие волны плескались у моих ног. На куске корабельной обшивки, оказавшейся рядом со мной, можно было различить первые арабские буквы — три первые буквы того, что когда-то было названием судна.

С трудом я выпутался из чалмы и повязал ее обратно на голову. Затем поднялся на ноги. Вокруг меня простиралась ровная местность, но вдалеке виднелись горы, как бы иссушенные и голые. Как любой человек, выросший в пустыне, я думал лишь об одном: о воде. От наших путешественников я знал, что здесь, на побережье, часто встречаются заливы, образованные устьями небольших речушек. В большинстве из них вода солоноватая, но в некоторые, как говорили кочевники, впадают пресные потоки, берущие начало от подземных вод или из снегов, выпадающих на вершинах дальних гор. Поэтому я решил двигаться вдоль берега в надежде найти такую речку. По крайней мере морской берег не даст мне заблудиться, и, возможно, мне повезет увидеть проплывающий мимо корабль.

Пока я шел, солнце поднималось над холмами, и я понял, что нахожусь на африканском побережье. Это открытие было простым и пугающим. Каждый человек может потеряться, но редко он не ведает, песок какого континента у него под ногами. Я не знал здешних языков, и эти места, в отличие от аравийского берега, не были мне знакомы. Но что-то не давало мне впасть в отчаяние, может быть, молодость, а может быть, лихорадка, вызванная солнцем.

Не прошло и часа, как я достиг поворота береговой линии, где серебристая гладь моря вдавалась в песок. Я попробовал воду. Она была соленой, но рядом со мной я увидел одинокую тонкую ветку, которую принесло течением, а на ней — один-единственный лист, сухой и дрожащий на ветру. Во время своих путешествий и общения с торговцами я узнал кое-что о растениях: когда мы останавливались в Фаризе и Гомейне, мы покупали у кочевников травы. Я узнал тогда, что этот одинокий лист принадлежит растению, которое мы называем белайдур, а берберы — адиль-ууччн, его настой вызывает грезы о будущем, а ягоды, если их дать женщине, делают ее глаза большими и темными. Но в тот момент я меньше всего думал о приготовлении настоя. Я знал, что трава белайдур дорога, так как не растет на побережье Красного моря, ее можно найти лишь далеко на западе в лесистых горах. Это дало мне слабую надежду, что здесь были люди, а если так, то, возможно, в этом месте есть и вода.

И вот, поддерживаемый лишь этой надеждой, я направился прочь от моря, молясь о том, чтобы найти то место, где растет белайдур, а вместе с ним и воду, которую пьют торгующие этой травой.

Я шел весь оставшийся день и затем еще ночью. Я до сих пор помню луну, плывущую тогда по небу. Это не было полнолуние, но небо было таким ясным, что свет, льющийся на воду и пески, ничто не могло скрыть. И я совсем не помню, как я лег отдохнуть и заснул.

Я пробудился от негромкого постукивания пастушьего посоха и, открыв глаза, увидел двух юношей в одних набедренных повязках и с ожерельями на шеях. Один из них склонился надо мной, с любопытством разглядывая мое лицо. Другой, помоложе, стоял позади него, заглядывая через плечо. Несколько секунд вздохов мы оставались в таком положении, ни один из нас не шевелился, мы только смотрели друг на друга, я продолжал лежать на песке, а он присел на корточки и, обхватив руками колени, заинтересованно и безбоязненно наблюдал за мной. Затем я медленно поднялся и сел, не отводя взгляда от юноши. Я поднял руку и поприветствовал его на своем языке.

Юноша не шелохнулся. На мгновение он отвел глаза от моего лица и взглянул на руку, но тут же снова стал смотреть мне в глаза. Мальчик, стоявший позади, сказал ему что-то на языке, которого я не знал, и старший кивнул, все так же глядя мне в лицо. Он протянул свободную руку назад, младший мальчик достал из-за спины кожаный бурдюк и передал его старшему товарищу. Тот размотал тонкий шнурок, стягивавший сосуд, и протянул бурдюк мне. Я поднес его к губам, закрыл глаза и начал пить.

Я так страдал от жажды, что мог бы выпить десять таких бурдюков. Но в жару необходимо думать об умеренности: неизвестно, где они берут воду и много ли ее вообще. Закончив пить, я опустил бурдюк и протянул его обратно старшему, тот завязал его, обвив отверстие шнурком, даже не взглянув, сколько я выпил. Затем он поднялся и громко заговорил со мной, и хотя язык был мне незнаком, но командный тон ребенка, которому было поручено ответственное дело, трудно было с чем-либо спутать. Я ждал. Он заговорил снова, еще громче. Я показал на свои губы и покачал головой. Так же сегодня я показываю на свои уши. Но тогда я еще не был глухим. Эта история еще впереди.

Юноша рядом со мной снова заговорил, громко и отрывисто, как будто был сильно раздосадован моим поведением. Он стукнул своим посохом о землю. Я выждал немного и медленно поднялся, показывая, что я делаю это по своей воле, а не из-за его криков. Я не хотел позволять мальчишке командовать собой.

Когда я поднялся, я впервые смог разглядеть окружающий нас пейзаж. Оказывается, я заснул почти рядом у воды: не больше чем в тридцати шагах впереди я увидел залив, образованный устьем реки, куда впадал небольшой ручей, с журчанием струящийся по камням. У места впадения по камням вились бледные стебельки растений. Мы направились туда, и я остановился у ручья, чтобы напиться. Мои спутники молча ждали, и вскоре мы отправились дальше, вверх по обрывистому склону, где можно было видеть пару коз, жующих траву. Юноши погнали их вперед, и мы пошли вдоль высохшего русла, которое, должно быть, наполнялось во время дождей.

Было утро, но уже стояла жара, по обеим сторонам песчаной тропинки поднимались стены каньона, усиливавшие жар и звук наших шагов. Голоса юношей, подгоняющих коз, эхом отражались от стен, порождая странные звуки, которые я живо вспоминаю до сих пор. Теперь, когда я стал стар, я не знаю, объяснялось ли это природой каньона или так мне кажется потому, что менее чем через два дня я перестал слышать вообще.

Мы шли по каньону несколько миль, до тех пор пока за поворотом, в точности похожим на сотню других, которые мы уже прошли, козы не начали карабкаться по явно известной им крутой тропинке. Молодые люди последовали за ними, нащупывая ногами в сандалиях крохотные уступы в стене, на которых, как мне казалось, невозможно было удержаться. Я изо всех сил старался не отставать, но все же соскользнул, прежде чем смог зацепиться руками и подтянуть себя обратно на тропу, по которой они так непринужденно взбирались. Наверху я остановился, чтобы осмотреть поврежденную ногу. Ранка оказалась небольшой и уже подсохла на солнце. Я запомнил этот момент не из-за самого действия, а из-за того, что произошло потом. Я посмотрел наверх и увидел, как юноши бегут по пологому склону, погоняя перед собой коз. А перед ними возникала грандиозная картина — одно из самых поразительных видений, которые когда-либо открывались мне. На самом деле порази меня слепота, а не глухота, я думаю, это было бы естественнее. Ибо ничто, даже грохочущий прибой Баб-эль-Мандеба, не могло сравниться со сценой, простиравшейся передо мной. Склон превращался в обширную пустынную равнину, тянувшуюся до самого горизонта, стертого песчаными смерчами. А из этой густой пыли, поднимавшейся к небу в обманчивой тишине, знакомой каждому, кому приходилось на себе испытывать ярость такого вихря, появлялись караван за караваном, со всех направлений, длинные темные вереницы лошадей и верблюдов, возникавшие из дымки, застилавшей долину, и тянущиеся к шатрам, разбитым у подножия холма.

Там было уже, должно быть, несколько сотен шатров, а считая все подходившие караваны, их, возможно, стала бы не одна тысяча. Со своего наблюдательного пункта на вершине горы я смотрел на шатры и различил несколько их видов. Островерхие белые шатры племени борободо, их я часто видел в портах, куда мы заходили за верблюжьими шкурами. Приземистые, с плоскими крышами, тенты юсов, воинственного племени, печально знаменитого среди египтян своими нападениями на караваны, держащего в страхе южную часть Синая. Об их жестокости ходят легенды, так что суда часто отказываются бросать якорь, если видят поблизости на берегу их шатры. Были здесь и жилища ребезов, арабского племени: они выкапывают себе ямы в песке, а затем делают крышу из шкур, покрывая ею яму, а у порога втыкают длинные шесты, чтобы их могли найти, если и дом, и его обитателей занесет песком. Однако большинство конструкций были мне незнакомы, и я понял, что, видимо, их владельцы пришли откуда-то из внутренних районов Африки.

Я услышал резкий свист снизу. Старший кричал и размахивал своим посохом. Я побежал к нему, вскоре нагнал своих провожатых, и мы прошли оставшуюся половину склона вместе. Мы миновали группу подростков, занятых какой-то игрой с палками и камнями, и мои попутчики обменялись с ними приветственными возгласами. Я заметил, что они, задрав носы, часто указывали на меня. Похоже, в их глазах я представлялся ценной находкой.

Мы прошли мимо крайних шатров, у которых были привязаны верблюды. Через неплотно закрытые дверные пологи был виден огонь очагов, но никто не вышел, чтобы поприветствовать нас. Пройдя еще дальше, я заметил, что в проходах между тентами стало оживленнее. Я проходил мимо кочевников с лицами, закрытыми капюшонами, темнокожих африканцев, облаченных в прекрасные меха, женщин под покрывалами, которые смотрели на меня и быстро опускали глаза, если замечали, что я смотрю на них. В этой разношерстной толпе мой вид никого не удивлял. Дважды я проходил мимо людей, говоривших по-арабски. Но я стыдился своего потрепанного вида, к тому же мои провожатые спешили, и это не позволяло мне остановиться. Мы прошли мимо нескольких костров, в дыму которых виднелись силуэты музыкантов, игравших незнакомые мне мелодии. Мальчики ненадолго остановились у одного такого костра, и я услышал, как старший шепчет какие-то слова, повторяя за певцами. Потом мы повернули и снова оказались среди шатров, стоящих на песке. Наконец мы добрались до большого круглого шатра с почти плоской крышей, лишь слегка поднимавшейся в центре. Из отверстия тянулся дымок, на фоне темнеющего неба виднелся отсвет огня. Юноши привязали коз к столбику рядом с парой верблюдов. Затем они откинули полог и вошли внутрь.

Аромат, поднимавшийся от центрального очага, помешал мне разглядеть сидевших у огня людей. Только мой голод может служить извинением тому, что я заметил жарившееся на углях мясо раньше, чем хозяев. Из козьей ноги еще сочилась кровь, капли которой шипя скатывались в очаг. Мои провожатые что то быстро говорили, показывая в мою сторону. Они обращались к сморщенной старухе, которая полулежала у боковой стенки шатра на постели, накрытой тонким верблюжьим одеялом. Ее волосы были туго повязаны тонким прозрачным платком, отчего голова напоминала голову пустынной черепахи. Во рту у нее торчали длинная трубка, и время от времени она затягивалась дымом с отсутствующим видом. Когда юноши закончили говорить, старуха продолжала молчать. Наконец она кивнула им, они поклонились и поспешно ретировались на другую сторону шатра, где уселись на ковер, подтянув колени к подбородку, и уставились на меня. В шатре были и другие люди, можно было насчитать с десяток молчаливых лиц.

— Ты пришел издалека, — сказала женщина-черепаха по-арабски.

Я был поражен.

— Вы говорите по-арабски? — спросил я.

— Достаточно, чтобы вести торговлю. Садись, пожалуйста.

Затем она кивнула молодой девушке, сидевшей у входа. Та вскочила, принесла небольшой коврик, расстелила для меня на песчаном полу. Я сел.

— Мои внуки сказали, что нашли тебя у берега Красного моря.

— Так оно и есть. Они дали мне напиться и тем спасли мне жизнь.

— Как ты оказался там? — ее голос был суровым.

— Нас постигло кораблекрушение. Я плыл на корабле из Суэца в Баб-эль-Мандеб, случился шторм, корабль пошел ко дну. Не знаю, что случилось с остальными, но боюсь, все погибли.

Женщина-черепаха повернулась к сидящим в шатре и заговорила с ними. Они закивали и быстро заговорили, что-то обсуждая.

Когда она замолчала, я спросил:

— Где я?

Старуха покачала головой. Ее глаза двигались независимо один от другого, это создавало странное впечатление, будто бы она одновременно изучала меня и следила за тем, что происходит в шатре.

— Это опасный вопрос, — сказала она. — Многие и так уже считают, что слухи о Ее явлении разошлись слишком далеко, а если будет собираться слишком много людей, Она не появится. Тебе повезло, что ты попал ко мне. Здесь есть люди, которые бы убили тебя, не задумываясь.

При этих словах чувство облегчения, которое я испытал, когда оказался среди людей, смыло волной тошнотворного ужаса.

— Я не понимаю, — проговорил я.

— Не задавай слишком много вопросов. Ты пришел в удачный момент. Астрологи банту объявили, что, возможно, завтра Она появится и споет свою песнь. И тогда ты получишь ответы на все свои вопросы, — с этими словами она снова поднесла трубку ко рту и повернула сначала один, потом другой глаз обратно к огню. Весь оставшийся вечер никто не сказал мне ни слова. Я отдал должное жареной козлиной ноге и сладкому нектару, а потом заснул перед огнем.

На следующее утро, проснувшись, я обнаружил, что шатер пуст. Я помолился, а затем приподнял полог и вышел наружу. Стояла сильная жара. Солнце висело прямо посреди неба. Я так измучился в пути, что проспал до полудня. Верблюды были все так же привязаны у шатра, но коз не было. Я вернулся в шатер. У меня не было воды, чтобы умыться, но я как мог расправил и разгладил ладонями свою чалму, потом снова вышел из шатра.

Рядом с шатрами было почти пусто, видимо, все попрятались от солнца. Я увидел группу мужчин, седлающих верблюдов, а неподалеку от них девушки в ярких голубых одеждах перемалывали зерно. На границе лагеря я заметил вновь прибывших, некоторые, видимо, приехали на заре и еще не развернули свои шатры, уложенные на спинах терпеливых верблюдов. Я дошел до конца стойбища, где на земле можно было видеть линию, которую многие племена проводят, обозначая границу между стоянкой и пустыней. Впереди простирались пески, не тронутые человеком. Мне вспомнились слова старухи. Давным-давно, когда я был еще ребенком, я вместе с братом поехал в Аден, где мы провели ночь среди бедуинов. Они говорили на собственном наречии, но я кое-что понимал, так как все мое детство прошло на базарах, среди торговцев, где можно было услышать множество разных языков. Я помнил, как мы присоединились к одному семейству, расположившемуся у огня.

Старейшина рассказывал историю об одном месте, где собираются все племена. Он в подробностях описывал каждое племя, обращая внимание даже на цвет их глаз, рассказывал об одеждах, которые они носят, об их обычаях, скотине. Я был очарован этим рассказом, но потом заснул, так и не дослушав рассказчика. Когда мой брат растолкал меня, мы заползли обратно в шатер. Сейчас, когда я созерцал пустыню, воспоминание о рассказе старца вернулось ко мне, я ощутил те события, как давний сон.

Вдалеке, за невысокой дюной, я заметил мелькнувшую на ветру красную ткань. Это было краткое видение, как будто вспорхнула птица, но такое нечасто увидишь в пустыне, я не смог побороть свое любопытство. И я переступил черту. Тогда обыкновение провожать взглядом подобные явления казалось мне предрассудком. Однако теперь я не так в этом уверен. Я взобрался на дюну и спустился с другой стороны на песчаную равнину. Там никого не было, но, почувствовав чье-то присутствие за своей спиной, я обернулся. Рядом со мной женщина, которая была всего лишь на ладонь ниже меня ростом. Она глядела на меня и стояла, прикрываясь красной чадрой. Судя по ее смуглой коже, она принадлежала к какому-то из эфиопских племен. Пока я продолжал разглядывать ее, она обратилась ко мне:

— Салаам алейкум.

— Ва алейкум ал-салаам, — ответил я. — Откуда ты появилась?

— Из той же земли, что и ты, — ответила она, но выговор ее был странен.

— Значит, ты сейчас далеко от родных мест.

— Так же, как и ты.

Я стоял молча, ее мягкий голос и взгляд очаровали меня.

— Что ты делаешь одна среди песков? — наконец спросил я.

Она долго ничего не отвечала. Я тщетно пытался представить себе, что скрыто под плотной красной тканью, она исключала любые догадки о том, что находится под ней. Подол ее одеяния спадал до земли, ветер уже занес его тонким слоем песка, и казалось, что девушка выросла из самой дюны. Тут она снова заговорила.

— Я должна принести воды, — проговорила она и посмотрела на глиняный сосуд, который держала у бедра. — Я боюсь заблудиться в песках. Не можешь ли ты пойти со мной?

— Но я не знаю, где здесь вода, — возразил я, пораженный ее смелостью и сознанием того, как близко она стояла.

— Я знаю, — сказала она.

Но никто из нас не пошевелился. Никогда не видел я глаз такого цвета, как у нее, — не темно-карего, как у женщин из моих родных мест, но более мягкого светлого оттенка, напоминавшего цвет песка. Ветер плясал вокруг нас, играя ее чадрой. На мгновение мне открылись черты ее лица, они поразили меня, но я не смог понять чем, ибо не успел я моргнуть, как они снова скрылись под покровом.

— Пойдем, — сказала она.

И мы пошли. Вокруг нас взвивались вихри, нам в лицо летели песчинки и жалили, как если бы тысячи иголок впились нам в кожу.

— Может быть, лучше вернуться, — сказал я, — а то мы попадем в бурю и потеряемся.

Она шла вперед. Я остановил ее. Ветер усиливался.

— Давай вернемся. Слишком опасно оставаться здесь одним.

— Мы не можем вернуться, — сказал она. — Мы здесь чужие.

— Но буря...

— Оставайся со мной.

— Но...

Она повернулась ко мне:

— Ты испугался.

— Я не испугался. Но я знаю, что такое пустыня. Мы можем пойти и позже.

— Ибрагим, — сказала она.

— Это мое имя.

— Ибрагим, — повторила она и сделала шаг ко мне.

Мои руки безвольно повисли вдоль тела.

— Откуда тебе известно мое имя?

— Тише, — сказала она. — Сейчас пески остановятся.

И действительно, ветер внезапно стих. Мелкие песчинки еще дрожали в воздухе, похожие на крошечные небесные тела, неподвижно висящие в пространстве космоса. Небо едва-едва проступало сквозь их пелену, оно казалось выцветшим добела, горизонт стерся, и пропало все, кроме нее.

Она подошла ко мне еще ближе и опустила кувшин на землю.

— Ибрагим, — повторила она и подняла чадру с лица.

Никогда еще я не видел ничего столь прекрасного и одновременно столь пугающего. На меня смотрели глаза женщины, а остальная часть лица дрожала и плыла, подобно миражу, я видел нос и рот не женщины, а лани, с покрытой нежной шерсткой кожей. Я не мог выговорить ни слова. Но тут завыл ветер, и пески снова задвигались, закручиваясь вокруг нас, стирая ее очертания. Я закрыл лицо руками.

Ветер внезапно стих, остановив движение песков.

Я осторожно опустил руки. Я был один и чувствовал себя подвешенным в воздухе среди туч песка. Я искал взглядом, на чем остановиться, но не знал, где теперь небо и земля.

— Салаам, — прошептал я.

В ответ неизвестно откуда послышалось женское пение.

Песнь началась тихо. Сначала было непонятно, что это. Звук был низким и томным, песнь лилась, как вино, как в вине, в ней чувствовалось что-то запретное и отравляющее. Ничего подобного мне не приходилось слышать. Я не понимал слов, и мелодия была для меня совершенно чужой. И все же в этой песне было что-то сокровенное, что-то относящееся и ко мне, и я испытал жгучий стыд, будто меня лишили одежды.

Завывания ветра стали еще громче, и песок снова начал вращаться вокруг меня. Сквозь песчаные смерчи мне виделись разные образы, мгновенно сменяющие друг друга. Здесь были и кружащиеся птицы, и лагерь, и шатры, быстро опускающееся к горизонту солнце, сверкающее, превращающее пустыню в огромный пожар, который распространялся по дюнам, охватив все кругом, но потом отступил, оставив по еле себя лишь разбросанные лагерные костры.

Внезапно опустилась ночь. Вокруг костров собрались караванщики, танцоры, музыканты, барабанщики, тысячи инструментов стенали, как песок, закрученный ветром, их звучание усиливалось, становясь громче и пронзительнее. Передо мной возник заклинатель змей, играющий на своей дудке, его змеи показались из корзин и обвились вокруг его ног. Девушки исполняли танец их тела были умащены маслом и благовониями, и они блестели в свете костров. Внезапно я понял, что вижу великана, покрытого шрамами, похожими на звезды, и татуировками, по которым можно было прочесть целые истории. А потом шрамы превратились в людей, одетых в шкуры ящериц, их дети были вылеплены из глины. Все танцевали, пока фигурки детей не разбились вдребезги. А потом снова наступил день, и видения исчезли. Остался только песок вокруг. Послышался вопль, который внезапно оборвался. Я поднял ладони к лицу и прокричал:

— Кто ты?

Но я больше уже не слышал собственного голоса.

Я почувствовал, что кто-то прикоснулся рукой к моему плечу. Открыв глаза, я увидел себя лежащим на морском берегу, с ногами, наполовину погруженными в воду. Рядом сидел на корточках человек. Я видел, как шевелятся его губы, но не слышал, что он говорит. На берегу было еще несколько человек, они тоже разглядывали меня. Человек снова заговорил, но я не слышал ничего: ни его слов, ни плеска волн, перекатывающихся через мои ноги. Я показал на свои уши и покачал головой.

— Я не слышу вас, — сказал я, — я глухой.

К нам приблизился еще один человек, и они вдвоем подняли меня на ноги. У тех, кто меня нашел здесь, на берегу, была маленькая лодка. Она стояла носом, зарытая в песок, корма качалась на волнах. Они довели меня до лодки и погрузились в нее. Возможно, они говорили что-то еще, но я все равно не мог их слышать. Лодка направилась к ожидающему нас кораблю, по вымпелам которого я догадался, что это торговый парусник из Александрии.

Пока старик рассказывал, его глаза оставались прикованными к лицу Эдгара. Теперь он повернулся к морю.

— Я рассказывал эту историю многим, — сказал он, — потому что хочу найти одного человека, который слышал песнь, сделавшую меня глухим.

Эдгар легонько коснулся его руки, чтобы он развернулся и он видел его губы:

— Откуда вы знаете, что это был не бред? Возможно, это следствие удара головой во время кораблекрушения? Нет таких песен, от которых человек становится глухим.

— О, хотел бы я, чтобы это был бред. Но это исключено. За это время изменилась фаза луны, и, судя по календарю на подобравшем меня судне — его я увидел на следующее утро, — с момента крушения моего корабля прошло двадцать дней. Но я и так знал это, потому что той ночью, раздеваясь перед сном, я заметил, как сильно стерлись мои сандалии. А ведь я купил новую пару в Ревеше, нашем последнем порту, куда мы заходили до крушения.

— К тому же, — продолжал он, — я не считаю, что сама песня стала причиной глухоты. Мне кажется, после того как я услышал нечто настолько прекрасное, мои уши просто перестали воспринимать звуки, потому что им никогда больше не суждено было услышать ничего столь же совершенного. Не знаю, имеет ли это смысл для настройщика струн.

Солнце было уже высоко. Эдгар чувствовал, как оно печет ему лицо. Старик продолжал между тем:

— Мой рассказ окончен, а больше мне не о чем рассказывать: точно так же, как не могло быть никакой более совершенной песни после того, что я услышал, и никакого более существенного события после той истории. А сейчас нам нужно пойти внутрь, потому что солнце знает, как свести с ума даже самого трезвомыслящего человека.

Они плыли через Красное море. Вода стала светлее. Судно прошло через Баб-эль-Мандебский пролив, теперь было видно берега, омываемые водами Индийского океана. Наконец они бросили якорь в порту Адена, который был заполнен пароходами, направлявшимися во все концы света, а рядом сновали юркие арабские лодчонки под треугольными парусами. Эдгар Дрейк стоял на палубе, разглядывая порт и людей в длинных одеждах, спускавшихся и поднимавшихся по корабельному трапу. Он не видел, как Человек одной истории сошел на берег. Когда он посмотрел на то место, где всегда сидел старик, того уже не было.

5

Теперь путешествие не казалось таким долгим, а движение столь медленным. Через два дня начал постепенно вырисовываться новый берег, давая о себе знать маленькими, поросшими лесом островами, которые пунктиром очерчивали все побережье и походили на отбитые от него кусочки. В сумрачном лесу невозможно было что-либо разглядеть сквозь густую листву, и Эдгар размышлял, живет ли здесь кто-нибудь. Он спросил об этом одного из попутчиков, бывшего чиновника, и тот рассказал ему, что на одном из этих островов находится храм под названием Элефанта, где индусы поклоняются многорукому слону.

— Это странные места, пропитанные суевериями, — сказал мужчина, но Эдгар ничего не ответил ему. Когда-то, вспомнил он, в Лондоне, он настраивал «Эрард» богатому индийскому банкиру, сыну махараджи, и тот показал ему алтарь, стоящий на полке над роялем. Он был посвящен многорукому слону и походил на миниатюрную часовенку. «Он слушает песни», — сказал тогда индус. И Эдгару понравилась такая религия, где боги наслаждаются музыкой, а фортепиано может быть использовано для молитвы.

Казалось, пароход двигался еще быстрее. Сотни маленьких рыбацких лодчонок, долбленок, плотов, джонок, одномачтовых арабских корабликов толпились в устье Бомбейской гавани, расступаясь перед нависающим над ними корпусом корабля. Вот он медленно вползает в порт и подходит к причалу, втискиваясь между двумя торговыми кораблями поменьше. Пассажиры сходят на берег, где их уже ждут экипажи, принадлежащие пароходству, которые должны отвезти их на железнодорожную станцию. На прогулку по городу времени нет. Одетый в форму представитель пароходства говорит: «Поезд ждет, ваш пароход опоздал на сутки». Дул сильный ветер. Пассажиры проходили через задние ворота станции. Эдгар ждал, пока разгрузят и снова погрузят его чемоданы. Он внимательно следил за ними: если пропадут его инструменты, найти здесь другие будет невозможно. На дальнем конце станции, где обычно находятся вагоны третьего класса, он увидел массу тел, заполоняющую платформу. Кто-то взял его за руку, проводил до поезда и показал его место. Вскоре снова пустились в путь.

Еще быстрее, чем двигался поезд, казалось, проплывали платформы, и Эдгар разглядывал толпу, подобно которой не видел нигде, даже на беднейших улицах Лондона. Поезд набирал скорость, несся мимо трущоб, прилепившихся к самой железнодорожной насыпи, дети врассыпную убегали от паровоза. Эдгар прижался лицом к стеклу, чтобы лучше рассмотреть построенные без всякой системы лачуги, облезлые бараки со стенами, побелевшими от плесени, но крылечками, украшенными вьющимися растениями. Каждый переулок был заполнен людьми, все куда-то торопились, но обязательно останавливались, когда видели проезжающий мимо поезд, и провожали его взглядом.

Поезд мчался все дальше в глубь континента. Насик, Бхусаваль, Джабалиур, названия городов звучали все страннее и, как казалось Эдгару, все мелодичнее. Они пересекли пустынное плато, где от рассвета до заката невозможно было встретить ни одной живой души.

Время от времени они останавливались, паровоз тормозил, медленно втягивая вагоны на избитые ветрами одинокие полустанки. У поезда собирались бродячие торговцы: появляясь из дрожащего марева, они прилипали к окнам, просовывая внутрь благоухающие блюда карри, кисло пахнущие лаймы и бетель, фрукты и пыльные леденцы, поделки из самоцветов и перьев, открытки с изображениями крепостей, верблюдов и индуистских богов, плошки для подаяния — треснутые горшки с грязными монетками на дне. Они осаждали окна, приставая: «Купите, сэр, пожалуйста! Купите, сэр, это вам! Только для вас!» Поезд трогался, а некоторые продавцы — обычно те, что помоложе, — цеплялись за него и, смеясь, отказывались слезать, пока в дело не вмешивался полицейский с дубинкой. Иногда им удавалось проехать достаточно далеко, и они спрыгивали лишь тогда, когда поезд набирал достаточно большую скорость.

Однажды ночью Эдгар проснулся как раз в тот момент, когда поезд въезжал на маленькую темную станцию, расположенную где-то к югу от Аллахабада. Вдоль путей протянулись бараки, в их распахнутых окнах можно было различить тесно прижавшиеся друг к другу тела. Платформа была почти пуста, не считая малочисленных торговцев, которые проходили мимо и заглядывали в окна вагонов, пытаясь разглядеть, кто из пассажиров не спит. Следуя один за другим, они останавливались у окна Эдгара: «Манго, сэр. Для вас», «Не желаете ли почистить ботинки, сэр, просто выставьте их в окно», «Самса, очень вкусно, сэр». «Неудачное место для чистильщика обуви», — подумал Эдгар. Перед его окном остановился молодой парень. Он молча заглянул внутрь и стоял, чего-то ожидая. В конце концов Эдгару стало неуютно под его пристальным взглядом.

— Что ты продаешь? — спросил он.

— Я бродячий поэт, сэр.

— Бродячий поэт?

— Да, сэр, всего одна монета, и я прочту вам поэму.

— Какую поэму?

— Любую, сэр. Я знаю все поэмы, но для вас у меня есть одна особая, это древняя поэма, она бирманская, у бирманцев она называется «История о путешествии Лейпбья», но я дал ей название «Дух-бабочка». Потому что я сам переделал ее, всего одна анна.

— Тебе известно, что я еду в Бирму, откуда?

— Мне известно, потому что я знаю направление, куда течет река истории, мои поэмы — дочери прорицания.

— Вот тебе анна, давай скорее: поезд трогается.

И это действительно было так, паровоз запыхтел и тронулся с места.

— Рассказывай быстрее, — сказал Эдгар, неожиданно ощутив приступ паники, — ты же не случайно выбрал мой вагон.

Поезд ускорял ход, волосы юноши развевались на ветру.

— Это история о снах, — прокричал он. — Все эти истории — о снах.

Но тут Эдгар услышал другие голоса: «Эй, парень, слезай с поезда! Ты, безбилетник. Прыгай сейчас же!» За окном промелькнула фигура полисмена в тюрбане, бежавшего за поездом, Эдгар увидел только взмах дубинки, и парень сорвался и исчез в ночи.

Поезд двигался, спускаясь в долину Ганга, покрытую лесами, и очень скоро они встретились со священной индийской рекой и следовали уже в одном с нею направлении. Затем миновали также священный для индийцев город Бенарес, в котором они оказались на рассвете. Пока остальные пассажиры еще спали, верующие просыпались, чтобы окунуться в речные воды и вознести свои молитвы. Через три дня они добрались до Калькутты и снова пересели в экипажи, которые, с трудом прокладывая себе дорогу сквозь скопище людей, повезли их в порт. Там Эдгар погрузился на новый корабль, на этот раз меньшего размера, потому что тех, кто ехал до Рангуна, было уже не так много.

Снова заработали паровые машины, издавая звуки, похожие на ворчание. Двигаясь по мутным водам устья Ганга, они вышли в Бенгальский залив.

Над головами кружили чайки, воздух был плотным и влажным. Эдгар отдирал рубашку от тела и обмахивался шляпой. На юге собирались грозовые тучи, ждущие своего часа. Калькутта скоро скрылась за горизонтом. Бурые воды Ганга, встречаясь с морем, закручивались спиралями, создавая водоворот, а затем, отложив на дне принесенный ил, постепенно светлели и исчезали, растворяясь в синеве.

В путеводителе было указано, что до прибытия в Рангун осталось всего три дня. Эдгар снова принялся за чтение. В его дорожной сумке была целая куча бумаг, которыми снабдили его Кэтрин и Военное министерство. Он читал военные сводки и газетные вырезки, личные отчеты и главы из географических справочников. Он с усердием штудировал карты и пытался запомнить несколько фраз по-бирмански. Был среди прочих бумаг и конверт, надписанный: «Настройщику, вскрыть только по прибытии в Маэ Луин. Э. К.». На протяжении всего пути, с самого отъезда из Англии, он испытывал искушение вскрыть его и сдерживался только из уважения к доктору, наверняка у Кэррола были веские причины, по которым он просил Эдгара не торопиться. Еще были два длинных документа с изложением истории Бирмы и народа шан. Первый он начал читать еще в своей мастерской в Лондоне и продолжал постоянно обращаться к нему. Его с самого начала пугало обилие незнакомых и непривычных имен. Сейчас он вспомнил, что другой документ, написанный самим Энтони Кэрролом, был как раз из тех, что Кэтрин советовала ему прочесть. Он взял бумаги с собой в постель, удивляясь, что не вспомнил о них раньше. С первых строк стало понятно, насколько он не похож на другие документы.

ОБЩАЯ ИСТОРИЯ ШАНСКИХ ПЛЕМЕН, С ПОДРОБНЫМ АНАЛИЗОМ ПОЛИТИЧЕСКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ВОССТАНИЯ НА ШАНСКИХ ТЕРРИТОРИЯХ.

Составлено майором медицинской службы Энтони Кэрролом, Маэ Луин, южные территории Шан.

(От Военного министерства: просим принять во внимание, что обстоятельства, рассмотренные в данном отчете, могут изменяться. Всем заинтересованным сторонам рекомендуется следить за возможными изменениями и дополнениями нижеприведенных сведений, которые можно получить по запросу в Военном министерстве.)

I. Краткая история народа шан

Если спросить жителя Бирмы о том, где находится его страна, какую территорию она занимает и какие имеет особенности, вероятно, первым делом он расскажет о нга-хльин, четырех великанах, живущих под землей. Как это ни печально, рамки официального документа не оставляют места для таких подробностей. Тем не менее понять историю народа шан невозможно без хотя бы краткого рассмотрения черт его родной земли. Область, которую в последнее время принято называть Шанскими княжествами, представляет собой обширное плато, расположенное довольно высоко к востоку от пыльной центральной долины реки Иравади. Это необъятная зеленая равнина, воистину поля блаженства, которые простираются на севере до границ Юннаня, а на востоке — до Сиама. Плато пересекают полноводные реки, заворачивая к югу, как хвосты гималайского дракона. Самая крупная из них — река Салуин. Перечисленные географические особенности важно учитывать, так как от них зависело историческое развитие (а следовательно, и современная политическая ситуация). Важны они и ввиду близости шан к другим племенам, населяющим плато, и в то же время изолированности их от низинных бирманцев. Я хотел бы обратить внимание на постоянно возникающую терминологическую путаницу, которая обусловлена тем, что название «Бирма» относится к стране, которую кроме самих бирманцев населяют и другие весьма многочисленные народы, самыми крупными среди них являются качины, карены и шаны. У каждого из этих народов в свое время было собственное королевство, причем нередко не одно, и находилось оно в границах того, что мы сегодня называем Бирмой. Поэтому, говоря о бирманцах, всегда требуется уточнять, идет ли речь об отдельной этнической группе или о жителях страны в целом. Невзирая на то что сейчас каждый из этих народов переживает период мучительных внутренних раздоров и размежеваний, они все равно продолжают упорно не признавать «постороннюю», на их взгляд, власть и ее законы. Как станет ясно из продолжения данного отчета, бунт шанов против британского правления является логическим продолжением изначального неповиновения бирманскому королю.

Шаны, которые сами называют свой народ тай, или таи, имеют единое происхождение со своими восточными соседями — племенами Сиама, Лао и Юннаня и, соответственно, разделяют с ними общую историческую судьбу. Шаны считают своей прародиной Южный Китай. Хотя некоторые ученые выражают сомнение по этому поводу, имеется достаточно свидетельств о том, что к концу двенадцатого столетия, периоду монгольских завоеваний, тайцами было основано несколько королевств. К ним относится легендарное королевство Ксипсонгбанна, название которого переводится как «королевство десяти тысяч рисовых полей», а также древняя сиамская столица в Сухотае. И что наиболее важно в связи с предметом данной справки, есть сведения о двух королевствах в пределах современной Бирмы: Тай Мао на севере и Ава в районе нынешнего Мандалая. Это были действительно весьма могущественные королевства. Шаны правили большей частью территории Бирмы на протяжении трех веков, начиная с падения великой бирманской столицы Пага на (исполинские храмы ее, иссеченные ветрами и ливнями, до сих пор стоят, как одинокие стражи, по берегам Иравади) во второй половине тринадцатого века и вплоть до 1555 года, когда бирманское государство Пегу возвысилось и поглотило шанскую империю Авы. За последующие три века сформировалось бирманское королевство, которое мы можем видеть сегодня.

После падения шанского королевства Ава в 1555 году и разрушения королевства Тай Мао китайцами в 1604-м году образовались мелкие княжества, некогда единая территория раскололась, подобно прекрасной фарфоровой вазе, разлетевшейся на множество осколков. Эта раздробленность в шанских землях продолжает оставаться характерной чертой политического и общественного устройства и по сей день. Однако, несмотря на это разделение, шаны периодически объединялись, чтобы поднять восстание против общего врага — Бирманского королевства. Среди особенно мощных выступлений можно назвать бунт в Хантавади в 1564 году или из более недавних — волнения, последовавшие за казнью одного из народных вождей в северном шанском городе Хсенви. Хотя эти события могут показаться не более чем воспоминаниями давно минувших дней, их значение нельзя недооценивать. В период войн эти легенды вновь возникают, появляясь словно бы ниоткуда, и распространяются по плато, как пожар после продолжительной засухи; они звучат у лагерных костров, их шепотом рассказывают старики собравшимся в круг большеглазым ребятишкам.

Результатом такого разделения стало развитие уникальных политических структур, которые необходимо рассмотреть подробно, так как они играют серьезную роль в сегодняшней ситуации. Шанские княжества (к 1870-м годам их насчитывалось сорок одно) демонстрируют высочайший уровень политической организации, которая осуществляется благодаря строгой иерархии внутри системы местного права. В каждом из княжеств, на языке шан называемых муанг, правит саубва (транслитерация бирманского слова, которой я буду пользоваться далее в этом отчете). В непосредственном и полном подчинении саубвы находятся более мелкие подразделения, от округов до групп поселений и отдельных деревушек. Такая фрагментарная структура управления зачастую становится причиной междоусобных войн на плато Шан и не позволяет княжествам объединиться, чтобы сбросить бирманское иго. Здесь аналогия с разбитой вазой более чем уместна: точно так же, как осколки фарфора, оставшиеся от вазы, не могут удержать воду, так и отдельные части, на которые распалось целое государство, мало способны контролировать нарастающую в крае анархию. В результате большая часть сельскохозяйственных земель шанов оказалась в руках банд дакоитов (слово из языка хинди, обозначающее разбойников). Это еще одна серьезная проблема, с которой необходимо справиться администрации этого региона, помимо того что существует еще организованное движение сопротивления, известное как Лимбинский союз, о котором пойдет речь во втором разделе этого доклада.

II. Лимбинский союз, Teem Нга Лю в настоящее время

В 1880 году возникло организованное сопротивление народа шан бирманской власти, которое существует до сегодняшнего дня. (Не забывайте о том, что в то время Англия контролировала лишь Нижнюю Бирму. Верхняя Бирма и Мандалай оставались под властью бирманского короля.) В указанном году саубвы княжеств Монгнай, Локсок, Монгпаун и Монгнаунг отказались явиться ко двору короля Тибо на торжественную новогоднюю церемонию для выражения ему своего почтения. Отряд, посланный Тибо, не смог захватить саубв зачинщиков. Затем в 1882 году отношения еще более обострились. Саубва Кенгтунга организовал удачное нападение на бирманского представителя в Кенгтунге. Вдохновленный смелым примером саубвы Кенгтунга, саубва Монгная со своими союзниками подняли открытый бунт. В ноябре 1883-го они атаковали бирманский гарнизон в Монгнае, убив четыреста человек. Но их успех был непродолжительным. Бирманцы перешли в контратаку, вынудив восставших шанских вождей бежать в Кенгтунг, за реку Салуин, где те укрылись в глубоких ущельях и непроходимых джунглях.

Хотя восстание было поднято непосредственно против бирманского правительства, оно не преследовало цели обретения Шанскими княжествами независимости — факт, который обычно остается недопонятым. Шанские саубвы прекрасно понимали, что без сильной центральной власти их территории окажутся в состоянии перманентной войны. Их основной целью было свержение Тибо и затем — коронация сюзерена. Последний должен был отменить налог на землю — тхатхамеда, — который они считали несправедливым. В качестве своего кандидата они выбрали бирманца, известного как принц Лимбина. Он находился в изгнании, лишенный прав отпрыска дома Алаунгпайя, правящей династии. Поэтому союз восставших и получил название Лимбинский союз. В декабре 1885 года принц Лимбина прибыл в Кенгтунг. Несмотря на то что движение получило свое название в его честь, судя по всему, он является лишь подставным лицом, а настоящая власть должна была остаться в руках шанских саубв.

Тем временем, пока принц Лимбина карабкался по крутым безлюдным тропинкам плато, снова вспыхнула война между Верхней Бирмой и Британией — это была третья и последняя англо-бирманская война. Под Мандалаем бирманцы были разбиты нашими за две недели до того, как принц Лимбина прибыл в Кенгтунг, но из-за трудного и долгого пути, который нужно проделать от Кенгтунга до Мандалая, эти новости дошли до Союза только после прибытия принца. Мы надеялись, что Лимбинский союз сложит оружие и подчинится нам, но вместо этого восставшие, забыв о своей основной цели, объявили войну Британской Короне, теперь борясь за независимость шанских государств.

Говорят, что природа не терпит пустоты, также и в политике. Действительно, отступление Лимбинского союза в Кенгтунг в 1883 году оставило свободными троны правителей многих влиятельных шанских муангов, их места были быстро заняты местными военачальниками. Среди захватчиков власти необходимо выделить военного по имени Твет Нга Лю, который стал фактическим правителем в Монгнае. Он был родом из Кенгтаунга (не путать с Кентунгом — иногда создается впечатление, что шаны называют свои города специально так, чтобы запутать англичан), района, подчиненного Монгнаю. Первоначально он был монахом, но затем лишился сана и стал местным бандитским вожаком, получив прозвище Бандитский Вождь. О его жестокости ходили легенды. Еще до того, как саубва Монгная бежал в Кенгтунг, Твет Нга Лю несколько раз пытался захватить Монгнай. Эти попытки оказались преимущественно неудачными, и Твет Нга Лю сменил тактику, отказавшись от открытых военных действий. Он решил получить власть, женившись на вдове брата саубвы. Когда саубва бежал в Кенгтунг, Твет Нга Лю, при поддержке бирманских властей, полностью подчинил себе Монгнай.

Твет Нга Лю, как и прочие фактические узурпаторы, занимал свое место, пока в начале этого, 1886, года, лимбинские силы не перешли в наступление и не отвоевали большую часть своих земель. Твет Нга Лю бежал к себе на родину, откуда продолжал свои жестокие разбойничьи походы, оставляя за собой полосу сожженных деревень. Противостояние Твет Нга Лю с саубвой Монгная представляет одну из самых больших угроз миру в этом регионе. Надо сказать, саубва пользуется уважением у своих подчиненных, в то время как Твет Нга Лю знаменит своими зверствами. К тому же он слывет мастером татуировок и амулетов, говорят, все его тело покрыто сотнями амулетов, которые делают его неуязвимым, внушая всем страх и заставляя преклоняться перед ним. (Краткая справка: подобные амулеты — важный аспект как бирманской, так и шанской культуры. Они могут быть любыми — от маленьких драгоценных камушков и ракушек до фигурок Будды, такие амулеты вживляются под кожу через неглубокий разрез. Самый шокирующий вариант можно встретить среди рыбаков: камушки и колокольчики вживляются под кожу мужских половых органов. Смысл и назначение этих ритуалов автору пока не удалось разгадать.)

В это, когда составлялся данными отчет, Лимбинский союз продолжал наращивать силу. Твет Нга Лю также не сходит со сцены, постоянно напоминая о себе золой сожженных городов и трупами вырезанных крестьян. Все попытки переговоров потерпели неудачу. На своем посту в Маэ Луин я не имел возможности установить контакт с Лимбинским союзом, и мои попытки связаться с Твет Нга Лю также не имели успеха. До сего дня немногим британцам приходилось воочию видеть его, и возникает даже сомнение, существует ли этот человек на самом деле или он просто легенда, выросшая на основании ужасных свидетельств о нападениях дакоитов. Как бы то ни было, за поимку Бандитского Вождя, живого или мертвого, была назначена награда. Это часть той деятельности, которая ведется с целью установить мир на плато Шан.

Эдгар прочел весь доклад не отрываясь. Там были и другие короткие заметки Кэррола. Все похожие друг на друга, они пестрели этнографическими и естественно-научными подробностями. На первой странице одной из них, где был обзор торговых путей, сверху доктор нацарапал: «Пожалуйста, приложите это к другим документам, чтобы настройщик получил представление о географии края». Там было два приложения: первое — о горных тропах, способных пропускать артиллерию, а другое представляло собой сводку о съедобных растениях «на случай, если экспедиция потеряется без съестных припасов». Здесь можно было видеть рисунки цветков в разрезе с наименованиями растений на пяти различных местных диалектах.

Контраст между докладами доктора и остальными официальными военными бумагами был поразительным, и Эдгар задумался, не это ли послужило одной из причин неприязни к доктору со стороны некоторых военных чинов. Он знал, что большинство офицеров имеют дворянское происхождение и учились в лучших учебных заведениях. Можно было представить себе их неприятие такого человека, как доктор, который вышел из более скромной среды, но казался куда более культурным и образованным. «Возможно, именно поэтому он понравился мне», — подумал Эдгар. Когда Эдгар окончил школу, он оставил родительский дом, отправившись в Сити обучаться у настройщика. Это был эксцентричный старичок, убежденный в том, что хороший настройщик должен хорошо знать не только инструмент, но и разбираться в физике, философии и поэзии. Поэтому Эдгар, хоть и не обучался в университете, к двадцатому дню своего рождения имел лучшее образование, чем многие из тех, кто закончил его.

«Есть и другие схожие черты, — думал он. — Наши занятия во многом схожи, в них, как в немногих других, нет классовых различий — ведь все люди болеют и инструменты тоже, а концертные рояли расстраиваются точно так же, как пианино в заштатных кабачках». Эдгар хотел бы знать, какое значение все это имело для доктора. Сам он рано понял, что есть существенная разница между тем, что в тебе, твоей профессии нуждаются и ощущением того, что здесь принят. Хотя он часто бывал в домах высшего общества, где владельцы дорогих инструментов заводили с ним салонные беседы о музыке, он никогда не чувствовал себя там желанным гостем. И это отчетливое понимание чуждости здесь рождало, напротив, причастность к другому кругу: он часто чувствовал себя на удивление своим среди плотников, кузнецов или грузчиков, с которыми ему часто приходилось общаться по роду своей деятельности. Он вспомнил, как рассказал Кэтрин об этом чувстве отчужденности к светскому обществу. Это случилось вскоре после свадьбы, когда они однажды утром гуляли по берегу Темзы. Кэтрин лишь рассмеялась и поцеловала его, ее щеки раскраснелись от морозца, губы были теплыми и влажными. Он помнил это почти так же хорошо, как и ее слова: «Честное слово, мне нет дела до того, к какому обществу тебе удобнее принадлежать, мне нужно только, чтобы ты принадлежал мне». Вообще Эдгар находил себе друзей по интересам, руководствуясь тем чувством, которое сейчас, на пароходе, идущем в Рангун, испытывал к доктору.

«Жаль, что доктор так ничего и не написал о самом рояле, — подумал он, — потому что именно он, герой всей этой авантюры, и его отсутствие во всех материалах — самое большое упущение». Эдгар продолжал думать о Кэрроле. «Кэррол заставил армейских чинов читать его труды по естественной истории, и было бы только честно, если бы их заставили прочесть еще и о рояле», — эта мысль понравилась ему. В творческом порыве, когда в груди росло ощущение общей с доктором миссии, он встал, достал чернильницу, перо и бумагу, зажег новую свечу от той, которая уже почти догорела, и начал писать.

«Господа!

Я пишу к вам с борта нашего парохода, направляющегося в Рангун. Уже четырнадцатый день длится наше путешествие, и в дороге для меня были большим развлечением красоты, открывающиеся перед нами, а также те материалы, очень информативные, которые предоставило мне ваше министерство. Однако я обратил внимание на то, что очень мало в них сказано, собственно, о цели моей миссии, а именно о самом рояле. Поэтому в целях исторических, а также для сведения служащих Военного министерства я почел необходимым собственноручно записать следующее. Прошу поделиться этими сведениями со всеми, с кем сочтете нужным. Господа, если вас заинтересует какая-либо дополнительная информация, я с большим удовольствием предоставлю ее вам.

История возникновения рояля „Эрард“

История возникновения рояля марки „Эрард“ вполне естественно может иметь два начала: начало, собственно, рождения фортепиано и история жизни ее создателя Себастьена Эрарда. Но первая длинна и замысловата, хоть и весьма любопытна. (Это слишком большое испытание для моего пера, ибо я настройщик, интересующийся историей, а не историк, интересующийся настройкой.) Достаточно сказать, что после изобретения фортепиано Кристофори в начале восемнадцатого века инструмент претерпел значительные модификации, рояли „Эрард“, как и все современные его собратья, зародились в русле этой славной традиции.

Себастьен Эрард родился в Германии, в Страсбурге, но в шестнадцать лет, в 1768 году, переехал в Париж, где пошел в ученики к мастеру по клавесинам. Не будет преувеличением сказать, что юноша оказался чрезвычайно талантлив и вскоре, закончив обучение, открыл собственную мастерскую. Прочие парижские мастера почувствовали угрозу своему бизнесу со стороны одаренного молодого человека и развернули против него целую кампанию, после того как он изобрел механический клавесин. Это был инструмент с многочисленными регистрами, с плектрами из перьев и воловьей кожи, и все это приводилось в действие изощренным педальным механизмом, о котором никто до сей поры не слыхивал. Но инструмент производил такое впечатление, что, невзирая на бойкот, герцогиня Виллеруа взяла юного Эрарда под свое покровительство. Эрард приступил к изготовлению фортепиано, и высокородные друзья герцогини покупали их у него. Этим он перешел дорогу импортерам, потому что его фортепиано составляли серьезную конкуренцию ввозимым из Англии инструментам. Была попытка совершить налет на его дом, но налетчики были остановлены никем иным, как гвардией Луи XVI. Эрард стал настолько популярен, что сам король выдал ему неограниченную лицензию на торговлю.

Несмотря на покровительство короля, Эрард постепенно стал задумываться о путешествии за границу и в середине 80-х годов прошлого столетия отправился в Лондон, где открыл еще одну мастерскую на Грейт-Мальборо-стрит. Он был там и во время Французской революции, 14 июля 1789 года, когда была взята Бастилия, и тремя годами позже, когда Францию захлестнула волна террора. Это, я уверен, вам хорошо известно. Тысячи буржуа тогда бежали из страны, многие были приговорены к казни на гильотине. Но вот факт, известный немногим: те, кто бежали или были казнены, оставили после себя тысячи произведений искусства, а также и музыкальные инструменты. Что бы ни говорили о французских вкусах, вероятно, стоит отметить, что даже среди революционного кошмара, когда ученые и музыканты кончали свои дни на плахе, нашелся кто-то, кто решил, что музыка достойна защиты. Была организована Временная комиссия, занимающаяся всем, что касалось искусства. И Бартоломео Бруни, посредственный скрипач из итальянского Театра комедии, был назначен директором по инвентаризации. В течение четырнадцати месяцев он собирал инструменты, оставшиеся от осужденных. Было собрано более трехсот, каждый из которых был связан с трагической историей его хозяина. Антуан Лавуазье, знаменитый химик, расстался с жизнью и оставил после себя циммермановский концертный рояль, изготовленный во Франции. Огромное количество инструментов, на которых играют по сей день, имеют схожую судьбу. Среди собранных тогда фортепиано было шестьдесят четыре рояля французского производства, из них больше всего было инструментов Эрарда — всего 12.

Трудно сказать, отражало ли это преимущественно вкусы Бруни или жертв террора, но это, вероятно, в наибольшей степени укрепило репутацию Эрарда как лучшего производителя роялей. Заслуживает упоминания, что ни сам Себастьен, ни его брат Жан-Батист, который оставался в Париже, не были подвергнуты революционному суду, даже несмотря на покровительство короля. Дальнейшая судьба одиннадцати из этих двенадцати инструментов известна. Я настраивал все те, которые в настоящее время находятся в Англии.

Естественно, Себастьен Эрард уже скончался, но его мастерская до сих пор действует в Лондоне. Сам мастер продолжает жить в своих изделиях, которым с технической точки зрения присуща особая красота. Если трудно разобраться в механике того, что я описываю, то по крайней мере можно отдать должное этому механизму, как я отдаю должное работе ваших орудий, не понимая химической природы газов, заставляющих их стрелять. Нововведения Эрарда произвели революцию в изготовлении фортепиано. Двойная система звукоизвлечения, mecanisme à étrier, прикрепление каждого молоточка в отдельности вместо групп из шести, как в инструментах „Броадвуд“, аграф, гармоническая решетка — все это изобретения Эрарда. На „Эрарде“ играл Наполеон. Сам Себастьен Эрард послал концертный рояль своего производства в подарок Гайдну; Бетховен играл на таком инструменте в течение семи лет.

Я надеюсь, что вы сочтете эти сведения полезными для более глубокого понимания и признания ценности прекрасного инструмента, ныне оказавшегося в дальних пределах нашей Империи. Такая вещь требует не только уважения и внимания. Она требует такого же ухода, как ухаживают за произведением искусства в музее, стараясь его сохранить. Качество инструмента заслуживает заботы о нем со стороны настройщика, и я надеюсь, это лишь первый шаг к тому, чтобы он был сохранен.

Ваш покорный слуга, Эдгар Дрейк, настройщик фортепиано, специалист по „Эрардам“.»

Дописав, он сидел и смотрел на письмо, крутя в пальцах перо. Он посидел с минуту, потом зачеркнул «ухода» и надписал сверху — «защиты». В конце концов, они — военные люди. Он вложил письмо в конверт и убрал в портфель, чтобы отправить из Рангуна.

«Я надеюсь, они прочтут мое письмо», — подумал он, улыбаясь самому себе перед тем, как заснуть. Конечно, в тот момент он не мог знать, что оно будет прочитано много раз, изучено, проанализировано криптографами, исследовано на свету и даже рассмотрено через сильные лупы. Потому что, когда человек исчезает, мы цепляемся за все, что осталось от него.

6

Землю они впервые заметили утром, на третий день после выхода из Калькутты, когда на верхушке высокой башни из красного кирпича показался маяк. «Риф Альгада, — сказал пожилой шотландец, стоявший рядом с Эдгаром, своему приятелю. — Чертовски трудно здесь пройти. Настоящее кладбище для кораблей». Из карт Эдгар знал, что им осталось всего двадцать миль до мыса Негрэ и скоро они будут в Рангуне.

Меньше чем через час пароход миновал буйки, отмечавшие песчаные отмели в устье реки Рангун, которая с сотней других рек входила в дельту Иравади. Они прошли мимо нескольких судов, стоявших на якоре. Пожилой господин объяснил своим спутникам, что это торговые суда, пытающиеся уклониться от уплаты портовых сборов. Пароход повернул к северу, и песчаные дюны на берегу постепенно сменились низкими берегами, поросшими лесом. Фарватер стал глубже, но все равно оставался в ширину почти две мили, и если бы не массивные красные обелиски по обеим сторонам устья реки, Эдгар бы не догадался, что они уже вошли в реку.

Они плыли несколько часов вверх по течению. В низине, на плоских берегах, открывалась ничем особенно не примечательная страна, однако Эдгар ощущал внезапный прилив восторга, когда они проплывали мимо групп маленьких пагод с облупившимися белеными стенами. Выше по течению на берегу показались прилепившиеся к самой воде хибарки, возле которых играли дети. Река сузилась, и оба берега, песчаные, отороченные густой зеленью, стали видны лучше. Пароход двигался с черепашьей скоростью, обходя мели и петляя по резким изгибам русла. Наконец за одним из таких поворотов вдали показались другие суда. По палубе пробежало волнение, и несколько пассажиров направились к трапам, чтобы вернуться в каюты.

– Мы уже приплыли? — спросил у пожилого господина Эдгар.

– Да, почти. Взгляните туда, — господин поднял руку и указал на пагоду, венчающую дальний холм. — Это пагода Шведагон. Вы наверняка о ней слышали.

Эдгар кивнул. На самом деле он знал об этом храме еще до того, как получил это назначение, он читал о нем в журнальной статье, написанной женой рангунского судьи. Ее описание призвано показать все великолепие сооружения, состояло из одних прилагательных: сверкающая, золотая, роскошно украшенная. Эдгар пытался отыскать в статье хотя бы упоминание об органе или каком-либо его буддийском эквиваленте, ведь в таком значительном культовом сооружении должна же звучать музыка, предполагал он. Но еще раз просмотрев ее, он нашел лишь описания «искрящихся золотистых самоцветов» и «причудливых бирманских одежд», и статья ему быстро наскучила. До сегодняшнего дня, пока Эдгар не увидел пагоду собственными глазами, он считал, что совершенно забыл о ней. Издалека храм был похож на блестящую безделушку.

Пароход замедлил ход. Теперь среди зелени на берегу регулярно появлялись хижины. Эдгар застыл, пораженный, заметив подальше от берега слонов-носильщиков за работой: погонщики сидели у них на шеях, в то время как животные вытаскивали из воды гигантские бревна и складывали их. Он смотрел на них во все глаза, изумленный силой этих созданий, тем, как они выдергивали бревна из воды, будто те ничего не весили. Пароход приблизился к берегу, и Эдгар смог лучше разглядеть слонов: было видно, как по их шкурам стекают ручейки бурой воды, когда они с плеском выбираются на берег.

На реке появлялось все больше судов; двухпалубные пароходы, старые рыбацкие лодчонки, расписанные витиеватыми бирманскими письменами, крошечные гребные шлюпки и юркие ялики, казавшиеся хрупкими и с трудом выдерживающими одного человека. Были и другие незнакомые судна с причудливыми формами и оснасткой. Мимо них вдоль самого берега проплыл странный корабль с огромным парусом, хлопающим на ветру, над двумя парусами поменьше.

Совсем скоро они достигли пристани, на берегу показалось несколько правительственных зданий в европейском стиле, рядом с которыми можно было видеть основательные кирпичные постройки с гладкими колоннами.

Пароход подошел к крытой пристани, соединенной с берегом длинной складной платформой, на которой толпились носильщики в ожидании работы. Судно замедлило ход, машины завертелись в обратную сторону, чтобы затормозить. Один из матросов перебросил на пристань канат, где его подхватили и обмотали вокруг швартовных тумб. Носильщики, почти обнаженные, если не считать набедренных повязок, обмотанных вокруг талии и пропущенных между ног, засуетились, спуская с пристани трап.

Тот громко ударил по палубе, и они тут же кинулись по нему на пароход, чтобы взять у пассажиров багаж. Эдгар стоял в тени тента и наблюдал за носильщиками. Они были невысокого роста, вокруг головы были обмотаны полотенца, защищавшие их от солнечных лучей. Тело пестрело татуировками, которые тянулись вдоль торса, появлялись из-под повязок на бедрах, замысловато перевивались и заканчивались где-то немного выше колен.

Большинство пассажиров со скучающим видом продолжали стоять на палубе, переговариваясь друг с другом, некоторые показывали на какие-то здания на берегу. Он снова повернулся к носильщикам и наблюдал, как они двигаются, как шевелятся татуировки, когда мускулистые руки напрягаются под тяжестью кожаных чемоданов и дорожных сумок. На берегу, в тени деревьев, у кучи багажа, которая все росла, толпились ожидающие. В стороне от них Эдгар заметил стоявших у невысоких ворот британских военных в форме цвета хаки. За ними тянулись вдоль берега раскидистые баньяны, смутно виделось какое-то движение, мелькали пятна темного и светлого.

Наконец татуированные носильщики закончили сгружать багаж, и пассажиры потянулись по дощатому настилу к ожидающим их экипажам, появились женщины под зонтиками, мужчины в цилиндрах и пробковых шлемах. Эдгар пошел следом за пожилым господином, с которым разговаривал утром, старательно удерживая равновесие на шатких сходнях. Вот он ступил на пристань. В его маршрутном листе было сказано, что на пристани его встретят представители британской армии. Но их не было. Эдгара охватил краткий приступ паники: «Может быть, их не известили, что я прибываю?»

Позади охраны возникло какое-то движение, словно там пробуждалось какое-то животное. Он мгновенно вспотел и достал платок, чтобы вытереть лоб.

— Мистер Дрейк! — крикнул кто-то в толпе. Эдгар завертел головой, пытаясь высмотреть кричавшего. В тени стояла группа солдат. Он увидел, что кто-то машет ему рукой. — Мистер Дрейк, сюда!

Эдгар протолкался сквозь толпу пассажиров и слуг, разбирающих багаж. Молодой офицер выступил вперед и протянул ему руку.

— Добро пожаловать в Рангун, мистер Дрейк. Хорошо, что вы сами увидели меня, сэр. Я не думал, что узнаю вас. Капитан Далтон, Херефордширский полк.

— Как поживаете? Моя мать родом из Херефорда.

Военный просиял от удовольствия:

— Какая удача! — Это был широкоплечий загорелый молодой человек со светлыми волосами, зачесанными набок.

— Да, приятное совпадение, — отозвался настройщик, ожидая, что тот человек скажет что-то еще. Но он только рассмеялся, если не над этим совпадением, то по крайней мере от радости, потому что лишь недавно получил новое звание и испытывал гордость, представляясь капитаном. Эдгар улыбнулся в ответ, наконец-то, после того как пять тысяч миль было пройдено, он как будто вновь неожиданно вернулся домой.

— Надеюсь, путешествие было приятным?

— Да, как нельзя более.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если мы немного задержимся. Нам надо перенести еще кое-какой багаж в штаб.

Когда все было наконец собрано, один из военных позвал носильщиков, которые взвалили сундуки на плечи. Они прошли мимо охраны на воротах и вышли на улицу, где ждали экипажи.

Позже Эдгар писал Кэтрин о том пути в пятнадцать шагов, пройденном им от ворот порта до экипажей. Бирма представилась ему тогда сценой в театре, в тот момент когда поднимается занавес. Как только он вышел на улицу, вокруг него забурлила толпа. Эдгар огляделся вокруг. Со всех сторон его окружали руки, протягивающие корзины со снедью. Женщины глазели на него, их лица были раскрашены белой краской, в кулаках они сжимали венки из цветов. Снизу, за его ногу, уцепился нищий: мальчишка ныл, он был весь покрыт струпьями и гноящимися ранами. Эдгар снова обернулся и, вырвавшись от нищего, поспешно миновал группу людей, несущих ящики со специями, подвешенные на длинных шестах. Впереди него солдаты расчищали путь в толпе, и, если бы не густые ветви баньянов, те, кто смотрел из конторских зданий, могли бы видеть, как цепочка солдат в форме цвета хаки разрезает пеструю людскую мозаику, а следом медленно движется одинокая фигура, словно потерявшись, озираясь на каждый звук. Кто-то закашлял, Эдгар посмотрел на продавца бетеля, который сплюнул ему под ноги, пытаясь понять, было ли это угрозой или, возможно, это своеобразная реклама. Наконец он услышал, как один из военных сказал:

— Проходите, мистер Дрейк.

Оказалось, они уже добрались до экипажа. И так же стремительно, как Эдгар погрузился в этот мир, он вынырнул из него, засунув голову в темное нутро экипажа. Улица тотчас же исчезла, как будто ее и не было.

За Эдгаром последовали трое военных, заняв места напротив и рядом с ним. Послышалась возня на крыше, куда укладывали багаж. Кучер взобрался на козлы, и Эдгар услышал крик и свист бича. Экипаж тронулся с места.

Он сидел лицом по направлению движения. Окно было расположено так, что ему трудно было рассмотреть, что происходит снаружи: мимо быстро проносились какие-то видения, как странички яркой книжки с картинками, каждое — неожиданное и словно заключенное в рамку. Военные сидели напротив, молодой капитан продолжал улыбаться.

Экипаж медленно пробирался через толпу, набирая скорость. Торговцы начали отставать. Они проехали мимо других правительственных зданий. На тротуаре перед одним из них стояли, беседуя, несколько усатых англичан в темных костюмах, позади них ожидали приказаний два слуги-сикха. Дорога, вымощенная щебнем, была на удивление гладкая, и скоро они повернули в маленький переулок. Внушительные фасады зданий, занятых представителями власти, уступили место более скромным, но все еще вполне европейским на вид строениям, хотя с их террас свисали поникшие под воздействием солнечных лучей плети тропических растений, а стены покрывал темный налет плесени, который можно было видеть на множестве домов в Индии. Они проехали мимо набитой народом корчмы, где люди теснились вокруг низких столиков, заставленных мисками и блюдами. Резкий запах жира, на котором жарили пищу, проникал в экипаж и разъедал глаза. Эдгар заморгал, корчма наконец-то исчезла, а теперь появилась женщина, несущая поддон с орехами бетеля и какими-то мелкими листочками. Она вплотную подошла к экипажу и заглянула внутрь из-под широкополой соломенной шляпы. Как и у торговок, которых Эдгар видел на берегу, ее лицо было разрисовано: на фоне смуглой кожи выступали белые круги, похожие на полную луну.

Эдгар повернулся к военному:

— Что это у нее на лице?

— Краска?

— Да. Я видел такую же и у женщин на причале. Но у тех были другие рисунки. Очень необычно...

— Это называется у них танакха. Пудра, которую получают из молотого сандала. Почти все женщины покрывают ею лицо. И даже многие мужчины. Детей они тоже обсыпают такой пудрой.

— Зачем?

— Говорят, защита от солнца, и к тому же это считается красивым. Мы называем это бирманскими белилами. Вы не задумывались, зачем английские женщины пудрят лицо?

Но тут экипаж резко остановился. Снаружи послышались громкие голоса.

— Мы уже приехали?

— Нет, еще довольно далеко. Не знаю, почему мы остановились. Подождите, я погляжу, — военный открыл дверцу и высунулся наружу, но тут же вернулся на свое место.

— Что-нибудь случилось?

— Дорожное происшествие. Взгляните сами. Это вечная проблема узких улиц. Дорогу к пагоде Зуле сегодня ремонтируют, поэтому нам пришлось ехать здесь. Видимо, несколько минут придется постоять. Можете выйти и посмотреть, если хотите.

Эдгар высунул голову в окошко. На улице впереди них среди россыпи зеленой чечевицы, рядом с двумя опрокинувшимися корзинами, посреди дороги валялся велосипед. Какой-то мужчина, по всей видимости хозяин велосипеда, склонился над своим разбитым коленом, а слуга, несший чечевицу, худой индус в белом, лихорадочно пытался спасти хотя бы часть своего груза, еще не втоптанную в уличную грязь. Ни один из них не казался особо рассерженным, а вокруг них уже собралась изрядная толпа, изо всех сил демонстрирующая готовность помочь, но на самом деле преимущественно наслаждающаяся бесплатным зрелищем. Эдгар вышел из экипажа.

Улица действительно была узкой, по ее сторонам тянулись фасады домов, похожие на то, что Эдгар уже видел. Перед каждым домом, поднимаясь на три – четыре фута над уровнем тротуара, крутые ступеньки вели в маленькие патио, сейчас они были запружены зеваками. На мужчинах были свободно повязанные тюрбаны и длинные полотняные юбки, обернутые вокруг талии, кусок материи был пропущен между ног и заткнут сзади за пояс. Тюрбаны отличались от тех, что были на головах сикхских солдат. Вспомнив путевые заметки о Бирме, Эдгар понял, что это, должно быть, и есть гаунг-баунг, а юбки — то, что называют пасхоу. На женщинах были похожие, но более свободные юбки, называвшиеся по-другому, — тхамейн, странные слова, которые как будто не проговаривались, а выдыхались. Лица у всех были покрыты сандаловой пудрой, у некоторых на щеках были нанесены параллельно друг другу тонкие полосы, у других нарисованы круги, как у той женщины, которую Эдгар видел в экипаже, у третьих — от переносицы завитки и линии. Темнокожие женщины благодаря такой раскраске выглядели таинственно, чем-то походя на привидения. Губы у некоторых были накрашены красной помадой, что в сочетании с белой танакха производило несколько карикатурное впечатление. Было в этом что-то волнующее, хотя, что именно, Эдгар не мог определить точно. Однако, когда первое впечатление немного сгладилось, он написал Кэтрин, что неприятным это не выглядит. «Вероятно, не слишком привычно для британца, — писал он, — но тем не менее красиво». А затем он добавил: «Этим можно любоваться, как произведением искусства», особо выделив эти слова. Не нужно было давать повод к неверному истолкованию.

Эдгар поднял глаза к балконам, похожим на настоящие «висячие сады», увитые папоротниками и цветами. Здесь тоже размещались зрители, в основном дети, своими худыми ручонками обвившие кованые столбики перил. Некоторые из них окликали его и смеялись, махая руками. Эдгар помахал им в ответ.

Тем временем велосипедист уже поднял свой транспорт и пытался выпрямить погнувшийся руль. Носильщик, отчаявшись спасти чечевицу, уселся посреди дороги, чтобы починить корзину. Велосипедист что-то крикнул ему, и толпа рассмеялась. Носильщик отполз в сторону. Эдгар еще раз помахал детям и сел в экипаж. И они снова тронулись. Узкая улица влилась в более широкую. Они выехали по дороге, которая огибала величественную позолоченную постройку, увенчанную золотыми крышами-зонтиками. Капитан пояснил: «Пагода Зуле». Проехали мимо христианской церкви, затем миновали минареты мечети, и вскоре после ратуши показался еще один рынок. Он раскинулся на площади перед статуей Меркурия, римского бога торговли: ее установили британцы в качестве символа своей коммерческой деятельности. Однако символа из нее не получилось, вместо этого Меркурий безучастно взирал на местных уличных торговцев.

Дорога стала пошире, и экипаж набрал скорость. Вскоре все это замелькало за окном слишком быстро, чтобы успеть разглядеть.

Через полчаса они остановились на булыжной мостовой, напротив двухэтажного дома. Нагнув головы, военные один за другим покинули экипаж, а носильщики взобрались на крышу, чтобы снять оттуда груз. Эдгар выбрался наружу, распрямился и глубоко вдохнул. Несмотря на зной, хотя солнце уже начало спускаться к западу, воздух показался более свежим по сравнению с духотой внутри экипажа.

Капитан пригласил Эдгара в дом. Они прошли мимо двух стражей, стоящих при входе, с каменными лицами и с саблями на боку. Капитан исчез где-то в глубине коридора, но тут же вернулся с кипой бумаг.

— Мистер Дрейк, — сказал он. — По-видимому, придется несколько изменить наши планы. Вначале предполагалось, что нас встретит здесь, в Рангуне, капитан Нэш-Бернэм из Мандалая, который хорошо знаком с делами доктора Кэррола. Нэш-Бернэм был здесь как раз вчера на встрече, на которой обсуждали, как обуздать дакоитов в Шанских княжествах. Но я боялся, что корабль, на котором вы должны были отправиться вверх по реке, находится в ремонте, а капитану нужно было быстрее возвращаться в Мандалай. Поэтому он отправился на предыдущем судне, Далтон остановился, чтобы взглянуть на бумаги.

— Не волнуйтесь. У вас будет много времени, чтобы получить все необходимые инструкции в Мандалае. Это значит, что вы отправитесь в Мандалай позже, чем мы рассчитывали, потому что первый пароход, на котором мы смогли найти для вас каюту, это судно Речной флотилии Иравади, а оно отправляется лишь в конце недели. Надеюсь, это не слишком расстроит вас?

— Нет проблем. Я нисколько не возражаю против нескольких дней, чтобы побродить здесь по окрестностям.

— Само собой. На самом деле, я сам хотел предложить вам присоединиться завтра к нам — мы идем охотиться на тигра. Я говорил об этом капитану Нэш-Бернэму, он считает, что это будет прекрасный способ провести время, а также поближе познакомиться с окружающей местностью.

— Но я никогда не бывал на охоте, — запротестовал Эдгар.

— Значит, это будет прекрасный повод начать. Охота это всегда очень весело. Ну ладно, сейчас вы, должно быть, уже устали. Я пришлю за вами позже, вечером.

— Запланировано еще что-нибудь?

— Нет, никаких дел на сегодня. Сегодня здесь с вами рассчитывал быть капитан Нэш-Бернэм. Я бы порекомендовал вам отдохнуть на вашей квартире. Носильщик покажет вам, где это. — Он кивнул поджидающему индийцу.

Эдгар поблагодарил капитана и вышел в двери вслед за носильщиком. Собрав свои вещи, он вместе с носильщиком прошел до конца дорожки, которая выходила на более широкую улицу. Мимо них прошла многочисленная группа молодых монахов в шафранно желтых одеждах. Носильщик, кажется, не обратил на них никакого внимания.

— Откуда идут эти люди? — спросил Эдгар, зачарованный колышущимися одеждами.

— Кто, сэр? — не понял носильщик.

— Монахи.

Они стояли на углу, и носильщик повернулся и показал в направлении, откуда пришли монахи.

— А эти из Шведагона, сэр. Тут все, кто не солдаты, приходят посмотреть на Шведагон.

Эдгар обнаружил, что они стоят у подножия склона, усеянного дюжиной маленьких пагод, взбирающихся к золотой пирамиде, которая «подмигивала» ему еще на реке. Теперь же она стояла, возвышаясь, гораздо ближе и казалась массивной. Вереницы паломников стягивались к основанию лестницы. Эдгар знал, что казармы британской армии разместились вокруг пагоды, но представить не мог, что это настолько близко. С неохотой он последовал за носильщиком, который уже перешел дорогу и продолжил идти по переулку. Они дошли до отгороженного в конце длинного барака, у которого был отдельный вход. Носильщик опустил на землю чемоданы и открыл дверь.

Это была скромная квартирка, в которой останавливались приезжающие офицеры. Носильщик объяснил ему, что все строения кругом — это гарнизонные казармы: «Поэтому, если вам что-нибудь будет нужно, сэр, стучитесь в любую дверь». Он поклонился и попросил позволения удалиться. Эдгар прождал ровно столько, чтобы стих звук его шагов, после чего открыл дверь и направился обратно по переулку, остановившись у подножия длинной череды ступеней, поднимающихся к храму. Надпись на вывешенном плакате: «Запрещается проходить в обуви и с зонтами» — напомнила ему об инциденте, послужившем поводом к началу Третьей англо-бирманской войны.

Тогда британские послы отказались снять обувь в присутствии бирманской королевской семьи. Он опустился на одно колено, потом на другое, по очереди развязал шнурки и начал долгое восхождение с ботинками в руках, ступая белыми ногами по влажным и прохладным ступенькам.

Продавцы предлагали паломникам самые разнообразные пулеметы со священной символикой: живописные и скульптурные изображения Будды, жасминовые гирлянды, книги и веера из перьев, а также корзины с богатым выбором съестного, пучки ароматических палочек, золотые листки и сделанные из тонкой серебряной фольги цветы лотоса. Торговцы старались спрятаться в тени от палящего солнца. Лестница была запружена паломниками — монахами, нищими, элегантными бирманскими женщинами в своих лучших нарядах. Наконец добравшись до вершины холма, Эдгар прошел под причудливо украшенным портиком и вышел на просторную мощенную мрамором площадь, над которой сверкали золотом купола малых пагод. Толпа молящихся двигалась по часовой стрелке, каждый из них, проходя мимо, с любопытством взирал на высокого англичанина. Он присоединился к потоку людских фигур и, влекомый его упорным течением, начал двигаться мимо рядов маленьких строений, похожих на часовни, и преклонивших колена молящихся, перебирающих четки, сделанные из каких-то крупных семян. Эдгар шел, глядя вверх, на пагоду. Она напоминала колокол, на сужающуюся верхушку которого был водружен цилиндрический зонтик. Его ослеплял блеск позолоты, солнечные лучи отражались от белой черепицы, колышущаяся масса паломников медленно двигалась вокруг пагоды. Пройдя полпути, он остановился, чтобы передохнуть в тени и вытереть лицо платком. В этот момент он услышал мелодичный перезвон.

Вначале он не мог понять, откуда он, звуки отражались от стен многочисленных построек и смешивались с песнопениями. Он направился по маленькой дорожке, проходящей за большой каменной платформой, на которой стояла группа молящихся, повторяя за монахом странные гипнотизирующие слова. Как Эдгар позже узнал, слова эти были не на бирманском языке, а на языке пали. Музыка зазвучала громче. Под свисающими ветвями баньяна он увидел музыкантов.

Их было четверо, они подняли глаза, давая понять, что заметили его. Эдгар улыбнулся им и принялся рассматривать инструменты: барабан, доска, похожая на ксилофон, длинный, как гусиная шея, рожок и что-то вроде арфы. Последний инструмент больше всего его заинтересовал, потому что от арфы, как ему было известно, произошел клавесин, а от него, конечно же, ведет свое начало фортепиано. Это была замечательная арфа, по форме напоминавшая одновременно и корабль, и плывущего лебедя. Струны были натянуты близко друг к другу, что было возможно, как он понял, именно благодаря уникальной форме инструмента. «Какой мудрый дизайн», — подумал он. Пальцы музыканта медленно перебирали струны. Мелодия казалась ему странной, лишенной привычных гармоний, и ему было трудно уследить за ней. Высота звуков менялась, казалось, совершенно беспорядочным образом. Эдгар прислушался старательнее, но мелодия продолжала ускользать от него.

Вскоре появился еще один слушатель, элегантно одетый бирманец, держащий за руку ребенка. Эдгар кивнул мужчине с мальчиком, и они продолжили слушать вместе. Присутствие этого человека неожиданно напомнило ему о том, что капитан Далтон собирался прислать за ним вечером и что ему нужно принять ванну и переодеться. С неохотой он отошел от музыкантов. Завершил обход пагоды, снова присоединившись к толпе там, где она собиралась у выхода на площадь и выливалась обратно на лестницу. Спустился обратно на улицу и присел на нижней ступеньке, чтобы завязать шнурки. Вокруг него мужчины и женщины с легкостью сбрасывали и надевали свои сандалии. Завозившись со шнурками, Эдгар начал насвистывать, пытаясь воспроизвести фрагмент, который только что слышал, и поднялся на ноги. Вот тогда он и увидел ее.

Она стояла футах в пяти от него, с ребенком у бедра, одетая в лохмотья, с протянутой рукой, ее тело было выкрашено чем-то желтым. Вначале он заморгал, думая, что это призрак: цвет ее кожи был словно призрачный отсвет золота пагоды, словно расплывающийся образ, возникающий перед глазами после того, как долго смотришь на солнце. Она поймала его взгляд и подошла ближе, и Эдгар понял, что ее кожа золотится не от краски, а от желтой ныли, покрывавшей ее лицо, руки и босые ноги. Она протянула к нему ребенка, крепко сжимая желтыми руками крошечное спящее создание. Он взглянул ей в лицо, в темные умоляющие глаза, обрамленные желтой краской. Позже он узнал, что эта желтая пыль — куркума, которую бирманцы называют санвин, ею женщины посыпают тело после родов, чтобы уберечься от злых духов. Но эта женщина была покрыта куркумой в знак мольбы, потому что, по традиции, женщина, на теле которой остается санвин, не должна покидать дома в течение многих дней после рождения ребенка, а если она сделала это, то это может означать лишь то, что ребенок болен. Но, стоя у подножия Шведагона, он еще не знал всего этого, он только смотрел на «позолоченную» женщину, пока она не сделала к нему еще один шаг, и тогда он увидел мух, вьющихся вокруг ротика младенца, и открытую рану на его крохотной головке. Эдгар в ужасе отступил и начал лихорадочно рыться в карманах в поисках монет, достав их, не считая, он высыпал ей в ладони.

С отчаянно бьющимся сердцем Эдгар отправился прочь от этого места. Вокруг него продолжали двигаться паломники, не обращая внимания на «позолоченную» девушку, которая с удивлением пересчитывала монеты, и на долговязого англичанина. В последний раз взглянув на храм и девушку, стоящую в тени его парящего купола, он поглубже засунул руки в карманы и поспешил вдоль по улице.

Позже, вечером, Эдгару нанес визит капитан Далтон, предложивший ему присоединиться к компании офицеров, играющих в бильярд в клубе «Пегу». Он отказался, сославшись на усталость и на то, что уже несколько дней не писал жене. Эдгар не стал рассказывать Далтону о видении, до сих пор стоявшем перед его глазами. Ему казалось неправильным пить шерри, слушая военные сплетни, и одновременно думать о девушке и ее младенце.

— Ладно, у нас еще будет время на бильярд, — сказал Далтон. — Но я настаиваю, чтобы вы завтра поехали с нами на охоту. На прошлой неделе один пехотинец сообщил, что видел тигра неподалеку от Дабейна. Я собираюсь поехать туда с капитаном Уизерспуном и капитаном Фоггом, они оба недавно прибыли из Бенгалии. Вы же присоединитесь к нам? — Он стоял в дверях, и Эдгару был виден лишь его темный силуэт.

— Но я никогда в жизни не бывал на охоте, и мне кажется...

— Пожалуйста! Не хочу больше слушать. Это входит в наши обязанности. Тигр терроризирует местных крестьян. Мы отправляемся завтра же, на рассвете. Встретимся у конюшни, вы знаете, где это? Нет, вам не нужно ничего брать с собой. Может быть, только шляпу. У нас полно сапог для верховой езды и, конечно, винтовок. Человек с такими умелыми пальцами, как у вас, должен быть отличным стрелком, — и после этого комплимента, поскольку он уже отклонил одно приглашение, Эдгар уступил.

7

На следующее утро Эдгар нашел капитана у конюшен, тот седлал лошадь. Вокруг стояли еще пятеро: двое англичан и трое бирманцев. Увидев настройщика, Далтон вылез из-под лошади, он подтягивал подпругу. Вытерев руку о бриджи, он протянул ее Эдгару.

— Прекрасное утро, мистер Дрейк, не правда ли? Это просто чудо, когда бриз проникает так далеко на материк. Очень освежает. Значит, в этом году дожди начнутся раньше.

Он выпрямился и посмотрел на небо, как будто пытаясь найти подтверждение своим метеорологическим наблюдениям. Эдгара впечатлил его привлекательный спортивный вид: лицо, покрытое медным загаром, волосы, зачесанные назад, запыленные руки, обнаженные до локтей: рукава рубашки были закатаны.

— Мистер Дрейк, позвольте вам представить, — капитан Уизерспун и капитан Фогг. Господа, это мистер Дрейк, лучший лондонский настройщик фортепиано, — он хлопнул Эдгара по спине. — Замечательный человек, его семья из Херефорда.

Двое мужчин любезно протянули Эдгару руки.

— Рад познакомиться с вами, мистер Дрейк, — проговорил Уизерспун. Фогг кивнул.

— Я сейчас закончу седлать, — сказал Далтон, снова склоняясь к брюху лошади. — Эта тварь иногда бывает весьма капризной, и я не хотел бы свалиться с нее, когда тигр будет поблизости, — он обернулся и подмигнул настройщику. Мужчины рассмеялись. Шагов в десяти от них бирманцы в свободных пасхоу сидели на корточках.

Наконец все трое сели на коней. Эдгар никак не мог закинуть ногу на седло, и капитану пришлось помочь ему. Когда они отъехали от конюшен, один из бирманцев отделился от них и поскакал вперед, быстро скрывшись из глаз. Далтон предводительствовал их маленьким отрядом, болтая со своими сослуживцами. Эдгар ехал позади них. Замыкали шествие бирманцы, сидевшие вдвоем на одной лошади.

Было еще раннее утро, и солнце не успело разогнать туман в ложбинах. Эдгар удивился, как быстро городские строения Рангуна сменились сельскохозяйственными угодьями. Они обогнали несколько воловьих упряжек. Возницы направили своих животных к обочине, чтобы пропустить седоков, но в остальном как будто не обратили на них никакого внимания. Вдалеке Эдгар заметил рыболова, проталкивающего лодчонку сквозь заросли, он то появлялся, то исчезал в тумане. На болотах, поблизости от дороги, охотились белые цапли, грациозно поднимая и ставя в воду длинные ноги. Уизерспун, ехавший впереди, спросил, не остановятся ли они, чтобы подстрелить птиц.

— Не здесь, — ответил Далтон. — Последний раз, когда мы начали стрелять птиц, крестьяне подняли жуткий шум. Белые цапли — герои мифа об основании Пегу. Стрелять их — дурной знак, дружище.

— Глупое суеверие, — фыркнул Уизерспун, — я думал, что мы уже достаточно окультурили их, чтобы они позабыли о своей вере.

— Как видите, нет. Но лично я предпочел бы заняться охотой на тигра, чем потерять утро, вступая в перебранку с каким-нибудь местным вождем.

Уизерспун хмыкнул, словно вкладывая в этот звук некий определенный смысл. Однако ответ Далтона, похоже, убедил его. Они поехали дальше. Вдалеке люди закидывали в воду рыбачьи сети, похожие на спирали, с невидимых на таком расстоянии веревок сыпались искрящиеся аркады брызг.

Они ехали примерно с час. Болота начали уступать место густому кустарнику. Солнце уже изрядно припекало, и Эдгар чувствовал, как по его груди сбегают струйки пота. Он почувствовал облегчение, когда тропа свернула в густой лес. Сухой солнечный жар сменился липкой влагой, наполнившей воздух. Через несколько минут их встретили бирманцы, один из которых ускакал вперед. Пока он разговаривал с военными, Эдгар, ехавший сзади, осматривался кругом. В детстве он читал много историй об исследователях джунглей и мог долгие часы предаваться фантазиям, представляя сочащиеся нектаром цветы, стаи страшных хищников, скрывающихся в чаще. «Наверно, это какие-то другие джунгли, — подумал он, — здесь слишком тихо и слишком темно». Он вглядывался в глубину леса, но сквозь сплетенные лианы мог видеть не дальше пяти ярдов.

Наконец мужчины прекратили обсуждать что-то между собой. Эдгар был слишком рассеян, чтобы следить за нитью разговора. Его очки запотели, он снял их и вытер краем рубашки, но как только водрузил обратно на нос, они тут же запотели снова. Пришлось снять их вновь. После третьей попытки решено было оставить очки на месте, и он смотрел теперь на лес через плотный слой влаги, покрывший стекла.

Впереди Далтон закончил разговор с бирманцем.

— Все в порядке, — крикнул он остальным и развернул лошадь, топтавшую своими копытами переплетенные ветви подлеска. — Я поговорил с проводником. Он сказал, что ездил в ближайшую деревню и расспросил жителей о тигре. Его видели как раз вчера, он растерзал их лучшую свиноматку. Вся деревня в ужасе, один из местных прорицателей заявил, что это тот самый тигр, который утащил и съел ребенка два года назад. Поэтому они организовали собственную охотничью партию, намереваясь прогнать его из джунглей. Они сказали, что мы можем попытать счастья. В последний раз его видели в трех милях к северу отсюда. Или же, сказал он, мы можем отправиться южнее, в болота, где много диких кабанов.

— Я тащился сюда не затем, чтобы палить по свиньям, — возразил Фогг.

— Я тоже, — поддержал его Уизерспун.

— Мистер Дрейк, — обратился к нему Далтон, — а вы что скажете?

— О, я вообще не собираюсь стрелять. Я не попаду и в жареную свинью, даже если она будет лежать передо мной на столе, не то что в дикого кабана. Вам решать.

— Ну, я уже много месяцев не охотился на тигра, — сказал Далтон.

— Значит, решено, — заключил Уизерспун.

— Только смотрите, куда стреляете, — сказал Далтон. — Не все, что движется в джунглях, будет тигром. И, мистер Дрейк, будьте осторожны, здесь полно змей. Не хватайтесь ни за что, похожее на ветку, прежде чем не убедитесь совершенно, что у нее нет клыков. — Он ударил лошадь пяткой в бок, и все последовали за ним, петляя по лесу.

Растительность стала еще гуще, и они часто останавливались, ожидая, пока первый всадник разрубит лианы, преграждающие тропинку. Казалось, что больше растений свисает сверху, чем растет на земле, все это переплеталось, цепляясь друг за друга, и старалось добраться до солнечного света. Пышные эпифиты, орхидеи, кувшинчики цеплялись за большие деревья, бахрома корней свешивалась с веток, пересекавших небо над тропинкой. Эдгару всегда нравились сады, и он гордился тем, что знает латинские названия растений, но здесь он напрасно пытался найти хотя бы одно, которое было бы ему знакомо. Даже деревья были чужими, массивными, их слоноподобные стволы поддерживались плоскими корнями-подпорками, достаточно большими, чтобы спрятать за своей стеной тигра.

Они ехали еще с полчаса и наткнулись на развалины какой-то небольшой постройки, которая была почти скрыта за переплетенными древесными корнями. Англичане проехали мимо, не задержавшись. Эдгар хотел окликнуть кого-нибудь, чтобы спросить, что это, но его спутники были уже слишком далеко. Бирманцы, ехавшие позади, тоже заметили руины. Один из них, у которого в руках была небольшая цветочная гирлянда, быстро спешился и положил ее у основания разрушенной стены. Эдгар обернулся, не останавливая коня. В просвете, образованном стеблями с листьями, плотно сплетенными друг с другом, он увидел, как бирманец поклонился, но картина тут же исчезла, лианы полностью заслонили обзор. К тому же конь Эдгара устремился вперед.

На повороте он едва не врезался в офицеров, ехавших впереди. Все собрались под большим деревом. Далтон и Уизерспун шепотом спорили о чем-то.

— Всего один выстрел, — говорил Уизерспун. — Нельзя же упустить такую шкуру. Клянусь, мне хватит одного выстрела.

— Говорю тебе, вполне может быть, что уже за нами наблюдает тигр. Выстрелишь сейчас — и ты наверняка испугаешь его.

— Глупости, — сказал Уизерспун. — Тигр и без того напуган. А я вот уже три года не могу добыть хорошей обезьяньей шкуры, всегда они оказываются слишком старыми, а единственную хорошую шкуру, которая у меня была, испортил неумелый скорняк.

Эдгар попробовал разглядеть на высоком дереве того, о ком они спорили. Вначале он не увидел ничего, кроме листьев и побегов. Но затем он заметил какое-то шевеление, и над кустом эпифита показалась маленькая головка молодой обезьяны. Эдгар услышал рядом с собой звук передергиваемого затвора, и снова голос Далтона:

— Говорю тебе, брось это, — да и обезьяна, видно, наверху почуяла, что что-то не так, подтянулась на ветви и прыжками понеслась прочь. Уизерспун поднял винтовку, и Далтон в последний раз попытался удержать его:

— Не стреляй, черт побери! — наверху обезьяна сделала прыжок, но Уизерспуна было уже не остановить, последовала вспышка из ружейного ствола, раздался грохочущий выстрел. На короткое мгновение наступила тишина. Сверху, оттуда, где была обезьяна, на землю посыпались какие-то растения. А потом Эдгар услышал другой звук, похожий на тихое шебуршание. Взглянув вверх, он увидел падающую вниз фигурку, темневшую на фоне листвы и едва проступающего сквозь нее неба. Казалось, обезьяна падала очень медленно, это напоминало птичий полет: тельце животного переворачивалось в воздухе, откинутый хвост развевался. Он стоял, словно пригвожденный к месту, и смотрел, как обезьяна пролетела мимо него и с шумом упала в кусты меньше чем в трех футах от его лошади. Последовала долгая пауза. Наконец Далтон чертыхнулся и послал лошадь вперед. Один из бирманцев соскочил с седла, подобрал обезьяну и передал ее Уизерспуну, чтобы тот проверил шкуру, сейчас запачканную кровью и грязью. Тот кивнул бирманцу, и он кинул обезьяну в полотняный мешок. Потом Уизерспун ударил пятками коня, и весь отряд отправился дальше. Эдгар, ехавший последним, смотрел на мешок, болтавшийся на боку лошади, где лежало маленькое тельце, мелькающие лесные тени пробегали по ткани, заляпанной кровью.

Они продолжили свой путь. У небольшого ручейка пришлось проехать сквозь тучу москитов, которых Эдгар пытался смахнуть с лица. Один сел ему на руку, и Эдгар с изумлением смотрел, как насекомое пробует его кожу, выискивая место для укуса. У москита были тигрино-полосатые ноги, и он был гораздо крупнее английских комаров. «Сегодня я первым убью тигра», — подумал Эдгар и прихлопнул москита ладонью. На руку сел еще один, которому Эдгар позволил укусить себя, и затем смотрел, как тот пьет его кровь, как надувается его брюхо. Дав комару насытиться, Эдгар прихлопнул его, размазав по руке собственную кровь.

Лес поредел, и они выехали на рисовые поля, миновав нескольких женщин, сажающих в грязь семена. Тропа превратилась в более широкую дорогу, и им уже была видна вдалеке деревня — скопище лепящихся одна к другой бамбуковых хижин. Когда они подъехали ближе, к ним с приветствиями приблизился человек, на котором не было ничего, кроме выцветшего красного пасхоу. Он оживленно начал говорить что-то проводнику, который перевел его слова англичанам.

— Это один из деревенских вождей. Он говорит, что видел тигра сегодня утром. Люди из его деревни собрались на охоту. Он умоляет нас тоже присоединиться к ним. У них очень мало ружей. Он пошлет с нами мальчика-проводника.

— Прекрасно, — сказал Далтон, не в силах скрыть своего возбуждения. — Я думал, что после выходки Уизерспуна у нас не осталось шансов.

— Теперь у меня будет замечательная тигриная шкура вдобавок к обезьяньей, — сказал Уизерспун.

Даже Эдгар почувствовал, как забурлила кровь в жилах. Тигр был где-то рядом, и он был реально опасен. Эдгар видел тигра лишь однажды, в лондонском зоопарке. Это было тощее печальное животное, облысевшее от болезни, которое вызвало недоумение даже у самых опытных лондонских ветеринаров. Неприятное чувство от сознания необходимости убивать живое существо, которое особенно усилилось после убийства маленькой обезьяны, куда-то испарилось. «Конечно, Далтон прав, мы нужны этим крестьянам», — подумал он. Он посмотрел на женщин, толпившихся за спиной крестьянина, у каждой — ребенок на бедре. Вдруг он почувствовал, как кто-то тянет его за ногу, опустив взгляд, он увидел голого мальчугана, трогающего стремя.

— Привет, — сказал он, и мальчишка посмотрел вверх. Его личико было перепачкано пылью и соплями. — Ты — симпатичный малыш, но ванна тебе бы не помешала.

Фогг услышал слова Эдгара и обернулся.

— Я смотрю, вы уже завели себе приятеля, мистер Дрейк?

— Похоже на то, — ответил Эдгар. — Вот, держи, — он порылся в карманах, достал монетку в одну анну и бросил ее вниз. Мальчишка потянулся за ней, но упустил, и монетка ускакала, упав в маленькую лужицу у дороги. Он бросился на колени и запустил руки в воду в поисках монетки, на его лице появился испуг. Неожиданно пальцы его что-то нащупали, и он вытащил из воды монету и разглядывал ее теперь с видом триумфатора. Потом, поплевав на руку, протер монетку, очищая ее от грязи, и помчался хвастаться друзьям. Не прошло и нескольких секунд, как все они собрались вокруг лошади Эдгара.

— Нет, — сказал Эдгар. — У меня больше нету, — он устремил взгляд вдаль, стараясь игнорировать тянущиеся к нему ручонки.

Крестьянин, разговаривавший с ними, отошел и через несколько минут вернулся с мальчиком постарше, который взобрался на лошадь первого всадника. Они вышли из деревни по тропе, которая шла по краю рисовых полей, с другой стороны к ней подступали непроходимые джунгли. Малышня бросилась в веселую погоню за ними, шлепая по дороге босыми ступнями. Спустившись с небольшого холма, они повернули в сторону от полей и выехали на полузаросшую вырубку, прорезавшую джунгли. На краю леса их встретили двое мужчин. На одном из них, обнаженном по пояс, было некое подобие английского шлема, которым его обладатель, по-видимому, гордился, в руке он держал ржавую винтовку.

— Солдат, — пошутил Уизерспун. — Надеюсь, он не отобрал это оружие у того, кого застрелил.

Эдгар нахмурился. Фогг хихикнул.

— Я бы не стал об этом беспокоиться. Бракованное оружие с наших фабрик в Калькутте какими-то странными путями попадает в такие места, где даже военный поостерегся бы показываться.

Далтон ехал рядом с проводником.

— Они видели тигра? — спросил Фогг.

— Сегодня нет, но последний раз его видели именно здесь. Пора зарядить винтовки, и вам, Дрейк, тоже.

— О, право же, я не думаю...

— Нам нужна вся сила нашего оружия на случай, если зверь бросится на нас. Послушайте, куда подевалась вся эта ребятня?

— Не знаю. Я видел, как они погнались за какой-то птицей в лесу.

— Ладно. Давайте больше не изображать из себя Санта-Клауса. Эскорт вопящих детишек — это не то, что нам нужно сейчас.

— Простите меня, я не думал...

Неожиданно Уизерспун поднял руку.

— Ш-ш-ш!

Далтон и Эдгар поглядели на него.

— Что там?

— Пока не знаю. Что-то в кустах на том конце просеки.

— Вперед, только осторожно, — скомандовал Далтон и тронул коня. Охотники медленно потянулись следом.

— Вон там, я вижу! — на этот раз это был их проводник. Он стоял с поднятой рукой и указывал на густые кусты. Лошади остановились. Теперь они были меньше чем в двадцати ярдах от конца вырубки.

Эдгар чувствовал, как стучит его сердце, когда он смотрел в ту сторону, куда показывал проводник. Все было спокойно, всякое движение стихло. Эдгар схватился за винтовку, ощутив, как напрягся палец на курке. Рядом с ним Уизерспун поднял свое оружие.

Они ждали. По кустам прошло какое-то волнение.

— Черт побери, я ничего не вижу. Там может быть все что угодно.

— Не стреляйте, пока не увидите точно, что это тигр. Вы уже испытали себя, убив эту обезьянку. С тигром у нас только один шанс, и мы должны будем стрелять все вместе.

— Он там, капитан.

— Не спешите.

— Черт возьми, ружья к бою! Он снова движется, — Уизерспун вскинул винтовку и смотрел в прицел. В кустах что-то шевелилось, как будто кто-то крался сквозь них, они дрожали все сильнее. — Он приближается. Готовьтесь.

— Да, верно, пора приготовиться. Мистер Дрейк, вы тоже. У нас будет только один выстрел. Фогг?

— Я готов. Капитан, вы дадите команду.

Эдгар почувствовал, как тело покрывается холодным потом. Руки у него дрожали. Он с трудом приложил приклад к плечу.

Над ними пролетел ястреб, взирающий сверху на отряд из восьми человек и пяти лошадей в сухой траве вырубки, которая с противоположной стороны упиралась в частые джунгли, тянущиеся вдаль по холмистой местности. По рисовому полю к охотникам приближалась группа женщин, они все больше ускоряли шаг и в конце концов побежали.

Лошадь Эдгара стояла позади остальных, и поэтому он первым заметил женщин. Кажется, они что-то кричали. Он обернулся и окликнул:

— Капитан!

— Тише, Дрейк, он приближается.

— Капитан, подождите.

— Дрейк, замолчите, — рявкнул Уизерспун, не отрывая глаз от прицела.

Но тут и они услышали крики, и Далтон повернулся.

— Что там такое?

Бирманец что-то проговорил. Эдгар обернулся и посмотрел на кусты, которые зашевелились сильнее. Он слышал, как трещит под чьими-то шагами подлесок.

Женщины вопили.

— Что за чертовщина?

— Кому-то придется заткнуть их. Они напугают зверя.

— Уизерспун, опустите оружие.

— Далтон, вы все испортите.

— Уизерспун, я сказал, опустите оружие. Здесь что-то не то.

Женщины приближались. Их крики перекрывали голоса мужчин.

— Проклятие! Кто-то должен заставить их заткнуться. Фогг, сделайте что-нибудь!

Эдгар видел, как Уизерспун прицеливается. Фогг, до сих пор молчавший, повернулся в седле и посмотрел на женщин.

— Стойте! — прокричал он. Женщины продолжали с криками бежать к ним, подбирая подолы своих одежд.

— Стойте! Дьявол вас забери!

Все смешалось: бегущие женщины, крики, слепящее солнце. Эдгар снова развернулся к лесу.

— Вот он! — прокричал Фогг.

— Капитан! Опустите оружие! — крикнул Далтон и поскакал к Уизерспуну, который еще крепче перехватил винтовку и выстрелил.

То, что было дальше, застыло в его памяти, превратившись в картину с искаженной перспективой. Там были и крики, и плач, но именно это странное искажение больше всего поразило Эдгара Дрейка и преследовало его потом, горе матери, преломившееся под каким-то невозможным углом, — какой-то отчаянный порыв матери к ребенку, протянутые, устремленные вперед руки, отталкивающие всех, кто старался удержать ее. Он узнал это стремление заломленных рук, эту картину, казалось, не существующую в реальном мире, вспомнив греческие урны, на которых изображены были крошечные фигурки плакальщиц.

Он долго стоял и смотрел. Однако лишь спустя несколько дней далеко не сразу до него дойдет весь ужас произошедшего, ударит ему в грудь, войдет в него, как будто мгновенно превратив в одержимого. Произойдет это вскоре на приеме у государственного управляющего, когда он увидит проходящую мимо молодую служанку, несущую ребенка на бедре. Тогда он вдруг почувствовал, что тонет, задыхается. Он начал мямлить какие-то извинения изумленным офицерам, которые спрашивали его, хорошо ли он себя чувствует, а он отвечал: «Да, не волнуйтесь, у меня просто слегка закружилась голова, вот и все». Потом, спотыкаясь, он вышел из помещения, спустился по лестнице в сад, где его вырвало прямо на розовые кусты. Слезы затопили глаза, и он разрыдался, трясясь и всхлипывая, пораженный несоразмерным горем.

Вспоминая эту сцену, потом он и сам не поймет, над чем он так рыдал тогда.

Но сейчас, когда он был свидетелем материнского горя, наблюдал эту страшную сцену, он даже не пошевелился. Мальчик, мать, тихий шелест ветвей, колеблемых мягким ветерком. Он и прочие бледнокожие люди стояли и смотрели на мать, трясущую маленького мальчугана, целующую его, гладящую окровавленными руками его лицо, свое лицо, причитающую каким-то диким голосом, таким чужим и таким знакомым одновременно. Так продолжалось, пока рядом не возникла суета, прочие женщины бросились вперед, падая рядом с матерью, пытаясь оттащить ее от мальчика. Ее тело напряглось, стараясь вырваться, словно презирая законы тяготения, не признавая никаких других сил, кроме своего горя. Мужчина, стоявший рядом, с неясными чертами, размытыми в свете солнечных лучей, отступил на шаг назад, слегка пошатнулся, но удержал равновесие, опершись о землю прикладом ружья.

Той ночью он много раз просыпался, не понимая, где находится. До того, как окажется в палисаднике с розами и будет корчиться от внезапного спазма в розовом палисаднике, оставалось еще два дня, но он уже чувствовал, что в холсте бытия появилась прореха, которую невозможно залатать, как будто чешуйки краски, еще покрывающие надорванную ткань, превращаются в пыль и улетают, уносимые ветром. «Все теперь стало иначе, — думал он, — я не рассчитывал на такое, это не предусмотрено моим контрактом». Он вспомнил, как писал Кэтрин в своем первом письме из Бирмы о том, что не может поверить, что все-таки здесь, что он на самом деле так далеко от дома. Это письмо, вероятно, уже спокойно лежит в мешке в вагоне почтового поезда, направляющегося к дому. Эдгар почувствовал себя в Рангуне совсем одиноким.

8

Спустя два дня Эдгар получил письмо из Военного министерства. Для него забронировали каюту на судне Речной флотилии Иравади, на котором переправляли лес. Корабль должен был выйти из порта Проме не позже чем послезавтра. До Проме пришлось добираться на поезде. Все путешествие до Мандалая должно было занять неделю.

Эдгар провел в Рангуне четыре дня, но практически не распаковал свои вещи. После охоты он почти все время проводил у себя в комнате, покидая ее только по официальному вызову, или изредка бродил по улицам. Бюрократия в колониях. После инцидента со стрельбой его вызывали давать показания в Департамент гражданских и уголовных дел, в Полицейское управление, в Департамент сельских дел, в Медицинский и даже в Лесной департамент (потому что, как утверждалось в повестке, «инцидент произошел в ходе мероприятия по контролю за дикими зверями»). Вначале его удивило, что о случившемся было вообще доложено. Если бы все участники охоты договорились между собой, все можно было бы без особого труда скрыть; крестьяне не нашли бы возможности подать жалобу, а даже если бы и подали, маловероятно, что им бы поверили, а если бы и поверили, маловероятно, что офицеры понесли бы какое-то наказание.

Однако все, включая даже Уизерспуна, настаивали на том, что о случившемся нужно доложить. На Уизерспуна был наложен минимальный штраф, который он лично должен был выплатить семье погибшего, присовокупив эти средства к деньгам из армейского фонда, специально рассчитанного на подобные компенсационные выплаты. «Все это выглядело замечательно цивилизованно, — написал Эдгар Кэтрин, — возможно, это свидетельствует о положительном влиянии британской законодательной системы, которая действует в колониях, невзирая на подобные неприятные случаи, обусловленные необдуманными действиями некоторых британских военных». «Или, возможно, — написал он на следующий день, после подписания своих показаний уже в седьмой раз, — все это не более чем паллиативные меры, испытанный и эффективный способ избежать серьезных последствий». Как бы там ни было, события того дня были уже покрыты бюрократическим туманом.

Уизерспун и Фогг отбыли в Пегу, как только закончилась вся бумажная волокита, чтобы освободить двух других офицеров, возвращающихся в Калькутту со своими полками. Эдгар не стал с ними прощаться. Хотя ему и хотелось возложить всю вину за случившееся на Уизерспуна, он не в состоянии был этого сделать. Если Уизерспун и действовал слишком поспешно, то он поспешил всего на пару секунд быстрее, чем все остальные из их компании, также захваченные охотничьим азартом и жаждой крови. И все-таки каждый раз, когда Эдгар видел Уизерспуна, он не мог отделаться от навязчивого воспоминания. Ему живо представлялись винтовка, прижатая к мощной челюсти, струйки пота, скатывающиеся сзади по обожженной солнцем шее.

Эдгар старался избегать и капитана Далтона. Вечером накануне отъезда посыльный доставил ему приглашение от Далтона, который снова звал его в клуб «Пегу». Он вежливо отказался, сославшись на усталость. На самом деле, ему хотелось увидеться с Далтоном, поблагодарить его за гостеприимство, сказать, что он не держит на него зла. Но вместе с тем мысль о том, что придется снова оживить в памяти случившееся, приводила его в ужас. Он чувствовал, что сейчас их с капитаном ничто не связывает, кроме того кошмарного момента, и увидеть капитана означало снова пережить этот момент. Поэтому он отклонил приглашение, а капитан не стал больше звать его, и хотя Эдгар убеждал себя, что всегда сможет повидаться с Далтоном, когда будет возвращаться обратно через Рангун, он знал, что на самом деле не сделает этого.

Утром в день отъезда к его двери подали экипаж, в котором он отправился на железнодорожную станцию, а там пересел на поезд, направляющийся в Проме. Пока происходила посадка, он оглядывал платформу, заполненную суетящимися людьми. Среди них он увидел кучку ребятишек, пинающих скорлупу кокосового ореха. Его пальцы рефлекторно нащупали одинокую монетку, которую он держал в кармане. Ее Эдгар сохранил со дня охоты: символ неуместной щедрости, напоминание об ошибке и своей ответственности — словом, талисман.

В тот день, когда все потянулись из леса прочь, плача и стеная, унося с собой тело мальчика, Эдгар заметил на земле монетку, оставшуюся лежать в пыли, там, где оставило свой отпечаток детское тело. Он решил, что ее никто не заметил, и поднял просто потому, что она принадлежала мальчишке и было бы неправильно бросить ее здесь, на краю леса. Он не знал, что ошибается, о монетке вовсе не забыли и не проглядели ее в суматохе: в солнечных лучах она блестела, как чистое золото, и каждый ребенок видел ее и жаждал заполучить. Но всем было известно то, чего пока не знал он, хотя об этом мог бы ему рассказать любой носильщик, сейчас грузивший на поезд ящики. «Самые сильные талисманы, — мог бы он ему сказать, — те, что достаются по наследству: вместе с талисманом человек наследует и судьбу его предыдущего владельца».

В Проме его встретил офицер местного районного штаба и проводил к причалу, где он сел на маленький пароходик Речной флотилии Иравади, который к тому времени, как Эдгар вступил на борт, уже выпускал пар. Эдгару показали его каюту, иллюминатор которой выходил на левый берег реки. Каюта была маленькой, но чистой, и его опасения по поводу предстоящего плавания были значительно развеяны. Когда он разобрал вещи, он ясно ощутил, что пароходик отчалил. Эдгар подошел к окошку, чтобы посмотреть на удаляющийся берег. Но все мысли его были об охоте, и он почти ничего не увидел в Проме, кроме каких-то рассыпающихся руин и многолюдного портового рынка. Теперь, на реке, он почувствовал облегчение, как бы свою отделенность от жарких людных улиц Рангуна, от гибели ребенка. Эдгар вышел на палубу. На пароходе были и другие пассажиры — несколько военных и пара пожилых итальянцев, которые отправились повидать мир. Все только новые лица, никто из которых не знал о происшествии. И он принял волевое решение оставить переживания позади.

С середины реки можно было мало что разглядеть, поэтому он присоединился к военным, игравшим в карты. Вначале Эдгар не решался подойти к ним, помня о высокомерной манере держаться многих офицеров, которых он видел на корабле по пути из Марселя. Но эти были простыми призывниками, и, заметив, что он один, они сами пригласили его присоединиться к ним, а он за это поделился с ними новостями о футбольных матчах, потому что даже новости месячной давности для Бирмы казались свежими. На самом деле о спорте он знал немного. Когда-то он настраивал инструмент владельца лондонского спортивного клуба, и тот иногда давал ему бесплатные билеты на матчи. По совету Кэтрин перед отъездом он освежил в памяти некоторые результаты матчей, чтобы, говоря ее словами, «поддерживать разговоры и знакомиться с людьми». Внимание и энтузиазм, с которым солдаты выслушивали его новости, принесли ему чувство удовлетворения. Они вместе пили джин, смеялись и называли Эдгара «хорошим парнем». Он подумал о том, как, должно быть, счастливы эти молодые люди, однако и они тоже наверняка видали всякие ужасы, но сейчас они так радуются историям о футбольных матчах двухмесячной давности. И он тоже пил джин с тоником, который, как шутили солдаты, «прописал доктор», потому что содержащийся в нем хинин помогает при малярии.

Эдгар задавал солдатам множество вопросов: «Видел ли кто-нибудь Твет Нга Лю? Велика ли территория, которую он контролирует? Правдивы ли слухи о его жестокостях?» На это солдаты отвечали, что разбойничий вожак остается неуловимым и только шлет своих посланников и что мало кому удавалось видеть его воочию, даже мистеру Скотту, государственному управляющему Шанских княжеств, о чьих успехах в завоевании дружбы с местными племенами, например качинов, ходят легенды. И да, слухи о его зверствах совершенно верны, один солдат своими глазами видел людей, распятых на вершинах скал, прибитых к рядам Х-образных крестов. Что до территории, которой он заправляет, никто этого в точности не знает. Сообщалось, что саубва Монгная, трон которого он узурпировал, загнал его далеко в горы. Но многие считают, что это отступление не имеет большого значения. Ходят слухи о его сверхъестественных способностях, татуировках и амулетах, а его талисманах, которые он носит под кожей, наводят на всех страх.

Наконец, когда бутылка джина почти опустела, солдат прервал свой рассказ и поинтересовался, зачем «хорошему парню» знать так много о Твет Нга Лю? Приятное головокружение, ощущение, что рядом товарищи, близкие ему люди, перевесило соображения конфиденциальности, и Эдгар рассказал им, что он едет настраивать рояль у некоего майора медицинской службы по имени Кэррол. Услышав имя доктора, остальные картежники остановились и дружно уставились на настройщика.

— Кэррол? — воскликнул один из них с явным шотландским акцентом. — Черт побери, я не ослышался? Я точно слышал имя Кэррола?

— Да, а что? — спросил Эдгар, удивленный такой реакцией.

— Что? — рассмеялся шотландец и повернулся к своим товарищам. — Нет, вы это слышали? Мы уже три дня тащимся на этом корыте, расспрашивая этого парня про футбол, и только сегодня он говорит нам, что он — друг самого доктора. — Все засмеялись и начали чокаться.

— Ну, не то чтобы друг, ну... но... — возразил Эдгар. — Но я не понимаю. Почему вы так взволнованы? Вы с ним знакомы?

— Знакомы с ним? — расхохотался военный. — Да он — такая же легендарная личность, как Твет Нга Лю. Черт, да он так же знаменит, как сама королева. — Опять звон стаканов, опять джин.

— На самом деле? — спросил Эдгар, подавшись вперед. — Я не знал, что он настолько... известен.

Возможно, многие офицеры, из тех, с кем я встречался, и знакомы с ним, но мне не показалось, что многим он так уж нравится.

— Потому что по сравнению с ними он чертовски хорош. Настоящий человек дела. Понятно, что он им не нравится, — и снова раздался смех.

— Но вам он нравится.

— Нравится? Да любой солдат, которому пришлось служить в Шанских княжествах, обожает этого ублюдка. Если бы не Кэррол, я бы сгинул где-нибудь в этих вонючих джунглях во время драки с какой-нибудь кровожадной шайкой шанов. Одному Богу известно, как он это делает, но я клянусь, это он спас мою бедную задницу. Если бы в Шанских княжествах началась настоящая война, не прошло бы и нескольких дней, как все мы болтались бы в петлях.

Другой солдат поднял стакан.

— За Кэррола. К дьяволу его поэзию, к дьяволу его стетоскоп, но Господь благослови этого чертова ублюдка, потому что он сохранил сына его родной матушке! — Все одобрительно взревели в ответ.

Эдгар с трудом верил в то, что только что услышал.

— Господь благослови ублюдка! — крикнул и он, подняв стакан, и когда они выпили и выпили еще, посыпались одна за другой истории.

«Хочешь узнать про Кэррола? Ты с ним знаком? Я — нет. Это только то, что о нем рассказывают. Да, никто из нас незнаком с ним лично, давайте выпьем за это, это не человек, а просто волшебная сказка. Это точно, волшебная сказка. Говорят, он семи футов ростом и пышет огнем». — «Честно говоря, такого я не слыхал». — «Да ладно, а я слыхал, что твоя матушка семи футов ростом и пышет огнем». — «Джексон, ублюдок, давай серьезно, этот замечательный господин хочет правдивых рассказов о Кэрроле, значит, давайте выпьем за правду. Черт, я бы не почитал его так, если бы он и впрямь был семи футов ростом и изрыгал огонь». — «Вы слышали историю о постройке форта? Совершенно невероятная история». — «Расскажи, Джексон, расскажи». — «Ну ладно, я расскажу. Тише, придурки, мистер Дрейк, пардон за мой французский, вы же понимаете, все мы немножко выпивши». — «Давай рассказывай, Джексон». — «Да, конечно, история, я уже рассказываю, когда, бишь, это началось? Нет, знаете, что?» — «Что?» — «Я лучше расскажу историю про поход, эта лучше». — «Ну расскажи эту». — «Ладно, расскажу. Вот вам рассказ. Готовы слушать, мальчики? Кэррол приезжает в Бирму, живет тут пару лет, занимается медициной, снаряжает пару экспедиций в джунгли. Но этот парень совершенно невинен, я имею в виду, по-моему, он ни разу за это время не стрелял из винтовки и все такое. И все-таки он предлагает основать лагерь в Маэ Луин, сначала он держит это в секрете. Бог знает, почему он решил отправиться туда, но он отправился. Дело не только в том, что в тех местах кругом полно вооруженных бандитов, но это было еще задолго до того, как мы присоединили Верхнюю Бирму, поэтому, если бы ему понадобилось подкрепление, мы не смогли бы даже добраться туда к нему, но он все равно поехал, зачем, никто не знает, у каждого свое мнение на этот счет, я лично думаю, что, возможно, парень просто от чего-то сбежал, захотел скрыться подальше, понимаешь, как можно дальше, но это лишь мое мнение, на самом деле я не знаю. А вы, ребята, что думаете?» — «За славой, может быть». — «За девушками! Ублюдку нравятся шанские девушки». — «Спасибо, Стивенс, от тебя только и жди чего-нибудь подобного. Этот парень готов удрать из церкви, чтобы пробраться на базар в Мандалае и ухлестывать там за разрисованными мингали. А ты что скажешь, Мерфи?» — «Я, черт, может, он просто верит в правое дело, ну там, окультуривать некультурных, устанавливать мир, нести законность и порядок в дикие края, не то что мы, пьяные ублюдки». — «Мерфи, да ты поэт». — «Слушайте, вы же сами спросили мое мнение». — «Ладно, сколько это еще будет продолжаться? О чем я? Кэррол отправляется в чертовы джунгли. Ну да, Кэррол отправляется в джунгли в сопровождении, может быть, десятка солдат, да-да, это все, на что он согласился, говорит, это не военный поход, Ну, военный или нет, они и до места не добрались, как на них напали, они идут через поляну, и вдруг мимо пролетает стрела и втыкается в дерево над его головой. Солдаты, они прячутся за деревьями и вскидывают винтовки, но Кэррол просто стоит на поляне, не двигаясь, безумный. Словно шляпник. Я вам точно говорю, совсем один, но он спокоен, действительно спокоен, такому спокойствию позавидовал бы любой шулер, и мимо пролетает вторая стрела, еще стремительнее, чиркает по его шлему». — «Сумасшедший ублюдок!» — «Верно, сумасшедший, и что же он делает? Рассказывай, Джексон». — «Да, расскажи нам, ублюдок». — «Ладно, ладно, я все расскажу. Что он делает? Сумасшедший ублюдок снимает шлем, к которому у него привязана маленькая флейта, на ней он любил играть во время похода. И он подносит эту чертову штуку к губам и начинает играть». — «Говорю вам, он сумасшедший!» — «Попросите меня еще что-нибудь рассказать! Вы дадите мне закончить или нет?» — «Да, продолжай, заканчивай эту дьявольскую историю!» — «Так вот, Кэррол начинает играть, и что же он играет?» — «Боже, храни королеву?» — «Нет, Мерфи». — «„Дочку дровосека“?» — «Черт побери, Стивенс, хватит грязи. Я извиняюсь за моего товарища, мистер Дрейк, и вы простите, ребята. Но Кэррол начинает играть какую-то дурацкую мелодию, которую ни один из солдат никогда не слышал, какую-то нелепую песенку. Я однажды встретил солдата, который был в том отряде, он рассказал мне об этом и сказал, что никогда в жизни не слыхал этой мелодии. Ничего интересного, может, нот двадцать. А потом Кэррол прекращает играть и начинает оглядываться по сторонам. А все солдаты уже упали на одно колено и прижали к щекам винтовки, готовые стрелять в ответ на любое птичье чириканье, но ничего не происходит, а Кэррол снова наигрывает ту же мелодию, а потом замолкает и ждет, а потом играет опять и вглядывается в лес, окружающий поляну. Ничего, ни единого шороха, никаких больше стрел. И Кэррол снова играет, а в кустах свистят ту же самую проклятую мелодию, и на этот раз, когда песня заканчивается, Кэррол тут же повторяет ее снова, а оттуда опять свистят. Он повторяет ее еще три раза, и потом, черт знает что такое, они свистят вместе, Кэррол и те, кто на них напал. Солдаты слышат смех и возгласы из леса, но чаща такая густая и темная, что не разглядеть ничего. Наконец Кэррол замолкает и дает свои людям знак подниматься, и они делают это очень медленно. Можете себе представить, как они перепугались. Они взбираются обратно в седла и продолжают поход, и больше не видят никаких нападавших, хотя тот солдат, что рассказал мне это, говорил, что он все время слышал их, те сопровождали их всю дорогу, охраняли отряд, самого Кэррола. И вот так Кэррол проследовал через одну из самых опасных территорий во всей Империи, без единого выстрела и добрался до Маэ Луин, где их уже поджидал местный вождь. Он уводит их пони и угощает их теплым рисом с карри, дает им жилье, а после трехдневных переговоров Кэррол сообщает отряду, что вождь дал разрешение строить в Маэ Луин форт в обмен на то, что англичане будут защищать от дакоитов и построят здесь для местного населения больницу. И еще просили побольше музыки».

Солдат замолчал. Наступила тишина. Даже самые шумные из их компании сидели тихо, охваченные чувством благоговения.

– И что это была за мелодия? — наконец спросил Эдгар.

– Простите?

– Мелодия... что за песню он наигрывал на флейте?

– А мелодия... Любовная песенка этого народа. Когда шанский парень ухаживает за своей милой, он всегда играет для нее эту песню. Ничего в ней такого нет, совершенно простенькая, но она сработала просто чудесно. Кэррол потом объяснил тому самому солдату, который рассказал мне эту историю, что здесь никто не может убить того, кто сыграл мелодию, напоминающую ему о первой любви.

– Просто поразительно, — все начали тихонько посмеиваться, представляя себе соблазнительные образы.

– А есть еще какие-нибудь истории? — спросил Эдгар.

– Про Кэррола? О, мистер Дрейк, историй целая куча. Целая куча, — он заглянул в свой стакан, уже почти опустевший. — Но может, лучше завтра, сегодня я уже утомился. Путь длинный, до его окончания еще не один день. До самого проклятого Мандалая у нас не остается ничего, кроме историй.

Пароход, пыхтя, уверенно взбирался вверх по реке, минуя города, названия которых звучали причудливо, как заклинания: Ситсайян, Кама, Пато, Тайет, Алланмио, Яхаинг, Ньянгивагий. По мере продвижения к северу местность становилась суше, растительность поредела. Зеленые холмы Пегу вскоре сменились плоской равниной, густая листва уступила место колючим деревьям и пальмам-тодди. Они останавливались во многих городах, в пыльных портах, где не было почти ничего, кроме немногочисленных хижин и поблекших монастырских строений. Там они брали на борт или спускали на берег какие-то грузы, иногда прибавлялись новые пассажиры, большинство из которых были военные, мужчины с докрасна загорелыми лицами, они присоединялись к вечерним посиделкам, рассказывая все новые истории.

Все хоть что-то, но знали о Кэрроле. Кавалерист из Кьяукчета поведал им, что он как-то встретил солдата, который однажды был в Маэ Луин. Тот рассказывал, что форт напомнил ему истории о «висячих садах» Семирамиды, что он не похож ни на один другой, что там отовсюду свисают редчайшие орхидеи и в любое время суток можно услышать музыку. А брать в руки оружие нет необходимости, потому что на многие мили вокруг нет ни одного дакоита. Там можно сидеть в тени на берегу Салуина и наслаждаться сладкими фруктами. Там девушки смеются и распускают волосы, а глаза у них такие, какие можно увидеть лишь во сне. Стрелок из Пегу слышал, что шанские сказители слагают баллады об Энтони Кэрроле. А пехотинец из Данубиу сказал, что в Маэ Луин никто не болеет, потому что по долине Салуина дуют свежие ветры и можно спать под открытым лунным небом и просыпаться без единого комариного укуса. Там нет ни лихорадки, ни дизентерии, от которых умерло так много его друзей, которые совершали походы по джунглям, насыщенным испарениями, где пиявки постоянно присасываются к лодыжкам. Рядовой, который со своим батальоном направлялся в Хлайнгдет, слышал, что Энтони Кэррол демонтировал свои пушки и использует их в качестве вазонов для цветов и что оружие у солдат, которым выпадает счастье оказаться в Маэ Луин, ржавеет, пока его хозяева пишут письма и толстеют, слушая детский смех.

Все больше людей «складывали» свои истории в общую копилку, и, пока пароход двигался к северу, Эдгар постепенно начал понимать, что все эти рассказы были не столько тем, что было на самом деле, сколько тем, во что каждый солдат хотел верить. Хотя здесь был провозглашен мир, присутствие вооруженного контингента было лишь мерой, обеспечивающей сохранение этого мира, на самом деле Эдгар понимал, что все было совсем не так. И от этого рождался когда-то страх и ощущение того, что необходимо что-то, что помогало бы не выпускать этот страх на волю. С этим пониманием пришло еще и другое: Эдгару показалось удивительным, насколько для него самого правда теперь не столь важна. Возможно, даже больше, чем любому британскому солдату, несущему здесь службу, ему хотелось верить в чудодейственность майора медицинской службы, с которым он ни разу не встречался.

Симбаунгве. Мигьяунги. Минхла. Однажды ночью, проснувшись, он услышал причудливое пение, доносившееся с речного берега. Звук был далеким, почти как шепот, заглушаемый звуком его собственного дыхания. Он приподнялся на кровати и прислушался, застыв в неподвижной позе. Пароход уплывал все дальше.

Магве. Йенагьяунг. А потом, в Киаукье, долгое неспешное путешествие вверх по реке было нарушено появлением трех новых пассажиров, закованных в цепи.

Дакоиты. Эдгар слышал это слово уже множество раз с тех пор, как в Лондоне прочел о них краткую газетную заметку. Грабители. Вооруженные бандиты. Разбойники. Когда Тибо, последний король Верхней Бирмы, взошел на трон почти десять лет назад, страна погрузилась в хаос. Новый король, оказавшийся слабой личностью, потерял господство над страной, власть начала рушиться, не в результате какого-либо вооруженного сопротивления, а из-за нарастающей, как лавина, эпидемии беззакония. По всей территории Верхней Бирмы банды мародеров нападали и на одиноких путешественников, и на караваны, совершали набеги на селения, требовали денег с одиноких фермеров за оказание протекции. Их жестокость была хорошо всем известна, об этом свидетельствовали сотни разоренных деревень, трупы тех, кто пытался противостоять бандитам, прибитые к столбам вдоль дорог. И когда британцы в результате своих завоеваний получили в наследство бирманские рисовые поля, вместе с ними они получили и дакоитов.

Узников поместили на палубе, где они расположились, скорчившись на настиле. Трое запыленных мужчин, скованные тремя параллельными рядами цепей, которые тянулись от шеи к шее, от пояса к поясу и от лодыжки к лодыжке. Не успел пароход отойти от дощатого причала, как толпа пассажиров уже образовала полукруг вокруг узников, которые сидели, безвольно свесив руки между колен, и смотрели на пассажиров. На их лицах невозможно было прочесть никаких эмоций, словно они не желали потакать желаниям публики, ждущей зрелища. Их охраняли трое индийских солдат, и Эдгар ужаснулся, подумав, что должны были совершить дакоиты, чтобы удостоиться такого эскорта. Ждать ответа пришлось недолго. Пока толпа пялилась на заключенных, путешественница из Италии задала этот вопрос одному из военных, а тот в свою очередь поинтересовался о том, что сделали эти люди, у одного из охранников.

«Эти трое, — объяснил охранник, — были вожаками в одной из самых свирепых банд дакоитов, они бесчинствовали к востоку от Хлайнгдета, у подножия гор, это как раз в районе британского форта, заложенного там в начале военных действий в Шанских княжествах. Название Хлайнгдет было знакомо Эдгару, именно там его должны были встретить, чтобы затем проводить до Маэ Луин. Дакоиты были настолько бесстрашны, что нападали на деревни, расположенные в непосредственной близости от форта, жители их тщетно надеялись, что по соседству с армейскими казармами им не грозят бесчинства мародеров. Дакоиты поджигали рисовые поля, грабили караваны и наконец однажды напали на одну деревню, насиловали женщин и девушек, приставляя ножи к горлам детей, а затем подожгли строения. Это была большая банда, вероятно около двадцати человек. Под пыткой бандиты указывали на этих троих как на своих вожаков. Теперь их везут в Мандалай для допроса».

— А остальные? — спросила итальянка.

— Убиты в стычке, — невозможно отвечал солдат.

— Все семнадцать? — переспросила женщина. — Но я думала, вы сказали, что они были арестованы и допрошены... — она умолкла, и ее лицо залилось краской. — О! — слабым голосом произнесла она.

Эдгар стоял и смотрел на арестантов, пытаясь разглядеть на их безразличных лицах следы их злодеяний, но ему это не удавалось. Они сидели, закованные в тяжелые цепи, их лица были покрыты толстым слоем пыли, которая покрывала и темные волосы, придавая им коричневатый оттенок. Один из них, с тонкими усиками и длинными волосами, собранными в пучок на макушке, выглядел совсем молоденьким. Его татуировки были скрыты под слоем грязи, но Эдгару показалось, что он различает на груди у юноши изображение тигра. Так же как и у остальных бандитов, выражение лица его было непроницаемым. Он смотрел на тех, кто стоял вокруг и осуждал его. На какое-то краткое мгновение его взгляд встретился со взглядом Эдгара и задержался на нем, прежде чем настройщик смог отвести глаза.

Вскоре пассажиры потеряли интерес к заключенным и разошлись по своим каютам. Эдгар последовал за ними, все еще внутренне содрогаясь от услышанного. Не стоит писать об этом Кэтрин, решил он, ему не хотелось ее пугать. Он старался заснуть, но воображение рисовало картины разбойного нападения, он представлял себе деревенских женщин, пытался понять, как они носят своих детей, занимаются ли они торговлей или работают на полях, раскрашивают ли они лица в танакха. Эдгар тщетно пытался заснуть: образы девушек с раскрашенными лицами преследовали его, он неотступно видел спирали белой краски на коже, вычерненной солнцем.

Тем временем на палубе в своих оковах корчились дакоиты. Пароход продолжал свой путь. Прошла ночь и еще день. Снова чередой пошли города.

Синбьюгьюн. Сале. Сеикпью. Сингу. Словно заклинание. Милаунгбиа.

Паган.

Уже почти на закате посреди пустой равнины появился первый храм. Одинокое здание, превратившееся в руины и увитое лианами. Мимо его осыпающихся стен горбатые быки брахманской породы тащили повозку, в которой сидел старик. Пароход плыл недалеко от берега, обходя мели, встречавшиеся посередине реки. Старик обернулся, чтобы посмотреть на него. В свете солнечных лучей, пронизывающих воздух, можно видеть пыль, поднятую повозкой, от храма, казалось, исходило золотое сияние. Прошла женщина под зонтиком, направляясь к какой-то невидимой цели.

Пароход должен был остановиться, чтобы пассажиры могли совершить экскурсию к руинам Пагана, древней столицы королевства, которое существовало на территории Бирмы много веков. Они проплыли мимо рядов свергнутых монументов, наконец, спустя почти час, когда река начала медленно поворачивать к западу, пароход остановился у невзрачной пристани, и некоторые пассажиры сошли на берег. Эдгар по узким сходням последовал за итальянской четой.

Они шли рядом с военным, который повел их по пыльной дороге. Вскоре стали видны и другие пагоды, строения, раньше скрытые за растительностью или за высоким берегом. Солнце быстро спускалось за горизонт. Пара летучих мышей промелькнула в воздухе. Вскоре они добрались до подножия огромной пирамиды.

— Давайте поднимемся, — предложил военный. — Отсюда самый красивый вид во всем Пагане.

Ступеньки были крутыми. Наконец они добрались до вершины лестницы. Центральный шпиль окружала широкая платформа. Если бы они пришли на десять минут позже, то упустили бы краткие минуты, того великолепия, которое наблюдали теперь. Солнце медленно садилось, заливая своими лучами огромное поле пагод, протянувшееся от реки до далеких гор. Казалось, они плыли в пыли и дыму горящих рисовых полей.

— Что это за горы? — поинтересовался у военного Эдгар.

— Нагорье Шан, мистер Дрейк. Наконец мы видим эти горы.

— Нагорье Шан, — повторил Эдгар.

Он глядел на храмы, стоявшие рядами, как солдаты на плацу, и дальше — на горы, которые резко вздымались над равниной и, казалось, упирались в небо. Он подумал о сбегающей с этих гор реке и о том, что где-то там, скрытый в темноте, его ждет мужчина, который, возможно, глядит сейчас в это же самое небо, но который до сих пор не знает его имени.

Солнце село. Покров ночи распростерся по равнине, закрывая пагоды одну за другой. Военный наконец повернулся и повел своих спутников обратно на корабль.

Ниаунг-У, Пакокку, а затем — новый день. Канма, слияние рек Чиндуин, Мьингьян и Яндабо, а потом — ночь, и на западе высятся горы Сагаинг. Пассажиры отправляются спать, ночью пароход, упорно продвигаясь вверх по реке, должен миновать древнюю столицу Амарапуру, что означает «Город бессмертных». Еще до восхода солнца они должны были прибыть в Мандалай.

9

На следующее утро Эдгара разбудила неожиданно наступившая тишина. Пароход, беспрерывно тарахтевший в течение семи дней наконец замолчал и дрейфовал по течению. В каюту проникали новые звуки: тихий плеск, приглушенный звон металла о металл, какой издает керосиновая лампа, покачивающаяся на цепи, людские крики и дальний, но, несомненно, шум базара. Эдгар встал, оделся и, не умываясь, покинул каюту, затем прошел по всему коридору к винтовой лестнице, которая выводила на палубу, прислушиваясь, как поскрипывают доски пола под босыми ногами. Поднявшись почти до верха лестницы, он едва не врезался в одного из молодых палубных матросов, который скатывался по перилам, как школьник. «Мандалай», — сказал юноша, широко улыбаясь и махнув рукой в сторону берега.

Они проплывали действительно мимо базара. Или как будто плыли по нему, казалось, что пароход оседает все глубже в воде, а берег и его обитатели волнами перекатываются с набережной на палубу. Рынок обступал судно со всех сторон, давая о себе знать суетящимися фигурами и громкими голосами, текущими линиями танакха в тени широкополых бамбуковых шляп, силуэтами торговцев, восседающих на спинах у слонов. Стайка ребят со смехом перемахнула через поручни на палубу парохода, они гонялись друг за дружкой, путаясь в бухтах троса, разбросанных там и сям цепях, наступали на мешки со специями, которые занесли на палубу торговцы. Эдгар услышал позади пение и обернулся. На палубе стоял бродячий певец, улыбаясь беззубым ртом, потряхивая бубном. «Солнце, — пел он, вытягивая губы в направлении к какой-то точке на небе. — Солнце». Бубен задрожал сильнее, и он подбросил его к небу.

Вскоре судна уже не было видно, все кругом превратилось в сплошной базар. Специи высыпались из мешков прямо на палубу. Мимо Эдгара прошествовала процессия монахов, заунывными голосами выпрашивающих милостыню, и осторожно обогнула его, пока он смотрел на их босые ноги, оставляющие следы на палубе, запорошенной пылью цвета монашеских одеяний. Какая-то женщина, жующая бетель, окликнула его по-бирмански, ее язык был темный, как слива, она рассмеялась, и ее смех растворился в звуках шлепающих подошв. Мимо снова пронеслись дети. Снова раздался смех. Эдгар повернулся, чтобы еще раз взглянуть на певца, а потом посмотрел вверх на крутящийся бубен. Человек пел. Эдгар потянулся вверх и поймал в небе солнце, которое было темным. Эдгар понял, что вглядывается в темноту собственной каюты.

Пароход действительно стоял. Он не мог понять, проснулся ли он на этот раз. Его иллюминатор был открыт, и в него не проникало ни луча света. Он слышал голоса снаружи, и сначала ему показалось, что это были команды. Но звуки доносились откуда-то с большего расстояния. Он выбрался на палубу. Луна, почти что полная, отбрасывала синие тени на людей, которые быстро катили к сходням бочки. По берегу тянулись ряды хижин. Второй раз за сегодняшнюю ночь Эдгар Дрейк прибыл в Мандалай.

На берегу их встречал капитан Тревор Нэш-Бернэм, который должен был ожидать Эдгара в Рангуне, его Эдгар знал как автора нескольких сообщений о майоре медицинской службы Кэрроле. В его сообщениях были подробные описания Мандалая, реки, запутанных тропок к лагерю Кэррола. Эдгар втайне мечтал наконец увидеться с Нэш-Бернэмом, потому что большинство чиновников, с которыми ему пришлось общаться после происшествия на охоте, совершенно не впечатлили его. Его поражало, как можно оставаться настолько скучными в окружении столь удивительных красок. Теперь, ступив на берег, он вспомнил, как в Рангуне (это было как раз в самый разгар административного безумия, поднявшегося после выстрела) он шел домой с представителем Департамента сельских дел. Путь им преградила толпа людей, пытавшихся оттащить тело курильщика опиума, заснувшего под телегой, она его и придавила, когда лошади двинулись вперед. Человек кричал низким, леденящим душу голосом, в то время как группа торговцев пыталась то заставить лошадей сдвинуться с места, то поднять телегу. Эдгару стало дурно, но служащий, сопровождавший его, даже не прервал своего монолога о документах на продажу древесины в разных районах колонии. Когда Эдгар спросил, где можно найти помощь, этот человек шокировал его не своим ответом «Зачем?», что можно было бы расценить как бесчувственность, вполне предсказуемая в чиновнике. Но тот удивленно спросил: «Для кого?», эти слова Эдгар едва смог расслышать из-за крика пострадавшего.

Стоя теперь на городской набережной, он встряхнулся. Пока капитан читал письмо из Военного министерства, подробные инструкции о поставках и графиках,

Эдгар изучал лицо человека, написавшего об Иравади: «Сверкающая змея, которая уносит прочь наши мечты только для того, чтобы принести с гор, полных драгоценными каменьями, новые». Это был крепко сбитый человек, с широким лбом, если он говорил слишком быстро, то начинал задыхаться, что поразительно контрастировало с образом молодого и подтянутого капитана Далтона. Для официального брифинга это был несколько странный момент. Эдгар взглянул на свои карманные часы — подарок, который сделала ему Кэтрин накануне отъезда. Было четыре часа, и только сейчас он вспомнил, что часы заржавели и остановились всего через три дня после его прибытия в Рангун. Теперь, как он в шутку написал Кэтрин, показывали верное время лишь дважды в сутки, хотя он продолжал носить их «ради произведения впечатления». Он вспомнил о лондонской рекламе, немного удивившись собственным ассоциациям: «Самый своевременный подарок к Рождеству — качественные наручные часы Робинсона...»

Река начинала оживать: появились вереницы торговцев, потянулись от дороги к воде. Эдгар со своим спутником сели в поданный экипаж и направились в город. Центр Мандалая был примерно в двух милях от Иравади: столицу перенесли из Амарапуры, стоявшей на реке, когда король пожелал устроиться подальше от шума иностранных пароходов.

Дорога была темной, с глубокими колеями. Из окна Эдгар наблюдал за фигурами проходящих мимо людей и животных, пока стекла не стали совсем мутными от испаряющейся влаги. Нэш-Бернэм привстал и вытер окна носовым платком.

К тому времени как экипаж въехал в город, солнце уже встало. Улицы были полны народом. Они добрались до базара. К окнам начали прижиматься чьи-то руки, кто-то пытался заглянуть внутрь. Носильщик с двумя мешками специй, подвешенными к шесту, вовремя увернулся от надвигавшегося на него экипажа. Его мешки развернулись так, что один из них слегка стукнул по окну, засыпав его порошком карри, который в лучах восходящего солнца был похож на золотую пыль, покрывшую стекло.

Пока они продвигались по улицам, Эдгар пытался представить свое местоположение, мысленно представляя карту Мандалая, которую он изучал на пароходе. Но он совершенно запутался, поддавшись настроению, которое охватывает прибывающих на новое место путешественников, доверившись догадкам и предположениям, которые обычно сопровождают знакомство с новым домом.

Они проехали мимо швей, столики которых были установлены прямо посреди дороги, мимо продавцов бетеля с подносами колотых орехов и половинок лаймов, точильщиков ножей, продавцов вставных челюстей и священных иконок, сандала, зеркал, сушеной рыбы и крабов, риса, пасхоу, солнечных зонтиков. Время от времени капитан указывал на что-либо примечательное — знаменитую гробницу, правительственное здание.

Наконец экипаж остановился перед небольшим, ничем не отличающимся от других коттеджем.

— Ваше временное жилище, мистер Дрейк, — сказал капитан. — Обычно мы селим наших гостей в казармах мандалайского дворца, но лучше, если вы пока останетесь здесь. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Сегодня мы будем обедать в резиденции комиссара Северного отдела — будет особый прием в честь присоединения Мандалая. Я пришлю за вами в полдень.

Эдгар поблагодарил Нэш-Бернэма и выбрался из экипажа. Возница отнес его чемоданы к дверям. Он постучал, открыла женщина. Эдгара провели внутрь. Из прихожей Эдгар последовал за женщиной, подойдя к приподнятому деревянному настилу, далее он проник в комнату, обставленную лишь столом и двумя стульями. Женщина показала на свои ноги, и Эдгар, увидев, что она оставила свои сандалии у дверей, присел на порог и неловко стянул с себя ботинки. Она провела его в дверь справа, в комнату, где выделялась широкая кровать, накрытая москитной сеткой, и поставила багаж на пол.

За спальней располагалась ванная, с сосудом для воды и отглаженными полотенцами. Вторая дверь выходила во двор, где под двумя деревьями папайи стоял маленький столик. «Все кажется весьма старомодным, — подумал Эдгар, — и весьма английским, за исключением деревьев папайи и женщины, стоявшей позади».

Он повернулся к ней.

— Эдгар наа мех. Наа мех бе ло... ло... кау дха ле? — Вопросительная интонация относилась не только к сказанному, но и к правильности его бирманского произношения. — Как вас зовут?

Женщина улыбнулась:

— Киамма наа мех Кхин Мио, — она произнесла это мягко, «м» и «и» сливались вместе, словно это была одна буква.

Эдгар Дрейк протянул ей руку, она снова улыбнулась и взяла ее в свои ладони.

На часах у него все еще было четыре. Сейчас, судя по солнцу, было на три часа больше; он свободен до тех пор, пока не станет больше на восемь часов, когда он должен будет отправиться с капитаном на обед. Кхин Мио начала греть воду для ванны, но Эдгар остановил ее.

— Я пойду... прогуляюсь, гулять. Я пойду гулять, — он изобразил шаги пальцами, и она кивнула. «Кажется, она поняла», — подумал он. Он достал шляпу из дорожного мешка и вышел через переднюю, где ему снова пришлось сесть, чтобы завязать ботинки.

Кхин Мио ждала у дверей с зонтиком от солнца. Он остановился рядом с ней, не зная, что должен сказать. Она сразу понравилась ему. Она держалась с изяществом, улыбалась и глядела прямо ему в глаза, в отличие от многих других служанок, которые чаще всего стремились незаметно ускользнуть, после того как задания были выполнены. У нее были темно-карие глаза, прятавшиеся в тени густых ресниц, а на обеих щеках нанесены яркие полосы танакха. В волосы она вплела цветок гибискуса, и когда Эдгар приблизился к ней, то почувствовал запах сладких духов, похожий на смесь ароматов корицы и кокоса. На ней была выцветшая кружевная блузка, свободно спускавшаяся до талии, и лиловая шелковая тхамейн, заложенная аккуратными складками.

К его удивлению, она пошла с ним. На улице он снова попытался произнести несколько бирманских слов по-бирмански.

— Не стоит беспокоиться обо мне, ма... тхва... ум, вы не обязаны... ммм... ма идти, — это всего лишь акт вежливости, думал он, не стоит утруждать ее заботами о себе.

Кхин Мио рассмеялась:

— Вы хорошо говорите по-бирмански. А мне сказали, что вы здесь всего две недели.

— Вы говорите по-английски?

— О, не так уж хорошо, у меня ужасный акцент.

— Нет, у вас очень приятное произношение, — в ее голосе была мягкость, которая сразу произвела на него впечатление, он звучал, почти как шепот, но глубже, как звук ветра, тихонько свистящего в горлышке стеклянной бутылки.

Она улыбнулась и на этот раз опустила глаза:

— Благодарю вас. Пожалуйста, идите, куда хотели. Я не собиралась мешать вашей прогуле. Я могу сопровождать вас, если вы захотите.

— Но я действительно не хотел бы излишне утруждать вас...

— Вы нисколько меня не утруждаете. Я очень люблю свой город ранним утром. И я не могу отпустить вас одного. Капитан Нэш-Бернэм сказал, что вы можете заблудиться.

— Что ж, спасибо. На самом деле я удивлен.

— Тем, что я говорю по-английски, или тем, что бирманская женщина вообще не постеснялась разговаривать с вами? — видя, что Эдгар не знает, что ответить, она добавила: — Не переживайте, меня здесь часто видят с приезжими.

Они пошли по улице, мимо домиков с размокшими от дождей, но чисто выметенными дорожками. Возле одного дома женщина развешивала на веревке белье. Кхин Мио остановилась, чтобы поговорить с ней.

— Доброе утро, мистер Дрейк, — проговорила женщина.

— Доброе утро, — ответил он. — А что, все... — Он запнулся, смутившись.

— Все ли служанки говорят по-английски?

— Да... да.

— Не все. Я учу миссис Цин Нве, когда ее хозяин отсутствует, — Кхин Мио одернула себя: — На самом деле, пожалуйста, не надо никому об этом говорить, наверное, я уж слишком разоткровенничалась с вами.

— Ни одна душа не узнает. Вы учите английскому?

— Когда-то я этим занималась. Это долгая история. Мне не хотелось бы утомлять вас.

— Вряд ли это может меня утомить. Но могу ли я спросить, а где учились вы сами?

— Вы слишком много задаете вопросов, мистер Дрейк. Вас так многое удивляет?

— Нет-нет, вовсе нет, прошу прощения. Я не хотел обижать вас...

Кхин Мио промолчала. Они пошли дальше, она держалась чуть позади него.

Через некоторое время она снова мягко заговорила:

— Простите меня. Вы очень добры, а я веду себя дерзко.

— Неправда, — возразил Эдгар. — Я действительно задаю слишком много вопросов. Просто пока у меня почти не было возможности лично узнать бирманцев. А вам, должно быть, известно, что из себя представляет большинство британских офицеров?

Кхин Мио улыбнулась.

— Известно.

Дойдя до конца улицы, они повернули. Эдгару казалось, что они следуют теперь примерно тем же путем, по которому его везли сюда, только движутся в обратном направлении.

— Куда бы вы хотели пойти, мистер Дрейк?

— Отведите меня на свое любимое место, — ответил он, сам поразившись той интимности, которая внезапно прозвучала в его ответе. Если Кхин Мио и была удивлена, то ничем этого не выдала.

Они направились по большой дороге в западном направлении. Сзади них вставало солнце, и Эдгар наблюдал за их тенями, бегущими впереди них, которые преодолевали дорожные ухабы, извиваясь, подобно змеям. Они все время молчали, их прогулка продолжалась почти целый час. Наконец они остановились у небольшого канала, чтобы поглядеть на рынок на воде.

— Я думаю, что самое красивое место в Мандалае — это, — сказала Кхин Мио. И Эдгар, который не пробыл в городе и четырех часов, согласился с ней. Внизу толкались самые разнообразные плавучие средства, занимая водное пространство между двумя берегами.

— Они похожи на цветки лотоса на воде, — сказал он.

— А торговцы — на лягушек, которые сидят на них и квакают.

Они стояли на маленьком мостике, наблюдая за лодками. Кхин Мио сказала:

— Я слышала, вы приехали, чтобы отремонтировать пианино?

Эдгар ответил не сразу, вопрос удивил его:

— Да-да, это так. Откуда вы знаете?

— Можно узнать очень многое, если другие убеждены, что ты не понимаешь их язык.

Эдгар взглянул на нее.

— Могу себе представить... Вам это кажется странным? По-моему, я далековато забрался, для того чтобы починить пианино, — он снова посмотрел на канал. Две лодки остановились рядом, чтобы продавец с одной из них отвесил в маленький мешочек какую-то желтую приправу для женщины с другой. Немного порошка просыпалось в воду, расплывшись по черной глади, как цветочная пыльца.

— Нет, по-моему, это не так уж странно. Я уверена, что Энтони Кэррол знает, что делает.

— Вы знакомы с Энтони Кэрролом?

Его спутница снова промолчала, и, обернувшись, он увидел, что она смотрит куда-то вдаль, на воду. Торговцы толкали свои лодки шестами по чернильной воде канала, проводя их через островки водных гиацинтов, громко выкрикивая цены на пряности.

Они вернулись домой. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и Эдгар переживал, что ему может не хватить времени, чтобы принять ванну до того, как Нэш-Бернэм зайдет за ним. Кхин Мио наполнила бассейн в его ванной комнате водой и принесла ему мыло и полотенце. Он вымылся, побрился и оделся в новую рубашку и брюки, которые она отгладила, пока он мылся.

Выходя, он обнаружил, что она склонилась над корытом, уже заканчивая стирать его одежду.

— О, мисс Кхин Мио, вы не должны этим заниматься.

— Чем?

— Стирать мои вещи.

— А кто же будет стирать их, если не я?

— Не знаю, но это...

Она перебила его:

— Смотрите! Капитан Нэш-Бернэм пришел.

Он увидел капитана, выходящего из-за угла.

— Привет! — крикнул он.

Капитан был одет в парадную одежду: пурпурный жилет, офицерский мундир, синие брюки. С пояса свисала сабля.

— Здравствуйте, мистер Дрейк! Надеюсь, вы не против пройтись пешком. Экипаж понадобился для менее выносливых гостей! — он зашел во двор и посмотрел на Кхин Мио: – Ма Кхин Мио, — произнес он, изящно кланяясь, — а-ах, какой приятный запах!

— От меня пахнет хозяйственным мылом.

— В таком случае в этом мыле купались розы.

«Вот, — подумал Эдгар, — наконец я увидел человека, который назвал Иравади сверкающей змеей».

Резиденция комиссара была в двадцати минутах ходьбы от дома, где остановился Эдгар. Пока они шли, капитан постукивал пальцами по ножнам своей сабли.

— Вы хорошо провели утро, мистер Дрейк?

— Хорошо, капитан, просто прекрасно. Я совершил совершенно очаровательную прогулку с мисс Кхин Мио. Мне кажет i, она непохожа на других бирманских женщин. Обычно они такие робкие. И она прекрасно говорит по-английски.

— Да, она производит впечатление. Она рассказала вам, где научилась английскому?

— Нет, я не спрашивал, мне не хотелось быть излишне любопытным.

— Вы очень любезны, мистер Дрейк, хотя я не думаю, что она была бы против, чтобы рассказать вам. Но мне нравится ваша осмотрительность. Вы просто не представляете, какие проблемы бывают у меня с другими приезжими. Она очень красива.

— Это правда. Но на свете много красивых женщин. Только я уже не слишком молод.

— Все равно, будьте осторожны. Вы можете стать далеко не первым англичанином, который не вернулся домой, влюбившись в местную красавицу. Иногда мне кажется, что единственная причина захвата нами новых колоний — это девушки. Позвольте мне выполнить свой человеческий долг и предупредить вас, чтобы вы старались держаться подальше от любовных историй.

— О, не переживайте из-за этого, — запротестовал Эдгар. — У меня в Лондоне замечательная жена. — Капитан взглянул на него вопросительно. Эдгар рассмеялся: — Но я говорю правду, я и сейчас скучаю по Кэтрин.

Они прошли мимо ограды, окружавшей широкую лужайку, за которой высился массивный особняк. У ворот стоял охранник-индиец в полицейской форме. Капитан Нэш-Бернэм кивнул ему, и он открыл ворота. Они направились по длинной дорожке, по бокам которой стояло несколько экипажей с запряженными в них лошадьми.

— Добро пожаловать, мистер Дрейк, — проговорил Нэш-Бернэм. — День может оказаться вполне сносным, если мы переживем обед и неизбежное чтение стихов. Тогда можно будет поиграть в карты, после того как дамы удалятся. Для отношений в военной среде здесь характерна всеобщая взаимная зависть, но пока нам удается не передраться всерьез. Просто представьте, что вы снова в Англии. — Он помолчал. — Но кое о чем я должен вас предупредить: во-первых, ни в коем случае не говорите с миссис Хеммингтон ни о чем, что касалось бы Бирмы. У нее не слишком приятные взгляды на то, что она называет «натурой желтой расы», многим из нас они представляются просто шокирующими. Такое впечатление, что стоит упомянуть при ней о бирманских храмах или кухне, она заводится так, что ее уже не остановить. Так что лучше обсудите с ней лондонские сплетни или крокет, в общем все что угодно, только не Бирму.

— Но я совершенно ничего не понимаю в крокете.

— Это неважно. Главное, она понимает.

Они уже почти поднялись по лестнице.

— И будьте осторожны, если полковник Симмонс напьется. И не задавайте никаких вопросов о военных действиях не забывайте, что вы — штатское лицо. И еще одно... возможно, стоило сказать вам об этом в первую очередь: большая часть из них знают о цели вашего приезда, и, конечно, они примут вас, как земляка: вполне любезно. Но помните, что вы здесь не в кругу друзей. Пожалуйста, постарайтесь не упоминать об Энтони Кэрроле.

В дверях их встречал дворецкий-сикх. Капитан поприветствовал его:

— Павниндер Сингх, дружище, как ваши дела?

— Хорошо, сахиб, хорошо, — улыбнулся тот.

Нэш-Бернэм передал ему свою саблю.

— Павниндер, это мистер Дрейк, — он показал на Эдгара.

— Настройщик?

Капитан рассмеялся, прижав ладонь к животу.

— Павниндер сам превосходный музыкант. Он замечательно играет на табле.

— О, сахиб, вы слишком любезны!

— Прекратите, и хватит называть меня сахибом, вы же знаете, что я этого терпеть не могу. Я все-таки кое-что понимаю в музыке. В Верхней Бирме на службе Ее Величества состоят тысячи индийцев, и вы играете на табле лучше, чем любой из них. Вы бы видели, мистер Дрейк, как местные девушки, едва завидев его, падают в обморок. Может быть, вам представится возможность сыграть дуэтом, если мистер Дрейк задержится в городе достаточно надолго.

Теперь наступила очередь Эдгара протестовать.

— На самом деле, капитан, я не слишком владею инструментом — я имею в виду игру на нем. Я умею лишь настраивать и чинить.

— Глупости, вы оба чересчур скромничаете. Хотя, как бы то ни было, пианино в наших местах все равно слишком большая редкость, поэтому, к сожалению, мы вряд ли сможем оценить ваше исполнительское искусство. Павниндер, они уже начали обедать?

— Сейчас начнут, сэр. Вы как раз вовремя.

Он провел их в комнату, заполненную офицерами и их женами, а также джином и сплетнями. «Он был прав, я снова в Лондоне, — подумал Эдгар. — Они привезли с собой даже атмосферу этого города».

Нэш-Бернэм пробрался между двумя весьма обширными и уже несколько подвыпившими дамами в муслиновых туалетах, украшенных каскадами оборок, унизывающих юбки, словно стаи бабочек. Он взялся за один мощный локоть, слегка помятый: «Миссис Уинтерботтом, как поживаете? Мистер Дрейк, позвольте вам представить».

Они медленно протискивались среди гостей, капитан с упорством кормчего тащил Эдгара за собой, минуя водовороты разговоров. На его лице выражение внимания, когда он оглядывал комнату, быстро сменялось широкой благодушной улыбкой, когда он вытаскивал из людских кружков то одну, то другую напудренную матрону, чтобы представить настройщика, при этом не давая вставить никому почти ни слова: «Леди Эстон, дорогая моя, я не видел вас с мартовского бала. Дорогая, вы сегодня выглядите очаровательно. Вы провели месяц в Маймио, да? Вот видите, я все знаю! Да, я сам вскоре туда собираюсь. Там не так много развлечений для холостяка, но зато так спокойно! Уже скоро, скоро я буду там. Постойте, я должен представить вам нашего гостя, мистера Дрейка из Лондона». — «Рад познакомиться с вами, леди Эстон». — «И я с вами тоже, как же я скучаю по Лондону!» — «Я тоже, мадам, а я здесь всего месяц!» — «Как, правда? Вы только что приехали, добро пожаловать к нам, я должна познакомить вас с моим супругом, Алистэром? Алистэр, познакомься с мистером Дриком, он недавно из Лондона». Высокий мужчина с дандреровскими усами протянул ему руку: «Рад познакомиться, мистер Дрик...» — «Простите, лорд Эстон, меня зовут Дрейк». — «Я очень рад». — «Даже мне известно, — подумал Эдгар, — что в Лондоне дандреровские усы давно вышли из моды».

Началось движение. «Я хотел бы познакомить вас с мистером Дрейком, он недавно прибыл из Лондона. Мистер Дрейк, это мисс Хоффнунг, по-моему, она вистует едва ли не лучше всех во всей Верхней Бирме». — «О, майор, вы мне льстите. Не верьте всему, что он вам будет рассказывать, мистер Дрейк». — «Миссис Сэндилендс, мистер Дрейк». — «Миссис Партридж, это Эдгар Дрейк, из Лондона. Мистер Дрейк, это миссис Партридж, а это миссис Пеппер».

— Мистер Дрейк, в каком районе Лондона вы живете?

— Вы играете в большой теннис?

— Чем вы занимаетесь в Лондоне, мистер Дрейк?

— Я живу на Франклин-Мьюз, рядом с Фитцрой-сквер. Нет, я не умею играть в большой теннис, миссис Партридж.

— Пеппер.

— Мои нижайшие извинения, но я все равно не умею играть в большой теннис, миссис Пеппер.

Дамы рассмеялись.

— Фитцрой-сквер, это недалеко от Оксфордского концертного зала, правильно, мистер Дрейк?

— Да, так и есть.

— По-видимому, он вам знаком. Вы не музыкант, мистер Дрейк?

— Нет, я не музыкант, я имею к музыке лишь косвенное отношение, можно сказать...

— Леди, хватит мучить мистера Дрейка. Мне кажется, его уже утомили вопросами.

Они остановились в углу залы, спрятавшись от толпы за широкой спиной высокого офицера, одетого в клетчатый пиджак. Капитан быстро глотнул джина.

— Я надеюсь, разговоры вас не слишком утомили?

— Нет, я чувствую себя нормально. Хотя я удивлен, все это настолько... похоже, действительно почти как дома.

— Что ж, я надеюсь, вам это должно быть приятно. День обещает быть неплохим. Готовит повар из Калькутты, говорят, один из лучших в Индии. Я не часто присутствую на таких сборищах, но сегодня особый день. Я полагаю, вы действительно будете чувствовать себя как дома.

— Как дома... — и Эдгар чуть было не добавил: «Настолько же не на своем месте, как и в Лондоне, в этом смысле, точно как дома». Но в холле прозвучал гонг, и общество двинулось по направлению к столовой.

Помолившись, собравшиеся приступили к обеду. Эдгар сидел напротив майора Даферти, полного мужчины, который смеялся, сопел, расспрашивал Эдгара о его путешествии и отпускал шуточки о пароходах речной флотилии. Слева от него миссис Даферти, напудренная и тощая, расспрашивала, следит ли он за политической жизнью Британии. Эдгар уклончиво отвечал, припоминая какие-то новости о подготовке к юбилею королевы. После нескольких минут упорных расспросов майор перебил ее, воскликнув:

— О, моя дорогая, я полагаю, одна из причин, по которым мистер Дрейк отправился в Бирму, — это желание оказаться подальше от британской политической жизни! Правильно, мистер Дрейк?

Все рассмеялись, даже миссис Даферти, которая вернулась к своему супу, удовлетворенная тем немногим, что ей удалось вытянуть из гостя. Эдгар слегка напрягся, потому что вопрос слегка задел его, как бы приоткрывая реальную причину его прибытия в Бирму. Справа от него миссис Ремингтон, слегка подпрыгнув на месте, обругала майора за то, что тот смеется над такими вещами:

— Это вовсе не праздный разговор, нет, мы же все — британские подданные, и мы должны быть в курсе всех событий, ведь почта сюда доходит с таким опозданием, а нам хочется знать, как самочувствие королевы. И еще я слышала, что у леди Хатчингс открылась чахотка. Это было до или после лондонского карнавала?

— После.

— Какое счастье! Не для леди Хатчингс, конечно, а для общества. В конце концов, карнавал — это так замечательно, как бы я хотела побывать там! — и некоторые другие леди тоже защебетали, вспоминая о последних приемах, на которых каждой из них довелось побывать, и Эдгар с облегчением принялся за еду.

«Если подумать, — размышлял он, — они оказывают мне честь, полагая, что в Лондоне я бываю в таком обществе». Направление беседы его, впрочем, успокаивало, потому что лучше быть дальше от таких взрывоопасных тем, как рояли и необычные доктора. Но тут миссис Ремингтон спросила вполне невинно:

— А вы были на карнавале, мистер Дрейк? — и он ответил:

— Нет, не был.

А она:

— Но вы так много знаете об этом, не может быть, чтобы вы там не присутствовали.

А он ответил:

— Нет, — и прибавил вежливо: — Я только настраивал концертный «Эрард» для этого события, — и тут же понял, что не стоило этого говорить.

— Пардон, концертный, что? — переспросила она, и он ничего не смог с собой поделать и начал:

— «Эрард» — это марка рояля. У них там «Эрард» 1854 года выпуска, один из лучших в Лондоне, совершенно чудесный инструмент, я уже настраивал его с год назад, для бала потребовалась лишь небольшая подстройка. — Кажется, ее это вполне удовлетворило, она замолчала, наступила тишина, которая обычно предшествует смене предмета разговора, но миссис Ремингтон вдруг добавила невинным голосом:

— «Эрард»... а что, кажется, на таком рояле играет доктор Кэррол?

Даже теперь положение еще можно было спасти, например, если бы миссис Даферти успела вступить в беседу, ей не терпелось расспросить гостя о том, что он думает о бирманском климате и услышать в ответ, что он считает его ужасным. Или если бы майор Даферти заговорил о последнем нападении дакоитов в районе Таунггия. Или если бы миссис Ремингтон продолжила тему балов, которая еще далеко не была исчерпана — ей все еще хотелось узнать, была ли на карнавале ее подруга миссис Бисси. Но полковник Вест, сидящий слева от майора Даферти, который молчал на протяжении всего обеда, неожиданно пробормотал, впрочем, вполне различимо:

— Этот мусор стоило утопить в реке!

Эдгар повернулся от миссис Ремингтон к полковнику.

— Простите, что вы сказали?

— Только то, что сказал. Мне бы очень хотелось, ради пользы Ее Величества, чтобы этот дьявольский инструмент оказался на дне Иравади или пошел бы на растопку, — за столом воцарилась тишина, и капитан Нэш-Бернэм, который был занят другим разговором, проговорил:

— Полковник, ради бога, мы уже обсуждали все это раньше.

— Не надо учить меня, о чем мне говорить, капитан. Дакоиты погубили пятерых моих людей из-за этого рояля.

Капитан положил свой столовый прибор на скатерть:

— Полковник, мы вас все очень уважаем и весьма сожалеем о случившемся. Я знал одного из убитых. Но я считаю, что рояль — это несколько другое, а мистер Дрейк здесь у нас в гостях.

— Вы хотите мне объяснить, что произошло, капитан?

— Конечно, нет, сэр. Я только надеюсь, что мы можем обсудить все это как-нибудь в другой раз.

Полковник повернулся к Эдгару.

— Подкрепление, предназначенное моему посту, задержалось на два дня, потому что они должны были сопровождать это пианино. Вам рассказывали об этом в Военном министерстве, мистер Дрейк?

— Нет, — Эдгар почувствовал, как участился его пульс, голова закружилась. Перед его мысленным взором промелькнули картины охоты в Рангуне. «Об этом они мне тоже не рассказывали», — подумал он.

— Пожалуйста, полковник, мистеру Дрейку сообщили все необходимое.

— Он вообще не должен был приезжать в Бирму. Это нелепость!

За столом стало тихо. Все повернулись к спорящим. Капитан Нэш-Бернэм стиснул зубы и покраснел. Он схватил салфетку, лежавшую у него на коленях, и аккуратно положил ее на стол.

— Полковник, благодарю вас за обед, — произнес он, поднимаясь. — Мистер Дрейк, если вы не против, по-моему, нам нужно идти. У нас... есть еще дела.

Эдгар оглядел присутствующих:

— Да, да, конечно, само собой, капитан, — он отодвинулся от стола. Послышался разочарованный шепот. «А мы хотели расспросить про бал, — бормотали леди. — Он такой приятный мужчина. Они вечно приплетут везде свою войну и политику». Нэш-Бернэм прошел вдоль стола и опустил ладонь на плечо настройщика.

— Мистер Дрейк.

— Благодарю... благодарю всех за прекрасный обед, — он встал и махнул в воздухе рукой — это был жест смущенного прощания.

У дверей лучший исполнитель на табле во всей Верхней Бирме протянул капитану Нэш-Бернэму его саблю, тот хмуро посмотрел на него.

На улице мимо них прошла женщина, неся на голове огромную корзину. Капитан Нэш-Бернэм сердито поддевал землю носком сапога.

— Мистер Дрейк, я очень сожалею. Я же знал, что он там будет. Мне не стоило приводить вас. Это моя ошибка.

— Пожалуйста, капитан, вы ни в чем не виноваты. — Они пошли по улице. — Я просто ничего не знал об этом человеке.

— Я знаю, что вы не знали. Но не в этом дело.

— Но он сказал...

— Я знаю, что он сказал, но подкрепление должно было быть направлено на Рубиновые Копи, к его патрулю, только через неделю. И рояль здесь совершенно ни при чем. Доктор Кэррол доставил его в Маэ Луин самостоятельно. Но я не мог ему возражать. Я его подчиненный. Покинуть обед раньше времени — и без того достаточное выражение неповиновения.

Эдгар молчал.

Простите, что я рассердился, мистер Дрейк, — сказал капитан. — Я принимаю замечания по поводу доктора Кэррола слишком близко к сердцу. Пора бы уже к этому привыкнуть. Многие офицеры здесь очень завистливы или же им хочется войны. Непрочный мир — плохое время для продвижения по службе. Доктор... — Он повернулся и прямо взглянул на Эдгара, — я бы сказал, что доктор и его музыка берегут нас от вторжения. Однако мне не стоило впутывать в это дело вас.

«По-моему, я уже сам во все впутался», — подумал настройщик, но промолчал. Так они шли молча, пока не дошли до его квартиры.

10

Капитан Нэш-Бернэм вернулся вечером. Он прошел через весь дом и, насвистывая, вышел в маленький дворик, где и нашел Эдгара: тот поедал горький салат из порубленных чайных листьев и сушеных бобов, который приготовила ему Кхин Мио.

— Ага, мистер Дрейк! Я смотрю, изучаете местную кухню, — он погладил ладонями живот, затянутый в белый жилет.

— Да, капитан. Рад снова видеть вас. Хочу попросить у вас прощения, весь день я переживал по поводу сегодняшнего приема. Мне кажется, я должен был...

— Хватит об этом, мистер Дрейк, — оборвал его капитан. На этот раз вместо сабли он был вооружен тростью, которой сейчас постукивал по земле. Капитан непринужденно улыбнулся: — Я уже говорил вам днем, все очень скоро об этом забудут. Пожалуйста, забудьте и вы, — его улыбка была обезоруживающей.

— Вы уверены? Может быть, мне стоит послать официальные извинения?

— За что? Если кому-то это и грозит неприятностями, то только мне, но я не переживаю. Мы часто спорим. Однако нельзя позволить, чтобы это испортило нам вечер. Ма Кхин Мио, мне кажется, сегодня вечером мы должны показать мистеру Дрейку пве.

— Это было бы замечательно, — отозвалась Кхин Мио. — А мистеру Дрейку, — она повернулась к нему, — очень повезло, сейчас самый сезон пве. Я думаю, сегодня вечером в Мандалае их будет не меньше двадцати.

— Великолепно, — произнес капитан, хлопнув себя по ноге, и поднялся: — Значит, пойдемте! Вы готовы, мистер Дрейк?

— Конечно, капитан, — сказал Дрейк, почувствовав облегчение, что капитан находится в добром расположении духа. — Но можно вас спросить, а что такое пве?

— О, пве! — рассмеялся Нэш Бернэм. — Что такое пве? Вам предстоит великолепное развлечение. Бирманский уличный театр, но это мало что объясняет. Это надо видеть собственными глазами. Можем отправиться прямо сейчас?

— Конечно. Но уже поздно, разве представления еще не закончились?

— Наоборот, они только начинаются.

— Пве, — начал капитан еще прежде, чем они вышли из дома, — это уникальное бирманское явление, я бы даже сказал, мандалайское, это наивысшее проявление искусства. Есть много поводов устроить пве: рождение и смерть, наречение именем, день, когда бирманским девочкам прокалывают уши, когда посвящают молодых людей в монахи или когда, напротив, они возвращаются из монастыря в мир, когда освящают пагоду. Есть даже нерелигиозные поводы: когда кому-нибудь особенно везет, когда кто-то построил дом или просто выкопал колодец, это бывает и по случаю хорошего урожая, и боксерского поединка, и запуска фейерверка. Все, что только может прийти в голову. Хоть что-нибудь произойдет, и можно устроить пве.

Они шли по дороге по направлению к каналу, где сегодня утром Эдгар уже побывал с Кхин Мио.

— На самом деле, — сказал капитан, — я удивился, что мы не видели ни одного пве сегодня утром, когда ехали по городу. Вероятно, возница знал, где они проходят, и специально старался объезжать их. Люди нередко устраивают пве прямо посреди дороги, полностью перекрывая движение. Это, кстати, одна из проблем, которую мы унаследовали от бирманского правительства. Во время сухого сезона в городе одновременно может происходить не одна дюжина пве. А в такие ночи, как сегодня, при ясном небе, они особенно популярны.

Повернув за угол, они увидели на улице огни, кругом суетились люди.

— Вот и одно из них! — воскликнула Кхин Мио, и Нэш-Бернэм добавил:

— Да, нам везет, на самом деле везет. У нас тут говорят про англичан, в Бирме они делятся на две категории: те, которым нравится пве, и те, которые на дух его не переносят. Я влюбился в это искусство в самый первый вечер своего пребывания здесь. Тогда я не смог заснуть от возбуждения и, отправившись бродить по улицам, наткнулся на йоктхе пве, кукольное представление.

Подойдя ближе к огням, Эдгар разглядел обширную людскую толпу, которая расположилась на циновках прямо посередине улицы. Люди окружили кольцом пустое пространство и какую-то крытую соломой конструкцию. Посередине пустого участка был воткнут шест. Вокруг шеста горели огни в расставленных концентрическими кругами глиняных сосудах, освещавшие лица зрителей, стоявших в первом ряду.

Эдгар, капитан и Кхин Мао встали рядом с устроившимися на земле зрителями, которые с интересом поглядели на вновь прибывших. Кругом гудели голоса, какой-то человек что-то громко прокричал в сторону большого дома, перед которым стоял навес, Кхин Мио ответила ему.

— Они хотят, чтобы мы остались, — обратилась она к своим спутникам.

— Спроси у него, что за представление будет, — сказал Нэш-Бернэм.

— Это история Неми Зат.

— Великолепно! — Капитан стукнул тростью о землю, выражая тем самым удовольствие. — Скажи ему, что мы останемся, но что мы хотим показать нашему гостю йоктхе пве, поэтому не сможем посмотреть все до конца.

Кхин Мио снова что-то сказала бирманцу.

— Он понимает, — заверила она англичан.

Появилась служанка с двумя стульями и поставила их возле собравшейся толпы. Нэш-Бернэм заговорил с ней она принесла еще один стул, который капитан предложил Кхин Мио. Наконец они уселись.

— Кажется, они еще не начали, — сказал капитан. — Смотрите, вы можете увидеть, как танцоры наносят грим, — он показал на группу женщин, стоявших у мангового дерева и покрывающих лица танакха.

Из толпы выбежал маленький мальчик и в самом центра круга поджег от огня в одном из горшков сигару.

— Это круглое пространство — сцена, — пояснил Нэш-Бернэм, — Бирманцы называют ее пве-ванг...

— Пве-ваинг, — поправила Кхин Мио.

— Простите, пве-ваинг. А вот этот сук в центре — пан-бин. Правильно, Ма Кхин Мио? — Она улыбнулась, а он продолжал: — Бирманцы иногда говорят, что он символизирует лес, но мне почему-то кажется, что часто он служит лишь для того, чтобы удерживать зрителей на местах. В любом случае, большая часть танцев происходит на пве-ваинг.

— А глиняные горшки, — спросил Эдгар, — они имеют какое-то значение?

— Насколько мне известно, нет. Они освещают сцену, если лунного света оказывается недостаточно, и обеспечивают огнем тех, кто хочет прикурить, — он рассмеялся.

— А каков сюжет спектакля?

— О, он может быть самым разным. Существует много разновидностей пве. То, что мы увидим здесь, — это ахлу пве, пве, которое финансировал богатый человек в честь религиозного праздника или поступления сына в монастырь. Обычно такие представления — самые лучшие, потому что богач может пригласить самых лучших актеров. Есть пве, которые заказывают в складчину: кто-нибудь собирает взносы с соседей и платит устроителям пве; существуют также: а-йеин пве — танцевальное представление; кийгийн пве бесплатное представление, которое устраивает актер или труппа с целью рекламы. И конечно же, йоктхе пве — спектакль с марионетками, его я обещаю показать вам сегодня ночью. Надеюсь, вы еще не совсем запутались, пожалуйста, поправьте меня, если я буду делать ошибки, Ма Кхин Мио...

— У вас прекрасно получается, капитан.

— ...есть еще зат пве — религиозные пьесы, представляющие истории из жизни Будды. Их столько, сколько воплощений было у Будды: пятьсот десять. Хотя обычно разыгрываются лишь десять из них — так называемые Затгий Себве, спектакли о том, как Будда преодолел тот или иной смертный грех. Именно это нам сегодня и покажут. Неми Зат — это пятая...

— Четвертая.

— Благодарю вас, Кхин Мио, четвертая Затгий Себве. Кхин Мио, может быть, вы объясните сюжет?

— Нет, капитан, мне очень нравится слушать, как вы рассказываете.

— Ладно, но тогда мне придется особенно внимательно следить за своим повествованием... Надеюсь, вам не скучно, мистер Дрейк?

— Нет, вовсе нет.

— Мы не задержимся здесь больше чем на час. Пве будет продолжаться до самого восхода. Для полного завершения пьесы может понадобиться дня четыре... В любом случае, вам стоит узнать сюжет, всем остальным здесь он уже знаком, каждый раз повторяется одна и та же история, — капитан помолчал, раздумывая, — в ней рассказывается о принце Неми, одном из воплощений Будды, он был наследником старинной династии бирманских королей. В юности принц Неми был так благочестив, что духи разрешили ему посетить небеса. Я с трудом могу представить благоговение, с которым принц Неми и его приближенные взирали на спускающуюся с неба колесницу, они пали пред ней ниц, дрожа от страха. Едва принц взошел на колесницу, она исчезла, на небосклоне осталась лишь одинокая луна. Колесница забрала Неми на небо, где живут наты — духи, в которые верят бирманцы. Здесь даже правоверные буддисты верят, что они живут повсюду. Затем Неми отправили в Нга-йе — подземный мир, где обитают змеи, которых называют нагами. Наконец он с неохотой вернулся в наш мир, чтобы поделиться с остальными рассказами о виденных чудесах. Финал, однако, вполне печален. Короли в старости, при приближении смерти, уходили из дома в пустыню, чтобы умереть в одиночестве. И точно так же в один из дней Неми, как и все его предки, отправился в горы и там скончался.

Наступила тишина. Эдгар видел, как танцовщицы упаковывают коробочки с танакха и поправляют свои тхамейн.

— Это, наверное, моя любимая история, — сказал Нэш-Бернэм. — Иногда мне кажется, что я люблю ее так потому, что вижу в ней себя самого, свой собственный опыт... Хотя, конечно, разница есть.

— И в чем же? — полюбопытствовал Эдгар.

— Когда я вернулся с небесных равнин и из Нга-йе, никто не поверил моему рассказу.

Ночь была жаркой, но Эдгар чувствовал, как его трясет. Люди вокруг них притихли, будто все они слушали капитана. Но тут вышла на сцену одна из танцовщиц.

Эдгара сразу же поразила ее красота, ее темные глаза, оттененные жирными линиями танакха. Она была стройна и выглядела лет на четырнадцать. Девушка стояла в центре пве-ваинг в ожидании. Эдгар увидел группу музыкантов, расположившихся с другой стороны площадки пве, сначала он их не заметил. Это был маленький ансамбль, состоящий из ударных, цимбал, трубы, какого-то бамбукового инструмента, который Эдгар не смог узнать, и струнного инструмента, такого же, как он видел в Рангуне. Он назывался саунг, как сказала ему Кхин Мио, у него было двенадцать струн, натянутых на деревянную основу, похожую на лодку. Они начали играть, вначале приглушенно, звуки плыли, напоминая тихое скольжение по воде, пока не вступил человек с бамбуковым инструментом.

— Боже мой, — прошептал Эдгар. — Какой звук.

— А-ах, — проговорил капитан Нэш-Бернэм, — мне стоило догадаться, что вы меломан.

— Нет, не так... то есть, простите, конечно, да, но я никогда не слышал такого звучания, такого плача. — И хотя сейчас звучали все инструменты, капитан точно знал, что имеет в виду настройщик:

— Он называется хне, это что-то вроде бирманского варианта гобоя.

— Эта мелодия похожа на погребальную песнь.

Девушка на сцене начала танцевать, вначале совершая медленные движения. Встав на колени, она изгибала корпус, наклоняясь из стороны в сторону и с каждым наклоном поднимая руки все выше, а затем постепенно начинала плавно покачивать ими. Или, лучше сказать, они сами стали плавно покачиваться, потому что в свете светильников казалось, что ее руки плывут отдельно от плеч, словно опровергая законы анатомии, согласно которым руки должны присоединяться к плечам в сложном сплетении костей и связок, мышц и сосудов. Просто ни один анатом никогда не видал а-йеин пве.

Музыка все еще звучала медленно, как бы текла, выплывая из темноты пве-ваинг на открытое пространство, накатываясь на танцующую девушку. Она танцевала почти полчаса, и только когда перестала, Эдгар вышел из состояния транса. Он повернулся к капитану, но не смог найти подходящих слов.

— Прелестно, мистер Дрейк, правда же?

— Я... У меня нет слов, ей-богу. Меня словно загипнотизировали .

— Так и есть. Вообще, танцоры не всегда бывают настолько хороши. По движениям локтевых суставов видно, что ее учили танцевать с самого юного возраста.

— Как?

— У нее очень подвижные суставы. Когда родители девочки решают, что она должна стать меймма йеин, танцовщицей, они вытягивают ей локтевые суставы специальными растяжками.

— Это ужасно.

— Вовсе нет, — проговорила сидевшая слева от него Кхин Мио. Она протянула вперед руку, в локте она изящно сгибалась назад, создавая линию, похожую на очертания саунга.

— Вы танцуете? — спросил Эдгар.

— Танцевала когда-то, в молодости, — рассмеялась Кхин Мио. — А теперь стираю одежду англичан, чтобы не потерять гибкость.

Место девушки на сцене занял арлекиноподобный персонаж.

— Это любьет, шут, — прошептал Нэш-Бернэм.

Толпа смотрела на разрисованного человека в одеждах, унизанных колокольчиками и цветами. Он что-то говорил возбужденным голосом, жестикулируя, издавал трубящие звуки, имитируя оркестр, танцевал, совершал прыжки через голову.

Кхин Мио посмеивалась, прикрывая рот рукой.

— О чем он говорит? — спросил у нее Эдгар.

— Он шутит по поводу заказчика пве. Не знаю, будет ли вам это понятно. Вы можете пояснить, капитан?

— Нет, я сам с трудом понимаю: он использует слишком много жаргонных словечек, так ведь, Кхин Мио? К тому же бирманский юмор... я провел здесь двенадцать лет, и все равно его суть от меня ускользает. Кхин Мио не хочет вам объяснять, вероятно, потому, что это довольно грубо, — при этих словах она отвела взгляд, и Эдгар увидел, как Кхин Мио коснулась рукой губ, пряча улыбку.

Они некоторое время смотрели на любьета, и Эдгар начал испытывать нетерпение. Многие также перестали следить за происходящим на сцене. Некоторые достали из корзин продукты и приступили к трапезе. Другие свернулись на циновках и даже заснули. Любьет время от времени заходил в толпу, выхватывая у людей сигары изо рта, утаскивая съестное. Один раз он подошел даже к Эдгару, потрепал его по волосам и что-то крикнул зрителям. Кхин Мио рассмеялась.

— А теперь что он сказал? — спросил Эдгар. В ответ на его вопрос Кхин Мио снова рассмеялась.

— О, мне слишком стыдно это повторять, мистер Дрейк, — ее глаза поблескивали в пляшущем свете глиняных светильников.

Любьет вернулся в центр сцены и продолжал болтать. Наконец Нэш-Бернэм повернулся к Кхин Мио:

— Ма Кхин Мио, может быть, стоит пойти поискать йоктхе пве?

Она кивнула и сказала что-то уже напившемуся хозяину, который, подпрыгивая и шатаясь, подошел, чтобы пожать руки англичанам.

— Он говорит, приходите завтра вечером, — сказала Кхин Мио.

Они покинули пве и отправились дальше бродить по улицам. Освещения никакого не было, и, если бы не луна, их окружала бы полная тьма.

— Он не сказал вам, где мы можем увидеть йоктхе пве? — спросил капитан.

— Он сказал, что одно сейчас происходит рядом с рынком, сегодня уже идет третья ночь. Там играют Уетхандайя Зат.

— Хммм, — одобрительно промычал капитан.

Они шли в полной тишине по темным улицам. По сравнению с местами, где происходило шумное пве, на улицах было тихо и пустынно. За исключением бродячих собак, которых капитан отгонял своей тростью, никого не было видно. Только у дверей невидимых в потемках домов двигались огоньки от сигар, похожие на светлячков. В какой-то момент Эдгару показалось, что Кхин Мио что-то напевает. Он посмотрел на нее, ее белая блузка слегка трепетала на ветру. Почувствовав его взгляд, она обернулась.

— Что вы поете? — спросил он.

— Простите? — по ее губам скользнула легкая улыбка.

— Ничего-ничего, — проговорил он. — Наверное, это просто ветер.

Когда они добрались до того места, где проходило йоктхе пве, луна была уже высоко в небе и их тени почти спрятались у них под ногами. Пьеса началась уже довольно давно, над приподнятой бамбуковой платформой длиной почти в тридцать футов плясала пара марионеток. Откуда-то слышалась песня, хотя певца видно не было. Не все зрители выражали свою заинтересованность в происходящем, многие дети, свернувшись на циновках, спали, некоторые взрослые о чем-то беседовали друг с другом. Эдгара и его спутников приветствовал какой-то тучный мужчина, который указал им, как это и было прошлый раз, на два стула. И, так же как и в прошлый раз, капитан потребовал третий.

Мужчина долго разговаривал о чем-то с Кхин Мио. Эдгар устремил свой взор на сцену. На одном краю подмостков декорация изображала город, здесь были изящный дворец, пагода. Здесь танцевали две искусно одетые куклы. На другом конце, почти темном, он смог разглядеть какие-то прутики и веточки, видимо, это был лес. Капитан рядом с ним одобрительно кивал. Наконец Кхин Мио закончила разговор с хозяином, и они сели.

— Вам сегодня очень повезло, мистер Дрейк, — сказала она. — Принцессу играет Маунг Тха Зан. Он, наверное, самый знаменитый исполнитель этой роли во всем Мандалае. Раньше он выступал вместе со знаменитым Маунг Тха Бьяу, самым великим кукольником, — иногда люди из Мергуи говорят, когда происходит что-нибудь чудесное: «Тха Бьяу Хе»... О, Маунг Тха Зан не столь искусен, как был Маунг Тха Бьяу, но он так замечательно поет. Послушайте, скоро они начнут исполнять нго-гьин.

Эдгар не успел спросить, что это значит, потому что в этот момент из-за сцены раздалось жалобное, печальное пение, похожее на плач. Он затаил дыхание. Это был тот самый звук, который он слышал той ночью, когда пароход остановился на реке, и уже успел об этом забыть.

— Нго-гьин — песнь-оплакивание, — сказал стоявший рядом с ним Нэш-Бернэм. — Ее принц скоро покинет ее, и она поет о своей несчастной судьбе. Мне до сих пор не верится, что мужчина может так петь.

Но и женским голос не был. «Сопрано, но не женское, — даже подумал Эдгар, — какое-то нечеловеческое». Он не понимал бирманских слов, но смысл этой песни был ему понятен. «Язык потери универсален», — подумал он. Вместе со звуками человеческого голоса в ночной воздух лилось нечто иное, завиваясь, танцуя вместе с дымом от светильников и тая в небе. Блестки на костюме куклы-принцессы сверкали, как звездочки, и он подумал, что поет, кажется, сама кукла, а не кукловод. Под самой сценой мальчик, держащий свечи, освещающие кукол, медленно направился к другой стороне подмостков, принцесса и ее город постепенно скрылись во мраке, а лес, наоборот, стал ясно виден.

Песня уже давно закончилась, они долго не смогли заговорить. Началась следующая сцена, но Эдгар больше туда не смотрел, он поднял голову и глядел на небо.

— Это последнее перевоплощение Будды перед Сиддхартхой, — пояснил капитан Нэш-Бернэм, — он оставляет все, чем владел, даже свою супругу и детей, и уходит жить в лес.

— В этой истории вы тоже видите себя, капитан? — поинтересовался Эдгар, повернувшись к нему.

Капитан покачал головой.

— Нет, мне не пришлось оставить все, — ответил он и, помолчав, добавил: — Но есть и такие, кому пришлось.

— Энтони Кэррол, — тихо проговорил настройщик.

— А может быть, и другие, — добавила Кхин Мио.

11

До Маэ Луин в сухой сезон проще всего добираться на слонах, по дороге, пробитой шанскими отрядами во время Второй англо-бирманской войны. Теперь эта дорога частенько используется контрабандистами, «специализирующимися» на опиуме. Но в последнее время на путешественников здесь часто совершались нападения, и по предложению капитана Нэш-Бернэма было решено ехать на слонах до маленького притока, впадавшего в Салуин восточнее Лойлема, а оттуда тайными военными тропами пробираться к лагерю Кэррола. Нэш-Бернэм сам не мог сопровождать Эдгара, его обязанности удерживали его в Мандалае.

— Но обязательно передавайте доктору мой горячий привет, — попросил он. — Скажите ему, что нам тут, в Мандалае, очень его не хватает, — такие общепринятые любезности показались Эдгару не слишком соответствующими моменту, он ожидал, что капитан добавит что-нибудь еще, но тот дотронулся до шлема, изобразив прощальный жест.

Утром в день отъезда Кхин Мио разбудила Эдгара — его ожидал какой-то человек. Когда Эдгар вышел, он, вопреки своим ожиданиям, слонов не увидел.

В дверях стоял молодой бирманец, лицо которого было ему знакомо. Эдгар видел его, когда был в резиденции управляющего. Молодой человек едва переводил дух.

— По поручению управляющего я вынужден с великим сожалением сообщить вам, что ваш отъезд приходится отложить на некоторое время.

Эдгар старался не улыбаться, слушая его запинающуюся английскую речь. Он опасался, что придется требовать более внятного изложение новостей.

— Управляющий говорил что-нибудь по поводу того, когда я смогу отправиться? — спросил он.

— О, сэр, я не имею об этом понятия! Вы можете обратиться к Его Превосходительству.

— По крайней мере вы можете мне сказать, я смогу отправиться сегодня позже?

— О, нет! Не сегодня, сэр!

Эдгар, увидев такую горячность, промолчал, хотя вначале намеревался сказать еще что-то. Теперь он лишь кивнул и закрыл за молодым человеком дверь. В ответ на замечание Кхин Мио: «Британский порядок?», он пожал плечами и отправился спать дальше. Позже, днем, он закончил писать длинное письмо Кэтрин, которое начал уже несколько дней назад, после посещения кукольного представления. Постепенно он начинал привыкать к бюрократическим проволочкам. На следующий день он написал еще несколько писем, одно — о широко обсуждаемом разграблении Мандалайского дворца британскими солдатами, второе — о шумихе вокруг «волосатой Дамы из Мандалая», дальней родственнице королевской семьи, все тело которой было покрыто длинными гладкими волосами. На третий день он совершил долгую прогулку по базару. И продолжал ждать.

Однако в день, наступивший после этого, беспокойство в нем наконец взяло верх над естественным спокойствием и терпением человека, который всю свою взрослую жизнь занимался починкой струн и маленьких молоточков. Он отправился в резиденцию управляющего, чтобы выяснить, когда он сможет отправиться. У дверей его приветствовал тот же бирманец, который приходил к нему на квартиру.

— О, мистер Дрейк! — воскликнул он. — Но управляющий уехал в Рангун!

В расположении воинской части он спросил капитана Нэш-Бернэма. Молоденький военный, из младших офицеров, которого он нашел в караулке у ворот, сделал удивленное лицо:

— Я думал, вы знаете, капитан Нэш-Бернэм в Рангуне вместе с управляющим.

— А могу я узнать, в чем дело? Я должен был отправиться в Маэ Луин четыре дня назад. Я проделал такой долгий путь. Для того чтобы оказаться здесь, было затрачено столько усилий и средств. Очень обидно теперь даром терять время.

Молодой офицер покраснел.

— Я думал, вам сказали. Это... простите, не могли бы вы подождать минутку.

Он быстро встал и прошел в заднюю комнату. Эдгару послышалось, что он там с кем-то говорит, старательно понижая голос. Офицер вернулся.

— Пройдемте со мной, мистер Дрейк.

Офицер провел его в маленькое помещение, практически пустое, не считая письменного стола, заваленного кипами бумаг, придавленных грубо вырезанными фигурками, которые в этих местах использовались в качестве гирек для развеса опиума. Впрочем, в этом не было никакой необходимости: сюда не залетал ни один ветерок. Младший офицер закрыл за ним дверь.

— Пожалуйста, присядьте. На Маэ Луин совершено нападение, — сказал он.

Подробности инцидента были неясны, так же как и личности нападавших. В ночь накануне планируемого отъезда Эдгара в резиденцию управляющего прибыл верховой гонец. Он сообщил, что двумя днями ранее на Маэ Луин совершила налет группа всадников в масках, которые подожгли один из складов и убили охранника. В последовавшей за этим всеобщей неразберихе произошла короткая перестрелка, и еще один караульный шан был убит. Кэррол не пострадал. Но этот налет его весьма обеспокоил. Имелось подозрение, что за нападением стоит Твет Нга Лю, вождь бандитов, который вел собственную борьбу за территорию Монгная. Большинство из того, что хранилось на складе, удалось спасти, пострадали лишь некоторые банки с лекарствами доктора.

— По-видимому, шальная пуля также повредила... — тут младший офицер мысленно одернул себя и продолжил, более тщательно подбирая слова: — и другие предметы, важные для деятельности доктора.

— Не «Эрард»?

Офицер откинулся на своем стуле.

— Мистер Дрейк, я понимаю важность вашего поручения и те сложные обстоятельства, сопутствовав шие вашему приезду сюда, вы их преодолели, проявив истинное почтение и преданность Ее Величеству, — последнее слово в его устах прозвучало будто резкий выстрел. — Для этого нападения было выбрано очень неудачное для нас время. Как вам, должно быть, известно, с ноября прошлого года мы оказались вовлечены на территории Шанских княжеств в непосредственные боевые действия. Отряд под командованием полковника Стедмэна вышел из Мандалая в начале этого месяца. Затем, всего шесть дней назад, мы получили сообщение, что он был атакован. Но в этом районе были сконцентрированы силы Лимбинского союза, и нападение на наш отряд не стало для нас неожиданностью. Однако нападение на Маэ Луин стало неожиданным, и мы так и не знаем, кто были эти всадники в масках, где они раздобыли свое оружие.

Существует даже предположение, что их снабдили французы, которые вполне могут находиться и в тех местах, но достоверно этого также никто не знает. К сожалению, из соображений секретности я не могу сообщить вам большего.

Эдгар смотрел на офицера.

— Не хотелось бы разочаровывать вас, мистер Дрейк. Напротив, я говорю с вами без санкции вышестоящих лиц — все решения принимаются только в Рангуне. Но мне хотелось, бы, чтобы вы поняли наше реальное положение дел. Когда капитан Нэш-Бернэм вернется, он сможет точно сказать вам, должны ли вы оставаться в Мандалае или вернуться на пароходе в Рангун. А до тех пор я могу посоветовать вам лишь наслаждаться приятным времяпрепровождением здесь и не переживать слишком сильно, — офицер наклонился к нему через стол: — Мистер Дрейк?

Настройщик молчал.

— Маэ Луин — скверное место, мистер Дрейк, что бы вам ни говорили раньше те, кто хотел завлечь вас туда. Там кругом болота, свирепствует малярия и климат, совершенно не подходящий для англичанина. А вдобавок ко всему этому — опасная ситуация из-за этих недавних нападений... Возможно, нам лучше вообще уйти оттуда. Я бы не стал переживать оттого, что не могу попасть туда. Вы уже можете считать себя достаточно счастливым — вы видели самый красивый город в Бирме.

Эдгар ждал. В помещении стояла удушливая жара. Наконец он поднялся.

— Хорошо, я благодарю вас. Полагаю, что мне пора.

Младший офицер подал ему руку.

— Мистер Дрейк, и пожалуйста, не стоит сообщать о нашем разговоре вышестоящим лицам. Ваше задание не столь уж значительно. Обычно с гражданскими лицами общается капитан Нэш-Бернэм.

— Незначительно, вы сказали? Нет, не волнуйтесь, я никому ничего не скажу. Спасибо.

Офицер улыбнулся:

— Не думайте об этом.

«Милая Кэтрин! Я не знаю, что раньше окажется в Лондоне — мое письмо или я сам. Уже неделя прошла со дня моего предполагавшегося отъезда, а я до сих пор остаюсь в Мандалае. Я уже много раз описывал тебе этот город, извини, но у меня больше нет энтузиазма на это. На самом деле все это чем дальше, тем становится непонятнее, и я уже сомневаюсь, что мне когда-либо суждено увидеть доктора Кэррола или его „Эрард“.

На Маэ Луин было совершено нападение. Я узнал это от младшего офицера в казармах. Но больше мне не сказали почти ничего. Кого бы я ни спросил о том, что происходит, в ответ были лишь недоуменные взгляды или отговорки. „В Рангуне происходит важное стратегическое совещание“, — говорят они. Или: „Этот инцидент нельзя оставлять без внимания“. Но меня удивляет то, что доктор Кэррол не приглашен на это совещание, судя по всему, он так и остается в Маэ Луин. Мне говорят, что это необходимо ввиду важности сохранения форта. Кажется, вполне удовлетворительное объяснение, но почему-то настораживает тон, которым это говорится. Первое время меня приводила в некоторое возбуждение мысль о том, что, возможно, вокруг фигуры Кэррола существует какая-нибудь интрига или скандал, в конце концов, что может быть более естественно для страны, где так сложно вообще в чем-то разобраться? Но даже от этих мыслей я уже устал. Наиболее вероятным мне казалось, что доктора Кэррола специально не допускают к участию в принятии важного решения. Но это самое „скандальное“, что я только мог себе вообразить, больше оно мне таковым не кажется. Они говорят, что человек, одержимый страстью к игре на фортепиано, скорее всего, способен на разные эксцентричные поступки и что ему нельзя доверять такой важный пост. Мне больнее всего сознавать, что в какой-то степени я даже согласен с этим. Рояль ничем не поможет, не будет иметь никакого значения, если французы действительно планируют перейти через Меконг. Но мне трудно с этим смириться, потому что, если я сомневаюсь в докторе, это значит, что я сомневаюсь и в себе.

Любимая моя Кэт, когда я только что покинул Англию, я не мог до конца поверить в то, что вообще когда-нибудь доберусь до Маэ Луин. Он казался мне настолько далеким, на этом пути могло возникнуть столько непредвиденного. Но сейчас, когда вдруг оказалось, что моя поездка действительно может закончиться ничем, мне невыносимо думать, что я так и не доберусь до места назначения. Последние шесть недель я думаю почти исключительно о Маэ Луин. Я пытаюсь по картам и описаниям представить себе этот форт. Я составляю в голове „списки“, перечни того, что сделаю, когда окажусь там, перебираю названия всех гор и речек, упоминавшихся в отчетах доктора Кэррола, которые хотел бы увидеть. Это может показаться странным, Кэтрин, но я даже начал придумывать, о чем буду тебе рассказывать, когда вернусь домой. О том, каким оказалось знакомство со знаменитым доктором. О том, как я чинил и настраивал „Эрард“, спасая этот драгоценный инструмент. Об исполнении моего „долга“ перед английской королевой. Но, по-моему, именно идея „долга“ теперь становится самой странной. Там, дома, мы часто говорили об этом, я до сих пор не сомневаюсь, что фортепиано, музыка, исполняемая на этом инструменте, очень важны для взаимопонимания. Но я начинаю думать, что идея о „продвижении сюда музыки и культуры“ не столь уж однозначна — здесь и без того существуют свое искусство и своя музыка.

Я не говорю, что мы не должны нести сюда, в Бирму, нашу культуру, только, может быть, это следует делать с большей деликатностью. Действительно, если мы сделали этих людей своими подданными, то не должны ли мы представить им все лучшее из европейской культуры? Бах никому не может повредить, музыка — это не оружие.

Но, родная моя, я отвлекаюсь от темы. Или же нет, потому что я писал тебе о моих надеждах, а теперь мои надежды начинают медленно растворяться в воздухе под давлением войны и прагматизма и моих собственных сомнений. Все это путешествие мне уже кажется каким-то миражом, сновидением. То, что я уже сделал, настолько крепко связано с тем, что мне предстоит, что временами все бывшее в действительности грозит исчезнуть вместе с тем, чего я до сих пор так и не видал. Как лучше объяснить это тебе? Так как мое путешествие до сих пор было набором возможностей, разыгрываемых воображением, то теперь вероятность его преждевременного окончания заставляет меня сомневаться и в том, что я уже видел в реальности. Я позволил мечтам переплестись с моей реальной жизнью, а теперь реальность угрожает окончательно превратиться в мечты и исчезнуть вместе с ними. Не знаю, имеет ли какой-то смысл все, что я пишу тебе, но, глядя на красоту вокруг, мне представляется, что я стою у наших дверей на Франклин-Мьюз с чемоданом в руке и я все такой же, каким покинул дом.

Что еще написать? Я долгие часы провожу, глядя на холмы Шанского нагорья, пытаясь решить, как лучше описать их тебе. Потому что чувствую, что только так я смогу привезти с собой домой хоть что-то из того, что я видел. Я брожу по рынкам, следуя по разбитым дорогам за воловьими упряжками и зонтиками, или сижу у реки, наблюдая за рыбаками, в ожидании парохода из Рангуна, который может привезти новости о моем отправлении или увезти меня домой. Ожидание становится просто невыносимым, насколько же невыносимы утомительная жара и пыль, в которой задыхается город. Любое решение — ехать дальше или возвращаться — кажется лучше, чем его отсутствие.

Дорогая, теперь я понимаю, что, обсуждая перед моим отъездом всякие возможные неприятности, мы не подумали об одной, которая теперь представляется самой реальной: что я вернусь домой ни с чем. Возможно, эти слова порождены лишь скукой или одиночеством, но, когда я пишу „ни с чем“, я имею в виду не только то, что „Эрард“ останется ненастроенным, но и то, что я повидал совершенно другой мир, но едва начал понимать его. Что-то здесь порождает внутри меня странное ощущение пустоты, которого раньше у меня не было, и я не знаю, заполнит ли эту пустоту путешествие в джунгли или только сделает глубже. Я размышляю о том, зачем же я оказался здесь, о том, насколько мне это необходимо, как ты говорила, как смогу вынести преждевременное возвращение — а для меня это несомненно будет представляться провалом.

Кэтрин, я никогда не был силен в слове, а сейчас я даже не могу подобрать подходящую к моим чувствам музыку. Но уже темнеет, а я сижу у реки, мне нужно идти. Утешением может служить только то, что я скоро увижу тебя и мы снова будем неразлучны. Остаюсь твоим любящим мужем. Эдгар».

Он сложил письмо, поднялся со скамейки на берегу Иравади и направился к дому. Эдгар медленно шел по городским улицам. Открыв дверь маленького домика, он увидел поджидающую его Кхин Мио.

В ее руке был конверт, который она протянула ему, не сказав ни слова. На конверте не было адреса, значилось только его имя, написанное жирными буквами. Эдгар бросил взгляд на Кхин Мио, она в ответ посмотрела на него без всякого выражения. На секунду письмо оказалось в одной руке вместе со своим письмом к Кэтрин. Эдгар распечатал конверт сразу узнал изящный почерк.

«Дорогой мистер Дрейк! Я очень сожалею, что мое первое частное письмо к вам вызвано такими чрезвычайными обстоятельствами, но надеюсь, что вы вполне сознаете, из-за чего ваше прибытие в Маэ Луин оказалось под угрозой. Я огорчен не меньше вашего. При нападении на наш пост струны клавиши ми четвертой октавы были повреждены мушкетной пулей. Как вы понимаете, невозможно сыграть ни одной осмысленной мелодии без этой ноты. Это трагедия, которая недоступна пониманию Военного министерства. Прошу вас, выезжайте в Маэ Луин незамедлительно. Я послал в Мандалай человека, который будет сопровождать вас с Кхин Мио в наш форт. Пожалуйста, встретьтесь с ним завтра на дороге, которая ведет к пагоде Махамуни. Я беру всю ответственность на себя за вашу безопасность. Если вы примите решение остаться в Мандалае, вы сможете сесть на корабль, отправляющийся в Англию, еще до конца недели. А. Дж. К.».

Эдгар опустил руку, в которой держал письмо. «Ему известно мое имя», — подумал он и взглянул на Кхин Мио.

– Вы тоже едете?

– Скоро я расскажу еще кое-что, — ответила она.

На следующее утро они поднялись до рассвета и погрузились на повозку с паломниками, отправляющимися к пагоде Махамуни, расположенной на южной окраине Мандалая. Паломники глазели на него и весело болтали друг с другом. Кхин Мио наклонилась ближе к Эдгару:

– Они говорят, им приятно, что среди британцев тоже есть буддисты.

Над Шанскими холмами медленно двигались темные тучи. Повозка, подпрыгивая на ухабах, ползла по дороге. Эдгар прижимал к груди свой портфель. По предложению Кхин Мио он оставил большую часть своих вещей в Мандалае, взяв с собой только смену одежды и важные документы, а также инструменты для работы. Теперь он слышал легкий звон металлических инструментов, когда колесо попадало в выбоину. У пагоды Махамуни они сошли, и Кхин Мио повела его по маленькой тропинке к стоящему поодаль юноше. Он был одет в свободные голубые штаны и такого же цвета рубаху, на талии была повязана клетчатая куртка. Эдгар много читал о том, что мужчины-шаны, точно так же как и бирманцы, носят длинные волосы. У молодого человека они были убраны под цветной тюрбан — нечто среднее между бирманским гаунг-баунг и таким, какие носили сикхские солдаты. Юноша держал за уздечки двух небольших пони.

– Мингала ба, — сказал он, слегка поклонившись. — Здравствуйте, мистер Дрейк.

Кхин Мио улыбнулась ему.

– Мистер Дрейк, это Нок Лек, он будет сопровождать нас до Маэ Луин. Его имя означает «Маленькая птичка». — Она помолчала, потом добавила: — Но это не должно вводить вас в заблуждение. Он — один из лучших солдат Энтони Кэррола.

Эдгар посмотрел на юношу. На вид ему едва можно было дать пятнадцать лет.

– Ты говоришь по-английски? — спросил он.

– Немного, — ответил Нок Лек с горделивой улыбкой и потянулся к их вещам.

– Ты слишком скромничаешь, — сказала Кхин Мио. — Ты очень быстро учишься.

Нок Лек начал закреплять вещи на седлах.

– Я надеюсь, вы умеете ездить верхом, мистер Дрейк, — сказал он, когда закончил. — Это шанские пони. Они меньше, чем английские лошади, но очень хороши для горных дорог.

– Я буду держаться изо всех сил, — сказал Эдгар.

– Ма Кхин Мио поедет со мной, — сказал Нок Лек. Он положил обе руки на спину пони и легко вспрыгнул в седло. Затем скользнул босыми ногами в веревочные стремена, уцепившись за них пальцами ног. Мышцы на его икрах были похожи на перекрученные канаты. Эдгар нервно поглядел на своего пони с английскими металлическими стременами. Кхин Мио взобралась в седло позади Нок Лека и села боком, свесив обе ноги в одну сторону. Эдгара поразило, как небольшое животное может идти с таким грузом. Он уселся на своего пони. Не говоря больше ни слова, они направились на восток.

По небу разливалось рассветное сияние. Эдгар надеялся увидеть восход, чтобы отметить начало последнего этапа пути, на который он уже почти не рассчитывал. Но солнце было скрыто облаками и освещало землю постепенно. Кхин Мио, которая ехала впереди него, раскрыла небольшой солнечный зонтик.

Они двигались на восток, идя уже несколько часов неспешным шагом, по дороге мимо рисовых полей и пустых амбаров. На их пути им встречались путники, направлявшиеся в город, — мужчины, ведущие волов на ярмарку, женщины с тяжелыми грузами на головах. Вскоре толпа поредела и Эдгар со своими провожатыми остались на дороге одни. Они пересекли небольшой ручей и, повернув на юг, вышли на маленькую пыльную дорогу, которая пролегла между двух обширных рисовых полей, стоявших под паром.

Нок Лек обернулся назад.

– Мистер Дрейк, теперь нам нужно ехать быстрее: до Маэ Луин не один день пути, а дороги здесь хорошие, не то что в Шанских княжествах.

Эдгар кивнул и крепче вцепился в поводья. Нок Лек свистнул на своего пони, и тот припустил рысцой. Эдгар ударил своего в бока. Никакой реакции. Он ударил сильнее. Пони встал и не трогался с места. Нок Лек и Кхин Мио удалялись все больше. Эдгар прикрыл глаза и глубоко вдохнул, потом свистнул.

Они скакали на юг по узкой дороге, двигаясь параллельно холмам Шанского нагорья с одной стороны и Иравади — с другой. Эдгар держал поводья в одной руке, другой — он придерживал шляпу. Он вдруг обнаружил, что весело смеется, увлеченный скоростью. На охоте они ехали на пони шагом, и он старался вспомнить, когда же последний раз скакал верхом с такой скоростью. Должно быть, это было лет двадцать назад, когда они с Кэтрин проводили праздники у ее кузена, владевшего маленькой фермой. Сейчас он уже почти забыл ощущение восторга, от которого стучало в ушах.

Ближе к полудню путешественники остановились на постоялом дворе для паломников, и Нок Лек купил еды в ближайшем домике — карри и рис с приправами и салат из порубленных чайных листьев, завернутых в листья банана. Пока они ели, Нок Лек и Кхин Мио о чем-то разговаривали по-бирмански, быстро проговаривая слова. Кхин Мио извинилась перед Эдгаром за то, что они говорят не по-английски:

– Нам нужно многое обсудить. И я думаю, что наш разговор не будет вам очень интересен.

– Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, — сказал Эдгар, он был вполне доволен местом в тени, где они устроились, откуда ему были видны чернеющие рисовые поля. Он знал, что крестьяне сжигают их перед наступлением дождливого сезона, но было сложно убедить себя в том, что это не работа солнца — так нещадно оно палило. Сожженные поля тянулись на многие мили: от реки до резко поднимающихся склонов Шанского нагорья. «Похоже на крепостные стены, — подумалось ему, когда он глядел на горы. — А может быть, они спадают вниз, как скатерть с края стола, которая на полу образует маленькие холмы и долины». Его глаза искали дорогу, которая бы «прорезала» эту стену, но не находили ничего.

Немного передохнув после обеда, они снова сели на своих пони и ехали весь день и затем еще вечер. Остановясь в какой-то деревушке, Нок Лек постучался в дверь маленькой хижины. Из нее вышел обнаженный по пояс мужчина, и Нок Лек несколько минут разговаривал с ним о чем-то. Мужчина провел их вокруг хижины, за которой находилось еще одно совсем маленькое строение. Там они привязали своих пони, расстелили на бамбуковом полу циновки и развесили москитные сетки. Эдгар положил свою циновку так, чтобы его ноги были у двери — этакая предупредительная мера против любых существ, которые могли забрести сюда ночью. Нок Лек тут же схватил циновку и перевернул ее. Дело в том, что вход в эту хибарку находился с южной стороны.

— Никогда не ложитесь головой на север, — резко проговорил он. — Это очень плохо. Так мы хороним своих мертвых.

Эдгар улегся рядом с юношей. Кхин Мио отправилась принять ванну и позже тихонько пробралась в дверь. Она подняла свою москитную сетку и залезла под нее. Ее циновка лежала в считанных дюймах от Эдгара, и он, притворившись спящим, наблюдал, как она устраивается на ночлег рядом с ним. Вскоре Кхин Мио улеглась, и очень быстро ее дыхание изменило ритм. Во сне она повернулась, так что ее лицо оказалось совсем рядом с его. Через тонкий хлопок двух москитных сеток он ощущал ее дыхание, мягкое и теплое, которое было бы неуловимым, если бы не тишина и жара.

Нок Лек разбудил их рано. Не разговаривая, они упаковали тонкие матрасы и москитные сетки. Кхин Мио вышла и вернулась с лицом, на которое было наброшено танакха. Они нагрузили пони и снова выехали на дорогу. Было еще темно. Пока они ехали, Эдгар чувствовал, как ему сковало ноги, руки, живот. Он морщился, но не жаловался. Кхин Мио и юноша двигались с грацией и легкостью. «Да, я уже не молод», — пошутил он над собой.

Вместо того чтобы двигаться дальше на юг, они повернули на другую маленькую дорогу, ведущую на восток, к светлеющему небу. Дорога была узкой, и пони иногда приходилось замедлять ход. Эдгар удивлялся, как Кхин Мио умудряется сохранять равновесие, не говоря уже о том, чтобы еще и держать зонтик. Его также поразила одна деталь. Когда они наконец остановились, он в изнеможении свалился с седла, весь покрытый пылью. У нее же в волосах оставался тот же цветок, который она сорвала утром с куста. Он сказал ей об этом, и она рассмеялась:

— Вы тоже хотите скакать с цветком в волосах, мистер Дрейк?

Вот уже второй день они были в пути. К вечеру они достигли того места, где начиналась полоса невысоких сухих холмов, покрытых низкорослыми кустами и россыпями гальки. Пони замедлили темп и начали взбираться по узкой тропе. Путники, пройдя мимо полуразрушенной пагоды с сохранившимися на стенах следами белил, остановились. Кхин Мио и Нок Лек, ничего не говоря, спешились, Эдгар последовал их примеру. Оставив обувь у входа, они прошли под невысоким портиком в темное и пахнущее плесенью помещение. На приподнятой платформе восседала позолоченная фигура Будды, окруженная свечами и цветами. Глаза его были темными и печальными, он сидел со скрещенными ногами и сложенными на коленях руками. Вокруг не было следов присутствия других людей. Нок Лек достал из своего мешка небольшой венок из цветов и, положив его на алтарь, преклонил колени. Кхин Мио сделала то же самое, и оба низко поклонились, коснувшись лбами прохладных плит пола. Эдгар смотрел на Кхин Мио, она высоко подобрала волосы, обнажив шею. Поймав себя на том, что слишком откровенно наблюдает за этой женщиной, он поспешно изобразил поклон.

Когда все вышли на свежий воздух, он спросил:

— Кто следит за этим местом?

— Это часть более крупного храмового комплекса, — ответила Кхин Мио. — Монахи приходят сюда, чтобы ухаживать за Буддой.

— Но я никого не видел, — сказал Эдгар.

— Не волнуйтесь, мистер Дрейк, — сказала она. — Они здесь.

Это место казалось таким пустынным, оно вызывало волнение, и Эдгару хотелось спросить у нее, о чем она говорила, о чем молилась, зачем вообще она остановилась здесь, а не в любой из многочисленных других пагод. Но Кхин Мио снова заговорила о чем-то с Нок Леком.

Путники снова сели на пони и отправились дальше. На вершине холма они остановились, чтобы посмотреть на простирающуюся равнину, которую они оставили позади. Хотя они поднялись невысоко, плоская местность, лежащая теперь внизу, открывала им весь пройденный путь, позволяла увидеть пустынную страну с просторными полями и извивающимися лентами рек и ручьев. Вдоль рек и дорог лепились маленькие домишки такого же бурого цвета, как и земля. Вдалеке можно было различить смутные очертания Мандалая, а еще дальше за ним открывались просторы Иравади, которая текла в своих берегах, подобно продвигающейся змее.

Дорога спускалась с другой стороны холма. Они подъехали к нескольким хижинам у подножия более высокой горы. Там они остановились, и Нок Лек спешился.

— Я куплю здесь еды. Может быть, теперь мы долго не встретим людей.

Юноша скрылся в одном их домов. Эдгар оставался ждать в седле.

По дороге бродили несколько цыплят, копаясь в пыли. Мужчина, растянувшийся в тени дерева на деревянном настиле, прокричал что-то, обращаясь к Кхин Мио, и она ответила ему.

— Что он сказал? — спросил Эдгар.

— Он спрашивает, куда мы едем.

— А что вы ответили?

— Я сказала, что мы едем на юг, в Мейктилу, но выбрали этот путь, чтобы полюбоваться окрестностями.

— Почему вы сказали неправду?

— Чем меньше людей будут знать, что мы направляемся в горы, тем лучше. Здесь мало кто живет. Обычно мы путешествуем с охраной. Но из-за сложившихся обстоятельств, наша поездка в некотором роде... частная, не имеет официального статуса, и если кто-нибудь захочет напасть на нас, помочь будет некому.

— Вы волнуетесь?

— Волнуюсь? Нет. А вы?

— Я? Немного. На корабле, когда я плыл из Проме, было несколько арестованных дакоитов. У них довольно зверский вид.

Кхин Мио секунду разглядывала его, словно раздумывая, что сказать.

— Мы вне опасности. Нок Лек — очень хороший боец.

— Не знаю, насколько это может меня успокоить. Он же почти ребенок. А я слышал, что они бродят бандами человек по двадцать.

— Вы не должны думать об этом. Я много раз ездила по этой дороге.

Нок Лек вернулся с корзиной и привязал ее к седлу Эдгара. Он попрощался с человеком под деревом и, свистнув, пустил пони вперед. Эдгар тронулся следом, подняв руку в прощальном жесте. Но человек ничего не ответил проезжающему мимо англичанину.

От корзины пахло пряным ароматом ферментированного чая и специй.

Тропа пошла резко вверх, и растительность начала меняться: низкий жесткий кустарник уступил место более высоким растениям. По мере того как они поднимались, растения становились все мощнее, напитанные влагой туманов. Они взбирались по склону, покрытому низким лесом, здесь было влажно, как на равнине в окрестностях Рангуна. По ветвям порхали птицы, громко чирикая, слышался шорох шагов более крупных существ, ступающих по ковру палой листвы.

Раздался резкий хруст, и Эдгар обернулся, почти подпрыгнув. Снова хрустнула ветка, на этот раз еще громче, а потом послышался сплошной треск, кто-то быстро продирался сквозь подлесок.

— Нок Лек, Кхин Мио, смотрите, там кто-то есть! — Эдгар остановил пони.

Нок Лек тоже услышал шум и придержал своего скакуна. Звуки становились все громче. Эдгар огляделся в поисках какого-нибудь оборонительного предмета — ножа, ружья, но он и сам знал, что у него никакого оружия нет.

Шорох усиливался.

— Что это? — прошептал он. Вдруг прямо перед ними тропу пересек дикий кабан и скрылся в кустах с другой стороны.

— Чертова свинья, — выругался Эдгар. Нок Лек и Кхин Мио рассмеялись, снова тронувшись в путь. Эдгар попытался выдавить из себя смех, но сердце его продолжало отчаянно колотиться. Он свистнул своему пони, и они поехали дальше.

Тропа стала еще круче, а потом, перевалив через гребень горы, показалась с другой стороны из-под деревьев, впервые за последние несколько часов они смогли любоваться окрестностями. Эдгара поразило, как все изменилось вокруг по сравнению с тем, что они видели раньше. Противоположный склон горы был настолько крут, что казалось, до него можно дотронуться рукой. «Если разбежаться и прыгнуть, — думал Эдгар, — можно достать покрытые мхом ветви деревьев, растущих на соседнем склоне». Однако, чтобы добраться туда, нужно было вначале спуститься по почти отвесному обрыву, а затем подняться вверх через непроходимые джунгли. Ущелье было покрыто густой растительностью, так что невозможно было понять, есть ли там река, человеческое жилье. Но когда Эдгар, Кхин Мио и их провожатый поднялись по тропе выше, перед ними открылась другая долина, спуск в которую представлял собой несколько плоских террас, занятых полями. Совсем внизу далеко от них на этих ступеньках можно было различить две человеческие фигуры, копошащиеся в воде, скопившейся в бороздах. Она отражала небо, и блестящие ростки, появившиеся из земли, казались облаками.

Кхин Мио заметила, что Эдгар смотрит на крестьян.

— Когда я впервые оказалась на нагорье Шан, — сказала она, — меня поразило, что здесь растет рис в то время, когда поля вокруг Мандалая лежат опустевшими. Горы задерживают дождевые облака, которые пролетают над долиной Иравади, и даже в сухой сезон здесь хватает влаги для второго посева.

— Я думал, здесь сухо.

— На плато — да. Там страшная засуха, уже несколько лет. Целые деревни вымирают от голода или переселяются в низины. Горы задерживают облака, и дальше они не проходят. Если до плато не доходят муссонные дожди, оно обречено на засуху.

— А эти крестьяне внизу и есть шаны?

— Нет, это другая народность. — Она поговорила с Нок Леком по-бирмански. — Он говорит, эти долины населяют палаунги. У них собственный язык, одежда, музыка. Даже мне они не очень хорошо знакомы. Эти горы — как острова, на каждой живет свое племя. Чем дольше они остаются в изоляции, тем больше начинают отличаться друг от друга. Палаунги, падуанги, дану, шаны, па-о, ва, качины, карены, каренни. И это только самые крупные народности.

— Никогда бы... — проговорил Эдгар, не закончив. — Как это занятно — горы-острова.

— Так их назвал Энтони Кэррол, он сравнивает их с островами господина Дарвина, только здесь происходит изменение культурных черт, а не формы птичьих клювов. Он даже написал письмо об этом в Королевское общество.

— Я не знал...

— Вам, оказывается, не все рассказывали, — сказала она. — Это еще далеко не все.

И Эдгар выслушал рассказ об исследованиях доктора, о его коллекциях и переписке, о письмах, которые он каждый месяц получает из Мандалая, письмах от далеких биологов, врачей, даже химиков — химия была его давней страстью.

— Половина всей почты, которая приходит в Верхнюю Бирму, — добавила Кхин Мио, — это научная переписка доктора Кэррола. А вторая половина — ноты для него.

— Значит, вы помогаете ему в его работе?

— Наверное. Немного. Но он знает гораздо больше, чем я. Я только слушаю. — Эдгар ждал, что она пояснит, что имела в виду, но Кхин Мио отвернулась и снова стала смотреть на дорогу.

Поход продолжался. Становилось темно. Из темноты доносились новые, незнакомые звуки: где-то возились падальщики, выли дикие собаки, лаяли олени.

Наконец на небольшой поляне они спешились и установили армейскую палатку, которую взял с собой Нок Лек. Ее растянули в центре поляны, и Нок Лек скрылся под тентом, чтобы разложить багаж. Эдгар оставался снаружи вместе с Кхин Мио. Никто не говорил ни слова. Оба устали, лесные звуки оглушали их. Наконец Нок Лек вылез из палатки и пригласил их внутрь. Эдгар забрался под москитную сетку и расстелил циновку. Только сейчас он заметил две двустволки, прислоненные изнутри к стене палатки, лунный луч, проникший через дырку в ткани, поблескивал на взведенных курках.

Только через два дня пути по густым джунглям они достигли горного перевала. Перед ними лежал короткий, но крутой спуск, внизу переходивший в плато — огромное лоскутное одеяло из полей и лесов. Вдалеке, на самом краю равнины, вставала другая горная гряда, серая, окутанная туманом.

Они спустились по узкой, каменистой тропе вниз, пони старательно искали, куда поставить копыто. Эдгар позволил телу расслабиться, он принял вольную позу в седле, пытаясь избавиться от скованности, накопившейся за это время в мышцах от езды верхом и сна на земле. Было уже поздно, их тени стали совсем длинными и уходили далеко в долину. Эдгар оглянулся и посмотрел на горы, на гребни, окутанные туманом, тянущимся по склонам. В гаснущем сумеречном свете в полях продолжали работать шанские крестьяне в широкополых шляпах и спадающих до земли штанах. Медленный и ритмичный шаг пони укачивал его, заставляя прикрыть глаза. Фантастический мир скал и храмов быстро исчез, и он подумал: «Наверное, я сплю. Все это слишком похоже на детскую волшебную сказку». Вскоре стемнело, они продолжали скакать, ночь взяла свое, и Эдгар склонился к холке пони.

Ему грезилось, как он скачет галопом через рисовые поля на пони. И у него в гриву вплетены цветы, которые описывают круги в воздухе, как спицы колеса при движении повозки. И они проезжают мимо одетых в карнавальные костюмы привидений, мимо пляшущих огоньков, вспыхивающих на фоне бесконечной зелени. И тут он проснулся. Проснулся и увидел вокруг себя пустынную землю, сожженные рисовые стебли, слегка покачивающиеся под ветерком. Над землей поднимались известняковые горы, целые города утесов и скал, в которых скрывались позолоченные Будды, они росли из пола пещер, как сталагмиты, и были настолько древними, что начали уже покрываться известковой пылью. Он снова задремал, и когда они проезжали мимо, он видел пещеры, озаренные светильниками паломников, которые оборачивались, чтобы взглянуть на чудного иностранца. Будды позади них дрожали, стряхивали свой известковый покров и ждали в сомнении, тоже глядя на путников: эта тропа была совсем пустынной, и очень немногие англичане хоть когда-нибудь проезжали по ней. Снова проснувшись, он увидел перед собой юношу и женщину, в общем чужаков для него. Она тоже дремала, ее волосы свободно рассыпались по спине и развевались на ветру, цветок из них выпал. Эдгару приснилось, что он поймал его, и он снова очнулся. Уже занималась заря, путешественники пересекали ручей по мосту, и внизу, под ними, мужчина и мальчик гребли на долбленке по коричневой бурлящей воде, они сами были такого же цвета, как лодка и вода. Эдгар видел их только благодаря фону воды, который постоянно менялся. Они были не одни, потому что как только они проплыли под мостом, появилась другая лодка, плывущая по течению, с мужчиной и мальчиком. Эдгар взглянул вверх и увидел тысячи гребущих людей, сами они и были потоком — оказывается, Эдгар все еще спал и ночь еще не закончилась. Из утесов и ущелий появлялись не люди и не цветы, а какой-то свет, пение. И те, кто пел, сказали ему, что так светятся мифы, они живут в пещерах вместе с облаченными в белые одежды отшельниками — и он, как казалось ему, проснулся. Они рассказывали ему мифы. О том, что вселенная была создана гигантской рекой, и по этой реке плывут четыре острова, и люди живут на одном из них, а другие населены иными созданиями, которые существуют лишь в легендах. Эдгар видел, как они остановились у реки на отдых, как женщина проснулась и распутала волосы, которые ветер обмотал вокруг ее тела, как они с юношей склонились к воде и пили, и в этот момент в глубине шевельнулся сом... И Эдгар очнулся. Наступило утро. А они все скакали и скакали.

Теперь приходилось взбираться на горы с другой стороны долины. Горы снова обступили со всех сторон. Так они ехали, пока снова не наступила ночь. Тогда Нок Лек сказал:

— Сегодня будем отдыхать. В темноте нам ничто не угрожает.

Рядом послышался громкий треск. Эдгар Дрейк подумал: «Еще один кабан» — и повернулся — ему прямо в лицо было направлено дуло пистолета.

По треску дерева, наткнувшегося на тело человека, по разлетающимся брызгам ударов он понял, что падает. Он отчего-то уклонялся, соскальзывал, замедлял движения ботинками, застрявшими в металлических стременах. Поводья запутались в его пальцах, наконец он освободился и почувствовал, что лежит на земле. Он не помнил, сколько времени провел без сознания. Очнувшись, Эдгар попытался вспомнить, что же это было, но не смог, потому что значение для него имело лишь само движение, и не только его собственное, но и остальных. Перед его глазами стояли люди, спускающиеся с деревьев по блестящим дугам веревок, он видел, как они взмахивали ружейными стволами и как взбесившиеся пони совершали отчаянные прыжки. Когда он снова поднялся на ноги, стоя посреди поломанных веток, ему открылась следующая сцена. (Казалось, прошло всего несколько секунд, или, если измерять в ударах сердца или вздохах, — то гораздо большее время.)

Кхин Мио держала в руках ружье, а юноша поднимал высоко над головой саблю. Противников было четверо: трое — с обнаженными ножами, а мужчина, стоящий в центре, зажимал в протянутой руке пистолет. Нападающие, словно танцуя, окружали путешественников, оружие в их руках блестело, когда они пригибались к земле, было так темно, что этот блеск для Эдгара был единственным признаком того, что они движутся. Вообще, казалось, они стояли совершенно неподвижно, лишь слегка подпрыгивали светлые пятна — отблеск металла, возможно, от слишком возбужденного дыхания людей.

Клинки неуловимо мелькали, мерцая, как звездный свет. Лязгнула сталь, и при вспышке света все снова зашевелились. Было темно, но каким-то образом он увидел, как человек с пистолетом напряг палец, лежащий на курке. Кхин Мио, должно быть, тоже увидела, потому что выстрелила первой, человек закричал и схватился за руку, пистолет полетел на землю. Остальные кинулись к ней, схватившись за ружье прежде, чем она смогла разрядить второй ствол. Они потащили ее, а она даже не крикнула, все, что Эдгар слышал — тихий возглас удивления, когда она упала на землю. Один из нападавших вырвал ружье у нее из рук и направил его на юношу, а двое других навалились на нее, один ухватил ее за руки, другой рванул ее тхамейн. Теперь она закричала. В неверном свете он разглядел, как промелькнула кожа на ее бедре, увидел, как цветок выпал из ее прически, увидел его чашелистики и венчик, и тычинки, все еще припудренные пыльцой. Позже, вспоминая эту сцену, ему будет казаться, что все это игра воображения, ведь было слишком темно. Но в тот момент он не мог думать ни о чем, он выдрался из колючих зарослей и бросился к пистолету, который лежал рядом с упавшим цветком.

Он поднял пистолет дрожащей рукой, повторяя: «Отпустите ее, отпустите ее, отпустите ее». До сегодняшнего дня, до этого момента он думал, что никогда не сможет выстрелить.

На мгновение все снова замерло, и на этот раз первым дрогнул его палец.

* * *

Эдгар очнулся, почувствовав прохладу мокрой ткани на лице. Открыл глаза. Он все так же лежал на земле, но его голова покоилась на коленях Кхин Мио. Она аккуратно протирала его лицо тряпочкой. Уголком глаза он видел Нок Лека, стоящего посреди поляны, опирающегося на ружье.

— Что произошло? — спросил он.

— Вы нас спасли, — шепотом проговорила она.

— Я ничего не помню, я потерял сознание, я не... Я стрелял... в них... — слова вырывались из него, сбивчивые, неуверенные.

— Вы промахнулись.

— Я...

— Вы едва не убили пони. Но этого выстрела оказалось достаточно, разбойники испугались и убежали.

Эдгар поднял на нее глаза. Каким-то образом она сумела вновь прикрепить к волосам цветок.

— Достаточно?

Она посмотрела на Нок Лека, который беспокойно оглядывал окружавший их лес.

— Я же говорила вам, он один из лучших людей Энтони Кэррола.

— Куда они делись?

— Убежали. Дакоиты жестоки, но если им оказывают сопротивление, могут струсить. Но нам нужно ехать. Они могут вернуться с подмогой, особенно если учесть, что они видели англичанина. Напасть на британца им может показаться более выгодным делом, чем грабить крестьян.

При слове «дакоиты» Эдгар вспомнил о трех заключенных, которых везли на пароходе из Рангуна. Эдгар чувствовал, как Кхин Мио проводит тканью по его лбу.

— В меня стреляли?

— Нет, я думаю, что вы упали, выстрелив, потому что пострадали еще при падении с лошади. Вы сказали, что упали в обморок? — она пыталась изобразить сочувствие, но не могла подавить улыбки. Ее ладонь так и осталась на лбу Эдгара.

Нок Лек что-то сказал по-бирмански. Кхин Мио свернула кусок ткани.

— Мистер Дрейк, нужно ехать. Они могут вернуться и привести других. Ваш пони вернулся. Вы сможете ехать верхом?

— Думаю, да. — Он с трудом поднялся на ноги, все еще чувствуя щекой тепло ее тела. Сделав несколько шагов, он обнаружил, что дрожит, но не знал, вызвана ли эта дрожь страхом или последствиями падения. Эдгар снова взобрался на своего пони. Впереди него Кхин Мио уже сидела в седле, держа на коленях ружье. Несколько странно было видеть, как блестящий ствол покоился на гладком шелке ее тхамейн, он явно успокаивал ее. Нок Лек взял второе ружье со своего седла, протянул Эдгару и засунул себе за пояс пистолет.

Нок Лек свистнул, и пони двинулись в путь, погружаясь в темноту.

Была непроглядная ночь. Вначале они ехали медленно спускаясь по крутому склону, потом шли по пустым рисовым полям. Наконец прямо впереди себя они увидели разливающийся из-за гор солнечный свет. Эдгар уже решил, что этого не произойдет никогда. Путники остановились на ночлег в крестьянской хижине. Когда Эдгар проснулся, было уже за полдень. Рядом с ним мирно спала Кхин Мио. Волосы закрывали ей щеку. Он смотрел, как они слегка шевелятся от ее дыхания.

Эдгар коснулся раны на лбу. Сейчас, в дневном свете, то, что с ними произошло, казалось ночным кошмаром. Он тихонько поднялся, чтобы не разбудить Кхин Мио и, выйдя из дома, присоединился к Нок Леку, который пил зеленый чай вместе с хозяином. Эдгар почувствовал, как от горького и горячего чая на лице выступил пот, который под воздействием легкого ветерка холодил кожу. Из дома появилась Кхин Мио и направилась на задний двор, чтобы умыться. Вскоре она вернулась, волосы ее влажны от воды, на лицо нанесена свежая краска.

Поблагодарив крестьянина за приют, путешественники сели на своих пони и направились вверх по крутому склону горы. Теперь Эдгару стала лучше понятна география этой местности. Реки, стекающие с Гималайских гор, прорезали плато с севера на юг, создавая параллельные ущелья, так что любая дорога неизбежно представляла собой постоянное чередование подъемов и спусков. За перевалом лежала следующая горная цепь, и на нее им также пришлось взбираться. В долинах, простиравшихся между гор, не было человеческого жилья, наконец за одним гребнем оказался небольшой рынок, где деревенские жители толпились вокруг фруктов, грудами разложенных на земле. Эдгар и его спутники поднялись на очередную гряду и оказались на перевале как раз тогда, когда солнце позади них опустилось за горизонт. Перед ними был новый спуск, но за этим спуском подъема больше не было. Под крутым склоном, тянувшимся далеко вниз, шумела река, уже невидимая в тени, отбрасываемой горами.

— Салуин, — торжествующе проговорил Нок Лек и свистнул.

Они спустились по крутой тропе, пони то и дело оступались. У берега увидели лодку, в ней спящего человека и фонарь. Нок Лек свистнул. Человек вскочил, ничего не понимая спросонья. На нем не было ничего, кроме просторных штанов. Его левая рука безжизненно свисала вдоль тела, она была выкручена так, словно он протягивал ее, прося подаяние. Мужчина выпрыгнул из лодки на берег. Путешественники спешились и подвели пони к человеку с парализованной рукой. Нок Лек отвязал вещи и сложил их в лодку.

— Лодочник отведет пони в Маэ Луин по берегу. А мы поплывем на лодке: это быстрее. Пожалуйста, Ма Кхин Мио. — Он протянул руку, и она, опершись на нее, запрыгнула в лодку. — Теперь вы, мистер Дрейк.

Эдгар шагнул к лодке, но поскользнулся и увяз в грязи. Стоя в лодке одной ногой, он пытался вытащить вторую, но грязь лишь затягивала ногу, издавая чавкающие звуки. Эдгар выругался. Лодка качнулась, и он упал. Позади него мужчины рассмеялись. Подняв глаза, он увидел, как Кхин Мио прикрывает рот рукой, стараясь скрыть улыбку. Эдгар снова выругался, вначале на них, потом — на грязь. Он старался подняться, но рука тоже провалилась. Он попытался снова и снова не смог. Мужчины на берегу расхохотались еще громче, и Кхин Мио тоже не смогла подавить тихий смешок. Тогда Эдгар тоже начал смеяться, представив себя со стороны в этом нелепом положении: одна нога по самое бедро завязла в грязи, другая торчит над водой, руки тоже все вымокли. «Не помню, сколько месяцев назад я так смеялся», — подумал он, чувствуя, что из глаз уже текут слезы. Он прекратил сражаться с грязью и улегся на спину, уставившись в темное небо, которое проступало сквозь ветви, освещенные фонарем лодочника. Наконец, совершив последнее усилие, он сумел-таки подняться и забрался в лодку, весь промокший. Он не потрудился даже счистить с себя грязь: было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть. Нок Лек был уже в лодке и старался шестом передвинуть лодку от берега.

Течение подхватило лодку и они быстро поплыли вниз по реке. Сквозь ветви деревьев ярко светила луна, поэтому фонарь лодочника не понадобился. И все-таки Нок Лек старался держаться поближе к берегу.

— Для друзей света недостаточно, чтобы нас увидеть, а вот враги вполне могут нас разглядеть, — прошептал он.

Река текла, сгибая на своем пути деревья, часто попадались упавшие в воду стволы. Юноша искусно управлял лодкой. Насекомые гудели не так оглушительно, как в джунглях, звуки приглушались шепотом речных струй, перебирающих дрожащие ветки прибрежных кустов.

Берега были скрыты за плотным занавесом листвы. Порой Эдгару казалось, что он что-то видит сквозь эту листву, но каждый раз он убеждал себя в том, что это лишь тени. Спустя час они выплыли на открытое место и увидели домик на сваях.

— Не бойтесь, — сказал юноша. — Это всего лишь рыбацкая хижина. Сейчас здесь никого нет.

Над деревьями блестела луна.

Они поплыли дальше. Река стремительно неслась по узким теснинам, среди нависших над ней утесов и скалистых обрывов. Наконец, в том месте, где она плавно изгибалась, Эдгар увидел скопление дрожащих огоньков. Течение реки быстро несло лодку по направлению к ним. Уже различались строения, потом можно было видеть движение на берегу. Наконец они причалили к маленькой пристани, на которой стояли, наблюдая за их приближением, трое мужчин, все одетые в пасхоу, все без рубах. Один был выше, чем остальные, более светлокожий, изо рта свисала толстая сигара. Когда лодка приблизилась к берегу, он кинул ее в воду, и, наклонившись, подал руку Кхин Мио, которая подобрала свою тхамейн и сошла на пристань. Слегка склонив голову в поклоне, она пошла вперед, непринужденно нырнув в кусты, как человек, неоднократно бывавший здесь.

Эдгар выбрался из лодки. Мужчина с сигарой молча смотрел на него. Одежда настройщика была мокрой и грязной, волосы прилипли ко лбу. Эдгар чувствовал, что его лицо покрыто засохшей грязью, которая начала трескаться, когда он улыбнулся. Они долгое время продолжали молча глядеть друг на друга, потом он медленно протянул руку.

Эдгар не раз представлял себе этот момент, как его встретят, что он скажет. Ведь здесь требовались слова, подходящие для Истории, которые запомнят и запишут, когда в Шанских княжествах наконец установится мир, и Империи ничто не будет угрожать.

— Я — Эдгар Дрейк, — сказал он. — Я приехал, чтобы настроить рояль.

Книга вторая

Я превратился в имя; Скиталец вечный с жадною душой, Я много видел, много мне знакомо; Людские грады, климаты, манеры, Советы, государства да и сам я Почетом был отмечен среди них; Я выпил радость битвы средь друзей Далеко на равнинах звонких Трои. Я частью стал всего, что мне встречалось; Но встреча каждая — лишь арка; сквозь нее Просвечивает незнакомый путь, чей горизонт Отодвигается и тает в бесконечность.[2]

Альфред Теннисон, «К Одиссею»

Одни говорят, что было создано семь солнц, другие — что девять, и мир тогда был подобен смерчам, ничего твердого не осталось в нем.[3]

Шанский миф Творения шанов, из книги Лесли Милна «Шаны у себя дома» (1910).

12

Эдгар Дрейк последовал за носильщиком. Они шли по короткой тропинке, мимо караульного, сквозь густой кустарник. Где-то впереди за редкими деревьями плясали огоньки. Тропа была узкой, и кусты царапали ему руки. «Непросто, должно быть, провести здесь отряд солдат», — подумал он. Словно в ответ на его мысли доктор Кэррол проговорил сзади громко и уверенно, с акцентом, которого Эдгар не мог определить:

— Простите, что тропа такая неудобная. Это наш первый рубеж обороны со стороны реки — с такими кустами нет необходимости сооружать заградительные валы. Вы, наверное, можете догадаться, что это была за дьявольская работа — тащить здесь «Эрард».

— Лондонские улицы бывают не намного удобнее.

— Могу себе представить. К тому же кустарник красив. На прошлой неделе у нас тут прошел дождик — это такая редкость в нынешнюю засуху и все сразу ожило и зацвело. Утром вы сможете увидеть цветы.

Эдгар остановился, чтобы приглядеться повнимательнее, но, заметив, что носильщик уже ушел далеко вперед, поспешил за ним и больше не поднимал головы, пока кустарник не кончился. И они вышли на поляну.

Эдгар уже не помнил, каким представлял себе Маэ Луин до того, как увидел его, но первое впечатление разметало все воображаемые картины. Лунный свет, льющийся из-за его плеча, озарял группу бамбуковых построек, взбирающихся по горному склону. Форт был выстроен у подножия обрывистой горы, он лепился к склону примерно в сотне ярдов от ее горделивой главы, пиком устремленной вверх. Многие строения соединялись между собой лестницами или подвесными мостиками. Со стропил крыш свисали фонари, хотя при яркой луне они казались излишними. Всего лагерь насчитывал около двадцати домишек. Он был меньше размером, чем ожидал Эдгар, с обоих сторон к ним вплотную подступал непроходимый лес. Из обзоров Военного министерства он знал, что на противоположном склоне горы находится шанская деревня, в которой живет несколько сот человек.

Доктор Кэррол остановился рядом с ним, луна светила ему в спину, и черты лица, скрытые в тени, было трудно различить.

— Ну что, мистер Дрейк, производит впечатление?

— Мне рассказывали, но я не мог себе представить, что это так... Капитан Далтон однажды пытался описать мне это, но...

— Капитан Далтон — служака. Военное министерство должно прислать в Маэ Луин поэта.

«Пока прислало только настройщика», — подумал Эдгар и снова повернулся к лагерю. Над поляной с воркованием пролетели две птицы. Словно отвечая их песне, носильщик, тащивший от реки вещи Эдгара, позвал доктора и Эдгара — он стоял на террасе у второго ряда домов. Доктор ответил ему на незнакомом языке, который звучал иначе, чем бирманский, в нем было меньше носовых звуков и совсем другие интонации. Человек спустился с террасы.

— Сейчас вам лучше отправиться спать, — сказал Кэррол. — Нам нужно очень о многом поговорить, но это может подождать до утра.

Эдгар открыл рот, чтобы сказать что-то, но доктор уже развернулся, чтобы идти. Эдгар лишь слегка поклонился и пожелал Кэрролу доброй ночи, затем пересек поляну и поднялся по лестнице к носильщику. На террасе он остановился, чтобы отдышаться. «Наверное, это из-за высоты, — подумал он, — мы находимся слишком высоко над уровнем моря». Эдгар оглянулся, и у него снова перехватило дыхание.

Перед ним лежал спускающийся к реке склон, покрытый редкими деревьями и кустарником. На песчаном берегу, касаясь бортами, «отдыхали» лодки. Лунный свет почти ослеплял, и Эдгар снова, как и в те ночи, когда они плыли по Средиземному морю, попытался различить в лунном свете кролика. И сейчас впервые он увидел ближе к краю лунного диска, как кролик скачет, то ли танцуя, то ли пытаясь убежать. Ниже тело пространства, где сказал кролик, стоял густой и темный лес, тихо струились воды Салуина, увлекая за собой почти невидимое отражение неба. В лагере было тихо. Кхин Мио он больше не видел с того момента, как они сошли на берег. «Наверное, все пошли спать», — подумал он.

Воздух был свежий, почти холодный. Эдгар стоял безмолвно несколько минут, пока наконец не смог совладать с дыханием, потом повернулся и нырнул в низкий дверной проем. Он закрыл за собой дверь. Внутри лежал небольшой матрас, накрытый москитной сеткой. Носильщик уже ушел. Сбросив ботинки, Эдгар забрался под сетку.

Эдгар забыл запереть за собой дверь. Несильный порыв ветра растворил ее, и он увидел, как на крыльях маленьких ночных мотыльков танцевал лунный свет.

Утром Эдгара разбудило ощущение чьего-то присутствия, ему казалось, что шевелится москитная сетка, он чувствовал чье-то горячее дыхание совсем близко от его щеки, слышал едва сдерживаемый детский смех. Открыв глаза, он встретился взглядом с полудюжиной других глаз, и их хозяева тут же с визгом бросились вон из комнаты.

Было уже светло. Здесь воздух был гораздо холоднее, чем на равнине. Ночью Эдгар набросил на себя легкое одеяло, так и не сняв дорожного костюма, покрытого грязью. Он был так утомлен, что забыл даже умыться. Теперь простыни были заляпаны грязью. Он выругался, а потом улыбнулся и покачал головой, подумав: «Трудно сердиться, проснувшись от детского смеха». Тонкие лучики света просачивались сквозь переплетения бамбуковых стен, оставляя на них множество светлых пятен — крохотные солнечные зайчики заполнили все помещение. «Они принесли с собой звезды», — подумал Эдгар, выбираясь из-под москитной сетки. Он направился к двери и услышал, как в ответ на звук его шагов, когда он ступал по деревянному полу, снаружи началась возня, и Эдгар услышал пронзительный визг. Дверь так и оставалась открытой. Он высунул из нее голову.

На противоположном конце террасы за углом быстро исчезла маленькая головка. Снова послышался смех. Улыбаясь, Эдгар закрыл дверь и задвинул грубо отесанный деревянный засов в паз на дверном косяке. Он стянул с себя рубашку. Высохшие лепешки грязи отваливались от ткани и рассыпались на полу в пыль. Эдгар огляделся в поисках какой-нибудь емкости для умывания, но нигде ее не обнаружил. Не зная, что делать с грязной одеждой, он небрежно сложил ее и оставил у двери. Затем переоделся в брюки-хаки, светлую хлопчатобумажную рубаху и темный жилет. Наскоро причесавшись, он собрал бумаги, которые привез доктору по поручению Военного министерства.

Когда Эдгар открыл дверь, при виде его ребятишки бросились вниз, прочь от дома. Мальчишка, торопившийся больше других, споткнулся, и остальные попадали на него сверху. Эдгар нагнулся, поднял одного из них, и, пощекотав, перекинул через плечо, сам удивляясь своему ребяческому настроению. Двое сорванцов встали рядом с ним, расхрабрившись оттого, что рук у длинного иностранца ровно столько, чтобы держать один пакет и одного визжащего мальчишку.

На лестнице Эдгар едва не врезался в шанского мальчика постарше:

— Мистер Дрейк, доктор Кэррол послал меня за вами. Он завтракает. — Он посмотрел на мальчишку, который висел кверх тормашками, свисая у Эдгара с плеча, и сердито сказал ему что-то на своем наречии. Ребятишки рассмеялись.

— Не сердись, — сказал Эдгар. — Тут виноват только я сам. Мы боролись...

— Боролись?

— Ладно, не бери в голову, — проговорил Эдгар, уже немного смущаясь. Он поставил мальчишку на землю, и вся компания упорхнула прочь, как стайка птиц, выпущенных из клетки. Оправив рубашку и пригладив волосы ладонью, он пошел следом за старшим мальчиком вниз по лестнице.

Выйдя на поляну, они остановились. Темно-синие тени из ночных воспоминаний превратились в пышные цветы: свисающие с ветвей орхидеи, розы, гибискусы. Повсюду летали бабочки, маленькие цветные лоскутки порхали в воздухе, как праздничное конфетти. На открытом месте дети играли с плетеным тростниковым мячом, сопровождая его непредсказуемые прыжки по неровной почве возбужденными криками.

Постояв немного, они двинулись дальше и, пройдя через кустарник, вышли на песчаный берег, где доктор Кэррол сидел за маленьким столиком, накрытым на двоих. На нем была накрахмаленная льняная рубаха с подвернутыми манжетами. Волосы были тщательно причесаны, он улыбался приближающемуся к нему настройщику. Эдгару сразу вспомнилась фотография доктора, которую он видел в Лондоне. Она была сделана лет двадцать назад, но он мгновенно узнал эти широкие плечи, волевую линию носа и нижней челюсти, аккуратную прическу и темные усы, теперь тронутые сединой. Было еще что-то общее с тем снимком — манера держаться, нечто скрытое во взгляде живых голубых глаз. Доктор протянул Эдгару руку.

— Доброе утро, мистер Дрейк. — Его рукопожатие было сильным, ладонь — шершавой. — Надеюсь, вы хорошо выспались.

— Доктор, я спал, как младенец. Пока какие-то ребятишки не обнаружили мое жилище.

Доктор рассмеялся.

— О, вам придется к этому привыкнуть.

— Надеюсь, что смогу. Я очень давно не просыпался от детских голосов.

— У вас есть дети?

— Нет, к сожалению, и никогда не было. Только племянники и племянницы.

Один из мальчиков подвинул ему стул. Река в этом месте текла быстро, унося в коричневой воде обрывки пены. Эдгар надеялся увидеть Кхин Мио, но доктор был один. Вначале ее отсутствие показалось ему странным, потому что ее тоже вызвали сюда из Мандалая. Он хотел спросить об этом у доктора, но вопрос неожиданно показался ему неудобным: во время их путешествия она ничего не говорила ему о том, зачем поехала с ним, а по прибытии слишком быстро исчезла.

Доктор жестом показал на пакет в руках Эдгара.

— Вы что-то привезли для меня?

— Да, конечно. Простите. Здесь ноты. У вас превосходный вкус.

— Вы его открывали? — изогнул бровь доктор.

Эдгар покраснел.

— Да, прошу прощения, наверное, я не должен был этого делать. Но... да, я сознаюсь, меня одолело любопытство, хотелось узнать, какую музыку вы запросили.

Доктор ничего не ответил, поэтому Эдгар добавил:

— Ваш выбор меня впечатлил... Но там есть другие ноты, неподписанные, я не смог узнать, что это. И я не мог понять в них музыкального смысла...

Доктор рассмеялся.

— Это музыка шанов. Я пытался переложить ее для фортепиано. Я записал ее нотами и послал на родину моему другу, он композитор. Он подверг ее некоторым адаптациям и послал обратно мне. Мне всегда было интересно, что подумает тот, кто попытается ее прочесть... Сигару? — Развернув платок, он достал из него жестяную коробку, в которой были уложены сигары вроде той, что он курил ночью.

— Нет, благодарю вас. Я не курю.

— Какая жалость. Нет ничего приятнее. Для меня их сворачивает одна женщина из деревни. Она варит табак в пальмовом сиропе и сдабривает его ванилью и корицей и бог ее знает, чем еще. Потом они сушатся на солнце. У бирманцев есть легенда о девушке, которая сушила сигары для своего возлюбленного теплом своего тела... Увы, я не такой счастливец, — он улыбнулся. — Может быть, чаю?

Эдгар поблагодарил его, и Кэррол кивнул одному из мальчиков, который принес серебряный чайник и наполнил его чашку. Другой мальчик расставлял на столе закуски: блюдо маленьких рисовых лепешечек, миску с порубленным перцем и закрытую крышкой банку с повидлом, которую, как подозревал Эдгар, достали специально ради него.

Доктор вынул из жестянки сигару и прикурил, затем сделал несколько затяжек. Даже со стороны чувствовалось, насколько сильный и пряный аромат у этих сигар.

Эдгара подмывало расспросить доктора о музыке, но правила приличия подсказывали, что не слишком удобно говорить об этом, пока они не узнают друг друга поближе.

— Ваш форт производит впечатление, — сказал он.

— Спасибо. Мы старались выстроить его в шанском стиле — так красивее, к тому же я мог пользоваться услугами местных мастеров. Кое-что — двухэтажные строения, мостики — мои собственные нововведения, продиктованные особенностями местности. Необходимо было построить лагерь у реки и под защитой горы.

Эдгар поглядел на воду:

— Река гораздо больше, чем я представлял.

— Когда я впервые попал сюда, я тоже был поражен. Это одна из самых крупных рек в Азии, ее истоки в Гималаях — но об этом вы, наверное, уже знаете.

— Я прочел ваше письмо. Мне хотелось узнать, что означает ее название.

— Салуин? На самом деле по-бирмански это слово звучит «Тханлвин», но его значение мне до сих пор не вполне ясно. Тханлвин — это маленькие бирманские цимбалы. Хотя мои товарищи тут утверждают, что река названа не в честь инструмента — вероятно, звуки в этом слове имеют иную высоту — мне все равно это кажется весьма поэтичным. Цимбалы издают легкий звук, как вода, бегущая по камушкам. «Река тихого звука» — подходящее имя, даже если это и неточно.

— А деревня... Маэ Луин?

— Маэ — это шанское слово, означающее реку. На сиамском оно звучит так же.

— Прошлой ночью вы говорили по-шански? — спросил Эдгар.

— Вы узнали язык?

— Нет... Конечно, нет. Я лишь понял, что он звучит иначе, чем бирманский.

— Мистер Дрейк, я впечатлен. Конечно, мне следовало ожидать этого от человека, который исследует звук... Подождите... тише... — Доктор вглядывался в противоположный берег.

— Что там?

— Ш-ш-ш! — Доктор предостерегающе поднял руку и нахмурил брови, концентрируя на чем-то внимание.

В кустах послышался негромкий шорох. Эдгар выпрямился на стуле.

— Там кто-то есть? — прошептал он.

— Ш-ш-ш. Не делайте резких движений. — Доктор тихонько сказал что-то мальчику, который принес ему небольшую подзорную трубу.

— Доктор, что-то не так?

Глядя в трубу, Кэррол поднял руку, требуя тишины.

— Нет... ничего... не волнуйтесь, подождите, вот... Ага! Так я и думал! — Он обернулся и посмотрел на Эдгара, так и не опустив трубу.

— В чем дело? — прошептал Эдгар. — На нас... на нас напали?

— Напали? — Доктор подал ему подзорную трубу. — Маловероятно... гораздо лучшее, мистер Дрейк. Только первый день здесь, и вам повезло увидеть Upupa epops, удода. Действительно, удачный день. Мне нужно это отметить — я впервые вижу его здесь, на реке. Они водятся у нас в Европе, но обычно предпочитают открытые и более сухие места. Видимо, этот оказался здесь из-за засухи. Чудесно! Посмотрите на его великолепный гребень, он трепещет, словно крылья бабочки.

— Да, — Эдгар пытался проникнуться энтузиазмом доктора. Он рассматривал через трубу птицу на той стороне реки. Она была маленькая и серая, с такого расстояния он не видел в ней ничего примечательного. В конце концов удод вспорхнул и улетел.

— Лю! — позвал доктор. — Принеси мне мой журнал! — Лю принес коричневую тетрадь, перевязанную бечевкой. Доктор Кэррол развязал ее, нацепил на нос пенсне и быстро что-то нацарапал. Он отдал тетрадь обратно юноше и посмотрел на Эдгара поверх стекол. — Правда, сегодня удачный день, — повторил он. — Шаны сказали бы, что ваше прибытие сопровождается благоприятными предзнаменованиями.

Солнце наконец поднялось из-за деревьев, растущих вдоль берега. Доктор взглянул на небо.

— Уже поздно, — проговорил он. — Скоро нам пора выходить. Сегодня предстоит нелегкий путь.

— Я не знал, что мы сегодня куда-то собираемся.

— О! Я должен извиниться перед вами, мистер Дрейк. Я должен был предупредить вас еще ночью. Сегодня среда, а по средам я выезжаю на охоту. Я почел бы за честь, если бы вы составили мне компанию. И мне кажется, вы будете довольны.

— Охота... А как же «Эрард»...

— Само собой. — Доктор хлопнул ладонью по столу. — «Эрард». Конечно, я о нем не забыл. Вы проделали путь во много недель, чтобы исправить «Эрард», я знаю. Не волнуйтесь, вы быстро устанете от этого фортепиано.

— Нет, я не об этом. Я просто подумал, что мне, по крайней мере, стоит взглянуть на него для начала. Из меня никудышный охотник. Знаете, я не держал в руках ружья после охоты в Рангуне. Это долгая и ужасная история... А потом, по дороге сюда...

— По дороге сюда вы попали в засаду. Кхин Мио мне рассказала. Вы вели себя, как герой.

– — Ну, героем меня назвать сложно. Я упал в обморок и едва не пристрелил пони, и...

— Не волнуйтесь, мистер Дрейк. Когда я отправляюсь на охоту, я очень редко стреляю из ружья. Может быть, подстрелю одного-двух кабанов, если будет, кому отвезти их в лагерь. Но цель моих поездок не в этом.

Эдгар почувствовал, что теряет терпение.

— Тогда я, вероятно, должен спросить у вас, в чем же она.

— Сбор коллекций. В основном ботанических, хотя это часто непосредственно связано и с медициной... Я посылал образцы в Королевский ботанический сад в Кью. Вы и представить себе не можете, насколько обширен здесь материал для исследований. Я здесь уже двенадцать лет, и до сих пор весьма далек от постижения всех глубин шанской фармакопеи. Но это неважно, вам стоит поехать со мной просто потому, что здесь очень красиво, потому что вы только что приехали, потому что вы — мой гость, потому что с моей стороны было бы, наконец, невежливым не показать вам всех чудес вашего нового дома.

«Моего нового дома», — мысленно повторил Эдгар, и тут в кустах за рекой снова что-то зашевелилось, как будто птица захлопала крыльями, взлетая. Кэррол потянулся за подзорной трубой и долго смотрел в нее. Наконец он опустил ее.

— Хохлатый зимородок. Нередкая птица, но все равно очень симпатичная. Мы отправимся не позднее чем через час. «Эрард» может подождать еще один день.

Эдгар слабо улыбнулся.

— Я успею хотя бы побриться? Я не брился уже бог знает сколько дней.

Доктор порывисто вскочил.

— Конечно. Но не старайтесь мыться слишком тщательно. Не пройдет и часа, как мы все снова будем в грязи. — Он положил салфетку на стол и снова заговорил с одним из юношей, который, выслушав его, помчался куда-то через поляну. Доктор пропустил Эдгара вперед: — Пожалуйста, после вас, — проговорил он, бросая окурок сигары в песок и затаптывая его сапогом.

Когда Эдгар вернулся в свою комнату, он нашел на столе небольшое корыто с водой, а также бритву, крем для бритья, кисточку и полотенце. Он плеснул в лицо водой это принесло короткое облегчение. Эдгар уже не знал, что же думать о Кэрроле и о своем задании, с которым он сюда приехал и которое откладывалось ради похода за цветами. Его томили неясные сомнения. Что-то в манерах доктора приводило его в замешательство, он пока не понял, как соотнести легенды о враче-солдате с этим приветливым, даже несколько развязным человеком, который угощал его чаем с лепешками и повидлом и восторженно наблюдал за птицами. «Может быть, все от того, что это все равно слишком по-английски, — подумал он, — в конце концов, прогулка, если это можно так назвать, вполне приличный способ развлечь гостя». Но все же Эдгар не мог избавиться от смутного беспокойства. Эдгар взял бритву и начал бриться, делая осторожные движения, медленно водя бритвой по коже и проверяя гладкость щек ладонью.

Они сели на двух пони, уже оседланных, которые ждали их на поляне. Кто-то вплел в их гривы маленькие цветочки.

Вскоре к ним подъехал Нок Лек, тоже на пони. Он кивнул обоим мужчинам. Эдгар был рад снова увидеть его, но обратил внимание, что юноша держится иначе, чем во время их поездки: в присутствии доктора его самоуверенность сменилась почтением. Кэррол жестом указал ему место впереди их маленького отряда, тот сразу же развернул своего пони и тронулся вперед.

Проехав поляну, они оказались на тропе, бегущей параллельно реке. Эдгар определил по солнцу, что они направляются на юго-восток. На пути им встретились небольшие ивовые заросли, подступающие к самой воде. Листва была густой, а ветви — низкими, так что Эдгару пришлось нагнуться, чтобы не зацепиться за них и не вылететь из седла. Тропа повернула вверх по склону, n постепенно ивы остались внизу, сменившись сухим кустарником. На гребне, возвышающемся над лагерем, они остановились. Под ними, на северо-востоке, простиралась обширная равнина, на которой виднелись небольшие группы бамбуковых хижин. К югу, постепенно повышаясь, тянулась гряда холмов, похожая на позвоночник ископаемого скелета. Вдалеке едва можно было различить в солнечном сиянии высокие горы.

— Сиам, — проговорил доктор, показывая в сторону гор.

— Я не знал, что это так близко.

— Примерно восемьдесят миль отсюда. Поэтому Военному министерству так важно удержать Шанские княжества. Кроме Сиама, нас ничто не отделяет от французов, чьи войска уже подошли к Меконгу.

— А эти селения?

— Шанские и бирманские деревни.

— Что они выращивают?

— Преимущественно опийный мак... хотя масштабы посевов здесь далеко не те, что на севере, в Коканге, или на территории Ва. Говорят, что в Коканге столько мака, что все пчелы там впадают в опиумный сон и больше никогда не просыпаются. Но и здесь собирают вполне приличный урожай... Вот вам и еще одна причина, по которой нам невыгодно терять Шанские княжества. — Он сунул руку в карман и достал жестяную коробку. Вложив сигару в рот, он снова предложил коробку Эдгару. — Вы еще не передумали?

Эдгар покачал головой:

— Я читал о маковых плантациях. Мне казалось, что его выращивание запрещено индийским законом об опиуме. В материалах было сказано...

— Я знаю, что сказано в материалах. — Он поджег сигару. — Если вы читали достаточно внимательно, то могли заметить, что индийский закон об опиуме 1878 года запрещает растить опийный мак на территории собственно Бирмы, в тот момент мы не контролировали Шанские княжества. Это не значит, что здесь не стремятся также ввести запрет в действие. Но об этом гораздо больше спорят в Англии, чем здесь, видимо, именно поэтому многие из... нас, тех, кто пишет отчеты, осторожны в выборе того, о чем стоит докладывать.

— Это заставляет меня усомниться и во всем остальном, что я читал.

— Не стоит. Большая часть написанного — чистая правда, хотя со временем вы сможете лучше различать тонкости, улавливать разницу между тем, что вы читали в Англии, и тем, что увидите здесь, особенно если это касается политики.

— Ну, я не слишком хорошо во всем этом разбираюсь, моя жена лучше вникала в такие дела. — Эдгар помолчал. — Но мне было бы интересно, что думаете вы.

— О политике, мистер Дрейк?

— В Лондоне у каждого есть свое мнение насчет будущего Империи. Но вам здесь должно быть известно куда больше.

Доктор помахал в воздухе сигарой.

— На самом деле, я редко размышляю о политике, мне это кажется, как бы сказать, непрактичным, что ли?

— Непрактичным?

— Возьмем, к примеру, тот же опиум. До восстания сипаев, когда нашими владениями в Бирме управляла Ист-Индская компания, потребление опиума даже поощрялось — торговля приносила огромный доход. Но всегда звучали и голоса тех, кому не нравилось его «разлагающее влияние», и кто призывал запретить торговлю опиумом или обложить ее специальным налогом. В прошлом году организация «Общество за запрещение торговли опиумом» потребовала, чтобы вице-король запретил торговлю. Это требование без излишней огласки было отклонено. В этом нет ничего удивительного: опиум — один из основных наших источников дохода в Индии. А запрещение торговли на самом деле ничего не изменит. Торговцы просто станут возить его контрабандой по морю. Причем контрабандисты — хитрые бестии. Они пакуют опиум в мешки и привязывают их к глыбам каменной соли. Если на корабле случается обыск, они просто сбрасывают груз в воду. Спустя некоторое время соль растворяется, и мешки всплывают обратно на поверхность.

— Вы говорите так, будто одобряете это.

— Одобряю что? Опиум? Это одно из лучших лекарств, которые у меня есть, прекрасное средство от боли, поноса, кашля — вероятно, от всех самых обычных симптомов болезней, которые встречаются здесь. Любой, кто желает проводить в подобных делах свою политику, вначале должен побывать здесь.

— Я не знал... — проговорил Эдгар. — А тогда, что вы думаете о самоуправлении, сейчас, кажется, это самый острый вопрос...

— Ради бога, мистер Дрейк. Взгляните, какое восхитительное утро. Давайте не будем портить его разговорами о политике. Я понимаю, что после такого путешествия, какое проделали вы, у человека возникает интерес к таким вопросам, но для меня, поверьте, все это смертельно скучно. Вы скоро сами увидите — чем дольше вы будете здесь, тем меньше вас будут волновать подобные вещи.

— Но вы так много писали...

— Я писал об истории, мистер Дрейк, а не о политике. — Доктор направил на Эдгара тлеющий кончик сигары. — Я не приветствую такие темы. Если бы вы слышали, что говорят некоторые о моей службе здесь, я думаю, вы бы поняли, почему.

Эдгар начал бормотать извинения, но доктор больше ничего не сказал. Впереди них тропа сужалась,

Нок Лек остановился, поджидая британцев. Отряд растянулся цепочкой по одному и вступил под сень леса, оказавшись на другой стороне перевала.

* * *

Прошло почти три часа. Миновав перевал, они оказались в широкой долине, раскинутой к югу от холмов-позвонков. Тропа вскоре расширилась так, что два пони могли идти рядом. Нок Лек, как и раньше, оставался впереди, а доктор ехал бок о бок с настройщиком. Очень быстро стало совершенно очевидно, что охота Кэррола не интересует. Он рассказывал о горах, под тенью которых они ехали, о том, как он картографировал местность, впервые оказавшись здесь, когда он измерял высоту над уровнем моря с помощью барометра с кипящей водой. Он рассказывал о геологии, истории, вспоминал местные мифы об ущелье или реках, которые они пересекали: «Вот здесь монахи разводят сомов. Вот тут я увидел своего первого тигра на плато, здесь они редкость. Тут — место размножения москитов, я проводил здесь опыты по распространению болезней. А вот тут — вход в мир нга-хльин, бирманских великанов. А здесь — место свиданий влюбленных, иногда отсюда слышатся звуки флейты». Его историям, казалось, не было конца, и стоило ему закончить рассказывать об одном холме, как они уже подъезжали к следующему, у которого была своя собственная легенда. Эдгар был ошеломлен: доктор, кажется, знал не только названия всех растений, но и как их применяют в медицине, был знаком с научной классификацией, знал местные бирманские и шанские названия и связанные с ними легенды. Показывая на цветущие кусты, он время от времени сообщал Эдгару, что такое-то растение «неизвестно западным ученым» или что он «уже послал образцы в Линнеевское общество и Королевский ботанический сад в Кью». «У меня даже есть виды, — продолжал он, — носящие мое имя: орхидея, которую они назвали Dendrobium carrollii, и лилия под названием Lilium carollianum, а еще — Lilium scottium, которой я дал название в честь Дж. Джорджа Скотта, государственного управляющего Шанских княжеств, моего дорогого друга. А вот еще цветы...» — и тут он даже остановил пони и взглянул прямо в лицо Эдгару блестящими глазами. «Это мой собственный род, Carrollium trigeminum, видовое название означает „три корня“. Это намек на шанский миф о трех принцах, обещаю, я вам обязательно его расскажу, а может, вы услышите его от самих шанов... В общем, этот цветок сбоку выглядит, как лицо принца. Это растение из класса однодольных, с тремя парами лепестков и чашелистиков, — они-то и напоминают трех принцев и их невест». Время от времени он останавливался, срывал какое-нибудь растение и клал его в потертую кожаную папку, которую держал в седельной сумке.

У кустарника, покрытого мелкими желтенькими цветочками, они задержались.

— А вот этот, — доверительно сообщил он, показывая на куст загорелой рукой, — до сих пор не имеет официального научного названия, я собираюсь послать образцы в Линнеевское общество. Не так-то просто добиться публикации моих ботанических трудов. Военные переживают, что мои работы о цветах каким-то образом могут раскрывать государственные тайны... как будто французы ничего не знают о Маэ Луин. — Он вздохнул. — Я думаю, что успею выйти на пенсию, прежде чем напечатаю фармакологический справочник. Иногда я жалею, что я — не штатское лицо. Не был бы я подчинен всем этим правилам и воинской дисциплине. Но тогда, вероятно, я бы и не оказался здесь.

Чем дальше они ехали, тем больше нервозность и растерянность Эдгара отступали под натиском энтузиазма доктора. Все вопросы, которые так волновали Дрейка, преимущественно касающиеся фортепиано, например, что бирманцы и шаны думают о Бахе и Генделе, почему Кэррол остался здесь и, самое главное, — зачем он сам приехал сюда, — все это было временно забыто. Как ни странно, сейчас Эдгару казалось самым что ни на есть естественным ехать вот так верхом, «охотясь» на безымянные растения, пытаясь следить за бесконечным потоком рассказов доктора — об истории шанов, о латинских названиях растений. Рассказывая, доктор подкреплял свое повествование библиографическими ссылками. Над ними парила хищная птица, время от времени описывая в воздухе круги и поднимаясь вверх. Эдгар попытался вообразить, что она видит сверху: три маленькие фигурки, пробирающиеся по извилистой пыльной тропе через ожерелье известковых холмов, крохотные деревушки, лениво змеящийся Салуин, горы на востоке, плато Шан, обрывающееся в сторону Мандалая, а дальше — всю Бирму, Сиам, Индию, войска, не видимые друг для друга, но не для птицы, шеренги французских и британских солдат. Они ждут, накапливая силы, пока в долине, разделяющей их, трое мужчин едут на пони и собирают цветы.

Теперь они ехали мимо домиков на сваях. Пыльные дороги вели к маленьким селениям, на окраинах которых возвышались деревянные ворота. У одних таких ворот по земле был разбросан пучок веток, а к столбу пришпилен обрывок бумаги, покрытый затейливыми письменами. Доктор Кэррол объяснил, что в деревне оспа, и письмена — магические заклинания, которые должны помочь одолеть болезнь.

— Это просто ужасно, — сказал он. — В Англии уже несколько лет всех прививают от оспы коровьей вакциной, а меня не могут обеспечить всем необходимым для того, чтобы делать то же самое здесь. Это страшная болезнь, очень заразная и так уродующая людей.

Эдгар встревоженно подобрал поводья. Во времена его детства в трущобах восточного Лондона случилась вспышка оспы. Тогда плакаты с изображениями жертв болезни появлялись каждый день, и он до сих пор не мог забыть до предела истощенных, покрытых гнойниками детей, посиневшие трупы.

Вскоре они ехали по скалистой местности, кое-где скальные породы обнажились, и торчащие из земли наслоения были похожи на источенные зубы. Эдгар не успевал сравнивать пейзажи, один сменялся другим. Просторное открытое пространство быстро превратилось в тесное ущелье, идущее между двух скал. Они ехали по нему, словно спускаясь в подземные глубины.

— Во время дождей эту дорогу полностью заливает, — сказал Кэррол. — Но сейчас здесь стоит одна из самых страшных засух за всю историю.

— Я помню, читал об этом в вашем письме, и все, с кем я здесь общался, обязательно упоминали о ней.

— Целые деревни мрут от голода из-за скудного урожая. Если бы военные осознали, сколь многого мы могли бы достичь здесь, оказав помощь продовольствием. Чтобы перестать вообще думать о войне, ничего больше не нужно — достаточно одного лишь продовольствия.

— Говорят, что сюда невозможно доставлять его из-за дакоитов, из-за вождя шанских бандитов Твет Нга Лю...

— Вижу, что эту историю вы тоже прочли, — сказал доктор, его голос эхом отражался от стен ущелья. — В этом есть доля истины, хотя в офицерских кругах легенды о Твет Нга Лю раздуваются до неприличия. Им просто нужно свалить на кого-нибудь все свои проблемы. Я не хочу сказать, что он не представляет проблемы на самом деле — конечно, представляет. Но реальная ситуация не так проста, и если мы хотим мира, то уничтожения одного человека будет недостаточно... Но это уже философия, а я обещал вам, что философствовать не буду. Насколько вам известна вся эта история?

— Совсем немного. Честно говоря, я до сих пор путаюсь в названиях.

— Все путаются. Мне неизвестно, какой отчет вы читали и когда он был написан. — Надеюсь, они предоставили вам то, что писал я. Хотя официально мы присоединили Верхнюю Бирму к Империи в прошлом году, контролировать Шанские княжества до сих пор практически невозможно, и, следовательно, мы не можем разместить здесь постоянный военный контингент. Пытаясь умиротворить регион (выражаясь языком Военного министерства, осуществить «мирное проникновение», — термин, который мне кажется отвратительным), мы ввязались в войну с шанскими князьями. Они называют себя Лимбинским союзом, Альянсом шанских саубов, которые мечтают о свержении британского владычества. Твет Нга Лю не имеет отношения к этому союзу, он — предводитель банд, орудующих по ту сторону Салуина, он оказался полностью вне закона. Мы бы назвали его дакоитом, но у него слишком много последователей. По-видимому, его имя стало обрастать легендами из-за того, что он действует в одиночку. Против Лимбинского союза сложнее выдвинуть однозначные аргументы, поскольку у него существует своя организация, они даже посылают своих представителей на переговоры. Другими словами, они похожи на настоящее правительство. А Твет Нга Лю отказывается вступать с кем-либо в любые контакты.

Эдгар начал расспрашивать, насколько правдивы слухи о Бандитском Вожде, которые распространялись на речном пароходе, но тут сверху послышалась какая-то возня. Они посмотрели туда и увидели крупную птицу, взлетающую с утеса.

— Что это было? — спросил Эдгар.

— Какой-то хищник, но я не успел его хорошенько рассмотреть. Здесь стоит серьезно опасаться только змей. В это время суток они часто выползают погреться на солнышке. В прошлом году моего пони ужалила гадюка, рана была страшной. Человек от такого укуса мгновенно потеряет сознание.

— Вы много знаете о змеиных укусах?

— Я собрал коллекцию ядов и пытался изучать их. Мне помогал один знахарь, отшельник, живущий в горах. Как говорят местные крестьяне, он продает яды ассасинам.

— Какой кошмар. Я...

— Может, и так, хотя смерть от яда может быть очень легкой по сравнению с прочими способами... Не волнуйтесь, мистер Дрейк, английские настройщики его не интересуют.

Они продолжали спуск. Кэррол показал рукой куда-то вниз.

— Слышите? — спросил он. — Скоро будет слышно реку. — Клацанью копыт вторило где-то далеко внизу ворчание реки, бегущей по ущелью. Тропа продолжала уводить все ниже, и пони с трудом удерживались на скользких камнях. В конце концов Кэррол остановился.

— Надо спешиться, — сказал он. — Это слишком опасный путь для пони.

Он не без изящества спрыгнул на землю, Нок Лек последовал его примеру, а за ним и Эдгар, продолжавший думать о змеях. Шум реки стал слышнее. Ущелье резко сужалось, и пони уже едва могли пробраться между утесов. У себя над головой Эдгар видел сучья, бревна, застрявшие в тесных расщелинах, — свидетельства прошедшего когда-то наводнения. Вскоре ущелье резко повернуло, и они оказались на краю обрыва. Кэррол передал поводья своего пони Нок Леку и осторожно подошел к краю.

— Подойдите и взгляните, мистер Дрейк, — позвал он, пытаясь перекричать рев потока.

Эдгар робко приблизился к доктору, у ног которого тропа резко обрывалась: в двадцати футах под ними неслась река. В воде серебрились отполированные течением камни. Эдгар поднял голову. В серебряном небе мерцало солнце. Он ощущал брызги на своем лице, гул воды, бьющейся о пороги, сотрясал почву под ногами.

В дождливый сезон здесь можно видеть настоящий водопад. Уровень воды в реке поднимается вдвое. Вся эта вода течет прямо из китайского Юннаня. Ее источник — тающие снега. Пойдемте, здесь еще есть на что посмотреть.

— Что?

— Идите сюда, подойдите и посмотрите сами.

Эдгар неуверенно пробирался по камням, уже совсем мокрый от брызг. Доктор продолжал стоять на краю пропасти и глядел вверх на утес.

— Что там? — спросил Эдгар.

— Смотрите внимательнее, — сказал доктор, — на скалу. Вы их видите? Цветы.

Весь склон ущелья был покрыт ковром из однообразной растительности, напоминающей мох. Он был усеян тысячами крохотных цветочков, настолько мелких, что Эдгар принял их за капли воды.

Кэррол переместился ближе к скале и приложил ухо к гладкой стене.

— А теперь приложите сюда ухо.

— Что там?

— Идите сюда, приложите ухо к стене и слушайте.

Эдгар посмотрел на него скептически, потом нагнулся и прислонился ухом к камню.

Откуда-то изнутри скалы, из ее глубин, доносилось пение, странное и завораживающее. Он отстранился от стены — звук прекратился. Он прислонился снова и снова услышал его. Звук казался знакомым, похожим на хор из тысячи голосов сопрано, распевающихся перед выступлением.

— Откуда этот звук? — прокричал он.

— Скала внутри полая, это вибрации от реки, высокочастотный резонанс. Это одно из возможных объяснений. Другое распространено среди шанов, они утверждают, что это своего рода оракул. Тот, кому необходим совет, приходит сюда и слушает. Взгляните туда. — Он показал на каменную горку, на которую был возложен маленький цветочный венок. — Это место поклонения поющим духам. Я подумал, что вам это должно понравиться. Обстановка, подходящая для музыкального человека.

Эдгар распрямился и улыбнулся, в очередной раз протирая очки. Пока они с доктором разговаривали, Нок Лек сгрузил на землю несколько корзин, наполненных банановыми листьями, которые он разложил на камнях подальше от пропасти, где посуше. Они сели, чтобы подкрепиться. Пища не была похожа на жирное карри, которым Эдгар угощался на равнине. В каждом банановом листе были разные кушанья: тонкие подсушенные ломтики курятины, жареная тыква, пряный соус с сильным запахом рыбы, но казавшийся сладким после того, как им поливали рис, который тоже был совсем другой, не такой, как на равнине, — липкие шарики выглядели почти прозрачными.

Поев, они встали и повели своих пони наверх по узенькой тропке, которая через некоторое время стала достаточно пологой и по ней можно было ехать верхом. Тропинка не спеша взбиралась на жаркое плато, оставляя позади прохладу ущелья.

Кэррол повел их к лагерю через сожженный лес. В отличие от того пути, которым они ехали утром, этот был совсем другим. Здесь все казалось ровным, однообразным, растительность вокруг была иссушена жарой. Но доктор все равно несколько раз останавливался, чтобы показать Эдгару новые растения: крошечные орхидеи, прячущиеся в тени; безобидные на вид цветы-кувшинчики, хищные наклонности которых Кэррол живописал во всех деталях; деревья, которые накапливали в своих голых стволах воду, и деревья, из которых получают резину и лекарственные вещества.

Пустынная дорога провела их мимо старинного храмового комплекса с дюжиной стоящих вокруг него рядами пагод. Постройки были разного размера и формы, возведенные в разное время. Некоторые были покрыты узорами недавно, еще пахло свежей краской, другие — поблекли и осыпались. Стены одной из пагод повторяли форму свернувшейся змеи. Здесь царила какая-то неземная тишина. Над нею летали птицы. Единственный человек, которого можно было здесь увидеть, это был монах, на вид такой же древний, как сами храмы, темнокожий и морщинистый, покрытый пылью. Когда англичане приблизились, тот подметал дорожку. И Эдгар увидел, как Кэррол сложил вместе ладони и слегка поклонился старику. Дряхлый монах не ответил ничего, просто продолжал мести пыль, тростниковая метла двигалась, подчиняясь ритму его пения, действующего гипнотически.

Путь был долгим, и Эдгар в конце концов устал. Сколько же доктор путешествовал по этому плато, думалось Эдгару, если тому известен здесь каждый ручей, каждый холм. Эдгару внезапно пришла в голову мысль, что, случись им расстаться, он не смог бы найти дороги назад. На какой-то краткий миг эта мысль напугала его. «Но выразил свое доверие ему, когда отправился на эту прогулку, — подумал он, — так что у меня нет причин сомневаться». Тропа сузилась, и доктор поехал впереди. Эдгар наблюдал за ним сзади, за его прямой спиной, за рукой, покоящейся на поясе, за всей собранной, подтянутой фигурой.

Наконец они выехали из леса, снова оказавшись на широком гребне горы, и вернулись в долину, откуда выезжали утром. Когда Эдгар со склона очередного холма увидел Салуин, солнце уже садилось. А когда они добрались до Маэ Луин, было и вовсе темно.

13

На следующее утро Эдгар успел проснуться до прихода детей и спустился к реке. Он ожидал найти там доктора за завтраком или, может быть, встретить Кхин Мио, но берег был пуст. Волны Салуина плескались о песок. Он взглянул на ту сторону в поисках птиц. Кто-то вспорхнул. «Еще один королевский зимородок, — подумал он и улыбнулся про себя. — Я уже начинаю учиться». Эдгар вернулся на поляну. Навстречу ему от домиков спускался Нок Лек.

— Доброе утро, мистер Дрейк, — проговорил юноша.

— Доброе утро. Я искал доктора. Ты не знаешь, где он?

— Раз в неделю доктор бывает в своей... как это говорится?

— Доктор в своей приемной?

— Да, в приемной. Он послал меня за вами.

Нок Лек повел Эдгара по маленькой дорожке к лагерным строениям. Когда они подходили к приемному покою доктора, туда зашла пожилая женщина с плачущим ребенком на руках. Он был туго спеленат в пеструю тряпку. Эдгар и Нок Лек последовали за ней.

Помещение было полно людей, несколько дюжин мужчин и женщин в разноцветных одеждах и тюрбанах сидели, стояли, держали на руках детей, заглядывали через головы друг друга, пытаясь разглядеть доктора, который сидел в дальнем конце напротив входа. Нок Лек провел настройщика сквозь толпу, тихим голосом прося пропустить их.

Доктор расположился за широким столом и слушал через стетоскоп ребенка. Пошевелив бровями вместо приветствия, он продолжал свое занятие. Ребенок безвольно лежал на коленях молодой женщины. Эдгар решил, что это, должно быть, мать. Она была совсем юной, лет пятнадцати-шестнадцати. Глаза ее были заплаканными и усталыми. Как и у большинства других женщин, ее волосы были убраны под широкий тюрбан, который с непринужденным изяществом покоился у нее на голове. На ней было платье из домотканой материи, подвязанное поясом на бедрах, с узором из переплетающихся геометрических фигур. Хотя в том, как она его носила, был оттенок элегантности, приглядевшись, Эдгар заметил, что ткань по краям обтрепалась. Он вспомнил о том, что доктор рассказывал о засухе.

Спустя довольно продолжительное время доктор наконец убрал стетоскоп. Он что-то сказал женщине на ее наречии, затем повернулся и стал рыться в шкафу, стоящем за его спиной. Эдгар смотрел через его плечо на ряды аптечных склянок. Доктор заметил его интерес.

— У меня здесь почти все то же самое, что и у любого английского аптекаря, — сказал он, подавая женщине маленький флакончик с темной жидкостью. — Настойка Варбурга и мышьяк от лихорадки, пилюли Кокля и хлородин, пудра Гоа от круглых глистов, вазелин, мазь Холлоуэя, порошок Давера, лауданум от дизентерии. А еще вот это. — Он показал на ряд необозначенных флаконов с листьями и мутными жидкостями, расчлененными насекомыми и ящерицами, плавающими в настоях. — Местные средства.

Кэррол снова потянулся к шкафу и достал большую бутыль, заполненную какими-то травами и почти непрозрачным настоем. Он вытащил пробку, и комната наполнилась сладким запахом. Он запустил в бутыль пальцы, вытащил мокрую растительную массу и наложил ее на грудь ребенка. По его бокам потекли струйки воды. Доктор начал пальцами растирать настой по горлу и грудной клетке ребенка. Глаза у Кэррол а были полуприкрыты, и он начал что-то тихонько нашептывать. Наконец он открыл глаза, завернул младенца обратно в пеленки вместе с листьями и что-то сказал матери. Она встала и благодарно поклонилась, а потом пошла обратно сквозь толпу.

— Что с ним? — спросил Эдгар.

— Я думаю, чахотка. Тот маленький флакончик — противотуберкулезная микстура Стивенса, — ответил Кэррол. — Доставлена прямо из Англии. Я несколько сомневаюсь в ее эффективности, но у нас, к сожалению, нет ничего лучшего. Вам известно об открытиях Коха?

— Только то, что я читал в прессе. Но я ничего не могу сказать вам по этому поводу. Я знаю микстуру Стивенса только потому, что мы покупали ее для нашей горничной — у нее мать больна чахоткой.

— Этот немец думает, что нашел причину заболевания. Это бактерия, которую он назвал «туберкулезной палочкой». Но прошло уже пять лет. Как бы я ни старался следить за всеми новшествами, мы здесь в слишком сильной изоляции, и новости о достижениях науки сюда доходят плохо.

— А растение?

– Местные знахари называют его «махау ци». Это знаменитое снадобье качинов, и их травники берегут его от чужаков. Я долго убеждал их показать его мне. Я почти уверен, что это какой-то вид бересклета, хотя наверняка сказать не могу. Они пользуются им при многих болезнях, кое-кто верит, что излечиться можно, лишь произнеся слова «махау ци». Говорят, что он особенно хорошо помогает при заболеваниях дыхательных путей, а у этого ребенка кашель. На всякий случай я смешал его с мазью Холлоуэя. Я долго сомневался в травах, но потом мне все-таки начало казаться, что некоторые мои пациенты, принимающие их, действительно чувствуют себя лучше. Ну и еще молитвы.

Эдгар недоуменно уставился на доктора.

– Кому? — спросил он наконец. Но подошел очередной пациент, и доктор ничего ему не ответил.

Это был мальчик, прижимающий к груди левую руку. Кэррол пригласил Эдгара сесть на стул позади себя. Он потянулся к руке мальчика, но тот не дал доктору дотронуться до нее. Его мать, стоявшая позади, что-то резко сказала ему. Наконец Кэррол аккуратно распрямил руку мальчика. Три пальца на ней были почти оторваны, они болтались на изорванных связках, все в сгустках запекшейся крови. Кэррол осторожно коснулся раны, и мальчишка скривился от боли.

– Плохо, — пробормотал доктор и заговорил с женщиной на шанском языке. Мальчик начал плакать. Кэррол обернулся и сказал что-то Нок Леку, который достал из шкафа какой-то сверток и положил на стол. В нем были бинты, бандаж и несколько хирургических инструментов. Мальчик закричал.

Эдгар нервно оглядел помещение. Прочие пациенты оставались спокойны, безразлично наблюдая за происходящим.

Кэррол достал из шкафа очередную бутыль. Взяв руку мальчика, он растянул ее на расстеленной на столе ткани. Затем полил из бутылки на рану. Мальчик дернулся и закричал снова. Кэррол вылил жидкости еще и вытер руку тканью. Потом достал из шкафа пузырек поменьше и намочил густым настоем бинт, которым протер рану. И мальчик начал успокаиваться.

Доктор повернулся к Эдгару.

– Мистер Дрейк, я хотел бы, чтобы вы мне помогли. Лекарство должно немного снять боль, но он наверняка начнет кричать, когда увидит пилу. Обычно мне помогает санитарка, но сейчас она занята с другими больными. Конечно, если вы не против. Я просто подумал, что вам будет небезынтересно непосредственно ознакомиться с нашими методами и убедиться, как они важны для установления контактов с местным населением.

– С местным населением? — слабым голосом переспросил Эдгар. — Вы хотите сказать, что собираетесь проводить ампутацию?

– У меня нет другого выхода. Я видел, как из-за таких ран гангрена пожирает всю руку. Я хочу только отнять поврежденные пальцы. Рана на самой руке не выглядит глубокой. Хорошо было бы, если б у меня был эфир, но мой запас закончился как раз на прошлой неделе, и пока мне больше не прислали. Можно дать ему покурить опиума, но боль от этого не утихнет. Лучше постараться провести операцию как можно быстрее.

– Чем я могу вам помочь?

– Просто держите руку. Он маленький, но вы будете поражены, с какой силой он будет пытаться вырваться.

Кэррол поднялся, Эдгар тоже. Доктор осторожно взял руку мальчика и положил ее на стол. Он наложил на нее жгут выше локтя и жестом попросил Эдгара держать. Эдгар взялся за руку ребенка, но его действия показались ему грубыми и жестокими. Потом Кэррол повернулся к Нок Леку, кивнул ему, и тот нагнулся к мальчику и крепко скрутил тому ухо. Мальчишка завопил и здоровой рукой схватился за ухо, и, прежде чем Эдгар успел обернуться обратно к столу, доктор отхватил один, второй и третий пальцы. Мальчик ошарашено поглядел на них и снова начал кричать, но Кэррол уже заматывал окровавленную руку бинтами.

Утро заканчивалось. Больные один за другим занимали свое место на стуле, ожидая осмотра: хромающий мужчина средних лет, беременная женщина и женщина, которая не могла забеременеть, ребенок, у которого Кэррол определил глухоту. Трое были с зобом, двое — с поносом и пятеро — с лихорадкой, этим Кэррол поставил диагноз — малярия. У одного из больных он взял на анализ каплю крови, поместил на стекло и рассматривал теперь под маленьким микроскопом, ловя свет от окна.

– Что вы там ищете? — спросил Эдгар, которого до сих пор трясло после ампутации. Кэррол дал ему заглянуть в микроскоп.

– Видите эти маленькие кружочки? — спросил он.

– Да, множество.

– Это красные кровяные тельца. Они есть у каждого человека. Но если вы присмотритесь получше, вы сможете увидеть в них более темные штучки, похожие на крапинки.

– Ничего не вижу, — сказал Эдгар и разочарованно отстранился от микроскопа.

– Не переживайте, поначалу это трудно. До недавнего времени никто не знал, что это такое, пока один француз лет семь назад не открыл, что вызывают заболевание паразиты. Меня это очень заинтересовало, потому что большинство европейцев думают, что малярией заболевают от дурного болотного воздуха, отсюда и ее название — по-итальянски mala aria означает как раз «плохой воздух». Но когда я был в Индии, у меня был товарищ, индийский врач, он перевел для меня кое-что из индуистских «Вед». Там малярия называется «царем болезней» и приписывается гневу бога Шивы. А ее переносчиком «Веды» считают обычных москитов. Однако до сих пор никому не удалось обнаружить паразитов в москитах, поэтому наверняка мы пока ничего сказать не можем. А поскольку москиты обитают на болотах, эти два аспекта трудно разделить. Фактически вообще очень трудно выделить какой-то один источник болезни в джунглях. Бирманцы, к примеру, называют ее «хнгет пыхар», что означает «птичья лихорадка».

– А вы сами что думаете?

– Я ловил москитов, расчленял их, перетирал, разглядывал в микроскоп их внутренности, но пока ничего не нашел.

Кэррол дал больным малярией таблетки хинина и экстракт растения, которое, как он объяснил, привезено из Китая, а также корень какого-то местного растения, чтобы снять сильную лихорадку. Те, у которых был понос, получили лауданум и толченые семена папайи, страдающие зобом — соль в таблетках.

Хромого мужчину он научил, как сделать костыли. Беременной женщине втер в кожу раздувшегося живота какую-то мазь. Для глухого малыша он не мог сделать ничего и сказал Эдгару, как огорчает его подобное зрелище, — сильнее, чем любая другая болезнь. Потому что у шанов нет никакого языка жестов, а даже если бы и был, этот мальчуган все равно никогда не услышит песен, что поются на ночных празднествах. Эдгар подумал о другом мальчике, глухом сыне одного из его клиентов, он все прислонялся лицом к деке фортепиано, чтобы ощутить вибрации. А еще Эдгар вспомнил пароход, плывший в Аден, и Человека одной истории. У глухоты могут быть причины, которые, возможно, не в состоянии объяснить ни один врач.

По поводу женщины, что не могла забеременеть, Кэррол долго разговаривал с Нок Леком. Когда Эдгар спросил, что он ей прописал, Кэррол ответил:

– Тяжелая ситуация. Она бесплодна и ходит по деревне, разговаривая с воображаемым ребенком. Я не знаю, как ей помочь. Я попросил Нок Лека отвести ее к одному монаху, который живет на севере и специализируется на излечении подобных случаев. Может быть, он ей поможет.

Ближе к полудню они осмотрели последнего пациента — тощего мужчину, которого подвела к стулу женщина, казавшаяся раза в два моложе его. После краткого разговора с ней Кэррол повернулся к оставшимся в комнате людям и сказал что-то на их языке. Они начали медленно подниматься и покидать помещение.

– Это займет некоторое время. Как жаль, что я не могу принять их всех, — сказал он.

Эдгар внимательнее поглядел на пациента. На нем была побитая молью рубаха и драные штаны. Он был бос, с кривыми и мозолистыми пальцами на ногах. На нем не было тюрбана. Голова была гладко выбрита, глаза и все лицо ничего не выражали. Глядя на Эдгара, он ритмично двигал нижней челюстью, словно пережевывая собственный язык или внутреннюю поверхность щек. Руки у него тряслись, совершая медленные ритмичные движения.

Кэррол долго говорил с женщиной, а потом наконец обернулся к Эдгару:

– Она говорит, что он одержим духами. Они пришли с гор, из деревни неподалеку от Кенгтунга, это почти неделя пути отсюда.

– Почему они пришли сюда? — спросил Эдгар.

– Шаны считают, что на свете существует девяносто шесть болезней. То, что происходит с этим человеком, не похоже ни на одну из них. Она обращалась уже ко всем знахарям в районе Кенгтунга, но они ничего не смогли сделать. Теперь слух о его болезни широко распространился, и знахари боятся иметь с ним дело: они считают, что владеющий им дух слишком силен. Поэтому она привела его сюда.

– Но вы же не считаете, что он одержим...

– Я не знаю, здесь я повидал такого, во что раньше ни за что бы не поверил. — Он помолчал, затем продолжил: — В некоторых районах Шанских княжеств таким людям поклоняются, их считают медиумами. Я был на одном празднике, где сотни крестьян собрались поглядеть на их пляски. В Англии такое называют пляской святого Витта, потому что этот святой считается покровителем истерии и нервных болезней. Но как назвать этот танец, я не знаю, святой Витт не слышит молитв из Маэ Луин. А я не знаю, какие духи терзают этого человека.

Он снова повернулся к мужчине и в этот раз заговорил прямо с ним, тот смотрел на него пустыми глазами. Так продолжалось долгое время. В конце концов Кэррол встал, взял человека за руку и вывел на улицу. Он не дал ему никакого лекарства.

«Святой Витт, — подумал Эдгар, — так звали деда Баха. Как же странно все связано, даже если это всего лишь имена».

Когда пожилой мужчина, шатаясь, медленно удалился, ведомый своей супругой, Кэррол повел Эдгара в другое здание, стоявшее отдельно от жилых бараков. Внутри на походных койках лежали несколько пациентов.

– Это наша маленькая больница, — объяснил Кэррол. — Я не очень-то люблю держать здесь больных. Мне кажется, они лучше поправляются у себя дома. Но я должен лично наблюдать за некоторыми наиболее тяжелыми случаями, обычно если это понос или малярия. А мисс Ма я обучил обязанностям санитарки. — Он показал на молодую женщину, которая в этот момент сидела у постели одного из больных, обтирая его влажной тканью. — Она ухаживает за пациентами, когда меня нет. — Эдгар кивнул ей, и она слегка поклонилась в ответ.

Они обошли пациентов, Кэррол давал объяснения:

– Вот этот юноша страдает от страшного поноса, и я опасаюсь, как бы это не была холера. Несколько лет назад здесь была страшная эпидемия, в деревне умерло десять человек. К счастью, с тех пор не было ни одного случая. Я держу этого парня здесь, чтобы он не заразил других... А вот крайне печальный, но совершенно обычный случай для этих мест. Церебральная малярия. Для этого мальчика я не в силах сделать ничего. Он скоро умрет. Я хотел дать хоть какую-то надежду его родным, поэтому поместил его сюда... А вот у этой малышки — бешенство, ее укусила больная собака. Сейчас многие считают бешенство очередным примером трансмиссивного заболевания, но, повторюсь, я нахожусь слишком далеко от европейской науки, чтобы располагать самыми современными данными.

Они остановились у постели маленькой девочки. Она лежала скрючившись, глаза были открыты, ужас застыл в ее глазах. Эдгар был потрясен, увидев, что ее руки крепко связаны за спиной.

– Зачем ее связали? — спросил он.

– От этой болезни человек действительно становится бешеным. Два дня назад она попыталась напасть на мисс Ма, поэтому нам пришлось связать ее.

В самом конце палаты лежала пожилая женщина.

– А она чем страдает? — спросил Эдгар, которого перечисленные болезни начали повергать в тихий ужас.

– Вот эта? — переспросил доктор. Он сказал женщине несколько слов на шанском наречии, и та приподнялась на кровати. — С ней все в порядке. Это бабушка одного из больных, вон того, который сейчас сидит в углу. Она пришла навестить его, и он уступил ей свою койку, чтобы она могла отдохнуть. Она сказала, что здесь очень удобно.

– А что, ему самому постель не нужна?

– Нужна, хотя ему и не угрожает столь непосредственная опасность, как остальным.

– А что с ним?

– Скорее всего, диабет. У меня есть несколько пациентов, которые обратились ко мне потому, что заметили, как насекомые пьют их мочу — это происходит из-за содержащегося в ней сахара. Некоторых шанов это особенно волнует, для них это равнозначно тому, что кто-то съедает понемногу их тело. Это еще один традиционный диагноз, который был описан древними браминами. Этому молодому человеку нет необходимости оставаться в моем маленьком госпитале, но так он чувствует себя лучше, к тому же его бабушке есть, где отдохнуть.

Кэррол поговорил с больным, а затем — с мисс Ма. Наконец он пригласил Эдгара последовать за ним наружу. Они вышли на солнце. Было уже слегка за полдень.

– По-моему, мы достаточно потрудились. Я надеюсь, это было для вас познавательно, мистер Дрейк.

– Да, действительно. Хотя вначале, надо признать, я был несколько ошарашен. Это не очень-то похоже на прием у доктора в Англии. Я имею в виду, что он слишком открытый для посторонних.

– У меня нет выбора. Хотя это даже хорошо, когда каждый может видеть, что англичанин способен и на что-то иное, кроме как держать винтовку. — Он помолчал. — Вчера вы спросили меня о моих политических взглядах. Вот вам мои взгляды. — Он рассмеялся.

– Понимаю, — медленно проговорил Эдгар. — Но, несмотря на все истории, рассказанные мне, я до сих пор удивляюсь...

– Чему же, если позволите спросить?

Эдгар смотрел на пациентов, неторопливо расходящихся от приемной доктора.

– Что вы смогли достичь всего этого. Что вы смогли донести до этих краев музыку, медицину. Трудно поверить, что вы ни разу не участвовали в сражении.

Энтони Кэррол недоуменно уставился на него:

– И вы действительно пытаетесь поверить в это? Как же вы простодушны, мой дорогой друг!

– Может, это и так, но люди на пароходе рассказывали, что вы в жизни не сделали ни одного выстрела.

– Тогда вы должны радоваться, что видели меня в моем приемном покое, а не во время допроса пленных.

По спине Эдгара пробежал холодок.

– Пленных?

Доктор понизил голос.

– Известно, что дакоиты вырывают языки у своих пленников. В такой ситуации мне не остается ничего другого, как играть по их правилам. Но вас это не должно тревожить. Как вы сказали, вы здесь во имя музыки.

Эдгару стало нехорошо.

– Я... Я не думал...

Они смотрели друг на друга. Неожиданно на лице Кэррол а появилась широкая улыбка, он прищурился:

– Это шутка, мистер Дрейк, шутка. Я же предупреждал вас, что не нужно говорить со мной о политике. Вы не должны быть таким доверчивым. Не переживайте, языки у всех остаются на месте.

Он хлопнул настройщика по спине.

– Вы искали меня сегодня утром, — сказал он. — Я подозреваю, по поводу рояля?

– По поводу рояля, — слабым голосом повторил Эдгар. — Но если сейчас для этого не слишком подходящий момент, я все понимаю. Сегодня уже было такое утро...

– Глупости, сейчас самое подходящее время. Что же такое настройка, как не еще одна форма врачевания? Давайте больше не будем терять ни минуты. Я знаю, что вы ждете не дождетесь этого.

14

Солнце уже поднялось высоко над горой, и было жарко, несмотря на свежий ветерок, дувший от реки. Все еще слегка возбужденный, Эдгар вернулся в свою комнату, чтобы взять инструменты, и доктор повел его по узкой дорожке к тропе, проходившей между строениями и склоном горы. Он сам удивлялся, почему так серьезно воспринял шутку Кэррола. Мысль о том, что он наконец увидит «Эрард», поднимала ему настроение. С момента прибытия он пытался угадать, где же стоит инструмент, и, гуляя по территории форта, все заглядывал в открытые помещения. Сейчас они остановились у двери, закрытой на тяжелый металлический замок. Кэррол достал из кармана небольшой ключ и вставил его в замочную скважину.

В помещении было темно. Доктор пересек комнату и распахнул окна. Отсюда открывался вид на лагерь и на темно-бурые воды Салуина, текущие где-то внизу. Рояль был накрыт покрывалом из разноцветной полосатой материи, точно такой же, из какой были сшиты одежды многих шанских женщин. Доктор с торжествующим видом снял его.

— Вот он, мистер Дрейк.

«Эрард» наполовину был освещен солнечными лучами, падавшими из окна, его полированная поверхность казалась не твердой, а жидкой, отчего инструмент казался таинственным на фоне безыскусной обстановки комнаты.

Эдгар подошел и положил ладонь на крышку рояля. Некоторое время он просто молча стоял и смотрел, потом начал качать головой.

– Невероятно, — сказал он. — На самом деле... это так... — Он глубоко вздохнул. — Такое ощущение, что какая-то часть меня до сих пор не может этому поверить. Я знал об этом уже два месяца, но, по-моему, я сейчас поражен так же, как если бы зашел сюда, выйдя из джунглей, и увидел его... Простите, я не думал, что это произведет на меня такое впечатление... Он так... прекрасен...

Он открыл крышку и коснулся пальцами клавиатуры. Иногда он настолько увлекался особенностями конструкции фортепиано, что забывал о том, насколько красив может быть сам инструмент. Многие «Эрарды» были богато украшены инкрустацией, резьбой на ножках, даже скульптурными фигурками на крышке. Этот рояль был проще. Темный корпус красного дерева покоился на изящно выгнутых, женственных ножках, таких гладких, что они производили какое-то почти сладострастное впечатление (теперь он наконец понял, почему некоторые в Англии требовали закрывать ножки рояля тканью). Передняя панель с названием фирмы-производителя была украшена тонкими полосками перламутра, с обеих сторон заканчивающимися букетиками цветов. Сам корпус был одноцветный, тщательно отполированный, текстура дерева была видна только в местах соединения его частей.

Наконец он проговорил:

– Я восхищен вашим вкусом, доктор. Как вам удалось выбрать именно такой инструмент? Или вообще выбрать «Эрард» для ваших целей?

– Или вообще рояль для моих целей, вы хотели сказать?

Эдгар усмехнулся:

– Что ж, вы правы. Иногда, признаю, я мыслю слишком однобоко. На самом деле, это кажется настолько подходящим...

– Я польщен вашим мнением, мистер Дрейк. По-видимому, мы с вами мыслим примерно одинаково... В рояле есть нечто, отличающее его от прочих инструментов, нечто благородное, заслуживающее восхищения. Это как раз всегда вызывает наиболее горячие споры среди шанов, которых я знаю. Они считают, что слышать звучание этого инструмента — большая честь. Вместе с тем это и наиболее демократичный из всех инструментов, мне кажется, им способен наслаждаться любой человек.

– И все-таки почему «Эрард»?

– На самом деле, я не просил конкретно этот инструмент. Я просто хотел получить «Эрард», какую-нибудь старую модель. Возможно, я даже упоминал о модели 1840 года, потому что где-то слышал, что на таком инструменте когда-то играл Лист. Военное министерство самостоятельно сделало выбор, а может быть, мне просто повезло, — это, возможно, был единственный инструмент, который можно было купить в тот момент. Я согласен с вами, он прекрасен. Надеюсь, что вы сможете лучше просветить меня по поводу его технических особенностей.

– Конечно же... только с чего мне лучше начать? Я не хотел бы показаться нудным.

– Мне приятна ваша скромность, мистер Дрейк, но могу вас уверить, вы не можете быть для меня нудным.

– Тогда все в порядке... но, ради бога, остановите меня, если вам все же станет скучно. — Эдгар провел ладонью по крышке. — Доктор, этот концертный «Эрард» 1840 года выпущен парижской мастерской Себастьена Эрарда, что делает этот инструмент особенным, потому что большинство «Эрардов», которые можно найти в Лондоне, выпущены лондонской мастерской. Корпус из красного дерева. У этого «Эрарда» двойная система звукоизвлечения — то есть рычагов, которые поднимают молоточки к струнам. Она устроена так, что после того, как молоточек ударяет по струне, он может упасть обратно. Это новшество было разработано Эрардом, но теперь является обычным для всех инструментов. В «Эрардах» рычаги очень слабые, поэтому молоточки часто приходится подтягивать. Их головки состоят из чередующихся слоев кожи и войлока, и работать с ними гораздо сложнее, чем с большинством других пианино и роялей, где они сделаны лишь из одного войлока. Даже не изучая состояния инструмента, я могу поклясться, что его тон ужасно расстроен. Мне даже трудно представить, что способна натворить повышенная влажность с войлочным покрытием молоточков.

Гм-м... Что еще сказать вам, доктор? Две педали — задерживающая звук и так называемая una corda. Демпферы тянутся до второй си выше средней октавы — это совершенно типично. У «Эрардов» демпферы расположены под струнами и закреплены на пружинах, что необычно, поскольку у большинства инструментов других производителей они прилегают к струнам сверху. У него должны быть чугунные распорки между внутренней опорной доской и обшивкой, это стандартно для этой модели — когда я загляну внутрь, я смогу сказать наверняка. Они помогают поддерживать натяжение стальных струн, они очень прочные и используются для более громкого звучания. — Он дотронулся до того места над клавиатурой, где была инкрустация. — Взгляните, это перламутр. — Он поднял глаза и заметил несколько растерянное выражение на лице Кэррола. — Простите меня, — рассмеялся он, — я увлекся...

– Мне приятно видеть, что мой инструмент доставляет вам такое удовольствие. Хочу вам признаться, я боялся, что вы будете рассержены.

– Рассержен? Господь милосердный, отчего же мне сердиться?

— Не знаю, я думал, что плачевное состояние инструмента — в какой-то мере моя вина, что я подверг его слишком большому риску, притащив сюда, и это не может не вызывать праведного гнева истинного почитателя фортепиано. Не знаю, помните ли вы, но я просил Военное министерство передать вам конверт, который не следовало распечатывать раньше времени. — Он помолчал. — Теперь вы можете вскрыть его. В нем — ничего особенного, это просто описание того, как я перевозил рояль в Маэ Луин. Но я не хотел, чтобы вы прочли это прежде, чем увидите, что он находится в целости и сохранности.

– Так, значит, вот о чем это письмо? Мне, действительно, было очень любопытно. Я думал, может быть, там рассказывается об опасностях, которые поджидают меня здесь, и вы не хотели, чтобы это прочла моя супруга... Но путешествие «Эрарда»?! Вы правы, вероятно, я мог бы рассердиться. Но я — настройщик. Единственное, что волнует меня больше, чем сам рояль, — это возможность настроить, вылечить его. И вообще, что бы ни было — он здесь, и я, слава богу, тоже... — Он замолчал и поглядел в окно. — Что ж, я не могу представить себе места, более вдохновляющего и более достойного музыки. К тому же, струны рассчитаны на очень большие нагрузки, хотя, возможно, и не на такие, которые пришлось перенести именно этому инструменту. Я не говорю уж о перламутровой отделке. Больше всего я боюсь солнца и влажности, которые способны расстроить инструмент за считанные дни. — Он задумался. — Знаете, доктор, у меня к вам лишь один вопрос. Я не нашел упоминания об этом ни в одном из ваших писем, но я даже не знаю, играли ли вы хоть раз на этом инструменте и чего вы смогли... достичь.

Доктор опустил руку на корпус «Эрарда».

– Ах, мистер Дрейк. Мы не говорили с вами об этом, потому что я немногое могу рассказать. Вскоре после того как я доставил его сюда, здесь был праздник. Это был повод как для радости, так и для печали — об этом вы прочтете в моем письме. Крестьяне настаивали, и я поддался. Они заставили меня несколько часов играть. Конечно, только тогда я понял, насколько инструмент расстроен. Если кто-то из шанов это и заметил, они оказались слишком вежливы и промолчали. Хотя, по-моему, рояль — это чересчур экзотично для них, они вряд ли могут представить, как звучит настроенный инструмент. Но рояль произвел на них сильное впечатление. Видели бы вы лица детей, которые пришли на него посмотреть.

– И больше вы не играли.

– Один или два раза, но тон оказался настолько понижен...

– Вероятно, он был выше, так как первое время он находился во влажном климате. А теперь понизился благодаря засухе.

— Он был уж очень высокий. В общем, я даже не пытаюсь больше играть. Для меня это было невыносимо.

– И тогда вы решили его настроить... — почти про себя проговорил Эдгар.

– Простите, что вы сказали, мистер Дрейк?

— Что ж, человек, который знает о пианино и роялях достаточно, чтобы выбрать «Эрард» 1840 года, должен был знать, что он обязательно расстроится, особенно в джунглях, и что для него понадобится профессиональный настройщик. Но вы все-таки решили справиться с этим самостоятельно.

Доктор молчал.

– Я говорил об этом военным, — наконец сказал он, — но дело не в этом. Я был так рад, что мою просьбу все-таки удовлетворили, что о большем просить не решался. Признаю, иногда мой энтузиазм превосходит мои возможности. Мне приходилось видеть, как настраивают рояли, и я самонадеянно решил, что могу попробовать сделать это самостоятельно. Мне казалось, что после хирургии это окажется не так сложно.

– За это я вас прощаю, — пошутил Эдгар. — Но если хотите, я могу научить вас кое-каким основам настройки.

Кэррол кивнул.

– Конечно, но только много не рассказывайте. Я скоро покину вас. У меня есть кое-какие дела. К тому же лично я далеко не сразу привык к наблюдателям в операционной, а мне кажется, что в лечении звука это еще труднее.

– Вот доктор, мои инструменты. — Эдгар открыл свой саквояж и выложил инструменты на скамью. — Я привез только основной набор. Вот молоточек для настройки, это обычные маленькие отвертки, а вот эта — тонкая, этот разводной ключ — специально для механизма звукоизвлечения. Вот, смотрите... Что еще? Плоскогубцы и зажим для колков, кусачки, два пинцета для демпферов, крючок для пружин, параллельные щипцы, специальный винтовой регулятор для «Эрарда», которым регулируют высоту молоточков. А вот еще клинья для настройки тона, покрытые кожей, и катушки проволоки разной толщины для замены струн. Есть и другие инструменты, вот эти — специально для настройки тона: зажим для молоточков, клей и иголки для самой тонкой подстройки, их так много, потому что они часто гнутся.

– А что такое настройка тона? Вы все время говорите о ней.

– Простите, это означает работу с молоточками, чтобы они давали приятный звук, ударяясь о струны. Видимо, я забегаю вперед. Но вы сказали, что видели, как настраивают рояли?

– Видел? Один или два раза, совсем недолго наблюдая за этим процессом. Но никто никогда не объяснял мне, как это делается.

– Что ж, могу поручиться, вы быстро научитесь. Существует три основных момента настройки. Обычно настройщик начинает с регулировки, то есть выравнивает звуковой механизм, делает так, чтобы все молоточки оказались на одной высоте, ударяли коротко по струнам и плавно опускались обратно — тогда одну и ту же ноту можно взять снова. Обычно это первый шаг. Однако лично мне нравится начинать с грубой настройки. Обычно рояль приходится настраивать несколько раз, потому что при настройке одной струны состояние деки изменяется так, что это влияет на другие струны. Есть способы избежать этого, например настраивать струны заведомо выше, но мне все-таки кажется, что полностью предугадать все изменения невозможно. Более того, струны имеют свойство давать усадку, поэтому лучше оставить фортепиано на ночь, а потом попробовать настроить еще раз. Поэтому я вначале провожу грубую настройку, затем регулирую звуковой механизм, а потом настраиваю инструмент вторично — это и есть мой способ, другие поступают по-другому. После этого происходит настройка тона, собственно исправление войлочных головок молоточков. Обычно те, кто занимаются «Эрардами», — хорошие специалисты по тону: сочетание войлока и кожи усложняет работу с молоточками, извините за такую нескромность. Есть и другие, более мелкие работы. Например, я должен понять, есть ли возможность сделать так, чтобы дека действовала в наименьшей степени влажность. Конечно, все зависит от того, в чем именно проблема с инструментом.

– А у вас уже есть какие-нибудь предположения, что вам придется исправлять? Или вы не можете сказать, пока не поиграете на инструменте?

– На самом деле сейчас я уже могу кое-что предположить. Мне кажется, это почти так же, как сделать некоторые общие выводы о состоянии больного до того, как вы произведете детальный осмотр. Я могу рассказать вам о своих предположениях, а потом вы пойдете по своим делам. — Он повернулся к роялю и внимательно посмотрел на инструмент.

– Прежде всего здесь обязательно будут проблемы с резонансной декой, нижней частью корпуса. Это определенно. Я пока не могу сказать, образовались ли в ней трещины. Роялю повезло, что он пробыл в Бирме не больше года. Следовательно, он испытал на себе изменение влажности только один раз. К счастью, если трещины невелики, их легко починить или даже вообще не обращать на них внимания — часто это лишь вопрос косметики. Но чем они больше, тем большую проблему представляют.

Он постучал пальцами по корпусу.

– Конечно, инструмент расстроен. Что об этом говорить. Сухой сезон наверняка привел к ссыханию деки, струны растянулись и, следовательно, тон звучания понизился. Если это понижение существенно, я могу поднять звук на целый полутон, затем оставим инструмент как минимум на двадцать четыре часа, и уже потом только проведем дальнейшую тонкую подстройку. Проблема здесь в том, что когда снова начнутся дожди, дека разбухнет, и повышенное натяжение может привести к ужасным последствиям — так можно нанести большой ущерб инструменту. Такой поворот событий нужно было иметь в виду, но военные вряд ли задумывались об этом. Я подумаю, как решить или хотя бы уменьшить такой риск. Вероятно, мне придется научить здесь кого-нибудь настраивать инструмент. — Неожиданно он остановился. — Господи, я же совсем забыл. В записке, которую вы послали мне в Мандалай, вы написали, что в рояль попала пуля. Как же я не вспомнил об этом до сих пор? Невероятно, это же все меняет. Доктор, можете ли вы показать мне повреждения?

Доктор обошел рояль сбоку и поднял крышку. По комнате распространился резкий запах. Он казался непривычным, пряным и тяжелым.

– Прошу прощения за запах, мистер Дрейк. Это куркума. Кто-то из местных предложил мне посыпать ею внутренности рояля, чтобы уберечь его от термитов. Вероятно, вы в Лондоне не пользуетесь такими средствами, — он рассмеялся, — но, кажется, это действительно помогает.

Крышка открывалась так, что свет от окна попадал внутрь инструмента, и Эдгар тут же увидел отверстие, пробитое пулей, — овальную дыру в деке, сквозь которую виднелся пол. Кэррол в своей записке указал верно: пуля разорвала все три струны ля четвертой октавы, и теперь они болтались, закручиваясь на колках, как пряди нерасчесанных волос. «Выстрел в живот», — подумал он, и у него мелькнула мысль рассказать доктору о временах террора во Франции. Но пока вместо этого он осмотрел внутреннюю сторону крышки. На ней осталась отметина от пули, но не было сквозного отверстия — видимо, пуле не хватило силы, чтобы пробить ее.

– Вы достали пулю? — спросил он, и, чтобы самостоятельно ответить на свой вопрос, ударил по клавише. Дека задребезжала. Многие клиенты в Лондоне обращались к нему из-за жуткого грохота, который оказывался результатом того, что внутрь рояля случайно упала монетка или шуруп, он и издавал такой звук, когда дека вибрировала. Эдгар напряженно всматривался в темное нутро инструмента, наконец нашел пулю и достал ее. — Сувенир, — проговорил он. — Можно, я возьму ее себе на память?

– Конечно, — ответил доктор. — Ну что, повреждение серьезно?

Эдгар опустил пулю в карман и снова поглядел внутрь инструмента.

– На самом деле не так страшно. Мне придется заменить струны, и надо еще раз взглянуть на деку, но я думаю, что все будет в порядке.

– Наверное, вы хотите приступить к делу. Не буду вам больше мешать.

– Да, я могу начать. Надеюсь, я вас не утомил?

– Нет, нет, нисколько, мистер Дрейк. Я получил большое удовольствие — это очень познавательно. Я понял, что мне достался превосходный помощник. — Он протянул настройщику руку. — Желаю вам удачи с этим пациентом. Позовите, если вам что-то понадобится. — Он повернулся и пошел прочь, закрыв за собой дверь. Пол задрожал. Эдгар услышал тихий отзвук струн.

Эдгар прошел обратно к скамье. Он не стал садиться, он всегда считал, что настраивать инструмент лучше стоя. «Ну что ж, начнем,» — подумал он. Он ударил по до средней октавы. Слишком низко. Он попробовал на октаву ниже, потом — все остальные до в нижнем регистре. Все были почти на полтона ниже, чем надо. Верхние ноты оказались еще хуже. Эдгар наиграл первые такты «Английской сюиты», пропуская клавишу с разорванными струнами. Он не переоценивал свое исполнительское мастерство, но ему нравилось прикосновение к холодной слоновой кости клавиш, нравилось ощущать движение мышц во время игры. Он вдруг осознал, что не играл уже не один месяц. После нескольких тактов Эдгар остановился: рояль был так ужасно расстроен, что слушать его звучание было просто больно. Он понимал теперь, почему доктор не хочет играть на нем.

В первую очередь ему предстояло устранить, как он любил говорить, «структурные повреждения».

Нужно было починить порванные струны и резонансную деку. Он обошел рояль, отвинтил шурупы, фиксирующие крышку, и положил их в карман. Затем потянул ее, так что она заскользила по верху корпуса, пока не оказалась на самом краю, удерживая равновесие. Эдгар опустился на колени, поднял крышку и аккуратно прислонил ее к стене — без нее внутрь инструмента проникало достаточно света, чтобы начать работать.

Глядя сверху, сложно было точно определить ущерб, нанесенный деке, поэтому он залез под инструмент и внимательно изучил его снизу. Отверстие, куда вошла пуля, было видно лучше отсюда. От него разбегались, ветвясь, трещины, но их длина не превышала нескольких сантиметров. «Это хорошо, — подумал он. — Хотя дырка останется, трещины будет легко заделать „клиньями“, то есть заполнить их древесиной». Он мог только надеяться, что трещина не повлияла на звучание инструмента. Хотя некоторые настройщики утверждали, что клинья совершенно необходимы, чтобы сохранить напряжение деки, он считал, что такой ремонт по большей части влияет лишь на внешний вид, потому что клиентам не нравятся трещины в их инструменте. По этой причине он не очень любил делать клинья — это казалось ему ненужной тратой времени и сил. И теперь он не взял с собой рубанок, которым мог бы выровнять деку. На этот раз красота стоящего перед ним «Эрарда» заставила Эдгара изменить своим принципам. Однако возникла другая проблема. Обычно клинья изготавливают из ели, но Эдгар не привез с собой материал, и он понятия не имел, растет ли здесь ель вообще. Он внимательно оглядел комнату, и его взгляд упал на бамбуковые стены. «Я буду первым, кто использует для починки фортепиано бамбук, — не без гордости подумал он. — А он обладает такими резонирующими свойствами, что, возможно, звук будет даже лучше, чем если бы я использовал ель». К тому же он видел, как бирманцы отщепляли полоски от бамбуковых стволов, значит, его, скорее всего, можно резать перочинным ножом и рубанок не понадобится. Конечно, в использовании нового типа древесины был определенный риск: бамбук может отреагировать так на повышение влажности, что трещина снова раскроется заново. Но Эдгара радовала сама возможность попробовать что-то новое, и он решил рискнуть.

Вначале ему нужно было обработать дыру, что заняло почти час. Эдгар работал не торопясь: трещины могли пойти дальше и повредить всю деку. Закончив, он поднялся и выпилил из стены кусочек бамбука. Вырезал его по форме отверстия, намазал клеем и аккуратно забил в отверстие. Разорванные струны позволяли добраться до пулевого отверстия сверху, и Эдгар тщательно зачистил края. Это заняло довольно много времени: нож был слишком маленьким. Пока он трудился, он понял, что за это время он мог бы попросить у Кэррол а рубанок или нож побольше, или, может быть, подходящую древесину. Но что-то его останавливало в этом. Вообще, он хотел бы распилить всю стену форта — символ войны — и превратить ее в один звучащий механизм.

Когда он закончил забивать клинья, он занялся порванными струнами: открутил, свернул их и положил в карман. Еще один сувенир. Найдя в саквояже струны нужного диаметра, он развернул их и натянул от одного колка к другому и обратно. Третью струну он прикрепил к собственному колку, а затем протянул ее параллельно соседним струнам. Обрезав проволоку, он оставил конец длиной с собственное запястье, его должно было хватить еще на три оборота колка. Новые струны были блестящие и серебристые в отличие от тусклых старых струн, и Эдгар подкрутил их повыше, потому что они должны были растянуться.

Закончив со струнами и колками, он снова обошел рояль спереди. Теперь нужно было поднять тон всего инструмента. Двигаясь с середины клавиатуры в обе стороны, он начал ударять по клавишам и натягивать струны. Теперь работа пошла быстро. Но все равно на это потребовался почти час.

Было уже за полдень, когда он начал регулировать звук. «Механизм звукоизвлечения у фортепиано непрост, — объяснял он обычно клиентам, — он связывает клавиши и молоточки, то есть — пианиста и музыку». Чтобы добраться до нужного листа, теперь он снял переднюю доску. Он выровнял высоту молоточков, поправил рычаги и установил на место возвратный механизм. Время от времени он отвлекался на то, чтобы поправить клавиши, подогнать педали. Когда наконец он выпрямился, запыленный и уставший, рояль был уже в рабочем состоянии. Эдгар особенно радовался тому, что в нем не было серьезных повреждений, например треснувшего блока колков. У Эдгара здесь не было инструментов для устранения подобных поломок. Он настолько увлекся работой, что не представлял себе, сколько прошло времени. И только сейчас, выйдя на улицу, понял, что солнце быстро спускается к вершинам деревьев.

Было уже темно, когда он встретился с доктором у него в приемной. На столе стояла тарелка с недоеденным рисом и овощами. Перед Кэррол ом лежала стопка бумаг, которые он читал.

— Добрый вечер.

Доктор поднял глаза.

— А, мистер Дрейк, вы наконец закончили. Повар считал, что нужно послать за вами, но я сказал, что не стоит вам мешать. Он очень возмущался тому, что придется подождать, пока вы не закончите, но, к счастью, он сам — любитель музыки, и мне удалось убедить его, что чем скорее вы закончите, тем скорее у него будет возможность послушать игру на фортепиано. — Он улыбнулся. — Садитесь, пожалуйста.

— Простите, что я не умылся, — сказал Эдгар, присаживаясь на маленькую тиковую табуретку. — Я умираю от голода. Я хотел бы принять ванну сразу же после обеда и затем отправиться в постель. Завтра я встану как можно раньше. Но мне хотелось бы еще кое-что у вас узнать. — Он поудобнее устроился на табуретке. — Я уже говорил вам об этом — я не уверен, что дека переживет следующий влажный сезон. С этим не все бы согласились, но я считаю, что нам стоит попытаться как-то защитить ее от влаги. В Рангуне и Мандалае я видел множество деревянных инструментов, с которыми наверняка возникают те же проблемы. Вы не знаете, кто может помочь нам в этом?

— Знаю наверняка. Я знаком с бирманцем, играющим на лютне, он раньше играл для короля Тибо, у него есть жена — шанка из Маэ Луин. После падения королевского двора он вернулся сюда и занялся сельским хозяйством. Иногда он играет у нас, когда ко мне приезжают гости. Завтра я постараюсь привести его к вам.

— Благодарю вас! Покрыть чем-либо нижнюю сторону деки будет несложно, сверху — труднее, потому что придется подлезать под струны. Но сбоку там достаточно пространства, чтобы залезть туда с тряпкой, покрытой специальным составом, и таким образом можно выполнить задачу. Мне кажется, так мы сможем хоть как-то защитить инструмент от влажности, пусть этот вариант и далек от совершенства... А, да, у меня есть еще один вопрос: завтра мне потребуется для работы что-то, на чем я мог бы разогревать зажим — маленькая жаровня или что-нибудь подобное. Вы можете обеспечить меня еще и этим?

— Конечно, это гораздо проще. Я могу попросить Нок Лека принести вам шанскую жаровню. Ее можно разогреть достаточно сильно. Но она маленькая. На что похож ваш инструмент?

— Он тоже маленький. Я не мог тащить сюда громоздкие вещи.

— Тогда замечательно, — сказал доктор. — Пока я очень доволен, мистер Дрейк. Скажите, когда вы рассчитываете закончить?

— О, на рояле можно будет играть завтра к вечеру. Но мне, возможно, стоит еще задержаться здесь. Обычно я наношу повторный визит к клиенту спустя Две недели после первой настройки.

— Оставайтесь, сколько хотите. Вы не спешите возвращаться в Мандалай?

— Нет, совсем не спешу. — Он задумался. — Вы хотите сказать, что я должен сразу же возвращаться, как только закончу работу?

Доктор улыбнулся.

— Мы уже серьезно рискуем, позволив гражданскому лицу приехать сюда. — Он заметил, что настройщик потупил взгляд. — Мне кажется, вы уже начинаете понимать некоторые из причин, по которым я так долго живу здесь.

Эдгар прервал его:

— О, для того чтобы жить здесь, я мало подхожу! Просто, учитывая состояние рояля, я боюсь, что с началом дождей он опять расстроится, а может, и более серьезно пострадает. И не пройдет и двух недель, как я получу еще одно письмо с предписанием возвращаться в Маэ Луин и снова чинить его.

— Само собой, делайте все, что нужно, и оставайтесь, сколько необходимо, — вежливо кивнул доктор и вернулся к чтению.

В эту ночь Эдгар никак не мог заснуть. Он лежал внутри кокона из москитной сетки и ощупывал пальцами свежую мозоль с внутренней стороны указательного пальца: «Это мозоль настройщиков, Кэтрин. Она появляется из-за постоянного перебирания струн».

Эдгар лежал и думал об «Эрарде» Кэррола. Конечно, ему в жизни приходилось видеть и более красивые инструменты. Но никогда еще он не видел, как воды Салуина, «заключенные» в раму окна, отражаются в откинутой крышке рояля. Интересно, специально ли доктор сделал это, а может, он устроил помещение в расчете на такой инструмент? Неожиданно Эдгар вспомнил о запечатанном конверте, о котором доктор говорил днем. Он выбрался из-под москитной сетки и начал рыться в саквояже, пока наконец не нашел его. Он вернулся в постель с зажженной свечой и приступил к чтению.

«Настройщику, вскрыть только по прибытии в Маэ Луин, Э. К.

23 марта 1886 года

Сообщение о перевозке рояля „Эрард“ из Мандалая в Маэ Луин, Шанские княжества.

Господа! Нижеследующее сообщение представляет собой подробный отчет о транспортировке рояля „Эрард“, 1840 года выпуска, которое было выслано вашим министерством в Мандалай 21 января 1886 года и впоследствии доставлено в мой лагерь. Прошу вас простить неофициальный тон некоторых высказываний в письме, но мне кажется необходимым передать всю драматичность этого совершенно исключительного предприятия.

О транспортировке рояля из Лондона в Мандалай уже сообщалось полковником Фитцджеральдом. Если говорить кратко, то оно было доставлено на почтовом пароходе компании „Р&О“ в Мадрас и далее — в Рангун. Путешествие было относительно спокойным, без особых событий: рояль был освобожден из упаковочного ящика, и на нем играл какой-то сержант военного оркестра, к восторгу команды и пассажи ров. В Рангуне инструмент был погружен на другой пароход и отправлен на север по реке Иравади. Это обычная дорога, и снова обошлось без особых происшествий. Таким образом, рояль прибыл в Мандалай утром 22 февраля, и мне представилась возможность лично встретить его. Я знаю о том, что некоторыми лицами был высказан протест против моей поездки в Мандалай за роялем, в результате чего я оставил на время свой пост. Звучала также определенная критика в мой адрес по поводу и необходимости транспортировки столь необычного груза — так как это дорого и представляется достаточно сложным предприятием. Что касается первого обвинения, то Государственное колониальное управление может подтвердить, что на совещание, посвященное подрывным действиям монаха У Оттамы из княжества Чин, которое проходило как раз в Мандалае, я приехал. Таким образом, я просто оказался в Мандалае в нужное время, чтобы заодно встретить и рояль. Относительно других обвинений я могу сказать только, что подобные заявления по-человечески понятны, я подозреваю в своих противниках обычную ревность: я продолжаю держать под контролем пост в Шанских княжествах, единственный, который до сих пор не был ни разу атакован вражескими силами. Я добился, пожалуй, наиболее существенного прогресса в достижении нашей конечной цели, а именно умиротворения данного региона и в результате подписания соответствующих соглашений, выгодных нам.

Но, господа, я отвлекся от темы, за что прошу вашего прощения. Итак, мы получили рояль в порту и перевезли его на лошадиной упряжке в центр города, где незамедлительно начали готовиться к его дальнейшей транспортировке. Дорога до нашего лагеря по типу своего ландшафта разная. Сначала, от Мандалая до подножия Шанского нагорья, мы идем по сухой плоской равнине. На этом участке пути я решил использовать бирманского слона-носильщика, хотя поначалу не хотел доверять столь хрупкий инструмент животному, которое целые дни занято перетаскиванием бревен. Рассматривалась возможность использовать браминских быков, но дорога местами сужается настолько, что пройти по ней паре животных в упряжке представляется практически невозможным, поэтому мы все же решили остановиться на слоне. Вторая часть пути представлялась большим испытанием, так как здесь дорога становится слишком крутой и узкой для такого животного. Было решено, что продолжать путь мы будем пешком. К счастью, рояль оказался легче, чем я предполагал, оказалось, его можно поднять и нести вшестером. Сначала я планировал путешествовать с более крупным отрядом, возможно, с армейским эскортом. Но мне не хотелось, чтобы у местных жителей рояль ассоциировался с нашими военными целями, и я отказался от этого плана. Моих людей со мной было достаточно, дорога была мне хорошо известна, в этом районе нападения дакоитов были единичны. И мы незамедлительно приступили к сооружению носилок для транспортировки рояля.

Мы начали наш поход утром 24 февраля, после того как я закончил свои дела в армейском гарнизоне. Фортепиано было погружено на большую военную повозку. В нее, в свою очередь, был запряжен слон, гигантское животное с грустными глазами, которое, кажется, было совершенно безразлично к своему необычному грузу. Мы двигались быстро. К счастью, стоял сухой сезон и на протяжении всего пути погода нам благоприятствовала. Если бы шли дожди, боюсь, наше путешествие оказалось бы невозможным: роялю мог бы быть нанесен неоценимый ущерб, а физическая нагрузка на людей была бы слишком велика. Но в любом случае нам предстоял нелегкий путь.

Мы выступили из Мандалая, сопровождаемые вереницей любопытных ребятишек. Из-за ухабов на дороге молоточки ударились о струны, создавая приятный аккомпанемент. Были уже сумерки, когда мы первый раз остановились на отдых. Хотя слон уверенно продвигался вперед, я понимал, что пешком мы будем двигаться существенно медленнее. Это беспокоило меня: я и так провел в Мандалае целую неделю. Я уже подумывал вернуться в Маэ Луин до того, как привезут рояль, но я уже понял, что люди, сопровождающие его, обращаются с ним не слишком-то почтительно и аккуратно, несмотря на то, что я непрестанно призывал их быть осторожнее и объяснял тонкое устройство этого инструмента. Учитывая значительные трудности, на которые пришлось пойти военным ради доставки инструмента, а также важность целей, которым он должен был послужить, мне представлялось неразумным потерять инструмент из-за собственного нетерпения, как раз когда окончание пути было так близко.

Всякий раз, когда мы останавливались, мы привлекали внимание местных жителей, которые начинали толпиться вокруг рояля, строили предположения о его назначении. По началу либо я, либо один из моих спутников объяснял, что это и зачем его везут, а затем нас начинали одолевать просьбами послушать, как звучит рояль. Таким образом, меня заставили сыграть раз четырнадцать за первые три дня нашего путешествия. Крестьяне были в восторге от музыки, но меня это изрядно утомило — они отставали, только когда им говорили, что инструмент „выдохся“, имея в виду, само собой, не инструмент, а музыканта. На третий день я приказал своим людям не рассказывать никому об истинном предназначении рояля. С этого момента любопытным мы объясняли, что это страшное оружие, и постепенно нас оставили в покое.

Проще всего добираться до Маэ Луин, следуя на северо-восток до Салуина, а затем спуститься по реке до места назначения. Но в сухой сезон река обмелела, и я решил подойти к реке прямо напротив Маэ Луин, а там переправиться. Через три дня дорога стала круче, мы поднимались из долины Иравади к плато Шан. С великим сожалением нам пришлось распрячь слона и перенести инструмент на носилки, которые мы соорудили. Это были носилки в форме паланкина — наподобие тех, что используют на шанских праздниках: два параллельных бруса, за которые берутся носильщики, плюс дополнительные поперечные поддерживающие брусья. Мы погрузили рояль на носилки клавиатурой вперед, так как таким образом было проще удержать его в равновесии. Погонщик слона вернулся с ним в Мандалай.

Поднимаясь по дороге, которая шла вверх, я понял, что принял правильное решение: тропа была слишком опасной для дальнейшего использования упряжки. Но мое удовлетворение по поводу верного решения было омрачено, поскольку вид моих людей, сгибающихся под ношей, скользящих и спотыкающихся, но не дающих ей упасть на землю, обескураживал. Мне было действительно жаль их, и я изо всех сил старался поддерживать в них бодрость духа, обещая устроить в Маэ Луин праздник по поводу прибытия рояля.

Дни проходили, и все оставалось по-прежнему. Мы вставали с рассветом, быстро завтракали и снова поднимали носилки и продолжали путь. Было невероятно жарко, солнце жгло нещадно. Я должен признать, что несмотря на душевный дискомфорт, который я испытывал при виде тяжких усилий моих людей, — шестеро мужчин, обливающихся потом, неся на себе блестящий рояль, производили потрясающее впечатление. Это напоминало мне те раскрашенные вручную фотоснимки, которые нынче в такой моде в Англии и которые время от времени попадают на местные рынки, на них какая-то особая цветовая гамма — белые тюрбаны и штаны, темно-коричневые тела, черный инструмент.

Когда, наконец, до нашего лагеря оставалось всего четыре дня пути, случилась катастрофа.

Я ехал впереди по сильно размытой лесной тропе, своей саблей прорубаясь сквозь чрезмерно пышную растительность. Перед нами был один из самых крутых отрезков пути. Вдруг я услышал крик и звенящий грохот. Я бросился обратно к „Эрарду“, но увидев его, испытал облегчение. Я решил, что оно уже уничтожено. Затем я обратил внимание на левую сторону инструмента: здесь пять татуированных фигур сгрудились вокруг шестой. Заметив мое присутствие, один из мужчин крикнул: „Нгу!“, то есть „Змея!“, и показал на своего лежащего товарища. Я тут же все понял. Пробиваясь вперед, молодой человек не заметил змею, которую, должно быть, спугнул топот, и она ужалила его в ногу. Он упал, уронив свой конец носилок. Остальные изо всех сил пытались удержать „Эрард“, не давая ему упасть на землю.

Когда я подошел к пострадавшему, его веки уже начали опускаться, яд быстро действовал. Каким-то образом он сам или кто-то из его товарищей сумел изловить змею, когда я подошел к ним, она лежала уже убитая, на тропе, с разбитой головой. Люди называли ее каким-то шанским словом, неизвестным мне, а по-бирмански это звучало как манаук, и я понял, что это один из видов Naja, или азиатских кобр. Но в тот момент у меня не было особого желания проводить научные изыскания. Из места укуса на коже у молодого человека все еще текла кровь. Люди хотели, чтобы я оказал медицинскую помощь их товарищу, но здесь я был не в силах помочь. Я склонился над юношей и взял его за руку. „Я сожалею“, — единственное, что я смог сказать, в ответ на его молчаливую мольбу. Смерть от укуса кобры ужасна: яд парализует диафрагму, и пострадавший задыхается. Это занимает не более получаса. В Бирме немного змей, убивающих так же быстро, как кобра. Шаны при змеиных укусах надрезают рану, что мы и сделали, хотя все знали, что это вряд ли поможет. Затем из нее отсасывают яд (я это проделал) и накладывают кашицу из растертых пауков. Пауков у нас не было, к тому же, по правде говоря, я всегда сомневался в пользе подобного средства. Вместо этого один из шанов прочитал молитву. Над мертвой змеей уже начали собираться мухи, некоторые из них садились на юношу, и кто-нибудь из нас отгонял их.

Я знал, что, по шанским обычаям, мы не можем оставить тело в лесу, что было бы проявлением неуважения к павшему товарищу. К тому же это не сообразуется с высокими принципами воинской чести, которыми должны руководствоваться все военные. Но лошадь, когда мы приблизились к ней с мертвым телом, начала в страхе рваться. Было очевидно, что вынести отсюда тело будет нелегко. Если и шестеро с трудом тащили рояль, как смогут оставшиеся пять человек нести его, да еще в придачу своего погибшего товарища? Я тоже должен взяться за носилки. Вначале люди запротестовали, предложив, чтобы вместо этого кто-то из них вернулся в ближайшую деревню и нанял еще двоих носильщиков. Но я не принял этого предложения, мы и так задержались на несколько дней дольше моего предполагаемого возвращения в Маэ Луин.

Мы подняли погибшего молодого человека и положили его на рояль. Я поискал веревку, но она была слишком коротка, чтобы привязать тело к инструменту. Один мужчина снял свой тюрбан и размотал его. Затем за запястья привязал тело погибшего товарища к роялю, пропустив тюрбан под инструментом.

Потом он протянул его еще раз снизу и обвязал одну ногу. Вторую закрепили короткой веревкой. Голова свешивалась на клавиатуру, длинные волосы развевались по клавишам, все еще связанные в небольшой пучок. Хорошо, что нам нашлось чем привязать тело: всех пугало, что оно будет скатываться с инструмента во время движения. Если бы один из носильщиков не предложил свой тюрбан, не знаю, как бы мы справились с этой задачей. Честно говоря, мне это тоже пришло в голову, но для шана расстаться при жизни с тюрбаном — страшная угроза. Не знаю, что предписывали им обычаи в подобном случае.

И вот мы снова тронулись в путь. Я занял место молодого человека на левой стороне носилок, и почувствовал, что мои спутники испытали определенное облегчение, потому что, как я и подозревал, по их суеверным представлениям, это место считается проклятым. По моим расчетам, если бы мы продолжали двигаться в том же темпе, мы достигли бы Маэ Луин за четыре дня, а за это время тело успело бы серьезно разложиться. Поэтому я решил про себя, что мы будем двигаться и ночью, но пока не стал сообщать об этом решении: они и так изрядно пали духом после смерти товарища. Так я стал частью этой трехцветной „фотографии“. Наш друг покоился сверху на фортепиано с раскинутыми руками. Лошадь мы теперь привязали сзади, она не спеша шла за нами, общипывая листву с деревьев.

Последующие часы были одними из самых ужасных в моей жизни. Мы шли, сгибаясь под тяжестью ноши. Носилки натирали нам плечи. Я попытался справиться с этим, сняв рубаху и подложив ее между плечом и носилками, но это мало помогло, кожа быстро стерлась и начала кровоточить. Я испытывал неподдельную жалость к своим товарищам — они за все это время не попросили ни о чем, чтобы облегчить свои усилия, а я видел, как стерты их плечи.

Чем дальше, тем становилось труднее. Одному из передних носильщиков приходилось нести в одной руке саблю, чтобы расчищать путь. Рояль цеплялся за лианы и ветки деревьев. Несколько раз мы чуть не упали. Тело молодого человека начало коченеть, поэтому, когда оно перемещалось по крышке рояля, ткань, которой были привязаны руки, натягивалась, и создавалось впечатление, что он сознательно пытается освободиться, если, конечно, не обращать внимания на открытые пустые глаза.

В тот же вечер я сказал, что нам нужно идти и ночью. Это было нелегкое решение, я сам чувствовал, что с трудом передвигаю ноги. Однако они не стали протестовать. Вероятно, они так же, как и я, опасались того, что мертвец начнет разлагаться. И вот, после короткого перерыва на ужин, мы снова взвалили рояль на плечи. Нам повезло: стоял сухой сезон, небо было чистым, полукруг луны хоть как-то освещал наш путь. Но когда мы сгустились в самую глубину джунглей, здесь мы оказались в полной темноте и начали постоянно спотыкаться. У меня был один небольшой фонарь, я зажег его и укрепил за свисающий конец ткани, которой была обвязана нога мертвого. Нижняя часть рояля теперь была освещена, и стало казаться, будто он плывет.

Мы шли двое суток без перерыва. Под вечер передний носильщик с радостью, прорывающейся сквозь крайнюю усталость, воскликнул, что видит за деревьями берег Салуина. Эта новость так обрадовала нас, что наш груз показался нам не таким тяжелым, как раньше, и мы даже ускорили шаг. На берегу на той стороне нас увидел стражник, его так поразило наше появление, что он со всех ног бросился по тропе к лагерю оповестить о нашем прибытии. Мы опустили рояль на илистый берег и рухнули рядом.

Вскоре на том берегу собралась кучка людей, они погрузились в плоскодонку и переплыли к нам. Их ужас перед мертвецом умеряло лишь то обстоятельство, что всех нас не постигла та же участь. Они давно боялись, что все мы мертвы. После долгих споров двое поплыли обратно и вернулись с еще одной плоскодонкой. Обе плоскодонки связали, а сверху погрузили рояль и тело юноши. Так мы и переправили рояль через Салуин. На этом импровизированном плоту оставалось место лишь для двоих, поэтому я наблюдал за переправой с берега. Действительно, это было странное зрелище — фортепиано, качающееся на волнах посреди реки, двое людей, скрючившихся под ним, и тело третьего, раскинувшееся сверху. Когда они опускали рояль на берег, с мертвым телом на нем, эта сцена напомнила мне „Снятие с креста“ ван дер Вейдена. Этот образ навсегда останется запечатленным в моей памяти.

Так и завершилось наше путешествие. Молодого человека похоронили, а затем, спустя два дня, был устроен праздник в честь „прибытия“ рояля. Тогда я и сыграл на нем для местных деревенских жителей. Но, к сожалению, инструмент уже был расстроен. Я собирался решить эту проблему самостоятельно. Рояль временно поместили в амбар, и мы начали поспешно возводить для него специальное помещение. Но эта история для следующего отчета. Майор медицинской службы Энтони Дж. Кэррол.»

Эдгар задул свечу и откинулся на подушку. В комнате было прохладно. Снаружи ветви деревьев скребли по тростниковой крыше. Он старался заснуть, но не мог: его преследовали образы того, о чем рассказывал в своем письме доктор, воспоминания о собственном путешествии, о сожженных полях и густых джунглях, о нападении дакоитов, размышления о том, как давно он покинул родину. Наконец он открыл глаза и снова сел. В комнате было темно, сквозь москитную сетку смутно различались предметы обстановки.

Он снова зажег свечу и взял в руки письмо. Колеблющийся огонек отбрасывал его тень. Он начал перечитывать написанное доктором, размышляя, может быть, стоит послать это Кэтрин вместе со следующим своим письмом? Эдгар пообещал себе, что скоро его напишет.

Свеча погасла, когда Эдгар дошел до того места, где «Эрард» двигался через плато.

Наутро он проснулся. Письмо так и оставалось лежать у него на груди.

Эдгар не стал утруждать себя бритьем и умыванием, он быстро оделся и отправился прямо в дом, где находился рояль. Но у самых дверей он передумал и решил, что надо все-таки вначале поздороваться с доктором, поэтому поспешил по лестнице вниз, к реке. На полпути он встретил Нок Лека.

— Доктор завтракает у реки?

— Нет, сэр, сегодня нет. Сегодня утром он уехал.

— Уехал? И куда же?

— Я не знаю.

Эдгар почесал в затылке.

— Странно. И он ничего тебе не сказал?

— Нет, мистер Дрейк.

— И часто он так уезжает?

— Да. Очень часто. Он — важная персона. Как князь.

— Князь... — Эдгар помолчал. — И как ты думаешь, когда он вернется?

— Не знаю. Он мне не говорит.

— Ну, тогда... Он не просил мне ничего передать?

— Нет, сэр.

— Очень странно... Я подумал...

— Он сказал, что вы весь день будете заниматься роялем, мистер Дрейк.

— Да, конечно, — Эдгар снова помолчал. — Ну ладно, тогда я пойду работать.

— Вам принести завтрак туда, мистер Дрейк?

— Благодарю, это было бы очень любезно.

Эдгар начал с молоточков, восстанавливая их так, чтобы они давали чистый тон при ударе по струнам. В Англии он часто приступал к настройке тона только после завершения тонкой подстройки высоты звука, но сейчас его очень беспокоил тон: он был либо слишком жестким и дребезжащим, либо, наоборот, глухим и мягким. Он формировал головки молоточков так, чтобы они касались струн под одинаковым углом: жесткий войлок он поддевал иголками, чтобы размягчить, а мягкий прессовал зажимом, чтобы сделать жестче. Он проверил тон, пробежав по всем клавишам подряд, затем — вразбивку, и, наконец, ударяя по отдельным клавишам, чтобы заметить оставшуюся глубоко скрытую жесткость звука.

Наконец Эдгар решил, что можно переходить к тонкой настройке. Он начал на октаву ниже той, где были поврежденные струны. Он просунул клинья между струнами каждой клавиши, чтобы оттянуть боковые, тогда при ударе по клавише звучала бы только средняя струна. Он нажимал клавишу, заглядывал внутрь рояля и поворачивал колок. Когда средняя струна была настроена, он переходил к боковым и, заканчивая настройку каждой последующей ноты, спускался на октаву ниже — как строитель, вначале закладывающий фундамент дома. Эдгар всегда объяснял ученикам, что необходимо следовать знакомому принципу: поворачивая колки, проверять: клавиша — колок — клавиша, ритм. Теперь он нарушался только, когда Эдгар автоматически шлепал рукой по москитам.

Пройдя по всем октавам, он перешел к пропущенным нотам, чтобы настроить их в равной темперации, так, чтобы все они оказались равномерно распределены по октаве. Эту идею многие ученики считали слишком сложной. Каждая нота производит звук определенной частоты, объяснял он им. Настроенные струны дают гармоническое сочетание, а частоты расстроенных перекрываются, производя ритмическое пульсирование, называемое битом, — это результат синхронизации слегка расходящихся по гармонии звуков. У фортепиано, идеально настроенного в определенном ключе, нельзя услышать никакого бита при взятии верных интервалов. Но тогда играть в другой тональности становится невозможно. Равномерная темперация — нововведение, позволившее играть на одном и том же инструменте в разных тональностях, но ценой того, что ни одна из них не оказывалась настроенной идеально. Настройка в равномерно-темперированном строе означала намеренное создание бита, при этом струны настраивались так, что лишь привычное ухо могло различить, что они слегка, если это неизбежно, расстроены.

У Эдгара была привычка во время работы тихонько напевать себе под нос. Кэтрин часто досадовала на то, что, когда он работает, он полностью увлечен процессом настройки. «Ты способен видеть что-нибудь, когда работаешь?» — спрашивала она вскоре после того, как они поженились, наклоняясь к нему сбоку через фортепиано. «Видеть что?» — спрашивал он вместо ответа. «Ну ты же понимаешь что-нибудь: фортепиано, струны, меня?» — «Конечно, я вижу тебя», — он брал ее за руку и целовал. «Эдгар, пожалуйста! Пожалуйста, я спрашиваю, как ты работаешь? Я серьезно. Ты видишь что-нибудь во время работы?» — «Как же я могу не видеть?» — «Мне просто кажется, что ты пропадаешь, уходишь куда-то в иной мир, может быть, в мир звуков». Эдгар смеялся: «Какой же странный это должен быть мир, дорогая». И он тянулся к ней и снова целовал ее. Но на самом деле он понимал, о чем она пыталась спросить его. Он работал с открытыми глазами, но, когда заканчивал, вспоминая прошедший день, никогда не мог вспомнить ни единого зрительного образа. Он помнил только то, что слышал, — пейзаж, нарисованный тоном и тембром, интервалами, вибрациями: «Вот мои цвета».

И теперь, пока он работал, он почти не думал о доме, о Кэтрин, об отсутствующем докторе или Кхин Мио. Не замечал он и того, что у него появились наблюдатели — трое мальчишек, подглядывающих за ним сквозь щели в бамбуковых стенах. Они перешептывались и хихикали. И не будь Эдгар затерян в пифагоровом лабиринте тонов и механизма, и если бы он понимал шанское наречие, то услышал бы, как они предполагали, что он, должно быть, великий музыкант, если умеет чинить их поющего слона. «Какие все-таки странные существа эти британцы», — могли бы сказать они своим товарищам. Их музыканты играют в одиночестве, и под эти странные медленные мелодии нельзя ни петь, ни танцевать. Но спустя час даже новизна шпионских ощущений исчезла и мальчишки со скучающим видом направились к реке купаться.

День тянулся своим чередом. Вскоре после полудня Нок Лек принес Эдгару обед — большую миску рисовых колобков, плавающих в жирном бульоне, который, как пояснил юноша, был сварен из каких-то бобов. Бульон был сдобрен порубленным мясом и перцем. Еще он принес банку с пастой из жареной рисовой шелухи, которой Эдгар намазал нижнюю сторону резонансной деки, прежде чем прервался для того, чтобы поесть. Съев несколько ложек, он вернулся к работе.

Вскоре на небе собрались облака, но дождь не начался. В помещении стало влажно. Он всегда работал не спеша, но сейчас его самого удивляла собственная осмотрительность. К нему снова вернулись мысли, которые преследовали его, когда он только приступил к работе с этим инструментом. Для того чтобы закончить настройку, ему требовался какой-то час-другой, после чего он перестанет быть нужным здесь. Ему придется вернуться в Мандалай, а потом — в Англию. «Но я же хочу этого, — говорил он себе, — это ведь означает, что я снова буду дома». Но чем дольше он работал, тем больше отъезд становился неотвратим. Он обдирал пальцы о струны, монотонность действий усыпляла: поворот, клавиша, звук... Как поэт заполняет гармоничными созвучиями лист бумаги, так Эдгар приводил в согласие все части этого инструмента.

Эдгару осталось всего три клавиши. В этот момент солнце прорвало облака, засияло через окно, озарив комнату. На ночь он поставил крышку рояля на место и снова снял ее, когда вернулся. Теперь ему снова было видно отражение пейзажа в полированном красном дереве. Он стоял и смотрел, как Салуин течет через блестящий квадрат на крышке. Потом подошел к окну и посмотрел на настоящую реку.

«Через две недели рояль нужно будет снова подстроить», — сказал он доктору. Не сказал он ему только, что теперь, когда он произвел основную настройку, регулировку и настройку тона, поддерживать инструмент в настроенном состоянии будет относительно несложно, и он может научить этому самого доктора или даже кого-то из его шанских помощников. Можно было сказать ему это, подумал он, и оставить ему молоточек для настройки, это было бы правильно. А потом подумал: «Я так долго не был дома. Может быть, слишком долго». Он мог бы сказать это доктору, и обязательно скажет, потом. Но сейчас он напомнил себе, что слишком торопиться тоже нельзя.

«К тому же, — подумал он, — я только что приехал».

15

Доктор Кэррол не вернулся ни на следующий день, как планировалось, ни через день. Лагерь казался опустевшим: Эдгар не видел ни Нок Лека, ни Кхин Мио. Он сам удивился, что подумал о ней только теперь, настолько его захватило возбуждение от общения с инструментом. С момента их приезда Эдгар видел ее лишь однажды. Кхин Мио прошла мимо, когда он стоял с Кэрролом, она вежливо кивнула и остановилась, чтобы прошептать что-то доктору на ухо по-бирмански. Она стояла совсем близко к Кэрролу, и бросила взгляд на Эдгара, который быстро отвел глаза и поглядел на реку. Ему хотелось увидеть, было ли что-нибудь особенное в их разговоре, — прикосновение или взаимная улыбка, но она лишь слегка поклонилась и грациозно пошла дальше по тропинке.

Утро он провел, занимаясь мелкой достройкой «Эрарда», — подкручивая некоторые струны, подмазывая те участки деки, на которых было недостаточно смолы. Но вскоре работа утомила его. Инструмент был настроен хорошо. Возможно, это была не самая исключительная его работа, потому что у него не было полного набора необходимых инструментов, но тем не менее. И однако оставались еще некоторые возможности для улучшения настройки, принимая во внимание обстоятельства.

После полудня он оставил «Эрард» и спустился к Салуину. У реки, на неровных камнях, выступающих из воды, несколько мужчин забрасывали сети и садились на эти камни в ожидании улова. Он расстелил одеяло и тоже уселся под ивой, и смотрел, как две женщины отбивают о камни белье. Они были обнажены, не считая подвернутых и стыдливо завязанных вокруг груди тхамейн. Он задумался, насколько это обычно для шанов, или, может быть, здесь влияние английской культуры?

Его мысли бесцельно блуждали, от реки и гор летя дальше, к Мандалаю, и еще дальше. Он подумал, интересно, что военные думают по поводу его исчезновения. Может быть, его никто и не заметил, потому что Кхин Мио тоже уехала, а капитан Нэш-Бернэм в Рангуне. И еще он подумал: «Сколько же дней прошло уже, как я уехал из Мандалая?» Эдгар надеялся, что они ничего не сообщили Кэтрин, она наверняка стала бы волноваться, и успокаивал себя лишь тем, что жена очень далеко, а новости идут медленно. Он попытался сосчитать, сколько же прошло с тех пор, как он покинул дом, но удивился, обнаружив, что не помнит даже в точности, сколько дней он провел в Маэ Луин. Путешествие через плато Шан, казалось, вообще выпало из счета времени — оно представлялось мгновением, калейдоскопом серебряных храмов и темных джунглей, илистых рек и быстро скачущих пони.

«Выпавший из времени», — подумал Эдгар о себе и еще подумал о том мире, который словно ждал его где-то вовне: «Кажется, я покинул Лондон только этим утром». Ему понравилась эта мысль. «Может быть, так оно и есть. На самом деле, мои часы остановились в Рангуне, Кэтрин в Англии только что вернулась домой из порта. Наша постель еще сохранила тепло двух тел. Может быть, она все еще будет теплой, когда я вернусь». И его мысли полетели вперед: «Однажды я выберусь из долины Салуина и пойду обратно через горы в Мандалай. И я еще одну ночь проведу, созерцая йоктхе пве. И история на этот раз будет другой, история возвращения. И я поплыву на пароходе обратно вниз по реке. И там я встречу солдат, пьющих джин, и добавлю свои истории к их рассказам. На этот раз путешествие будет быстрее, потому что нас будет нести по течению. А в Рангуне я снова пойду в Шведагон и увижу, как вырос ребенок женщины, окрашенной куркумой. Я сяду на другой пароход, и мои чемоданы станут тяжелее, потому что я повезу в подарок серебряные ожерелья, расшитые ткани и музыкальные инструменты для новой коллекции. На пароходе я буду смотреть на те же горы, которые я видел, когда плыл сюда, только на этот раз я буду стоять на правом борту. Поезд помчится через Индию. Как и раньше, он будет подниматься вверх от Ганга, сопровождаемый молитвами паломников. Солнце будет всходить не за нашей спиной, а подниматься впереди, и мы будем догонять его. Может быть, где-нибудь, на каком-нибудь пустынном полустанке я услышу окончание истории бродячего поэта. На Красном море я встречу старика и расскажу ему, что тоже слышал песни, но иные, чем он. Воздух над Красным морем будет сухим, влага испарится с моих часов, невидимым туманом поднимаясь в воздух, и они снова будут тикать. И будет столько же времени, как в час моего отбытия».

И тут Эдгар услышал звук шагов, нарушивший его дневные грезы. Он обернулся. В тени ивы стояла Кхин Мио.

— Я вам не помешаю?

— Ма Кхин Мио. Какой приятный сюрприз, — сказал он, моментально приходя в себя. — Пожалуйста, садитесь. — Он подвинулся, освобождая ей место на одеяле. Когда она уселась и разгладила на коленях свою тхамейн, он продолжил: — Я сегодня как раз вспоминал о вас. Вы исчезли куда-то. Я почти не видел вас с тех пор, как мы приехали сюда.

— Я не мешала вам с доктором. Я знала, что у вас есть дела.

— Да, я был занят. Но все равно мне жаль, что я вас не видел. — Его слова показались ему самому какими-то натянутыми, и он добавил: — Мне так нравилось беседовать с вами в Мандалае и по дороге сюда. — Он хотел сказать что-то еще, но ощутил внезапное неудобство от того, что она была здесь с ним. Он почти забыл, насколько она привлекательна. Ее волосы были зачесаны назад и заколоты шпилькой из слоновой кости. Блузка легонько колыхалась на ветру. Рукава блузки были расшиты золотой нитью. Ладони она сложила вместе на коленях.

— Нок Лек сказал мне, что вы закончили работу, — сказала она.

— Да, практически, сегодня утром, хотя мне осталось сделать еще кое-что. Рояль был серьезно поврежден.

— Доктор Кэррол говорил об этом. Мне кажется, он винил в этом себя. — Эдгар замечал раньше, что когда она шутит, то покачивает едва заметно головой из стороны в сторону, такую же привычку он часто наблюдал среди индийцев. Но сейчас это простое движение неожиданно поразило его. Оно было почти незаметно, как будто она улыбалась про себя шутке, понятной ей одной, которая была гораздо смешнее и гораздо значимее, чем то, что она говорила вслух.

— Да, я знаю. Но он не прав. Рояль доставил мне настоящее удовольствие. Он будет звучать превосходно.

— Да, он сказал, что вы, кажется, были рады, — она улыбнулась и посмотрела на него. — Вы знаете, что будете делать теперь?

— Теперь?

— Теперь, после того, как закончили. Вы вернетесь в Мандалай? — спросила она.

Он рассмеялся.

— Вернусь ли я? Да, само собой, рано или поздно мне придется возвращаться. Но, может быть, не прямо сейчас. Я хочу немного задержаться, чтобы убедиться, что с роялем не будет больше проблем. А потом, по-моему, будет вполне справедливо услышать, как он звучит, — после столь долгого пути, который я проделал. Ну а потом — я не знаю.

Оба замолчали и повернулись к реке. Краешком глаза Эдгар заметил, как она неожиданно опустила глаза, словно ее посетила внезапная мысль, и провела пальцами по блестящему шелку юбки. Он обернулся к ней.

— С вами все в порядке?

Она залилась румянцем.

— Да, конечно, я просто подумала кое о чем, — она снова замолчала и вдруг добавила: — Вы совсем не такой.

Эдгар поперхнулся, уставившись на нее. Она говорила так тихо, что ему приходилось спрашивать себя, был ли это действительно ее голос или это всего лишь шелест ветра в ветвях.

— Что вы сказали?

Она ответила:

— Я так много времени провела с вами в Мандалае и во время путешествия. Большинство гостей в первые же минуты начинали рассказывать мне о себе. А мне о вас до сих пор известно лишь то, что вы англичанин, и что вы приехали, чтобы настроить рояль, — она теребила подол своей тхамейн. Эдгар задумался, можно ли считать это признаком волнения, как у англичанина, крутящего в руках свою шляпу.

— Простите, что я так прямолинейна, мистер Дрейк, — продолжила она, увидев, что он не отвечает. — Пожалуйста, не сердитесь на меня.

— Нет, что вы, я вовсе не сержусь, — сказал он. Но он не знал, как отреагировать на ее слова. Эдгар вдруг обнаружил, что сам задумался над тем, что она сказала, но еще больше над фактом, что она, сама такая скрытная, заговорила об этом. — Я просто не привык, чтобы меня просили рассказать о себе. Особенно... — Эдгар умолк.

— Особенно женщины?

Он ничего не ответил.

— Вполне нормально, что вы так подумали, я не стану вас ругать. Я знаю, что пишут о восточных женщинах. Не забывайте, что я могу читать ваши журналы и понимать ваши разговоры. Я знаю, что говорят о нас и как рисуют нас в ваших газетах.

Теперь Эдгар почувствовал, что краснеет.

— Это ужасно.

— Не так уж. Многие из них правы. К тому же быть изображенным раскрашенной, как юная красавица-танцовщица, — лучше, чем выглядеть дикарем, как в ваших газетах рисуют наших мужчин.

— В основном все это полный вздор, — настаивал Эдгар. — Я не обращаю внимания...

— Нет, поймите. Я же не жалуюсь, я просто размышляю или даже переживаю за тех, кто приезжает сюда, ожидая встретить то, что существовало в их воображении.

Эдгар поерзал на одеяле.

— Я уверен, что когда они приезжают, они сразу понимают, что ошибались.

— Или же стараются изменить нас так, чтобы мы подходили под их представления.

— Я... — Эдгар замолчал, осознав ее слова. Он глядел на нее, раздумывая.

— Простите. Я не хотела быть такой резкой, мистер Дрейк.

— Нет... Нет, вам не за что извиняться. — Он кивнул собственным мыслям. — Не думайте, я очень хочу поговорить с вами, но просто я немного застенчив. Такой уж у меня характер. Дома, в Лондоне, я веду себя так же.

— Это неважно. Я люблю поговорить. Здесь я порой чувствую себя одинокой. Я немного говорю по-шански, а некоторые деревенские немного говорят по-бирмански, но мы такие разные, большинство из них никогда не покидали своего селения.

— Но у вас есть доктор... — он тут же пожалел, что сказал об этом.

— Мне нужно было рассказать вам еще в Мандалае. Хотя бы только для того, чтобы вы не спрашивали.

Эдгар ощутил внезапное и сильное облегчение от того, что его подозрения наконец получили подтверждение.

— Он часто уезжает, — сказал он.

Кхин Мио поглядела на него, как будто его слова удивили ее.

— Он — важный человек, — сказала она.

— Вы знаете, куда он уезжает?

— Куда? Нет. — Она покачала головой. — Просто уезжает. Это не мое дело.

— Я бы сказал, что ваше. Вы же говорите, что вам одиноко.

Она снова посмотрела на него, на этот раз дольше.

— Это совсем другое, — просто сказала она.

В ее голосе прозвучала печаль, и Эдгар ждал, что она скажет что-нибудь еще. Но она молчала. Эдгар произнес:

— Извините меня. Я не хотел вас обидеть.

— Я не обиделась. — Кхин Мио опустила глаза. — Вы задавали мне много вопросов. Это тоже по-другому. — По ветвям деревьев пробежал порыв ветра. — У вас есть кто-то, мистер Дрейк?

— Да, — медленно ответил Эдгар, испытывающий облегчение от того, что разговор перешел от доктора на другую тему. — Мою жену зовут Кэтрин.

— Красивое имя, — сказала Кхин Мио.

— Да... да, я тоже так думаю. Я так привык к нему, что мне теперь вообще трудно воспринимать его как имя. Когда знаешь кого-то настолько хорошо, получается, что человек как будто теряет имя.

Она улыбнулась.

— Можно спросить, сколько лет вы в браке?

— Восемнадцать лет. Мы познакомились, когда я только начинал работать настройщиком. Я настраивал инструмент, принадлежащий ее семье.

— Наверное, она красивая, — сказала Кхин Мио.

— Красивая... — Эдгара поразила невинность тона сказанной фразы. — Да, красивая... хотя мы уже немолоды, — продолжал он сбивчиво, только для того, чтобы заполнить паузу. — Она была очень красивой, по крайней мере для меня... Когда я говорю о ней, я начинаю страшно скучать по ней.

— Простите...

— Ничего. Это даже замечательно. Многие мужчины после восемнадцати лет семейной жизни перестают любить своих жен... — он замолчал и посмотрел на реку. — Наверное, вы правы, я действительно не такой, как все, хотя не знаю, об одном и том же ли мы с вами говорим: я люблю музыку, фортепиано, мне доставляет удовольствие знать, как устроен звук. Может быть, в этом и разница. И я — тихий человек. Я очень много мечтаю... Но не стану утомлять вас разговорами об этом.

— Вы меня вовсе не утомляете. Но мы можем поговорить и о чем-нибудь другом.

— На самом деле, мне все равно. Я просто удивился, что вы заметили во мне что-то особенное. Многим женщинам не понравилось бы все то, о чем я говорю вам, англичанки любят мужчин, которые служат в армии или сочиняют стихи. Или становятся врачами. Которые умеют стрелять, попадая в цель. — Он улыбнулся. — Не знаю, имеет ли все это смысл. Я никогда не занимался ничем подобным. Англия сейчас переживает эпоху культурных достижений, военных завоеваний. А я всего лишь настраиваю фортепиано, чтобы другие могли на нем играть музыку. Мне кажется, многим женщинам я кажусь скучным. Но Кэтрин не такая. Однажды я спросил ее, почему она выбрала меня, если я такой тихий, и она ответила, что, когда она слушает музыку, она может услышать в ней мою работу... Наверное, это глупо и романтично, и мы были слишком молоды...

— Нет, что же в этом глупого.

Они замолчали. Наконец, Эдгар сказал:

— Странно. Я совсем недавно знаю вас, и уже рассказываю вам о том, о чем не говорю и с друзьями.

— Может быть, это как раз потому, что мы так недавно знакомы.

— Может быть.

Они помолчали.

— Я почти ничего не знаю о вас, — сказал он, и ветви ивы зашелестели.

— Моя история коротка, — начала она.

Ей был тридцать один год, она родилась в 1855-м в семье троюродного брата короля Миндона. Эдгар был поражен, когда она сказала об этом, и она быстро добавила:

— Это совсем ничего не значит, королевская фамилия настолько велика, что та капля королевской крови, которая была во мне, принесла мне только вред, когда на трон взошел Тибо.

— Вы же не хотите сказать, что приветствуете британское владычество?

— Я вполне счастлива, — просто сказала она.

Эдгар продолжал настаивать:

— Но многие в Англии убеждены, что колонии должны получить самоуправление. В некотором роде я с этим тоже согласен. Мы наделали немало дурного.

— Но и много хорошего, — возразила она.

— Никогда бы не подумал, что бирманец может такое сказать, — проговорил он.

— Мне кажется, ошибка правителей, вероятно, в том, что они думают, что могут изменить тех, кем правят.

Она проговорила это медленно, словно ее мысль вытекла, как вода из сосуда, и разливалась вокруг них. Эдгар ждал, что она скажет что-то еще. Когда Кхин Мио снова заговорила, она рассказала, что отец послал ее в маленькую школу для детей знатных бирманцев в Мандалае, где было всего две девочки в классе. Там она усовершенствовала свои познания в математике и английском языке, и по окончании школы ее пригласили обучать английскому учеников, которые были лишь на три года моложе ее самой. Ей нравилась работа учительницы, она подружилась с другими преподавателями, в том числе и с несколькими англичанками. Директор школы, в то время сержант армии, потерявший ногу в сражении, отметил ее способности и начал сам заниматься с ней после занятий в классах. Она говорила о нем так, как обычно рассказывают истории, конец которых хотят утаить. Но Эдгар не стал больше ни о чем спрашивать. Сержант заболел, на месте, где была произведена ампутация, неожиданно начала развиваться гангрена. Кхин Мио оставила школу, чтобы ухаживать за ним. Его лихорадило несколько недель, и потом он умер. Она была раздавлена горем, но все же вернулась в школу. Новый директор также стал приглашать ее к себе в кабинет после уроков, сказала она, опустив глаза, но с другими намерениями.

Две недели спустя ее выгнали из школы. Отвергнутый директор обвинил ее в том, что она будто бы воровала книги и продавала их на рынке. Оправдаться было трудно, да ей и не хотелось. Две ее подруги вернулись вместе с мужьями в Британию, и при одной мысли о нечистоплотных намерениях директора школы ее охватывала дрожь. Через два дня после ее изгнания к ней зашел капитан Нэш-Бернэм, старый друг ее отца. Он не стал обсуждать директора, она знала, что он не может об этом говорить. Но он предложил ей работу горничной на квартирах для приезжих. «Помещения, — сказал он в то теплое утро, — обычно стоят пустыми, и вы сможете принимать там друзей или даже устроить классы». На той же неделе она переехала и вскоре начала заниматься с учениками английским за маленьким столиком под деревьями папайи. Она живет там уже четыре года.

– А как вы познакомились с доктором Кэрролом? — спросил Эдгар.

– Так же, как и с вами — однажды он приехал в Мандалай...

Они оставались на берегу до вечера, беседуя под ивами. Кхин Мио говорила в основном о Бирме, о народных праздниках, о сказках, которые слышала в детстве. Эдгар задавал вопросы. Больше они не упоминали ни о Кэтрин, ни о докторе.

Пока они так сидели, мимо них проходили целые семьи — кто-то шел на рыбалку, кто-то просто помыться в реке или поиграть с детьми на мелководье. Если и замечали беседующую пару под ивой, то проходили молча. Само собой разумеется, что с гостем надо быть любезным. Этот тихий человек, что приехал лечить поющего слона, так застенчив. И выглядит так, словно неуверен в окружающем мире. Мы бы тоже составили ему компанию, чтобы он чувствовал себя хорошо здесь, но мы не говорим по-английски. А он не говорит на нашем языке, правда, пытается. Он говорит: «Сом таэ-таэ кха», когда встречает нас на тропинке, и «кин ваан», когда ему нравится пища, которую готовит повар. Сом таэ-таэ кха означает «спасибо». Кто-нибудь должен поправить его, он-то думает, что это означает «здравствуйте». Он играет с детьми, он не похож на других белых людей, которые приезжали сюда, может быть, у него нет своей семьи. Он ведет себя тихо, и прорицатели говорят, что он ищет что-то: они видят это по тому, как стояли звезды в день его приезда, и по тому, что у него в постели нашлись три ящерицы таукте — все они смотрели на восток и дважды свистнули. Женщина, которая убиралась у него в комнате, запомнила это и пошла спросить у астрологов, что это значит. Они сказали, что у этого человека есть мечты, но он не говорит о них никому.

Спустились сумерки. Наконец Кхин Мио сказала: «Мне пора», но не сказала, почему. Эдгар поблагодарил ее за компанию: «Я провел с вами прекрасный день. Надеюсь, мы еще увидимся».

«Я тоже», — сказала она. И он подумал: «В этом же нет ничего плохого». Эдгар остался на берегу и не поднялся, пока аромат корицы и кокоса, оставленный Кхин Мио, не улетучился полностью.

Эдгар проснулся среди ночи, стуча зубами. «Я простудился, — подумал он. — Наверное, это зима». Он натянул на себя еще одно одеяло, но дрожь не проходила. Наконец он все-таки заснул.

Проснулся Эдгар весь в поту. Голова горела. Он поворочался и сел. Проведя руками по лицу, он обнаружил, что он весь мокрый от пота. Ему казалось, что он не может дышать, и он лихорадочно хватал ртом воздух. Сорвав в себя одеяло, он откинул москитную сетку и выполз из постели. Голова у него кружилась. На террасе он задышал глубоко, почувствовав приступ тошноты, и его вырвало. «Ну вот, я заболел», — подумал он, подтянул колени к груди и ощутил, как его пот высыхает и охлаждается на ветру.

Потом он снова заснул и проснулся от того, что кто-то трогал его за плечо. Над ним склонился доктор, с его шеи свисал стетоскоп.

– Мистер Дрейк, как вы себя чувствуете? Что вы делаете здесь?

Было еще почти темно, рассвет только занимался. Эдгар перевернулся на спину и застонал:

— Моя голова...

– Что случилось?

– Не знаю, эта ночь была ужасна, мне было холодно, я весь дрожал. Я накрылся одеялом и потом весь пропотел.

– Доктор положил ладонь ему на лоб.

– Что со мной? — спросил Эдгар.

– Малярия. Я не уверен на сто процентов, но очень похоже. Нужно взглянуть на вашу кровь. — Он повернулся и сказал что-то юноше, стоявшему позади. — Я дам вам сульфат хинина, вам должно полегчать. — Взгляд у него был озабоченный. — Пойдемте. — Он помог Эдгару подняться и отвел его в постель. — Посмотрите, одеяла до сих пор все мокрые. Похоже, вы заработали довольно тяжелый случай. Ложитесь и лежите.

Доктор ушел. Эдгар опять заснул. Пришел мальчик и разбудил его. Он принес воды и несколько маленьких таблеток. Выпив их, Эдгар снова заснул, и когда проснулся, была уже вторая половина дня. Рядом сидел доктор.

– Как вы?

– Кажется, лучше. Очень пить хочется.

Доктор кивнул и подал ему воду.

– Это обычное течение болезни. Вначале — озноб, потом — лихорадка. Потом вы начинаете потеть. А потом, как сейчас, внезапно наступает облегчение.

– А потом все начнется сначала?

– Всякое может быть. Иногда лихорадка возвращается каждые двое суток, иногда — через трое. Иногда бывают и более частые рецидивы, а бывает так, что она дает о себе знать время от времени. Я знаю, эти приступы ужасны. Я болел малярией бессчетное количество раз. Я просто сходил от нее с ума.

Эдгар попытался сесть, но почувствовал слабость.

— Поспите, — сказал доктор.

Эдгар проснулся, когда опять стемнело. Мисс Ма, сиделка, спала на кровати у двери. Он снова ощутил спазм в груди. Было жарко, от неподвижного воздуха он задыхался. Неожиданно Эдгар понял, что ему необходимо выйти из комнаты. Он поднял сетку и выбрался из-под нее. Встал, прислушиваясь к своим ощущениям. Он был слаб, но мог ходить, и на цыпочках двинулся к двери. Ночь была темной, луна пряталась за облаками. Он несколько раз жадно вдохнул воздух, поднял руки и потянулся. «Надо пройтись», — подумал он и тихонько начал спускаться по ступенькам. Лагерь казался пустым. Эдгар двигался босиком, и было приятно ощущать ступнями прохладу земли. Он спустился к реке.

На берегу было прохладно, Эдгар сел и глубоко вдохнул в себя ночной воздух. Салуин тихо катил свои воды. Откуда-то послышался шорох и тихий возглас. Он постоял и неуверенно двинулся через пляж к узкой тропинке, бегущей вдоль реки, скрываясь в густом кустарнике.

Когда он шел, пробираясь через кусты, звуки усилились. Тропа почти заканчивалась. Он заметил какое-то движение на берегу. Еще два шага, и он увидел сцену, которая его ошеломила. Какое-то мгновение Эдгар стоял неподвижно. Молодая парочка нежилась в воде на мелководье. Волосы мужчины были завязаны узлом на макушке, а у женщины — распущены, свободно разбросанные по песку. На ней была мокрая тхамейн, задранная кверху, закрывавшая грудь, но открывавшая гладкое бедро, на котором блестели песчинки и брызги воды. Она обнимала мужчину. Ее ногти царапали его спину, скользя по татуировкам. Они двигались тихо, единственными звуками были шорох песка и плеск волн у их ног. Она застонала и выгнулась, тхамейн смялась под ее руками. Она слегка повернулась, и влажный песок посыпался с бедер. Эдгар отступил обратно в кусты.

Лихорадка вернулась, на этот раз еще более сильная. Его всего трясло, челюсти судорожно стискивались, он обнимал себя руками, стараясь обхватить плечи, но руки и все тело тряслись так, что дрожала кровать с москитной сеткой. Когда он потянулся за чашкой с водой, стоявшей на столе, стол тоже начал подпрыгивать. Проснулась мисс Ма, подошла и укрыла его, но ему все равно было холодно. Он попытался поблагодарить ее, но не смог произнести ни слова. Чашка на столе съехала к самому краю.

Потом Эдгару снова стало безумно жарко, как предыдущей ночью. Он сбросил одеяла. Его больше не трясло. Пот стекал по лбу, заливал глаза. Он стянул рубашку, она была насквозь мокрой, тонкие хлопчатобумажные подштанники прилипли к ногам, и ему захотелось снять их. «Нет, надо соблюдать приличия», — подумал он. Все тело ломило. Он провел ладонями по лицу, стирая пот, по груди, по рукам. Он ворочался, простыни были мокрыми и теплыми, ему не хватало воздуха, и он отдернул москитную сетку. Услышав шаги, он увидел мисс Ма, которая шла к миске с водой, чтобы намочить ткань. Она подняла сетку и приложила влажную материю к его лбу. Когда мисс Ма обтирала его тело, жар чуть отступил, но как только тряпку убрали, вернулся опять. Также и лихорадка отступала, а потом возвращалась с новой силой, сжигая его изнутри. Эдгар потерял сознание.

И вот он плывет над постелью и видит себя со стороны. Вода стекает по его коже, собирается в лужи, из пор вместо пота начинают выползать и кишеть муравьи. Он весь черен под их массой. Он снова возвращается в свою телесную оболочку и кричит, шлепая по муравьям, они падают на простыни и превращаются в крохотные огоньки. Он скидывает их, но их становится все больше, они ползут из его пор, как из муравейника, не быстро и не медленно, но неотвратимо, — наконец они покрывают все его тело. Он кричит и слышит шорох у постели — там появляются разные фигуры. Он думает, что узнал их, — это доктор и мисс Ма, и еще кто-то, стоящий позади них. В комнате темно и что-то отсвечивает красным, как огонь камина. Он видит их лица, но они плывут и тают, превращаясь в собачьи морды, которые смеются и тянут к нему свои лапы, но когда прикасаются, то оказываются холодными как лед. Эдгар кричит, пытаясь ударить по этим лапам-рукам. Один пес наклоняется к нему и прижимается мордой к его щеке, от его дыхания веет жаром и пахнет мышами, светящиеся глаза прозрачны как стекло, и в них Эдгар видит женщину, она сидит на берегу реки, наблюдая за парой влюбленных, и он тоже видит их: коричневые руки обнимают широкую белую спину, бледную, заляпанную песком, их лица прижаты друг к другу и они тяжело дышат. На песке оставлена лодка, Эдгар садится в нее и плывет прочь. Он пытается подняться, но уже лежит в объятиях смуглых рук и чувствует сонливость, жар. Морда наклоняется к нему, прикасаясь к губам, шершавый язык проникает к нему в рот. Он пытается подняться, но другие окружают его, так что не вырваться, и он падает навзничь, обессиленный.

Эдгар проснулся спустя много часов. На лбу лежало холодное, влажное полотенце. У постели сидела Кхин Мио. В одной руке у нее было полотенце, которое она прижимала к его лбу. Эдгар взял другую руку в свои. Она не двигалась.

— Кхин Мио... — проговорил он.

— Тихо, мистер Дрейк, спите.

16

До рассвета его продолжало лихорадить. Это было уже третье утро, как он заболел. Эдгар проснулся — рядом никого не было. На полу у постели стояла пустая миска из-под воды, на краю миски лежало два полотенца.

Голова болела. Прошедшая ночь казалась лихорадочным бредом, он пытался вспомнить, что же было на самом деле. В памяти появились какие-то образы, но они были странными и неприятно волновали. Эдгар повернулся на бок. Простыни были влажными и холодными. Он снова заснул.

Эдгар проснулся, когда его окликнули по имени, — это был мужской голос. Он повернулся. Рядом с ним сидел доктор Кэррол.

— Мистер Дрейк, сегодня вы выглядите получше.

— Да, мне тоже так кажется. Мне гораздо лучше.

— Что ж, я рад. Последняя ночь была ужасной. Даже я начал волноваться... а я видел бессчетное количество больных малярией.

— Я ничего не помню. Помню только, что видел вас и Кхин Мио, и мисс Ма.

— Кхин Мио здесь не было. Вероятно, это было в бреду.

Эдгар поднял глаза. Доктор внимательно разглядывал его, с лицом строгим и невыразительным.

— Да, скорее всего, бред, — сказал Эдгар, повернулся и снова заснул.

В последующие дни лихорадка возвращалась еще несколько раз, но приступы были уже не такими сильными и страшные видения больше не мучили Эдгара. Мисс Ма покинула пост у его постели, чтобы заниматься пациентами в больнице, но время от времени заходила проведать его. Она приносила ему фрукты, рис и суп, который пахнул имбирем и от которого он потел и дрожал, когда она обмахивала его веером. Однажды она пришла с ножницами, чтобы подстричь его. Доктор пояснил, будто шаны верят, что это помогает победить болезнь.

Эдгар начал понемногу вставать. Он сильно похудел, одежда стала висеть на его долговязой фигуре еще свободнее, чем это было обычно. По большей части он теперь отдыхал на террасе, глядя на реку. Доктор пригласил музыканта сыграть для него на шанской флейте, Эдгар сидел в постели под москитной сеткой и слушал музыку.

Однажды ночью, когда он пребывал в одиночестве, ему послышались звуки фортепиано, которые летели над лагерем. Ему показалось вначале, что это Шопен, но мелодия изменилась, ускользая. Это была какая-то печальная песнь, какой он никогда раньше не слышал.

К нему вернулся румянец, он снова завтракал и обедал с доктором. Доктор расспрашивал его о Кэтрин, и Эдгар рассказал ему, как они познакомились. Но чаще он слушал. Это были истории о войне, об обычаях шанов, о монахах с волшебными способностями, о людях, которые плавают в лодках, гребя вместо весел собственными ногами. Кэррол сказал ему, что отослал описание нового цветка в Линнеевское общество и что начал переводить на шанский «Одиссею» Гомера:

— Это моя любимая книга, мистер Дрейк, она — одна из тех, которая имеет для меня очень личное значение.

Он переводил ее для шанского сказителя, который попросил его рассказать легенду — «из тех, что рассказывают по ночам у лагерных костров».

— Я добрался до песни Демодока. Не знаю, помните ли вы ее. Он поет о разграблении Трои, и Одиссей, великий воин, плачет, «как плачут женщины».

Однажды ночью они отправились слушать музыкантов — там были ударные, цимбалы, арфы и флейты, переплетающие свои звуки, как сплетаются ветви в джунглях. Там они оставались допоздна. Вернувшись к себе, Эдгар вышел на террасу, чтобы послушать эту музыку еще.

Через несколько дней доктор спросил его:

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. А почему вы сейчас об этом спросили?

— Мне нужно снова уехать. Это должно занять дня два. Кхин Мио останется здесь. Вам не придется скучать в одиночестве.

Доктор не сказал Эдгару, куда едет, и Эдгар не видел, когда он уехал. На следующее утро он встал и отправился к реке посмотреть на рыбаков. Он остановился посреди цветущего кустарника и смотрел, как пчелы перелетают от одного цветка к другому. Потом Эдгар поиграл немного в футбол с ребятишками, но быстро утомился и вернулся к себе. Сев на террасе, он смотрел на реку и следил, как катится по небу солнце. Через некоторое время повар принес ему ланч — бульон со сладкой лапшой и поджаренными хрустящими кусочками чеснока. «Кин ваан», — сказал он, попробовав, на что повар улыбнулся.

Наступила ночь. Эдгар заснул сладким сном, и ему снилось, что он танцует на каком-то местном празднике. Крестьяне играли на загадочных инструментах, он двигался, словно в вальсе, но рядом с ним никого не было, он танцевал один.

На следующий день Эдгар решил наконец написать Кэтрин. Его начали мучить новые сомнения — что если военные сообщат ей, что он покинул Мандалай? Но он успокаивал себя тем, что явное отсутствие интереса, которое они проявляли к ней до его отъезда, — которое тогда, кстати, раздражало его, — означает, что, скорее всего, они и теперь вряд ли будут поддерживать с ней контакт.

Эдгар достал бумагу и перо и написал ее имя. Затем он начал описывать Маэ Луин, но остановился после нескольких строк. Ему хотелось описать деревню за горой, но он понял, что видел ее лишь издали. На улице все еще было прохладно. «Хорошее время для прогулки, — подумал он, — физические упражнения будут мне полезны». Он надел шляпу и, невзирая на жару, жилет, который обычно надевал, отправляясь на прогулку в Англии, и спустился к центру лагеря.

По поляне от реки шли две женщины с корзинами белья, одна несла свою ношу на бедре, другая — водрузив на верхушку тюрбана. Эдгар пошел следом за ними по узкой тропке, которая ныряла в лес и затем поднималась вверх по гребню горы. В тишине женщины услышали его шаги, повернулись и засмеялись, что-то шепотом говоря друг другу. Он коснулся шляпы. Деревья расступились, и женщины начали подниматься по крутому склону к вершине горы, за которой лежала их деревня. Эдгар следовал за ними. Когда они вошли в деревню, они снова обернулись и засмеялись, а он снова коснулся своей шляпы.

Рядами шли дома на сваях. У одного из них женщина, которая была постарше, присела у дверей, узорчатая ткань платья натянулась на коленях. Пара тощих свиней спали в тени, похрюкивая и покручивая хвостами во сне. Женщина курила сигару толщиной с собственное запястье. Эдгар поздоровался с ней.

— Добрый день, — сказал он. Она неторопливо вынула сигару изо рта, зажав ее между скрюченными и усеянными кольцами средним и безымянным пальцами. Он почти ждал, что она заворчит на него, как старая гоблинша, но ее лицо неожиданно расплылось в широкой беззубой улыбке, десны у нее все были в пятнах от бетеля и табака. Лицо покрывала густая сеть татуировок, нанесенных нечеткими линиями, как у мужчин, а сотнями крошечных точек — узор напомнил Эдгару доску для криббиджа. Позже он узнал, что она вовсе не шанка, а чинка — представительница народа, живущего западнее шанов, и это можно было прочесть по ее раскраске.

— До свидания, мадам, — сказал Эдгар, и она вернула сигару обратно в рот и глубоко затянулась, втягивая в себя морщинистые щеки. Эдгар снова подумал о навязчивой лондонской рекламе: «Cigars de Joy — Всего одна сигарета даст вам моментальное облегчение при самых жестоких приступах астмы, кашля, бронхита и затрудненном дыхании».

Эдгар продолжал свой путь. Он миновал маленькие сухие поля, лоскутками теснившиеся на горных террасах. Из-за засухи сезон посадки только начинался, и вскопанная земля здесь лежала твердыми сухими комками. Дома были расположены на разной высоте друг от друга, они были похожи на строения в форте: стены у них были сделаны также из сплетенных бамбуковых полос, образующих геометрические фигуры. Он брел по пустынной дороге, если не считать мелькающих там и тут пыльных ребятишек, которые держались небольшими группками. Да и в домах было много народу. Было настолько жарко, что даже лучшие предсказатели не осмелились бы предположить, что сегодня над Шанским плато может пролиться дождь. Мужчины и женщины беседовали в тени, прячась от жары, и удивлялись, зачем это англичанин разгуливает под таким солнцем.

Из одного дома послышался звон, и Эдгар остановился посмотреть, что это. Двое мужчин в свободных синих брюках, без рубах, стучали молотками по металлу. Эдгар слышал, что шаны славятся как искусные кузнецы. На рынке в Мандалае Нэш-Бернэм показывал ему ножи, выкованные шанами. «Интересно, где они берут металл?» — подумал он и присмотрелся внимательнее. Один кузнец держал на наковальне, помогая себе пальцами ног, железнодорожный костыль и стучал по нему молотком. «Не стройте железные дороги в краю голодных кузнецов», — подумал Эдгар. Эта фраза показалась ему забавной, похожей на афоризм.

Мимо по дороге прошли двое мужчин. На одном была гигантская широкополая шляпа наподобие тех, что он видел на открытках. Такие шляпы изображают на крестьянах, работающих в рисовом поле. Только у той, которую Эдгар видел сейчас, края сгибались книзу над ушами ее хозяина, из-за чего передняя часть так обрамляла лицо человека, что это было похоже на огромную маску утконоса. «И правда, — подумал Эдгар, они похожи на шотландских горцев». Это сравнение он вычитал где-то, но не понимал до сих пор, пока не увидел своими глазами эту шляпу и похожие на шотландский килт широкие штаны. Женщина, за которой он шел, зашла в дом, где ее у дверей встречала девушка с ребенком на руках. Эдгар остановился, следя за полетом скворца, и заметил, что люди разглядывают его из-за двери.

Вскоре он наткнулся на кружок ребят постарше, играющих в хинлон. Это была та же самая игра, в которую играли мальчишки на поляне форта. Правда, когда Эдгар присоединялся к играющим, она тут же превращалась в футбол. Здесь он просто остановился поодаль и стал смотреть. Один мальчик подал ему мяч, приглашая вступить в игру, но он покачал головой и кивнул, предлагая продолжать без него. Воодушевленные наличием зрителя, мальчишки вернулись к игре и уже играли с полной самоотдачей, пиная ногами плетеный ротанговый мяч, взлетающий высоко в воздух. Они выполняли перехваты, подкаты, удары назад пятками, подпрыгивали крутясь волчком, чтобы закинуть мяч повыше и подальше. Эдгар немного постоял, наблюдая за ними. Мяч случайно покатился в его сторону, он подставил ногу, чтобы задержать его, и отбил обратно в круг, где его подхватил один из мальчишек. Другим это понравилось. Эдгар чувствовал возбуждение от усилия, дыхание у него несколько сбилось. Он наклонился, чтобы смахнуть пыль с ботинок и не смог сдержать довольной улыбки. Эдгар понаблюдал еще за несколькими ударами, но, опасаясь, что ему может больше так не повезти, если мяч опять покатится к нему, продолжил свою прогулку.

Вскоре он добрался до другой группы домов, у одного из которых в тени сидели женщины за ткацким станком. Голый малыш гонялся за курами по дороге, увидев Эдгара, он остановился, чтобы на него поглядеть, — это новое животное было явно занятнее, чем квохчущие птицы. Эдгар остановился рядом с мальчишкой. Все его личико было покрыто танакха и казалось белым, как у лесного эльфа.

— Как дела, малыш? — спросил Эдгар, присел на корточки и протянул ему ладонь. Мальчуган стоял и спокойно взирал на него, его вспученный животик весь был в пыли. Вдруг он начал мочиться.

— А-а-ай-ай! — По ступенькам дома сбежала девочка, подхватила малыша и развернула спиной к Эдгару, пытаясь сдержать смех. Когда малыш закончил свое дело, она развернула его обратно и, подражая более старшим женщинам, усадила на бедро и погрозила ему пальцем. Эдгар повернулся, чтобы идти дальше. Тут он заметил, что на дороге позади него собралось еще больше детей.

Женщина вела но дороге быка, нагруженного сосудами с водой, и ребятишки расступились, пропуская покрытое грязью животное. Эдгар смотрел, как бык лениво отгоняет мух, садящихся ему на спину, толстым, похожим на кисть хвостом.

Эдгар пошел дальше, дети следовали за ним на некотором отдалении. Вскоре тропа начала слегка подниматься, и взору открылась небольшая долина с террасами вспаханных рисовых полей. На обочине сидели двое мужчин, они приветствовали Эдгара широкой улыбкой, к таким приветствиям шанов Эдгар уже привык. Один из них показал на детей и что-то проговорил. Эдгар ответил:

— Да, целая куча детишек, — и оба они рассмеялись, хотя ни тот ни другой не понял, что же они сказали.

Было около полудня. Эдгар обнаружил, что весь вспотел. Он ненадолго остановился в тени небольшого амбара, наблюдая за ящерицей, которая занималась одной ей понятной гимнастикой на голом камне. Он достал из кармана носовой платок и промокнул лоб. Эдгар так много времени провел за настройкой рояля, что еще не испытал на себе в полной мере, что такое засуха. Мертвые поля дрожали в горячем мареве. Эдгар подождал какое-то время, надеясь, что наскучит детям и они разойдутся, но толпа, наоборот, становилась все больше.

Эдгар вышел на дорогу, которая как будто вела обратно к форту. Вскоре он миновал маленькую часовенку, у нее кто-то разложил самые разнообразные приношения: цветы, камушки, амулеты, маленькие чашечки, содержимое которых давно испарилось, сушеные рисовые колобки, маленькие глиняные статуэтки. Сама часовенка напоминала по форме миниатюрный храм. Она была похожа на те, которые он видел на равнине. Их строят, как объяснил ему доктор, чтобы умилостивить духа, которого шаны зовут «Хозяин места». Эдгар, никогда не замечавший за собой склонности к суевериям, порылся в карманах в поисках чего-нибудь, но нашел лишь пулю. Он беспокойно огляделся вокруг. Рядом не было никого, кроме детей, и он попятился обратно к дороге.

Далеко впереди себя Эдгар увидел знакомую картину: шла женщина, прикрывающаяся солнечным зонтиком. Он видел этот образ множество раз на равнине, но пока ни разу — на плато: дорога, одинокая женщина под своим зонтиком, стоящее над головой солнце, платье дрожит в горячем воздухе. Ветра не было. Он остановился, глядя, как тонкое облачко пыли поднимается из-под ее ног. И тут он неожиданно осознал, что так не бывает: шанские женщины с их широкими шляпами и тюрбанами почти никогда не носили зонтиков.

Когда женщина приблизилась к нему шагов на сто, он узнал Кхин Мио. Она подошла не говоря ни слова. На ней была красивая красная тхамейн из шелка и отглаженная свободная белая блузка, трепетавшая при ходьбе. Лицо было раскрашено танакха, на нем были толстые четкие линии, волосы убраны назад и закреплены шпилькой из гладкого тикового дерева, покрытой тонкой резьбой. Несколько прядей выбились из прически и падали на лицо. Она откидывала их назад.

— Я ищу вас, — сказала она. — Повар сказал, что видел, как вы отправились в сторону деревни. Я хотела присоединиться к вам. Одна шанская девочка сказала, что начала цвести нвени, по-моему, вы называете ее «ипомея», и я подумала, что мы могли бы вместе сходить посмотреть. Вы хорошо себя чувствуете?

— Кажется, да. По-моему, я наконец поправился.

— Как хорошо, я волновалась за вас, — сказала она.

— Я тоже... У меня были такие... странные, страшные видения. Я считал, что видел вас.

Несколько секунд она молчала.

— Я не хотела оставлять вас одного. — Она коснулась его руки. — Пойдемте.

Они не спеша пошли по дороге, толпа ребятишек потащилась за ними. Кхин Мио остановилась и посмотрела на них.

— Вы хотите тащить за собой этот... как это называется?

— Эскорт?

— Это французское слово, да?

— Кажется, да. Я не знал, что вы говорите по-французски.

— Нет, не говорю. Я знаю лишь пару слов. Доктору Кэрролу нравится объяснять мне значения слов.

— Что ж, я бы с удовольствием научился, как сказать своему эскорту: «Идите по домам». Они очень милы, но я не привык к такому вниманию.

Кхин Мио повернулась и что-то сказала им. Мальчишки заверещали и, отбежав на несколько шагов, остановились там, продолжая глядеть на Эдгара. Кхин Мио и Эдгар пошли дальше. Дети остались стоять на своем месте.

— Что вы им сказали? — спросил Эдгар.

— Я сказала, что англичане едят шанских детей, — ответила она.

Эдгар улыбнулся.

— Да, такая пропаганда не будет на руку британским властям, — сказал он.

— О, совсем наоборот. Многие из самых почитаемых шанских духов едят детей. И им здесь поклонялись задолго до вашего появления.

Они свернули на тропинку, ведущую к небольшому холму. Проходя мимо дома, который, как сказала Кхин Мио, принадлежал старухе с дурным глазом, она предостерегла Эдгара, чтобы тот был осторожен. Даже об этом она говорила игриво и непринужденно, и ощущение легкой печали, оставшееся у Эдгара после их разговора у реки, постепенно исчезло. Наконец они вошли в небольшую рощицу и начали подниматься на холм. Деревья расступились и на земле появились цветы.

— Это их вы искали? — спросил Эдгар.

— Нет, тот луг на противоположном склоне. Идемте.

Они добрались до вершины холма, перед ними оказались заросли высокого кустарника, покрытого темно-красными и нежно-розовыми цветами.

— О, какая красота! — воскликнула Кхин Мио, весело сбегая по тропе, как девчонка. Эдгар с улыбкой медленно последовал за ней, но потом и он невольно побежал. Кхин Мио внезапно остановилась и обернулась, и уже открыла рот, чтобы сказать что-то, а Эдгар попытался остановиться, но инерция движения мешала ему, и он неловко подпрыгнул раз-другой, прежде чем встал прямо перед ней. Он едва переводил дух, лицо его раскраснелось.

Кхин Мио взглянула на него и вздернула бровь.

— Мне показалось или вы действительно скакали? — спросила она.

— Скакал?

— По-моему, я только что видела, как вы скачете.

— Нет, что вы. Я просто побежал слишком быстро и не мог остановиться.

Кхин Мио рассмеялась:

— А я все-таки думаю, что вы скакали! Мистер Дрейк... — Она улыбнулась. — Вот смотрите, теперь вы покраснели.

— Я не покраснел!

— Действительно покраснели. Вот и сейчас вы покраснели опять!

— Это от солнца. Вот что бывает с англичанами, когда они гуляют по солнцу.

— Мистер Дрейк, я думаю, даже кожа англичанина не загорела бы так быстро под шляпой.

— Значит, это от физических усилий. Я же не юноша.

— Значит, от усилий, мистер Дрейк. — И она снова коснулась его руки. — Ладно, пойдемте взглянем на цветы.

Луг был совсем не такой, какие привык видеть Эдгар, он мало походил на мягкие поля, покрытые росой, в английской провинции. Здесь было сухо, стебли травы и кустарника, пробивающиеся сквозь твердую почву, были усеяны сотнями цветов таких оттенков, которых он раньше и не представлял, потому что человек, долго учившийся различать звуки, может и не замечать тонкостей зрительных ощущений.

— Если бы прошел дождь, — сказала Кхин Мио, — цветов было бы еще больше.

— Вы знаете, как они называются? — спросил он.

— Может быть, только пару из них. Я лучше знаю растительность равнин. Но доктор Кэррол кое-чему меня научил. Вот это — жимолость. А вот это разновидность примулы, она растет также и в Китае. А вот гам — зверобой, а вот здесь скоро расцветут дикие розы. — Проходя, она срывала какие-нибудь цветы.

Из-за холма послышалось пение, и появилась юная девушка, вначале — одна голова, словно отделенная от тела, потом — торс, а потом, наконец, ноги, шлепающие по тропинке. Она шла быстро и склонила голову в знак уважения, когда увидела Эдгара и Кхин Мио. Пройдя шагов десять, она обернулась, чтобы еще раз взглянуть на них, ускорила шаг и скрылась за склоном.

Оба промолчали, но Эдгар задумался, обратила ли Кхин Мио внимание на то, как посмотрела на них девушка, и на то, как они выглядели в ее глазах — вдвоем посреди цветущего луга. Он откашлялся и спросил.

— Не возникнет ли у людей неверных мыслей из-за того, что нас видели здесь вдвоем? — Эдгар сразу же пожалел о сказанном.

— О чем вы?

— Простите меня, это я так. — Он взглянул на нее. Она стояла совсем близко к нему, и ветер, дующий с луга, смешивал запах цветов с ее духами.

Видимо, ей передалось его смущение, она не стала переспрашивать, а подняла букетик к своему носу и сказала:

— Понюхайте, это ни с чем не сравнимо. — И он медленно опустил голову к ней, так что в воздухе между их губами не осталось ничего, кроме аромата цветов. Он никогда еще не смотрел на нее так близко, он видел ее глаза, рисунок радужной оболочки, неплотно сомкнутые губы, тонкий порошок танакха на щеках.

Наконец она подняла глаза и проговорила:

— Уже поздно, мистер Дрейк. А вы только поправились. Нам надо возвращаться. Может быть, доктор Кэррол уже приехал. — И она, не дожидаясь его ответа, вытащила из своего букета ипомею и потянулась руками к своей прическе. Вплетя цветок в прическу, Кхин Мио развернулась и пошла обратно к форту.

Эдгар какое-то время наблюдал, как она удаляется, а потом последовал за ней вниз по тропе.

В тот день доктор Кэррол так и не вернулся, зато, после шестимесячной засухи, на плато Шан вернулся дождь. Он захватил Эдгара и Кхин Мио, когда они спускались по тропе. Они с хохотом побежали. Крупные теплые капли ударялись о землю, как град. В считанные минуты они были мокрыми насквозь. Кхин Мио бежала впереди, прижав к себе зонтик, прическа развалилась под тяжестью мокрых волос. Ипомея держалась на волосах недолго, сначала ее прибило дождевыми каплями, а потом, увлекаемая ими, она упала на землю. Не сбиваясь с ритма сумасшедшего бега, весь в брызгах грязи, Эдгар наклонился с ловкостью, удивившей его самого, и подобрал ипомею.

На краю деревни они врезались в толпу бегущих от реки людей, спасающихся от неожиданного ливня. Все они смеялись, прикрывали головы руками, громко перекрикивались. Женщины спешили под крышу, чтобы уберечь тщательно повязанный тюрбан. Дети, наоборот, выскакивали под дождь, чтобы танцевать на поляне, быстро превращавшейся в лужу. Эдгар и Кхин Мио наконец добрались до укрытия рядом с ее жилищем. Вода падала с крыши, образуя как бы занавес, отделявший их от ликующего лагеря.

— Вы промокли, — рассмеялась Кхин Мио. — Только посмотрите на себя.

— Вы тоже, — ответил Эдгар. Он смотрел на нее, на длинные черные волосы, прилипшие к шее, на легкую блузку, облепившую ее тело, четко обрисовывающую грудь. Сквозь прозрачную ткань просвечивала нежная кожа. Она взглянула на него и убрала мокрые волосы с лица.

Эдгар продолжал смотреть на нее, и на мгновение их глаза встретились. В самых глубоких тайниках своей души он ощутил какое-то волнение, тоску. Желание, чтобы она пригласила его к себе. Конечно, чтобы обсушиться, он ни за что бы не попросил о большем. Только чтобы обсохнуть. А потом, в темной комнате, пахнущей кокосом и корицей, ощутить желание легко коснуться ее руки, сначала это случайное касание, а затем, возможно, и более ясное, намеренное. Они, может быть, захотят, чтобы их пальцы встретились и переплелись, и они будут стоять несколько секунд, пока наконец она не поднимет глаза, а он не опустит свои. И Эдгару захочется узнать, думала ли и она о том же, когда они стояли снаружи и ощущали прохладную влагу на коже.

И, может быть, это могло бы случиться, если бы Эдгар поддался своим чувствам, если бы он приблизился к ней так же внезапно, как внезапно упал с неба дождь. Но сейчас этого случиться не могло бы. Сейчас это потребовало бы слишком многого от мужчины, жизнь которого заключалась в создании порядка, который другим позволял создавать красоту. Слишком смело было бы требовать от человека, который создает правила, нарушить их. И после долгого молчания, когда они стояли вдвоем и слушали дождь, он проговорил хриплым голосом:

— Нам лучше переодеться. Пойду поищу сухую одежду.

Эти слова значили так мало и так много одновременно.

Дождь шел весь день и еще ночь. Утром, когда небо расчистилось, доктор Энтони Кэррол вернулся в Маэ Луин вместе с послом шанского князя Монгная. Он скакал под дождем всю ночь, преодолевая бурю на своем пути.

17

Эдгар сидел на террасе, глядя на пенистые воды Салуина. Вдруг он услышал стук копыт. В лагерь ворвались всадники: доктор Кэррол, а за ним — Нок Лек и третий человек, которого он не знал.

Кучка мальчишек подбежала к всадникам, чтобы помочь им спуститься. Даже с расстояния Эдгару было видно, что они промокли до нитки. Доктор снял свой пробковый шлем и сунул его под мышку. Потом посмотрел вверх и увидел настройщика.

— Доброе утро, мистер Дрейк! — крикнул он. — Спуститесь, пожалуйста! Я хочу познакомить вас кое с кем.

Эдгар встал со стула и спустился на поляну. Когда он подошел к приехавшим, мальчишки уже уводили пони прочь, а Кэррол отряхивал перчатки. На нем была куртка для верховой езды и заляпанные грязью краги. Во рту тлела мокрая сигара. Лицо раскраснелось и выглядело усталым.

— Надеюсь, вы успешно пережили мое отсутствие?

— Да, доктор, спасибо. Пошел дождь. Я еще немного поработал с роялем. Думаю, он окончательно настроен.

— Превосходно, превосходно, мистер Дрейк. Это именно то, что мне хотелось услышать, и я сейчас объясню, почему. Но вначале позвольте мне представить вам Йаунг Шве. — Он обернулся к своему спутнику, который слегка поклонился, прежде чем протянуть настройщику руку. Эдгар пожал ее.

— Как видите, он знаком с нашими обычаями, — сказал Кэррол о госте.

— Приятно познакомиться с вами, сэр, — сказал Эдгар.

— Он не говорит по-английски. Только здоровается за руку, — сказал Кэррол, усмехнувшись. — Йаунг Шве прибыл как посол саубвы Монгная. Вы наверняка слышали, это на севере. Шанский князь — саубва Монгная — традиционно был одним из наиболее влиятельных правителей княжеств по эту сторону Салуина. Мы спешили сюда, потому что завтра в Маэ Луин прибудет саубва, и я пригласил его погостить в форте. Это его первый визит сюда. — Доктор помолчал. — Пойдемте. — Он откинул с лица мокрые волосы. — Предлагаю вначале что-нибудь выпить, а потом уже продолжить разговор. После ночи, проведенной в седле, у нас внутри все пересохло. Хотя снаружи нас усиленно поливало.

Четверо мужчин пошли вверх по склону к постройкам. Кэррол шагал рядом с Эдгаром. Он снова заговорил:

— Я очень доволен, что рояль готов. Видимо, он понадобится раньше, чем я думал.

— То есть?

— Мне бы хотелось, чтобы вы сыграли для саубвы, мистер Дрейк. — Он заметил, что Эдгар хочет что-то сказать, но не дал ему вставить и слова. — Я вам все объясню попозже. Саубва сам искусный музыкант, и я много рассказывал ему о рояле.

Эдгар остановился.

— Доктор, — запротестовал он, — я не пианист. Я говорил вам об этом много раз.

— Глупости, мистер Дрейк. Я слышал, как вы играли, пока настраивали инструмент. Может, для Лондонского концертного зала вы и не подходите, но для концерта в бирманских джунглях вашего умения более чем достаточно. Кроме того, у нас нет иного выбора. Я сказал ему, что вы приехали специально для него, и я должен буду сидеть рядом с саубвой и объяснять ему, что это за музыка. — Он положил ладонь на плечо настройщика и заглянул ему в глаза. — Ставки очень высоки, мистер Дрейк.

Эдгар снова покачал головой, но доктор снова не дал ему ничего сказать.

— А сейчас позвольте мне заняться нашим гостем. Я зайду к вам. — Он по-шански окликнул юношу, стоящего у двери одного из лагерных строений. Посол саубвы рассмеялся, и мужчины скрылись в доме.

* * *

Эдгар вернулся к себе и стал ждать доктора, нервно шагая из угла в угол. «Это смешно, я не хочу участвовать в этих играх. Я не за этим приехал. Я сто раз говорил ему, что я не играю. Он такой же, как Кэтрин, они не могут этого понять».

Прошел час, а потом, вероятно, два. Он не мог сказать точно, сколько времени уже прошло: сломанные часы он недавно убрал в саквояж.

Постепенно он начал раздражаться. «Может быть, доктор передумал, — решил он. — Он обдумал все и понял, что в этом нет здравого смысла, что я не готов к такому представлению». Эдгар ждал, все больше убеждая себя в том, что это правда. Он вышел на террасу, но увидел только женщин у реки.

Наконец он услышал шаги на лестнице. Это был один из мальчиков, прислуживающих доктору.

— Доктор Кэррол просил передать это вам, — сказал он, с поклоном подавая ему записку.

Эдгар развернул бумагу. На шанской бумаге — ему уже приходилось такую видеть — были выведены торопливой рукой кривые буквы.

«Мистер Дрейк! Прошу прощения за то, что не зашел к вам, как обещал. Посол саубвы потребовал большего внимания, чем я рассчитывал, и, к несчастью, я не смогу обсудить с вами ваше выступление. Я прошу вас только об одном: как вам известно, саубва Монгная — один из вождей Лимбинского союза, с которым британские силы под предводительством полковника Стедмэна воюют последние два месяца. Я надеюсь заключить предварительное соглашение с саубвой во время его пребывания в Маэ Луин и, что более важно, попросить его организовать встречу с Союзом. Все, о чем я прошу вас — выбрать для игры произведение, которое вселит в князя дружеские чувства, чтобы убедить его в наших добрых намерениях. Я совершенно полагаюсь и доверяю вам в выборе и исполнении пьесы, подходящей для этого случая. Э.К.».

Эдгар поднял глаза, чтобы выразить хоть кому-нибудь свой протест, но мальчик уже ушел. Он обвел глазами лагерь, но никого не увидев, выругался.

Всю ночь он провел в комнате за роялем, в раздумьях, начиная то наигрывать пьесы, то останавливаться. «Нет, это не то. Это я сыграть не смогу» — И он снова начинал наигрывать. Мысль о том, что он должен играть перед саубвой, волновала его. Он размышлял о том, какую роль должен сыграть этот визит, что за человек этот саубва и чего доктор хочет добиться с помощью музыки. Эдгар остановился на рассвете. Опустив голову на руки, лежащие на клавиатуре, он заснул.

Эдгар проснулся, когда был уже полдень, с полным ощущением, что заснул у себя в мастерской в Англии. Он отправился к себе домой. Его поразило, как изменился лагерь за ночь. Дорожка была выметена от мусора, оставшегося после дождя, и покрыта свежими досками. С домов свисали флаги, трепещущие на ветру. Единственным свидетельством британского присутствия был государственный флаг, водруженный на казарме, превращенной в столовую. «Он выглядит совсем неуместным», — подумал он. Эдгар никогда не видел его раньше в форте, и теперь это показалось странным, но в конце концов это ведь британский форт.

Он вернулся к себе и остаток дня провел в ожидании. В дверь наконец постучался мальчик. Эдгар умылся и оделся, затем мальчик повел его к казарме. Караульный предупредил его о том, что надо оставить ботинки у входа. Внутри столы и стулья заменили подушками, разложенными на полу перед низкими плетеными столиками. В зале было тихо, саубва и его свита еще не прибыли. Его провели в конец залы, где сидели доктор и Кхин Мио. На докторе был шанский костюм, изящно сшитая белая хлопчатобумажная куртка и ярко-лиловая пасхоу. Сейчас он выглядел по-королевски. Эдгару вспомнился день его приезда в Маэ Луин, тогда Кэррол стоял на берегу, одетый так же, как его люди, ничем не отличающийся от них. С тех пор Эдгар видел его только в европейской одежде или в армейской форме.

Между сидящими оставалась свободная подушка. Доктор был занят разговором с пожилым шаном, сидевшим через несколько подушек от него, и жестом пригласил Эдгара садиться. Кхин Мио что-то говорила юноше, присевшему на корточки рядом с ней. Эдгар смотрел на нее. Она была в шелковой блузке, ее волосы казались темнее, чем обычно, как будто она только что приняла ванну. В волосах была та же деревянная шпилька, что и во время их прогулки. Наконец, когда юноша ушел, она наклонилась к Эдгару и прошептала:

— Вы подготовили пьесу?

Эдгар слабо улыбнулся.

— Посмотрим.

Он осмотрел помещение. Оно совсем не походило на скучную больницу или кабинет доктора, уже знакомые ему. В каждом углу горели факелы, заливая всю залу светом и ароматом благовоний. Стены были закрыты коврами и шкурами. Вдоль стен выстроились слуги, многих из которых Эдгар узнал, другие были незнакомые ему. Все они были одеты в аккуратные свободные штаны и синие рубашки, их головы покрывали тюрбаны, чистые и безупречно повязанные.

У дверей раздался шум, и по зале пробежал шепот. Вошел какой-то крупный мужчина, весь в сверкающих знаках отличия.

— Это он? — спросил Эдгар.

— Нет, подождите. Он не такой большой. — И как только она это сказала, в залу вошел низенький толстый человечек в экстравагантно замотанной мантии. Слуги, стоявшие у дверей, упали ниц, распростершись перед ним на полу. Даже Кэррол поклонился, и Кхин Мио тоже. Глядя краем глаза на доктора, чтобы повторить его движения, Эдгар поклонился вместе со всеми. Саубва и его свита пересекли залу, и он подошел к свободной подушке рядом с Кэрролом. Они сели. Вся свита была одета в одинаковую униформу — юбки в складку с широкими поясами, на головах — белоснежные тюрбаны. Один лишь монах отличался своим внешним видом, он и отодвинувшись от своего столика, что, как понял Эдгар, означало отказ от пищи, так как монахи ничего не едят после полудня. Эдгар смотрел на монаха, пытаясь понять, что так резко отличает его от остальных. Наконец он понял, что то, что он вначале принял за очень смуглую кожу, на самом деле является густой синей татуировкой, покрывающей полностью его руки и лицо. Когда слуга зажег яркий факел в центре залы, синий цвет проявился более явственно на фоне шафранно-желтых одежд.

Кэррол говорил с саубвой на шанском языке, и хотя Эдгар не мог понять их слов, он уловил одобрительный шепот среди людей, заполнивших залу. Иерархия в распределении мест его удивила. Особенно его поразило то, что он оказался так близко к саубве и был ближе к Кэрролу, чем Кхин Мио. Слуги поднесли рисовое вино в резных металлических кубках. Доктор Кэррол поднял свой кубок и снова заговорил на шанском. Зала оживилась, а саубва выглядел особенно довольным.

— Ваше здоровье, — шепнул Кэррол.

— А что это за монах?

— Шаны зовут его Синим Монахом, я думаю, вы понимаете, почему. Это личный советник саубвы. Он никогда не путешествует без него. Когда вы будете играть, вы должны будете завоевать и сердце этого монаха.

Начали подавать обед. Такого пиршества Эдгар не видывал за все время своего пребывания в Шанских княжествах. На стол следовало блюдо за блюдом — с различными соусами и приправленные карри, миски с лапшой в густом бульоне, улитки с молодыми побегами бамбука, тыква, жаренная с перцем и луком, вяленая свинина и манго, рагу из говядины со сладкими зелеными баклажанами, салат из курятины с мятой. Собравшиеся много ели и мало говорили. Время от времени доктор оборачивался и говорил что-нибудь саубве, но по большей части они молчали, князь лишь отдельными междометиями выражал одобрение кушаньям. Наконец, после бессчетного количества блюд, каждое из которых вполне могло завершить обед, подали поднос с орехами бетеля, и шаны начали увлеченно жевать, сплевывая в принесенные с собой плевательницы. Наконец саубва откинулся назад и, поглаживая одной рукой живот, заговорил с доктором. Кэррол повернулся к настройщику.

— Наш князь готов слушать музыку. Вы можете пойти в музыкальную залу первым, чтобы подготовиться. Пожалуйста, поклонитесь ему, когда встанете, и не поднимайте головы, пока не выйдете отсюда.

Небо этой ночью было особенно ясным, дорожка вся была залита лунным светом, а многочисленные факелы только усиливали этот эффект. Эдгар шел вверх, грудь его переполняли предчувствия и опасения. У дверей музыкальной залы стоял караульный, это был тот самый юноша, которого Эдгар запомнил по завтракам у реки. Эдгар кивнул ему, и юноша низко поклонился, что было совершенно излишним, ведь настройщик пришел один.

В свете факелов комната казалась больше, чем она была на самом деле. Рояль стоял у одной из стен. Кто-то разложил на полу подушки. «Это похоже на настоящий салон», — подумал Эдгар. В дальнем конце залы окно с видом на реку было открыто, и казалось, помещение вот-вот наполнится водами Салуина — настолько бурным было его течение. Эдгар подошел к роялю. С него были убраны покрывала, и он присел на скамью. Он знал, что ему не нужно касаться клавиш — не стоило раньше времени открывать, что он будет играть, и к тому же он не хотел, чтобы остальные подумали, будто он начал без них. Поэтому Эдгар просто сидел с закрытыми глазами и представлял себе движения пальцев и звучание музыки.

Вскоре с дорожки послышались голоса и звуки шагов. Вошли Кэррол, князь и Синий Монах, за ними — Кхин Мио, а потом и все остальные. Эдгар поднялся и поклонился, низко, по-бирмански, по-исполнительски. «В этом смысле у пианиста больше общего с восточной, чем с западной, культурой, — подумал он, — где здороваются, пожимая друг другу руки». Он продолжал стоять, пока все не разместились на подушках, а потом снова сел на скамью перед роялем. Он собирался начать без всякого вступительного слова. Имя композитора ничего не сказало бы князю Монгная. А Кэррол наверняка узнает пьесу и сможет объяснить, что она значит или что она должна значить, с его точки зрения.

Он начал с «Прелюдии» и «Фуги до-диез минор» Баха, четвертой пьесы из «Хорошо темперированного клавира». Это была пьеса как раз для настройщика, которая помогала исследовать возможности звука. Эдгар привык с ее помощью проверять строй профессиональных инструментов. Он называл ее испытанием настройщика, его умений. До изобретения равномерно-темперированного строя было невозможно играть во всех тональностях на одном инструменте. Но при равномерном распределении звуков возможности внезапно становились неисчерпаемыми.

Он играл «Прелюдию». Мелодия взмывалась и опускалась. Эдгар чувствовал, что его самого качает вместе с музыкой. «Я мог бы многое сказать доктору, — думал он, — по поводу того, почему я выбрал ее. Это произведение, подчиняющееся строгим законам контрапункта, как и все фуги. Вся пьеса — лишь разработка одной простой мелодии, обязанная строго соблюдать правила, установленные в первых нескольких строчках. Для меня это означает, что красота основана на порядке, на правилах — из этого можно сделать определенные выводы в отношении законности и подписания соглашений. Я мог бы сказать ему, что эта пьеса без ясно очерченной мелодии, что многие люди в Англии не находят ее привлекательной из-за излишней, на их взгляд, математичности, из-за того, что в ней нет мотива, который можно легко запомнить и потом напевать. Может быть, ему самому это известно. Но если наша музыка незнакома шанам, тогда, точно так же, как их: музыка смутила меня, князя может смутить наша. Поэтому я и выбрал нечто математическое, потому что эти законы универсальны, каждый может оценить организованную сложность, волшебство, скрытое в чередовании звуков».

Было и другое, что он мог бы сказать. Например, почему он начал с четвертой прелюдии, а не с первой. Потому что четвертая — это песнь неопределенности, тогда когда как первая — мелодия достигнутой цели, а завоевывать расположение лучше начинать скромностью. Или что он выбрал ее просто потому, что она трогала его самого. «В этих звуках есть чувство. Если оно не так очевидно, как в других произведениях, может быть, как раз это и придает пьесе такую силу».

Пьеса начиналась на низких звуках, на басовых струнах, и по мере усложнения мелодии вступали верхние регистры. Эдгар чувствовал, как все его тело тянется вправо и остается там, заканчивая путешествие вдоль клавиатуры. «Я похож на марионетку, которая движется по сцене в мандалайском пве». Обретя уверенность, он продолжал играть, замедлив темп. И когда наконец пьеса завершилась, он почти забыл, что на него смотрят люди. Он поднял голову и взглянул через залу на саубву, который что-то сказал Синему Монаху, а затем жестом попросил Эдгара продолжать. Ему показалось, что доктор рядом с ним улыбается. И он снова начал играть — ре-мажор, потом — ре-минор, двигаясь вперед и вперед, вверх, чередуя одни пассажи с другими. Каждый мотив — вариация начальной темы — структура, дающая возможность воплотить разные идеи. Он играл в дальних октавах, как называл их старый учитель Эдгара, и теперь подумал, насколько это название подходит для пьесы, звучащей в ночных джунглях. «Никогда не поверю теперь, что Бах ни разу не покидал Германии».

Эдгар играл почти два часа и дошел до того места, где сразу за «Прелюдией» и «Фугой си-бемоль-минор» была пауза. Это место ему напоминало о постоялом дворе на пустынной дороге. На последней ноте его пальцы замерли и легли на клавиши, он повернулся и посмотрел на слушателей.

18

«Дорогая Кэтрин! Уже март, хотя я не уверен, какое сейчас число. Я пишу тебе из деревни Маэ Луин, с нашего форта, который расположен на берегу реки Салуин, в южных Шанских княжествах Бирмы. Я приехал сюда уже давно, и тем не менее это мое первое письмо отсюда. Я должен попросить у тебя прощения за то, что не написал тебе раньше. На самом деле, я, конечно, опасаюсь, что столь долгое молчание заставило тебя сильно переживать. Ты, должно быть, уже давно ждешь письма от меня, ведь я писал часто до того, как отправился на плато Шан. К несчастью, я также понимаю, что ты еще долго не прочтешь и этого письма, потому что здесь нет возможности отправить почту в Мандалай. Возможно, именно поэтому я не спешил писать, хотя, кажется, есть и другие причины, часть из них я осознаю, а другую, может быть, нет. Раньше я обычно рассказывал тебе о каких-то событиях, делился своими размышлениями. Сейчас я сам удивляюсь, отчего же не пишу с тех пор, как приехал сюда, ибо так много уже произошло. Помнится, много недель назад, по приезде сюда, я писал, что больше всего меня печалит чувство, будто все останется незавершенным. Странно, но с тех пор как я покинул Мандалай, я видел уже больше, чем мог себе представить, и больше понял то, что видел, но в то же самое время это ощущение незавершенности стало только еще более острым. Каждый день, пока я здесь, я ожидаю ответа на мои вопросы. Я жду его как бальзам на рану или воды, чтобы утолить жажду. Мне кажется, именно поэтому я и задерживался с письмом, и вот несколько ответов я все же нашел. Я пишу, потому что не писал уже слишком долго. Я знаю, что, когда увижу тебя, то, что я описываю, будет уже далеко в прошлом, впечатления улягутся. Поэтому, вероятно, я пишу еще и потому, что чувствую острую потребность занести слова на бумагу, даже если никто, кроме меня, этого и не прочтет.

Я сижу под ивой, на песчаном берегу Салуина. Это одно из моих любимейших мест здесь. Тут тихо и укромно, но все же я могу видеть реку и слышать людей, суетящихся вокруг меня. Сейчас вечер. Он только начинается. Солнце спускается к горизонту, на небе, постепенно становящимся лиловым, собираются облака — возможно, снова будут грозы. Прошло четыре дня с тех пор, как начались дожди. Мне запомнится этот день больше, чем день отъезда из Мандалая, ибо после него все переменилось на плато. Действительно, я никогда не видел ничего подобного, как этот дождь. Морось, которую мы называем дождем в Англии, не идет ни в какое сравнение с натиском муссона. Небеса разверзаются разом, и все мгновенно напитывается водой, все бегут под крышу, тропинки превращаются в грязевые потоки, целые реки, деревья качаются, и вода льется с листвы, как из кувшина, не остается абсолютно ничего сухого. О, Кэтрин, как же это странно: я могу исписать много страниц только о дожде, о том, как он падает, о каплях разного размера и о том, как ощущаешь их на лице, об их вкусе и запахе, их звуке. Правда, я могу исписать не одну страницу и об одном только звуке — какой издает капля, падая по тростниковым крышам, по листьям, по жести, по ивам.

Дорогая моя, здесь так красиво. Дожди в этом году пришли рано, и лес переменился невообразимо. За считанные дни сухой кустарник преобразился в фейерверк цветов. Когда я плыл на пароходе из Рангуна в Мандалай, я познакомился с молодыми военными, которые рассказывали мне истории о Маэ Луин, и в тот момент я не мог поверить, что они рассказывают правду, но теперь я знаю, что это так. Солнце здесь яркое и сильное. От реки дует прохладный ветерок. Воздух наполнен ароматом нектара, запахом специй из кухни и звуками, что это за волшебные звуки! Я сейчас сижу под ивой, и ветви свисают низко, так, что мне виден лишь небольшой кусочек реки. Но мне слышен чей-то смех. О, если бы я только мог передать детский смех в музыке, одной только вибрацией струн, или хотя бы перенести его на бумагу. Но здесь слова бессильны. Я размышляю о языке, которым мы описываем музыку, но насколько он неприспособлен к тому, чтобы описать звук, возможности которого бесконечны. Тем не менее мы способны зафиксировать их; в музыке наша ограниченность касается лишь слов, но мы всегда можем обратиться к тональности и высоте нот. И все же для множества других звуков мы так и не подобрали слов и не можем записать их в определенном ключе и знаках. Как же мне объяснить, что я имею в виду? Слева от меня трое мальчишек играют на мелководье в мяч, и он все время улетает на глубину, а молодая женщина, стирающая белье, — возможно, это их мать, а может быть, сестра — ругает их, когда они пускаются вплавь, чтобы достать его. И все равно они вновь упускают мячик и снова плывут за ним, и в этот момент раздается какой-то особый смех, подобного которому я никогда раньше не слыхал. Это звуки, недоступные фортепиано, их невозможно загнать в нотные такты.

Кэтрин, как я хотел бы, чтобы ты тоже могла это услышать, нет, я хотел бы запомнить это навсегда, хотел бы привезти эти звуки с собой в Англию. Когда я пишу об этом, я чувствую одновременно невероятную печаль и невероятную радость, во мне поднимается какое-то желание, что-то сродни экстазу. Я стараюсь тщательнее выбирать слова, когда пишу об этом. И это действительно то, что я чувствую, ибо это поднимается у меня в груди, как вода в колодце. Я наполняюсь этими чувствами, а глаза мои наполняются слезами, словно во мне уже нет места для переживаний. Я не знаю, что это, откуда это взялось и когда это началось. Я никогда не думал, что смогу найти так много смысла в падении воды или в звуках детской игры.

Сознаю, каким странным для тебя может показаться это письмо. А я описал лишь ничтожную часть того, что делал и видел. Вместо этого я болтаю, как дитя. Что-то изменилось — должно быть, ты уже поняла это по моему письму. Вчера вечером я играл на рояле перед публикой, и среди нее был особенный зритель. Отчасти мне хочется обозначить именно это событие как начало изменений во мне, хотя я знаю, что это не так — эта перемена происходила более медленно, может быть, все началось еще дома. В чем суть этой перемены, я не понимаю, так же, как я не понимаю, счастливее ли я стал, чем был раньше. Иногда я думаю о том, что я потерял счет времени, потому что мое возвращение должно быть связано не с какой-то конкретной датой, а с моментом, когда наконец я заполню пустоту. Конечно же, я вернусь домой, потому что ты остаешься моей самой большой любовью. Но лишь теперь я понял, почему ты хотела, чтобы я ехал сюда. Мне стали ясны твои слова, которые ты говорила мне перед отъездом. Во всем этом есть какой-то особый смысл — ты права, хотя я до сих пор не знаю, в чем он. Не знаю даже, смогу ли я найти его, но пока должен подождать, должен остаться здесь. Конечно, я вернусь, скоро, может быть, уже завтра. Сейчас я пишу тебе, потому что сознаю, что ты должна знать, почему я до сих пор здесь. Я надеюсь, ты поймешь, дорогая моя.

Кэтрин, уже становится темно и даже холодно. Здесь сейчас зима, как бы странно это ни звучало. Мне интересно, что бы подумали люди, если бы прочли это письмо. Потому что внешне я остаюсь таким же и не знаю, способен ли кто-то заметить перемену, произошедшую во мне. Может быть, именно поэтому я так скучаю по тебе, ты же всегда говорила, что слышишь меня, даже когда я молчу.

Я напишу еще, потому что о многом пока не сказано, даже если виной этому всего лишь нехватка места, чернил и света. Остаюсь твоим любящим мужем. Эдгар».

Было еще светло. Много оставалось несказанного — он знал это, но перо дрожало в его руке, когда он подносил его к странице.

У ивы остановилась Кхин Мио, выражение ее лица показалось ему каким-то неестественным.

— Мистер Дрейк, — сказала она. Он поднял глаза. — Доктор Кэррол послал меня найти вас. Пойдемте, пожалуйста. Побыстрее. Он сказал, это важно.

19

Эдгар сложил письмо и пошел за Кхин Мио, прочь от реки. Она ничего больше не сказала, просто оставила его у дверей приемной доктора и быстро пошла обратно по тропинке.

Доктор стоял у окна и смотрел на лагерь. Потом обернулся.

— Мистер Дрейк, садитесь, пожалуйста. — Он жестом показал на стул и присел сам с другой стороны широкого стола, который использовал в своих хирургических целях. — Простите, что побеспокоил вас, вы так мирно сидели у реки. Вам больше, чем кому-либо другому, требуется время для отдыха. Вы играли великолепно.

— Это была чисто техническая пьеса.

— Нет, это было гораздо больше, чем техническая пьеса.

— А как саубва? — спросил Эдгар. — Можно только надеяться, что он думает так же. — Князь уехал утром на роскошном троне, установленном на слоновьей спине, многоцветная свита его растворилась в зелени джунглей. Его сопровождали всадники на пони, хвосты которых были выкрашены в красный цвет.

— Он очарован. Он хотел еще послушать, как вы играете. Но я настоял на том, что для этого будет еще более подходящий момент.

— Вы добились того, чего хотели?

— Не знаю. Я пока об этом не спрашивал. Прямота обычно не подходит для общения с князьями. Я лишь пояснил ему нашу позицию и ни о чем не стал просить, мы вместе отобедали и слушали вашу игру. Скажем так, «итог» наших усилий должен получить одобрение других князей. Но с поддержкой саубвы наши шансы на заключение соглашения возрастают. — Он подался вперед. — Я позвал вас сюда, чтобы просить о дальнейшем содействии.

— Доктор, я не могу больше играть.

— Нет, мистер Дрейк, на этот раз это не имеет отношения к игре на фортепиано, зато это касается войны, и мои личные поэтические встречи здесь не имеют значения. Завтра произойдет встреча шанских князей в Монгпу, к северу отсюда. Я хочу, чтобы вы поехали туда со мной.

— Поехать с вами? В каком качестве?

— Только для компании. Путь займет полдня, встреча будет продолжаться всего один день или ночь, в зависимости от того, когда они начнут. Мы поедем верхом. Вам, по крайней мере, представится возможность увидеть один из прекраснейших пейзажей во всех Шанских княжествах.

Эдгар начал говорить что-то, но доктор не дал ему возможности отказаться.

— Выезжаем завтра.

Только выйдя на улицу, Эдгар осознал, что Кэррол не приглашал его выезжать с ним за пределы лагеря еще со времени их путешествия в поющее ущелье.

Остаток вечера он провел у реки в раздумьях, озабоченный внезапностью предложенного путешествия и настойчивостью, которая слышалась в голосе доктора. Он подумал о Кхин Мио и их прогулке под дождем.

Может быть, он не хочет оставлять нас здесь вместе? Но тут же отбросил эту мысль: «Нет, дело наверняка в другом, я не сделал ничего плохого, ничего такого, что бы не соответствовало моему положению».

Тучи сгустились. На берегу женщины отбивали о камни белье.

На следующее утро они выехали. В первый раз со времени приезда Эдгара доктор облачился в офицерскую форму. На нем был пурпурный мундир с черной каймой и золотыми погонами, что придавало ему значительный и впечатляющий вид. Темные волосы были тщательно причесаны и смазаны маслом. Кхин Мио вышла, чтобы попрощаться с ними. Эдгар стоял к ней совсем близко и смотрел, как она говорила о чем-то с доктором на бирманском, смешанным с английским. Кэррол слушал ее, держа в руках жестяной портсигар, который он достал из нагрудного кармана, и выбирая сигару. Когда наконец Кхин Мио повернулась к Эдгару, она не улыбалась и смотрела так, словно не видела его. Пони были вымыты и вычищены, но в их гривах не было цветов.

* * *

Эдгара с Кэрролом сопровождали Нок Лек и еще четверо шанов, ехавших верхом на пони, все они были вооружены винтовками. Сначала поехали по главной дороге, ведущей к гребню горы, а потом повернули на север. День был прекрасный, прошедшие дожди отзывались прохладой. Доктор положил свой шлем на седло и задумчиво курил.

Эдгар молчал. Он думал о письме к Кэтрин, лежавшем у него на дне саквояжа в сложенном виде.

— Вы сегодня необычно молчаливы, мистер Дрейк, — сказал доктор.

— Просто задумался. Я только сейчас написал своей жене первое письмо из Маэ Луин. Рассказал о выступлении, о самом рояле...

Они ехали.

— Странно, — сказал наконец доктор.

— Что странно?

— Ваша любовь к «Эрарду». Вы — первый англичанин, который не спросил меня, зачем мне понадобился рояль в Маэ Луин.

Эдгар повернулся.

— Зачем? О, для меня это никогда не было загадкой. Я не видел более достойного места для этого инструмента, — он снова замолчал. — Нет, — произнес он наконец. — Я задаю себе вопрос: зачем здесь я.

Доктор вопросительно посмотрел на него.

— А я думал, что вы и этот инструмент неразделимы, — он засмеялся.

Эдгар тоже рассмеялся.

— Нет, нет... Может быть, иногда это и кажется так. Но я говорю серьезно. Я должен был закончить свои дела здесь уже несколько недель назад. Разве я не должен был уехать уже давно?

— Я думаю, на этот вопрос вы должны ответить сами. — Доктор стряхнул темный пепел с кончика сигары. — Я вас здесь не держу.

— Не держите, — согласился Эдгар. — Но вы и не настаиваете, чтобы я уехал. Я рассчитывал, что меня попросят отправляться, как только рояль будет настроен. Ведь я представляю «достаточный риск» — кажется, это ваши слова?

— Мне нравится наше общение, наши беседы. Этого вполне достаточно, чтобы забыть о риске.

— Разговоры о музыке? Я польщен, но на самом деле должно быть что-то еще, что заставляет вас удерживать меня. К тому же здесь есть люди, которые разбираются в музыке лучше, чем я — в Индии, в Калькутте, даже в Бирме. Или, если вам не хватает просто бесед, — к вашим услугам натуралисты, антропологи. Почему вы прикладываете столько усилий к тому, чтобы я остался? Можно найти и других.

— Здесь были другие.

Эдгар повернулся к доктору.

— Вы имеете в виду, гости?

— Я здесь уже двенадцать лет. Приезжали многие. Натуралисты, антропологи, как вы говорите. Они приезжали и даже оставались, но никогда — не оставались надолго. Они были здесь ровно столько, чтобы собрать свои коллекции или сделать заметки и убедиться, что какая-либо теория подтверждает их взгляды — в биологии, в культуре, в истории Шанских княжеств. После этого они возвращались домой.

— Мне трудно в это поверить. Здесь так прекрасно...

— Мне кажется, вы ответили на свой вопрос, мистер Дрейк.

Взобравшись на склон, они остановились, чтобы проследить за взлетевшей стайкой птиц.

— В Рангуне есть настройщик, — сказал Кэррол, когда они поехали дальше. — Я знал это задолго до того, как попросил о вашем приезде. Он миссионер, военные не знают, что он занимается настройкой, но я познакомился с ним уже давно. Он бы приехал, если бы я попросил.

— Полагаю, это сэкономило всем силы.

— Должно быть. Он бы приехал и тоже не остался бы надолго. Я хотел, чтобы приехал кто-то, для кого все это будет абсолютно ново. Конечно, я не собирался обмануть вас: первоначально совсем не этим объяснялось мое желание вызвать вас сюда. — Он помахал в воздухе сигарой. — Нет, я просто хотел, чтобы мой рояль настраивал лучший лондонский настройщик «Эрардов», и я сознавал, что это требование заставит военных признать, насколько они зависят от меня, признать, что мои методы работают, что музыка, как и военная сила, может обеспечивать мир. Но я также знал, что если кто-то проделает весь этот путь, чтобы выполнить мою просьбу, это должен быть человек, который верит в силу музыки так же, как я сам.

— А если бы я не поехал? — спросил Эдгар. — Вы же ничего не знали обо мне, вы не могли быть вполне уверены в успехе своего дела.

— Значит, был бы кто-то другой, очередные гости, может быть, тот миссионер из Рангуна. И все они уехали бы домой через несколько дней.

Эдгар заметил, что доктор вглядывается куда-то вдаль.

— А вы когда-нибудь задумывались о возвращении домой? — спросил он.

— Конечно. Я вспоминаю Англию с большой любовью.

— Да?

— Это ведь моя родина.

— И все же почему тогда вы остаетесь здесь?

— Меня слишком многое привязывает к этому месту: мои проекты, эксперименты, у меня еще море неосуществленных планов. Я не собирался оставаться здесь так надолго. Вначале я приехал просто для того, чтобы работать. Я с трудом мог представить, что здесь может быть что-то еще, кроме работы. А может быть, все гораздо проще. Может быть, я не уезжаю потому, что боюсь передавать свои полномочия кому-то другому. Другой не будет делать все это так же... мирно, — он замолчал и вынул сигару изо рта. Поглядел на курящийся дымок: — Иногда меня одолевают сомнения.

— По поводу войны?

— Нет, наверное, я неудачно выразился. Я не сомневаюсь в том, что я делаю здесь. Я знаю, что здесь все правильно. Я сомневаюсь в другом: не упускаю ли я чего-то важного, занимаясь этим делом? — Он покрутил сигару в пальцах. — Я слушаю, как вы говорите о своей жене — у меня ведь тоже когда-то была жена. И дочь — крохотная малышка, которая была моей всего лишь один день. Шаны говорят, что человек умирает тогда, когда совершил то, что должен был совершить, потому что он становится слишком хорош для этого мира. Я думаю о своей малышке всякий раз, когда слышу эти слова.

— Мне очень жаль, — сказал Эдгар. — Полковник говорил мне о вашей драме, но я не чувствовал себя вправе расспрашивать об этом.

— Вы просто слишком деликатный человек... Но мне стоит попросить у вас прощения, мистер Дрейк. Это печальные давние мысли. — Он выпрямился в седле. — Кстати, вы же спрашивали меня, почему я остаюсь здесь? Это довольно сложный вопрос. Может быть, все, что я только что сказал вам, о том, что я не хочу передавать форт другому, — все это неправда. Может быть, я остаюсь только потому, что не могу уехать. — Он снова сунул сигару в рот. — Однажды я пытался. Вскоре после того как я начал служить в госпитале в Рангуне, со своим батальоном приехал другой хирург. Он задержался в Рангуне на год, а затем уехал в глубь страны. К тому моменту я уже не был в Англии много лет, и у меня была возможность уехать на несколько месяцев домой. Я забронировал каюту на пароходе и уехал из Рангуна в Калькутту, а там сел на поезд до Бомбея.

— Я путешествовал по тому же пути.

— Тогда вы знаете, насколько он занимателен. Ну а мое путешествие оказалось еще более занимательным. Не отъехали мы и тридцати миль от Дели, как поезд остановился на маленькой станции, чтобы пополнить запасы угля. Перед нами была пустыня, над которой поднималось облако пыли. За ним скрывалась группа всадников. Когда они подъехали ближе, я разглядел, что это раджастанские пастухи. На женщинах были изысканные цветные накидки, они как бы светились темно-красным светом, несмотря на осевшую на них пыль. Я думаю, эти люди заметили поезд издалека и подъехали посмотреть на него из чистого любопытства. Они ездили туда-сюда мимо нас, показывая на колеса, на паровоз, на пассажиров, и все время переговаривались на языке, не знакомом мне. Я смотрел на эту движущуюся пеструю массу, продолжая размышлять о том, что видел. Так я и сел на пароход в Англию. Но добравшись до Адена, я сошел с него и первым же пароходом вернулся в Бомбей, и затем поездом — обратно в Калькутту. Через неделю я снова был на своем посту в Пегу. Я до сих пор не понимаю до конца, почему зрелище этого кочующего племени заставило меня повернуть обратно. Но возвращаться на темные лондонские улицы, когда эти образы продолжали танцевать перед моим мысленным взором, казалось невозможным. Кем я хотел бы стать — так это одним из тех жалких ветеранов, которые осаждают тех, кто готов их слушать, рассказами о необычных местах. — И он глубоко затянулся сигарным дымом. — Помните, я говорил вам, что перевожу «Одиссею». Я всегда видел в ней трагическую историю о том, как Одиссей пытается вернуться домой. Но теперь я все больше и больше понимаю, что писали о ней Данте и Теннисон: Одиссей вовсе не заблудился, просто после всех виденных чудес он не мог, может быть, даже не хотел, возвращаться домой.

Капитан замолчал, на некоторое время повисла пауза.

— Это напоминает мне об истории, которую я однажды слышал, — сказал Эдгар.

— Да?

— Это было очень давно — наверное, месяца три назад — когда я только покинул Англию. На пароходе в Красном море я встретил человека, старика араба.

— Человека одной истории?

— Вы знаете его?

— Конечно. Я встретил его давным-давно, в Адене. Многие рассказывали его «историю». Историю о войне солдат не забудет никогда.

— О войне?

— Я слышал ту же историю от солдат на протяжении многих лет. Я могу повторить ее почти дословно. Образы Греции на редкость живы в моей памяти. Оказывается, эта история совершенно правдива, он и его брат были еще мальчиками, когда всех их родных убили турки во время войны за независимость, и они пошли в разведчики. Однажды я встретил старого бойца, ветерана той войны, он много слышал о братьях, об их отваге. Интересно, что каждый из воинов хотел бы услышать эту историю сам. Они верили, что это добрый знак, что, услышав ее, он будет так же храбр в сражениях.

Эдгар в недоумении уставился на доктора.

— Греция?..

— А что? — спросил доктор.

— Вы уверены, что эта история — о греческой войне за независимость?

— Эта история? Конечно. А что такое? Вы удивлены, что спустя столько лет я все еще ее помню?

— Нет... Это меня совсем не удивляет. Я тоже помню ее так, как будто слышал только вчера. Я тоже могу сейчас повторить ее почти дословно.

— Тогда что же вас беспокоит?

— Нет, ничего. Наверное, ничего, — медленно проговорил Эдгар. — Я просто подумал... неужели она звучала по-иному лишь для меня, я ни за что не мог такого представить, это невозможно.

Они заехали в рощу, где на деревьях росли длинные стручки, издававшие дробный рокот, если их потрясти. Доктор сказал:

— Вы хотели что-то сказать. Что Человек одной истории напомнил вам о чем-то по поводу того, что говорил я.

— О... — Эдгар потянулся и, сорвав один стручок, разломил его. К нему на ладони высыпались сухие семена. — Это неважно. Кажется, это всего лишь история.

— Да, мистер Дрейк. — Кэррол с любопытством посмотрел на настройщика. — Все это — лишь история.

Когда, перевалив через невысокую горную гряду, они увидели внизу, вдалеке, скопление хижин, солнце низко уже спустилось.

— Монгпу, — сказал доктор.

Они остановились у пыльной часовни. Кэррол, спешившись, положил монетку у порога домика, в котором было спрятано изображение духа.

Они начали спуск, копыта пони шлепали по грязной тропе. Начинало темнеть. Появились москиты, налетая огромными тучами, смешиваясь и мерцая, как танцующие обрывки теней.

— Дьявольские создания, — проговорил доктор, отмахиваясь от них. От его сигары остался коротенький окурок, и он снова достал свой жестяной портсигар из кармана. — Советую вам все-таки закурить, мистер Дрейк. Это отгоняет насекомых.

Эдгар вспомнил о перенесенной им малярии и поддался уговорам Кэррола. Доктор зажег сигару и протянул ему. У нее был вязкий, одурманивающий вкус.

— Наверное, мне следует немного пояснить вам, что за встреча предстоит, — сказал доктор, когда они двинулись дальше. — Как вы, должно быть, читали в отчетах, с тех пор как Мандалай отошел Англии по аннексии, британскому вторжению активно сопротивляется союз, именуемый Лимбинским.

— Мы говорили об этом, когда приезжал саубва Монгная.

— Правильно, — согласился доктор. — Но кое о чем я вам еще не рассказал. За последние два года я тесно контактировал с саубвами Лимбинского союза.

Эдгар в смущении вынул сигару изо рта.

— Вы же писали, что никто не встречался с представителями Союза...

— Я помню, что я писал и что говорил вам. Но у меня были на это свои причины. В то время как ваш пароход еще находился где-то в Индийском океане, в Хлайнгдете был размещен военный гарнизон под командованием полковника Стэдмена: несколько рот Хэмпширского полка, Гурканская рота, бомбейские саперы с Джорджем Скоттом на должности политического советника. Это вселяет в меня надежду на то, что все это не обернется настоящей войной, Скотт — мой близкий друг, и я не знаю никого, кто столь же внимательно относился бы к местным обычаям, как он. Но с января наши силы были заняты в активных боевых действиях близ Яунгхве. Теперь комиссар уверен, что единственная возможность сохранить контроль над Шанскими княжествами — применить силу. Но судя по предварительной встрече с монгнайским саубвой я надеюсь, что мы сможем добиться мира.

— А военные знают об этой встрече?

— Нет, мистер Дрейк, и я очень хочу, чтобы вы это поняли. Они были бы против. Они не доверяют местным князьям. Я говорю без обиняков — я, а теперь и вы действуем непосредственно вопреки указаниям сверху. — Он помолчал, пока его слова не уложились в голове настройщика. — Прежде чем вы выскажете свое мнение, я хочу сказать кое-что еще. Мы уже говорили о шанском предводителе дакоитов по имени Твет Нга Лю, которого здесь зовут Бандитским Вождем и который однажды смог захватить Монгнай. Но в настоящее время он вынужден отступить и занимается теперь разграблением деревень, находящихся под властью монгнайского саубвы. Говорят, мало кто видел его самого. Но я знаю, что они не могли сказать того, чего не знают сами. Я лично много раз встречался с Бандитским Вождем.

Он отогнал облако москитов.

— Несколько лет назад, еще до восстания, Твет Нга Лю укусила змея неподалеку от Салуина. Один из его братьев, который время от времени захаживал в Маэ Луин по торговым делам, знал, что до нашего лагеря — всего несколько миль вниз по течению. Он дотащил пострадавшего до меня, и я вылечил его с помощью припарок из местных трав, о которых узнал от знахаря в Маэ Луин. Когда его принесли ко мне, он был практически без сознания, а когда очнулся и увидел мое лицо, то решил, что его захватили в плен. Он был в таком гневе, что брату пришлось схватить его и объяснить, что я спас ему жизнь. Наконец Твет Нга Лю успокоился. Увидев микроскоп, он спросил меня, что это такое, и не поверил мне, когда я попытался объяснить принцип его действия. Тогда я взял препарат с каплей воды из пруда, который изучал перед этим, положил его на столик микроскопа и предложил ему посмотреть. Вначале получалось плохо — он закрывал не тот глаз или что-нибудь еще было не так. В конце концов он уже готов был швырнуть прибор на землю, но тут луч света упал на зеркальце, и он увидел крошечных существ, знакомых каждому английскому школьнику. Впечатление, произведенной этим зрелищем, было ошеломляющим. Он бросился обратно на постель, что-то бормоча. Он решил, что я обладаю магической силой, которая помогает мне вызывать страшных чудовищ из пруда. Что же будет, причитал он, если я решу выпустить их из машины на волю! Кажется, он решил, что я обладаю даром волшебного видения, которое, по верованиям шанов, можно обрести лишь с помощью могущественных амулетов. Конечно, я не стал его разубеждать, и с тех пор он несколько раз возвращался ко мне и просил дать ему заглянуть в микроскоп. Природный ум позволил ему быстро выучить английский, потому что он знает, кто его враг. И хотя я все-таки не могу доверять ему, кажется, он наконец признал, что лично я не замышляю ничего против Кенгтаунга. В прошлом году, в августе, он появился особенно задумчивый и спрашивал, могу ли я что-то сделать, чтобы помешать подписанию соглашения с Лимбинским союзом. Потом он исчез на три месяца. В следующий раз я услышал о нем на встрече в Мандалае, которая была организована по поводу нападения на форт рядом с озером Инле.

— А затем он напал на Маэ Луин, — сказал Эдгар. — Это мне рассказали в Мандалае.

Последовала долгая пауза.

— Нет, он не нападал на Маэ Луин, — медленно проговорил Кэррол. — Я как раз был с Твет Нга Лю в тот день, когда на Маэ Луин было совершено нападение. В Мандалае об этом ничего не знают. Деревенские жители сказали, что нападавшими были каренни, враждебное племя. Я не стал сообщать об этом руководству, потому что наверняка прислали бы отряды, — а это нужно бы делать в последнюю очередь. Но это был не Твет Нга Лю. — Кэррол заговорил быстрее. — Я говорю с вами конфиденциально, я хочу попросить вашей помощи. Мы скоро уже будем в Монгпу. В первый раз за все это время Твет Нга Лю согласился встретиться с саубвой Монгная. Если они не смогут преодолеть своих противоречий, они будут драться, пока в живых останется кто-то один, и тогда нам придется вмешаться в конфликт, привлекая военные силы. Конечно, в Военном министерстве много и таких, которые жаждут войны. Мир, который мы сохраняем со времени захвата Мандалая, вгоняет их в тоску. Они готовы разрушить этот мир любой ценой. Пока соглашение не будет подписано, никто не должен знать, что я здесь.

— Вы еще никогда не говорили со мной о войне настолько прямо.

— Я знаю. Но и на это есть свои причины. Лимбинский союз считает, что у меня есть указания сверху, от британского командования. Если они узнают, что я действую на свой страх и риск, они не будут опасаться меня. Поэтому сегодня, если вас кто-то спросит, вы — подполковник Дейли из Северного шанского гарнизона, расквартированного в Маймио, представитель мистера Хильдебранда, суперинтенданта Шанских княжеств.

— Но саубва Монгная видел, как я играл на рояле.

— Ему все уже известно, и он согласился сохранить нашу тайну. Мне нужно убедить остальных.

— Вы не сказали мне об этом раньше, до поездки, — сказал Эдгар. Он чувствовал нарастающее раздражение.

— Вы бы не поехали.

— Простите, доктор. Я не могу этого сделать.

— Мистер Дрейк.

— Доктор, я не могу. Мистер Хильдебранд...

— Мистер Хильдебранд никогда об этом не узнает. Вам не нужно ничего делать, ничего говорить.

— Но я не могу. Это мятеж. Это...

— Мистер Дрейк, я. надеялся, что после почти трех месяцев, проведенных в Маэ Луин, вы меня поймете, вы мне поможете. Надеялся, что вы не такой, как другие.

— Доктор, есть разница между моей верой в то, что музыка способна поддерживать мир, и подписанием несанкционированных соглашений, или выдаванием себя за других, и тем более неповиновением Ее Величеству. Существуют правила и законы...

— Мистер Дрейк, вы впервые проявили неповиновение, когда вопреки указаниям приехали в Маэ Луин. Теперь вы считаетесь без вести пропавшим, возможно, даже находитесь под подозрением.

— Под подозрением! В чем?..

— А как вы думаете, как они отнеслись к вашему столь долгому отсутствию?

— Я не хочу разгадывать никаких загадок. Теперь я должен как можно быстрее вернуться в Мандалай, — он судорожно сжал поводья.

– Отсюда, мистер Дрейк? Сейчас вы не можете повернуть назад. И я знаю так же хорошо, как и вы, что вы не хотите возвращаться в Мандалай. Эдгар рассерженно помотал головой:

– Вы за этим позвали меня в Маэ Луин?

Было уже темно, и он вглядывался в лицо доктора, тускло освещенное огоньком сигары. Ее кончик вспыхнул.

– Нет, мистер Дрейк, я позвал вас, чтобы настроить фортепиано. Но ситуация меняется. Мы в конце концов на войне.

– И я иду в битву безоружным.

– Безоружным? Вряд ли, мистер Дрейк. Вы же со мной. Не стоит недооценивать мою значимость в этих краях.

Пони Эдгара прядал ушами, пытаясь отогнать москитов, вьющихся вокруг его головы. Их жужжание было единственным звуком, нарушающим тишину.

Впереди на дороге раздался крик. К ним приблизился верховой.

— Бо Hay, мой милый друг! — воскликнул Кэррол.

Человек слегка поклонился не сходя с лошади.

— Доктор Кэррол, все князья уже собрались вместе со своими отрядами. Ждут только вас.

Кэррол посмотрел на настройщика, Эдгар смотрел на него не отводя взгляда. Легкая улыбка скользнула по губам доктора. Эдгар снова накрутил на пальцы поводья, лицо его было спокойным. Кэррол взял в руки шлем и надел его на голову, застегнув под подбородком, как солдат. Он вынул изо рта сигару и швырнул, она оставила в воздухе огненный след. Он свистнул.

На какой-то момент Эдгар остался посреди дороги один. Потом, тяжело вздохнув, вытащил изо рта сигару и бросил ее на землю.

Они галопом неслись по дороге, пролегающей между каменных утесов. Вдалеке виднелся свет факелов. Они миновали наспех сооруженную баррикаду и караульных, чьи смутные силуэты едва различались. Вскоре дорога пошла вверх, и они подскакали к форту, скрытому в темной роще.

Форт со всех сторон бы огорожен бамбуковым частоколом. У стены стояло несколько привязанных слонов. Караульные приветствовали всадников своим оружием. Доктор с Эдгаром и их провожатым остановились у ворот в частоколе, где стоял часовой с факелом. Он с подозрением оглядел вновь прибывших. Эдгар разглядывал форт. Тропа вела к строениям, где он заметил еще людей и различил в неверном свете факелов отблески копий, сабель, винтовок.

— Кто там? — шепотом спросил он.

— Войска князей. Каждый саубва привел свой отряд.

Бо Hay, стоявший рядом с ними, сказал что-то на шанском. Караульный подошел и взял за поводья их пони. Англичане, спешившись, вошли за ограду.

Войдя на территорию форта, Эдгар почувствовал какое-то движение вокруг, и на мгновение ему показалось, что они попали в ловушку. Но никто к ним не приближался. Люди склонялись перед доктором — волна поклонов сопровождала их. Обнаженные спины блестели от пота, бряцало оружие.

Доктор шел быстро, и Эдгар догнал его только в дверях. Когда они поднимались по ступенькам, он обернулся, еще раз оглядел спины воинов, ощетинившийся частокол и лес за ним. Трещали сверчки. У Эдгара в голове эхом отдавалось лишь одно слово. Человек у входа назвал Кэррола не доктором и не майором, а «бо» — это шанское слово, которое, как было уже известно Эдгару, употребляется при обращении к высокопоставленным военачальникам. Кэррол снял шлем и засунул под мышку. Они вошли внутрь помещения.

Некоторое время они стояли в темноте, пока глаза не привыкли к ней и не начали различать смутные фигуры. Там было несколько князей, сидевших полукругом. Они были одеты в лучшие одежды, которые Эдгар только видел в Бирме. Костюмы расшиты драгоценностями и походили на одеяния кукол, танцевавших на йоктхе пве, — на блестящие куртки с парчовыми воланами на плечах, на головах их были короны, формой напоминающие пагоды. Сидящие о чем-то разговаривали, но когда Эдгар с доктором вошли, все разговоры тут же смолкли. Кэррол повел Эдгара к двум свободным подушкам. Позади каждого из князей стояли другие люди, почти незаметные при тусклом свете маленьких светильников.

Кэррол с Эдгаром сели, в комнате была все та же тишина. Потом один из князей, уже пожилой, с аккуратно расчесанными усами, произнес длинную речь. Когда он наконец замолчал, Кэррол что-то ответил ему и показал на настройщика. Эдгар расслышал: «Дэйли, подполковник, Хильдебранд», но больше не понял ничего.

Когда выступление Кэррола было закончено, начал говорить другой князь. Доктор повернулся к Эдгару.

— Все в порядке, подполковник. Вас встретили благожелательно.

Беседа началась, и вскоре для Эдгара ночь потерялась в сверкании драгоценных камней и сиянии свечей, в певучих звуках незнакомого языка. На него начала накатываться дремота, так что все окружающее стало совсем похоже на сон. «Сон внутри сна, — сказал он себе, и его веки начали медленно опускаться, — возможно, я не просыпался с самого Адена». Свечи в причудливых подсвечниках не могли освещать пол, и князья вокруг него словно плыли по воздуху. Кэррол обращался к нему только, когда возникала пауза в разговоре, но это случалось редко:

— Вот этот, который сейчас говорит, — Чао Венг, саубва Локсока, рядом с ним — Чао Кхун Кьи, саубва Монгная, вы должны были его узнать. Следующий — Чао Каунг Тай из Кенгтунга, он проделал длинный путь, чтобы приехать сюда. Рядом с ним — Чао Кхун Ти из Монгпауна. А рядом с ним — Твет Нга Лю.

Эдгар переспросил:

— Твет Нга Лю?

Но Кэррол присоединился к беседующим, оставив Эдгара наедине со своими размышлениями. Он теперь разглядывал мужчину, о котором постоянно слышал еще с путешествия на пароходе, который, как считали некоторые, вообще не существовал, его не могли захватить сотни британских отрядов и, возможно, он был последней фигурой, которая мешала Британии создать объединенную Империю. В Бандитском Вожде было что-то знакомое, но что, он не мог понять. Это был низкорослый мужчина с мягкими чертами лица, несмотря на прямые линии теней, отбрасываемых свечами. Эдгару не были видны его татуировки и талисманы, но он заметил, что тот говорит с удивительной самоуверенностью, как бы с полуухмылкой, в дымном воздухе это казалось угрожающим. И хотя он вообще редко вступал в разговор, когда все же произносил что-то, в помещении тут же становилось тихо. Эдгар наконец понял, почему он кажется ему знакомым, по крайней мере, если не он сам, то его уверенность и стремление уклониться от разговора. То же самое он наблюдал и в Энтони Кэрроле.

И так к его сну, в котором фигурировали шанские князья, добавился новый персонаж, которого Эдгар думал, что знает, но который оказался столь же непостижимым, как эти саубвы, сидящие сейчас перед ним. Он также разговаривал на незнакомом языке и держал в страхе все окрестные племена. Эдгар повернулся к доктору, чтобы увидеть человека, который играл на рояле, собирал цветы и читал Гомера, но услышал только странно звучащий язык, слова, которые были непонятны даже человеку, близко знакомому с миром звуков. И на краткий миг Эдгару показалось, что он узнает эти высокие скулы, широкий лоб и напряженность взгляда и голоса, которые, по словам других народов, отличают шанов. В свете дрожащих свечей, падавшем снизу на лицо Кэррола, он особенно был похож на шана. Осознание этого сходства устрашило Эдгара.

Но наваждение продолжалось всего одно мгновение, и так же быстро, как пришло, покинуло Дрейка. Энтони Кэррол стал все тем же Энтони Кэрролом, каким он его знал. Он обернулся к Эдгару, его глаза сверкали:

— Как вы? Держитесь, старина? Что-нибудь не так?

Было уже поздно, а до конца встречи, видимо, оставалось еще несколько часов.

— Да, пока держусь, — ответил Эдгар. — Нет... Все в порядке.

Встреча продолжалась до рассвета. Сквозь стропила начали пробиваться солнечные лучи. Эдгар не понимал, во сне это происходит или наяву, началось какое-то движение вокруг, и шанские князья один за другим стали подниматься и выходить из помещения, на прощание кланяясь англичанам. Эдгар подумал, насколько нелепо и карикатурно выглядят их костюмы в дневном свете. За надменностью и величавостью тех, кто их носил, скрывалось самодурство и расточительность. Наконец Эдгар и Кэррол тоже встали, чтобы последовать за князьями. У дверей Эдгар услышал чей-то голос за своей спиной и, обернувшись, оказался лицом к лицу с Твет Нга Лю.

Я знаю, кто вы такой, мистер Дрейк, — сказал Бандитский Вождь на свободном английском, по его губам скользнула мимолетная улыбка. Потом он добавил что-то на шанском и вытянул вперед руки.

Эдгар отступил на шаг назад, испугавшись, а Твет Нга Лю рассмеялся, повернул руки ладонями вниз и зашевелил пальцами, насмешливо имитируя игру на фортепиано.

Эдгар огляделся, чтобы понять, видит ли это Кэррол, но доктор был занят беседой с одним из князей. Когда Твет Нга Лю проходил мимо доктора, Эдгар увидел, как тот обернулся и двое мужчин посмотрели друг на друга. Их взгляды скрестились лишь на мгновение, и Твет Нга Лю тут же вышел на улицу, где за ним последовал отряд шанских воинов.

На обратном пути в Маэ Луин Эдгар и Кэррол почти не разговаривали. Доктор рассматривал туманное облако, опустившееся на тропу. Эдгара переполняло чувство беспомощности и смущения. Он хотел спросить о том, как прошла встреча, но Кэррол казался полностью погруженным в себя. Один раз доктор остановился, чтобы показать на куртинку красных цветов рядом с тропой, но на всем остальном пути он хранил молчание. Небо было низким. Поднимался ветер и свистел, проносясь между голых скал и вдоль дороги. Только когда они взобрались на гору над Маэ Луин, Кэррол обернулся к настройщику.

— Вы не спросили, как прошла встреча.

— Простите, — несмело отозвался Эдгар, — я просто немного устал.

Энтони Кэррол внимательно посмотрел на тропу, как бы изучал ее.

— Вчера я получил окончательное согласие со стороны Лимбинского союза и Твет Нга Лю прекратить их противостояние британским властям. Это должно произойти в течение одного месяца, но в обмен на ограниченную автономию, гарантированную Ее Величеством. Мятеж окончен.

20

В лагерь вернулись вскоре после полудня. На поляне их встретила группа юношей, которые обычно прислуживали. Они помогли им спешиться и увели пони. Лагерь казался необычно тихим. Эдгар ждал, что объявят об их прибытии, ждал какого-то движения, чего-то такого, что свидетельствовало бы о признании их достижения. Его не покидало волнующее чувство, что он стал свидетелем некого исторического события. Однако ничего не происходило, они услышали одни лишь стандартные приветствия. Доктор куда-то удалился, и Эдгар вернулся к себе. Так и не сняв костюм для верховой езды, он повалился на кровать и уснул.

В полночь он проснулся весь в поту, не понимая, где находится. Ему приснилось, что он все еще едет верхом по длинной дороге из Монгпу. И только когда он узнал очертания своей комнаты, москитную сетку, саквояж, стопку бумаг и инструменты для настройки, сердцебиение его понемногу улеглось.

Эдгар снова попытался заснуть, но не смог. Возможно, виной тому были мысли о докторе или его сон — о бесконечном путешествии, а может быть, все было еще проще — ведь он проспал почти полсуток. Ему было жарко, он ощущал на коже дорожную грязь, в горле пересохло, к тому же он обнаружил, что учащенно дышит. «Может быть, я снова болен?» Эдгар откинул москитную сетку и бросился к двери. Снаружи воздух казался свежим и прохладным, и он задышал полной грудью, пытаясь успокоиться.

Ночь была совершенно безветренной. Невидимые облака были как будто надорваны, и сквозь разрывы струился серебряный свет луны. Внизу текли темные воды Салуина. Эдгар скользнул вниз по лестнице и пересек поляну. В лагере стояла тишина. Даже караульный на посту спал, усевшись у дверей хижины, его голова, откинутая назад, опиралась о стену.

Эдгар шел, цепляясь за землю пальцами босых ног. Он пробрался через цветущие заросли и вышел на пляж, затем пошел быстрее, на ходу снял рубашку и бросил ее на песок. Торопливо выпутал ноги из бриджей. Волна коснулась пальцев ног, и он бросился в воду.

В реке было холодно, но вода казалась мягкой от взбаламученного ила. Эдгар вынырнул на поверхность и отдыхал на волнах, отдавшись на волю течения. Выше по реке из воды выступали камни, разбивая течение на отдельные водовороты, иногда создавалось впечатление, что начинает течь в противоположном направлении. Он почувствовал, что медленно движется вверх.

Наконец он выбрался из воды и остановился на берегу. Снова натянул на мокрое тело одежду и босиком направился вдоль берега туда, где в воду выдавался большой валун, с которого рыбаки закидывали свои сети. Эдгар растянулся на нем, глядя на небо. Камень все еще хранил дневное тепло.

Должно быть, он заснул, потому что не слышал, когда кто-нибудь проходил по пляжу. Но плеск воды заставил его очнуться. Эдгар медленно открыл глаза, удивленный тем, что кому-то еще пришло в голову отправиться на реку в этот полуночный час. Может быть, вернулась та молодая парочка? Медленно, осторожно, словно стараясь не выдать своего присутствия, он перевернулся на бок и посмотрел в сторону пляжа.

Он увидел женщину, которая стояла на коленях, глядя в противоположную от него сторону, ее длинные волосы были завязаны на голове в пучок. Она мыла руки, набирая воду в ладони и пропуская ее сквозь пальцы. На ней была тхамейн, даже в одиночестве она мылась скромно, как будто опасаясь распутных глаз ночных сов. Тхамейн промокла в воде и облепила ее живот и бедра.

Он узнал ее еще до того, как она обернулась и заметила его. Оба они застыли, одновременно сознавая свое соучастие в чем-то недозволенном, как будто то, что они видели, ощущали сейчас — река, серебряный свет луны, невольно объединило их. Потом она поспешно встала, подобрав одежду и мыло, и, не оглядываясь, побежала по тропинке вверх.

Облака разошлись. Луна вновь сияла в полном блеске. Он вышел на пляж. На песке остался лежать гребень из слоновой кости, белый, точно раскаленный.

* * *

Доктор снова уехал с каким-то «дипломатическим поручением», и Эдгар вернулся к работе над роялем. С приходом дождей дека разбухла, изменения были почти неуловимы, возможно, заметны только для того, кто хотел найти повод вновь заняться настройкой.

Два дня он хранил у себя гребень, оставленный на песке. Когда он был один, он доставал и разглядывал его, пробегая пальцами по сиротливым прядям черных волос, запутавшихся в костяных зубьях. Он знал, что гребень нужно вернуть, но ждал, то ли из нерешительности, то ли в надежде на что-то, то ли от чувства близости, возникавшего в нем во время ожидания, которое становилось более острым с каждым коротким, приводившим в смущение разговором.

А такие разговоры происходил между ними в те неизбежные моменты, когда они сталкивались на тропе.

И Эдгар продолжал хранить гребень у себя. Убеждая себя в том, что нужно работать, он решал, что вернет его в течение дня, а когда наступала ночь, говорил себе, что нужно подождать до утра: «Не могу же я идти к ней в темноте». В первую ночь он допоздна возился с роялем, настраивая его и перенастраивая. На вторую ночь, играя в одиночестве на рояле, он вдруг услышал стук в дверь.

Он знал, кто это, еще до того, как дверь тихонько отворилась и она осторожно зашла в комнату. Возможно, он понял это по деликатному, спокойному стуку, не похожему на уверенные удары доктора или на нерешительность слуг. Возможно, ветер, гуляющий в горах, в этот момент поменял свое направление и донес до него вместе с запахом влажной почвы аромат ее духов. А может быть, Эдгар угадал развитие сюжета, в котором они двигались давно проторенными, определенными судьбой тропами.

От двери донесся голос с плавным акцентом:

— Здравствуйте.

— Ма Кхин Мио, — проговорил он.

— Можно мне войти?

— Да... конечно.

Она тихонько прикрыла за собой дверь.

— Я не помешала вам?

— Нет, вовсе нет... с чего вы взяли?

Она слегка покачала головой:

— Вы казались таким занятым. Что-то важное?

— Нет, нет. — Его голос дрогнул, и он выдавил из себя улыбку. — Я просто убиваю время.

Она стояла у двери, скрестив руки. На ней была та же светлая блузка, что и в тот день, когда она встретила его у реки. Он видел, что она недавно раскрасила лицо, и подумал: «Сейчас же нет солнца, нет необходимости накладывать танакха, но это так красиво».

— Знаете, — сказала она, — с того времени, как я познакомилась с англичанами, я часто слышала игру на фортепиано. Мне так нравится его звучание. Я... Я подумала, может быть, вы сможете показать мне, как оно действует.

— Конечно же. Но не поздно ли уже сегодня? Вы не должны быть с... — Он запнулся.

— С доктором Кэрролом? Его нет в Маэ Луин. — Она продолжала стоять на том же месте. Позади нее на стене лежала ее тень, изгибаясь волнами на бамбуковых стволах.

— Да, да, конечно же. Я совсем забыл. — Он взял свои очки и протер их краем рубашки, затем глубоко вздохнул. — Я тут уже целый день. Столь долгие часы у рояля делают человека немного... сумасшедшим. Простите. Мне давно надо было позвать вас составить мне компанию.

— Вы до сих пор не предложили мне сесть.

Эдгар замер на секунду, пораженный ее прямотой. Потом бросился расчищать место на скамье.

— Пожалуйста.

Кхин Мио не спеша двинулась через комнату к роялю, тень на стене удлинилась. Она подобрала тхамейн и села рядом с Эдгаром. Вначале она смотрела на клавиши, а он смотрел на нее. Цветок в ее волосах источал свежий аромат, он видел крошечные крупинки пыльцы на черном фоне. Потом она повернулась к нему.

— Простите мою рассеянность, — сказал он. — Я всегда не сразу выхожу из того состояния, в которое погружаюсь, занимаясь настройкой. Это совсем другой мир. Меня несколько выбивает из колеи, когда кто-то... прерывает меня... Это трудно объяснить.

— Наверное, это так же, как быть кем-то разбуженным.

— Наверное. Наверное... Но я пробуждаюсь в мире звуков. Как будто снова засыпаю... — Он замолчал, но видя, что она тоже молчит, продолжил: — Наверное, это кажется странным.

— Нет. — Она покачала головой. — Временами путаешь реальность со снами.

Они замолчали оба. Кхин Мио подняла руки и коснулась клавиш.

— Вы когда-нибудь играли раньше? — спросил он.

— Нет, но всегда мечтала, еще с тех пор, как была маленькой.

— Теперь вы можете попробовать сыграть, это гораздо интереснее, чем наблюдать за настройкой.

— Нет, на самом деле не стоит. Я же не умею.

— Ну и что? Попробуйте. Нажмите на клавишу.

— На любую?

— Начните с той, на которой лежит ваш палец. Это первая нота «Прелюдии фа минор», из «Хорошо темперированного клавира», который я играл для саубвы.

Она нажала на клавишу. Нота громко прозвучала в пустой комнате, отдавшись эхом от стен.

— Вот видите, — сказал Эдгар. — Вы играете Баха.

Кхин Мио не отрывала взгляда от инструмента.

Он видел, как прищурился ее глаз, как будто готовый улыбнуться.

— Когда сидишь здесь, оно звучит совсем по-другому.

— Да. Это ни с чем нельзя сравнить. Давайте продолжим, может быть, у меня получится научить вас большей части пьесы.

— О, мне совестно утруждать вас. На самом деле, вы правы: уже поздно. Я не хотела мешать вам работать.

— Это глупости. Вы же уже пришли.

— Но я не умею играть.

— Нет, я настаиваю. Это короткий мотив, но с большим смыслом. Пожалуйста, раз уж мы начали, теперь я вас не отпущу. Следующая нота — вот эта, нажмите ее указательным пальцем.

Она повернулась к нему.

— Ну же, сыграйте, — сказал он, показывая на клавишу. Она нажала на нее. Глубоко внутри рояля молоточек прыгнул к струне.

— Теперь — соседняя клавиша слева, а потом — над ней. Теперь вернитесь к первой. Да, вот к этой, с которой вы начали. Теперь снова вторая, вот эта. И над ней. Да, вот та. Теперь сыграйте еще раз, побыстрее. — Кхин Мио старательно нажимала на клавиши.

— Звучит не слишком внушительно, — сказала она.

— Звучит, как сама жизнь. Попробуйте еще раз.

— Я не знаю... Может быть, вы сами?

— Нет, у вас прекрасно получается. Вам будет легче, если нижние ноты вы будете брать левой рукой.

— Я боюсь, у меня не получится. Покажите мне. — Она повернулась, ее лицо было совсем рядом.

Сердце Эдгара неожиданно заколотилось, и ему показалось, что Кхин Мио может услышать эти удары. Но музыка придала ему смелости. Он встал, зашел к ней за спину и положил свои руки поверх ее.

— Положите свои руки на мои, — сказал он.

Она медленно подняла руки, на секунду они остановились, паря в воздухе, а потом нежно опустились вниз. Эдгар и Кхин Мио какое-то время не шевелились, прислушиваясь к ощущению, возникшему от соприкосновения их рук. Прочие части тела стали будто пустой оболочкой. Эдгар смотрел на отражение их силуэтов на лакированном красном дереве передней панели. Ее пальцы доставали лишь до половины его.

Пьеса начиналась медленно, как бы осторожно, «фуга фа-диез-минор» из второй части «Хорошо темперированного клавира» всегда вызывала в сознании у Эдгара образ распускающихся цветов, он представлял себе встречи влюбленных, эта пьеса казалась ему песней начала. Он не стал играть ее во время приема саубвы, это была тридцать восьмая пьеса, а он остановился на двадцать четвертой. Поэтому сначала его руки двигались медленно, нерешительно, но под легким грузом пальцев Кхин Мио, он уверенно продвигался от такта к такту. Рояль отвечал им на касание клавиш, внутри него рычажки поднимались и падали, струны дрожали, ряды за рядами выстраивались маленькие причудливые детали из металла, дерева и звука. На крышке рояля в подсвечнике трепетали огоньки свечей.

Пока они играли, прядь волос выбилась в том месте, где у нее был пришпилен цветок, и коснулась его губ. Эдгар не отстранился, но прикрыл глаза и придвинул лицо еще ближе, так, что прядь двигалась по его щеке в такт музыке и снова коснулась губ, потом — ресниц.

Мелодия ускорилась, затем мягко, нежно спустилась ниже и — закончилась.

Их руки лежали на клавишах — ни он, ни она не спешили их разъединить. Кхин Мио слегка повернула голову, ее глаза были закрыты. Она произнесла его имя, беззвучно, одним дыханием.

Он спросил:

— Ты поэтому пришла сегодня?

— Нет, мистер Дрейк. — Теперь она говорила шепотом: — Я была здесь всегда.

Эдгар наклонился ниже и коснулся губами ее кожи, прохладной и влажной от испарины. Он вдыхал запах ее волос, чувствовал губами соль на ее шее. Она медленно переплела свои пальцы с его.

В этот момент все в мире замерло, осталось только тепло ее пальцев, гладкость кожи под его мозолями. Свет от свечей танцевал на мягкой поверхности ее щеки, выхватывая из темноты контуры цветка. Они оставались в таком положении несколько секунд, а может, больше — время отсчитывали лишь сверчки.

Кхин Мио первой разорвала их объятия, мягко высвободив свои руки из рук Эдгара, все еще лежащих на клавишах. Она коснулась пальцами его плеч: «Я должна идти». Он снова закрыл глаза, в последний раз вдохнул ее запах и отпустил ее.

21

Он провел ночь у рояля, то засыпая, то просыпаясь. Было еще темно, когда его разбудил скрип открываемой двери и звук шагов. Он открыл глаза, ожидая увидеть детей, но обнаружил перед собой пожилую женщину.

— Вы нужны доктору. Быстрее, — сказала она, от нее пахло несвежей рыбой.

— Простите? — Он сел, все еще не до конца проснувшись.

— Вы нужны доктору Кэрролу. Быстрее.

Он встал и одернул рубашку. Наконец он понял, что этот вызов доктора как-то связан с прошлым вечером, с Кхин Мио.

Старуха повела его на улицу. Занимался рассвет, было холодно, солнце было еще где-то далеко за горами. У дверей приемной она улыбнулась, обнажив полный рот черных от бетеля зубов, и поковыляла обратно по тропе. Доктор был в приемной, он склонился над раскиданными по столу картами.

— Вы меня звали, — сказал Эдгар.

— Да, здравствуйте, мистер Дрейк, садитесь, пожалуйста. — Он указал на стул.

— Эдгар сел и стал смотреть, как доктор сосредоточенно перебирает карты, одна рука скользит по линиям на бумаге, другая массирует заднюю часть шеи. Вдруг он посмотрел на Эдгара и стащил с носа пенсне.

— Мистер Дрейк, приношу вам свои извинения за то, что разбудил вас так рано.

— Ничего страшного. Я...

— Но дело не терпит отлагательства, — прервал его доктор. — Я несколько часов назад вернулся из Монгпана, мы неслись вскачь, — его голос был каким-то необычным, он казался рассеянным, говорил формальным тоном, оттенок близости куда-то улетучился. Только теперь Эдгар заметил, что на Кэрроле все еще дорожная одежда, забрызганная грязью. На поясе висел пистолет. Эдгара пронзило внезапное чувство вины перед доктором: «Нет, это не из-за Кхин Мио».

— Мистер Дрейк, будет лучше, если я скажу вам все напрямик.

— Конечно, но...

— На Маэ Луин собираются напасть.

Эдгар подался вперед, словно чтобы лучше расслышать.

— То есть, я не понимаю. Как — напасть?

— Может быть, уже сегодня ночью.

Наступила тишина. На секунду Эдгар подумал, что это, может быть, шутка, что есть еще что-то, что доктор должен объяснить. Он снова поглядел на пистолет, на грязную рубашку, на опухшие глаза Кэррола, он казался измотанным.

— Вы не шутите, — сказал он как будто сам себе. — Но я думал, мы заключили соглашение. Вы сказали мне...

— Соглашение остается в силе. Это не Лимбинский союз.

— Тогда кто же?

— Другие. У меня есть враги. Вероятно, это переметнувшиеся союзники, люди, которых я раньше считал друзьями, но в лояльности которых я теперь вынужден усомниться. — Он снова взглянул на карту. — Я хотел бы объяснить вам больше, но мы должны подготовиться... — Он помолчал, прежде чем снова поднять глаза. — Пока я больше ничего не могу вам сказать. За месяц до вашего приезда на нас уже нападали — вы это знаете, вас из-за этого задержали в Мандалае. Несколько нападавших были позже схвачены, но они отказались открыть, кто руководил ими, даже под пыткой. Некоторые утверждали, что они всего лишь грабители, но я никогда не видел, чтобы простые грабители были так хорошо вооружены. Более того, часть их винтовок были британского производства, что означает, что они были украдены или же что бывшие союзники меня предали.

— А сейчас?

— Два дня назад я поехал в Монгпан, чтобы обсудить строительство дороги до Маэ Луин. Спустя лишь несколько часов после моего прибытия в резиденцию князя примчался мальчишка. Он рыбачил на одном из мелких притоков Салуина и, увидев группу людей, разбивших в лесу лагерь, подполз к ним и подслушал их разговоры. Он не все понял, но услышал, что они обсуждают план нападения на Монгпан, а затем — на Маэ Луин. И у них снова были британские винтовки, причем на этот раз отряд был гораздо больше. Если мальчик прав, я не могу понять, зачем вообще дакоиты забрались так далеко в глубь плато, чтобы напасть на нас. Есть много возможных версий, но сейчас у меня нет времени обсуждать их с вами. Если они уже в Монгпане, то могут добраться досюда уже сегодня к вечеру.

Эдгар ждал, что доктор скажет что-то еще, но тот молчал.

— И что вы теперь будете делать? — спросил он.

— Исходя из того что мне сказали, отряд слишком большой — сами не сможем защитить свой лагерь. Пришлось запросить помощи. Я послал верховых гонцов. Дружественные племена вышлют мне людей, но неизвестно, смогут ли они быть здесь вовремя. Из Монгпана, из Монгханга, из... — Он снова взглянул на карту, перебирая деревни, но Эдгар его уже не слушал, а думал только о всадниках, катящихся на Маэ Луин с гор. Он словно видел перед собой людей, быстро несущихся по тропам между карстовых утесов, по плато, с развевающимися вымпелами, на пони с выкрашенными красным хвостами. Видел, как войска собираются в лагере, как женщины пытаются где-нибудь укрыться. Эдгар думал о Кхин Мио. Он вспомнил о встрече с союзом князей. Доктор сейчас был в той же форме, что и тогда, и у него был такой же отсутствующий взгляд. Эдгар открыл рот:

— А я...

— Мне нужна ваша помощь, мистер Дрейк.

— Я готов сделать все, что потребуется. Правда, я не слишком хорошо обращаюсь с винтовкой, но...

— Нет, у меня для вас более важное поручение. Даже при условии, что подмога придет вовремя, Маэ Луин может не выстоять, а если мы и сможем отразить нападение, без серьезных потерь в любом случае не обойтись. Это всего лишь маленькая деревня.

— Но если у вас будет больше людей...

— Может быть, а может быть, они подожгут лагерь. Я должен предусмотреть и такую возможность. Я не могу рисковать всем, чего я достиг за двенадцать лет. Военные отстроят Маэ Луин, но на большее я рассчитывать не могу. Я уже отдал распоряжения насчет моего медицинского оборудования, микроскопов, коллекций растений, чтобы они были спрятаны и сохранены. Но остается...

— «Эрард».

— Я не смогу доверить моим людям вывозить его отсюда без сопровождения человеком, знающим в этом толк. Они, к сожалению, не сознают, насколько хрупок этот инструмент.

— Но куда вывозить его?

— Нужно двигаться вниз по реке. Вы отплывете сегодня утром. Отсюда лишь несколько дней пути до британских укреплений в стране каренов. Там вас встретят военные, которые помогут вам добраться до Рангуна.

— До Рангуна?

— Пока все не успокоится. Но Маэ Луин больше не может быть безопасным местом для гражданского лица. Это время прошло.

Эдгар покачал головой.

— Это все так неожиданно, доктор. Может быть, я все же могу остаться... или отвезти рояль в горы. Для меня это невыносимо... — его голос упал. — А Кхин Мио? — неожиданно спросил он. «Теперь можно об этом спросить, она имеет ко всему этому прямое отношение. Как все сложно! Но теперь не только я о ней думаю».

Доктор взглянул на него, и его голос прозвучал неожиданно жестко.

— Она останется со мной.

— Я спросил потому...

— Здесь она будет в безопасности, мистер Дрейк.

— Но, доктор...

— Простите, мистер Дрейк, но у меня больше нет времени на разговоры. Нам нужно подготовиться к отъезду.

— Но должна же быть хоть какая-то возможность остаться, — Эдгар попытался контролировать себя — в его речи ощущались панические нотки.

— Мистер Дрейк, — медленно проговорил доктор, — у меня нет на это времени. Я не предоставляю вам выбора.

Эдгар уставился на него:

— Но я же не ваш подчиненный.

Наступила долгая пауза. Доктор снова потер шею и посмотрел на карты. Когда он поднял глаза, лицо его смягчилось.

— Мистер Дрейк, — сказал он, — мне очень жаль, что так случилось. Я понимаю, что это значит для вас, я понимаю больше, чем вы думаете. Но сейчас у меня нет выбора. Я думаю, наступит день, когда вы это оцените.

Спотыкаясь, Эдгар побрел к выходу. Выйдя из приемной, он стоял некоторое время неподвижно, стараясь успокоиться. Вокруг него все кипело. Одни с какой-то лихорадочной активностью собирали мешки с песком, другие сбежали к реке, нагруженные винтовками и боеприпасами. Другие срезали и связывали бамбук так, что получался щетинистый частокол. Группа из женщин и детей работала в качестве пожарной команды: они наполняли водой ведра, глиняные сосуды, кухонные горшки.

— Мистер Дрейк, — прозвучал позади него детский голос. Маленький мальчик держал в руках его саквояж: — Я отнесу это к реке, сэр. — Настройщик лишь кивнул в ответ.

Эдгар стоял и смотрел, как разбирают стену музыкального зала. Передняя стена была уже полностью разобрана. Обнаженные по пояс люди суетились вокруг сооруженного из бамбуковых стволов и канатов подъемного устройства. Внизу собралась толпа любопытных, у кого-то в руках были ведра с водой, у кого-то — винтовки. Сверху раздался крик. Выше по тропе группа людей тянула канат. Рояль завис в воздухе, сначала неуверенно, но его выровняли, подтолкнув к помосту из длинных кусков бамбука, плотно пригнанных один к другому. Те, кто тянул канат, ухнули, рояль качнулся вперед и медленно начал двигаться вниз. Когда он опустился на наклонный помост, послышался звон, канат жег работникам руки, и рояль трудно было удержать. На протяжении долгого времени он оставался в неустойчивом равновесии, дюйм за дюймом скользя вниз по бамбуковым полосам, пока наконец не коснулся земли. Тогда еще одна группа мужчин подхватила его, и Эдгар наконец перевел дух — в первый раз с того момента, как посмотрел вверх.

Рояль поставили на землю. На свету он казался очень маленьким по сравнению с огромным лагерем, вид которого открывался на заднем плане.

Вокруг Эдгара непрерывно мельтешили обитатели форта, их фигуры сливались в одну движущуюся массу. Он вспомнил тот день, когда покидал на пароходе Лондон. Вспомнил, как клубился туман, как все вокруг залило тишиной и как остался один. Его воспоминания были прерваны ощущением того, что кто-то рядом.

— Вы уезжаете, — сказала она.

— Да, — он взглянул на нее. — Вы уже знаете?

— Он сказал мне.

— Я хотел остаться, но...

— Вы должны ехать. Здесь опасно, — она смотрела в землю. Кхин Мио стояла к нему совсем близко, так что ему был виден стебель одинокого пурпурного цветка, вплетенный в черную волну волос.

— Поедем со мной, — неожиданно сказал он.

— Вы же знаете, что я не могу.

— Сегодня вечером я буду на много миль ниже по течению, а к утру вы и доктор Кэррол, может быть, будете уже мертвы, а я так и не узнаю...

— Не говорите так.

— Я... не рассчитывал на такое. Остается так много такого, что я... Я могу больше никогда не увидеть тебя. Я не хочу говорить об этом, но...

— Мистер Дрейк... — начала она, но остановилась, ее глаза увлажнились. — Простите.

— Пожалуйста, поедем со мной.

— Я должна остаться с Энтони, — сказала она.

«Энтони, — подумал он, — я никогда не слышал его имени».

— Я приехал сюда ради тебя, — сказал он, а с реки раздался зов.

22

Рояль протащили через цветущий кустарник, который рос на краю лагеря, и спустили дальше вниз, к реке. Там уже ждал плот, грубо связанный из бревен, в три раза превосходящих рояль по длине. Инструменты установили на плоту, они закрепили ножки в щелях между бревнами. Работали быстро, словно делали это много раз. Когда рояль был закреплен, с другой стороны плота таким же образом привязали сундук.

— Там ваши вещи, — сказал Кэррол.

Поначалу было непонятно, кто из множества людей, бродящих в мелкой воде у берега, завязывающих веревки, закрепляющих узлы, поправляющих груз, поедет с ним. Но наконец рояль был укреплен окончательно и плот уравновешен. Тогда двое молодых людей направились обратно к берегу, взяли по две винтовки каждый и вернулись на плот.

— Это Сеинг То и Тинт Наинг, — сказал доктор. — Они братья. Это очень искусные лодочники, и они говорят по-бирмански. Они поплывут с вами вниз по реке. Нок Лек тоже поедет, но в лодке, чтобы разведывать пороги. Вы поплывете до страны каренов, а может быть, до самого Моулмейна, на это у вас уйдет пять-шесть дней. Там вы будете уже на британской территории и в полной безопасности.

— А что я буду делать потом? Когда я смогу вернуться?

— Вернуться? Я не знаю, мистер Дрейк... — Доктор замолчал, а потом достал клочок бумаги, свернутый и запечатанный воском. — Я хочу, чтобы вы взяли вот это с собой.

— Что это? — спросил Эдгар, удивленный предложением.

Доктор немного подумал:

— Это поможет вам принять решение. Прочтете это попозже.

Один из юношей, стоящий за его спиной, проговорил:

— Мы готовы, мистер Дрейк, нам пора ехать.

Эдгар протянул руку и, взяв бумагу, сложил ее еще раз и засунул в карман рубашки.

— Спасибо, — тихо произнес он и ступил ногами на плот. Они оттолкнулись от берега, и только когда он оглянулся и посмотрел на берег, то он увидел ее, она стояла среди цветов, полускрытая кустарником. Позади нее на горе расположился форт Маэ Луин, ряды бамбуковых строений как бы карабкались вверх, одно из них без стены, и обнаженным краем смотрело в сторону реки.

Плот подхватило течением и понесло вниз по реке.

Река значительно наполнилась водой после дождей по сравнению с той порой, когда Эдгар плыл по ней несколько месяцев назад. Он вспомнил ночь, в которую они приплыли, тихо спустившись по течению сквозь тьму. Насколько другим казался тогда мир, по сравнению с тем, каким он был теперь: лесистые берега купались в солнечном свете, ослепительно сверкала листва. Предчувствуя их приближение, с берега вспорхнула пара птиц и громко хлопали крыльями в солнечных лучах, пока не попали в воздушный поток и не понеслись вниз по реке. «Удоды, Upupa epops. Может быть, это те же самые, которых я видел в день прибытия», — подумал он, сам удивившись тому, что вспомнил их название. Они плыли вслед за птицами, солнце отражалось от крышки рояля.

Все молчали. Нок Лек греб впереди, напевая тихую песенку. Один из братьев сидел на сундуке на корме плота с веслом в руке. Худощавое тело его напряглось, борьба с течением была нелегкой. Второй стоял на носу, глядя вдаль. Эдгар, расположившись на середине плота, смотрел на проплывающий мимо берег. Он весь был охвачен ощущением движения, ему казалось, что он плавно спускается вниз, как и все те ручейки, которые катились с холмов и бежали, чтобы соединиться с водами Салуина. Плот провисал под тяжестью, и иногда вода захлестывала бревна и касалась ног Эдгара. Солнечный свет вспыхивал на волнах, и весь плот покрывало тонким мерцанием. Иногда казалось, что он сам, и рояль, и юноши стоят прямо в реке.

Они плыли, и Эдгар наблюдал, как птицы ныряют и взмывают вверх, продолжая лететь впереди них. Сейчас ему хотелось, чтобы доктор был рядом, чтобы он также видел этих птиц и прибавил бы их к своей коллекции наблюдений. Эдгар пытался представить себе, что доктор сейчас делает, как в форте готовятся к нападению, будет ли он тоже сражаться с оружием в руках. Наверняка Кэррол, уходя от реки, увидел среди цветов Кхин Мио. Эдгар задумался о том, насколько должны быть известны доктору его отношения с ней, и что она сама расскажет ему. С тех пор, как он касался губами ее теплой шеи, прошло не больше двенадцати часов.

От Кхин Мио его воспоминания обратились к старому настройщику, у которого он когда-то учился, тот всегда по окончании работы доставал из деревянного бара бутылочку вина. «Как давно я об этом не вспоминал», — подумал он, и сам удивился, откуда взялось это воспоминание, и почему оно пришло именно сейчас. Он вспомнил кабинет, где постигал науку настройки, и те прохладные дни, когда старика посещало поэтическое настроение и он начинал рассуждать о значении настройщика. Эдгар слушал его, забавляясь в душе: молодому начинающему настройщику слова учителя казались чересчур сентиментальными. «А почему ты решил заняться настройкой фортепиано?» — спрашивал старик. «Потому что у меня хорошие руки и я люблю музыку», — отвечал юноша, и учитель смеялся: «Так дело в этом?» — «А в чем же еще?» — удивлялся Эдгар. «В чем еще?» — учитель поднимал бокал и улыбался. «Знаешь ли ты, спрашивал он, что в каждом инструменте скрыта своя песня?» Юноша качал головой. «Может быть, это всего лишь старческие бредни, но, видишь ли, движения пальцев исполнителя — всего лишь механическое действие, обусловленное простым устройством из нескольких самых обыкновенных мышц и связок, подчиненных всего лишь малому количеству простых правил темпа и ритма. Мы должны настраивать рояль, чтобы нечто столь земное, как мышцы, связки, а также клавиши, проволока и дерево, могло стать песней». «А что за песня прячется в этом старом инструменте?» — спрашивал Эдгар, показывая на пыльное пианино. «Песня, — говорил мастер, — у нее нет названия. Это просто песня». И юноша смеялся, потому что никогда не слышал песню без названия, а старик смеялся тоже, потому что был пьян и счастлив.

Клавиши и молоточки рояля дрожали от толчков во время движения по реке, и в этом тихом звоне, исходящем от них, Эдгару снова чудилась песня без названия. Это была песня, состоящая из одних нот, но лишенная мелодии, песня повторяющаяся, потому что каждый отзвук — пульсация первой ноты, песня, исходящая из самого инструмента, ведь здесь нет другого музыканта, кроме реки. Он вспомнил о ночи в Маэ Луин, о «Хорошо темперированном клавире»: «Это произведение, подчиняющееся строгим законам контрапункта, как и все фуги. Вся пьеса — лишь разработка одной простой мелодии, обязанная строго соблюдать правила, установленные в первых нескольких строчках».

«Удивительно, — говорил старый настройщик, поднимая свой бокал, — почему человек, создававший произведения о поклонении Богу, назвал свою величайшую фугу в честь настройки фортепиано».

Они спускались вниз по течению. После полудня на их пути оказалась стремнина с порогами, и плот пришлось перетаскивать волоком.

Река в этом месте стала шире. Нок Лек привязал свою долбленку к плоту. Ранним вечером они остановились у маленькой деревни на берегу, покинутой жителями. Нок Лек на своей лодке подгреб к берегу, а двое других юношей прыгнули в воду и с плеском потащили за собой плот. Вначале он сопротивлялся, как упрямое животное, но постепенно удалось его прибить к берегу. Плот привязали к бревну, лежащему на пляже. Эдгар помог отвязать рояль и перенести его на берег, и все улеглись отдыхать прямо на песке. На всякий случай они соорудили покрывало из плетеных циновок и накрыли им рояль.

У входа в деревню юноши нашли брошеный мяч для хинлона и начали перекидываться им на мелководье. Их игривое настроение казалось Эдгару неуместным. Его голова была переполнена беспорядочными мыслями, которые перескакивали с одного предмета на другой: «Где сейчас доктор и Кхин Мио? Началась ли уже битва? Может быть, она уже закончилась?» Всего несколько часов назад он был еще там, но сейчас он уже не мог видеть того, что там происходит, не мог слышать звука выстрелов или криков. Река была тиха, небо чисто, только туман поднимался над рекой.

Эдгар оставил играющих и отправился побродить по берегу. Начало слегка моросить, и его ноги оставляли отпечатки на влажном песке. Ему было любопытно узнать, почему же покинута деревня, он направился по тропинке, взбегающей вверх по берегу. Подъем был коротким, как и Маэ Луин. Деревня, должно быть, специально выстраивалась поближе к воде. Наверху тропы он остановился.

Это была обычная шанская деревня — собрание хижин, расположенных без видимого порядка, столпившихся на берегу, как стайка птиц. Позади темнели густые джунгли, уже добирающиеся до хижин и запускающие в щели в стенах побеги лиан и ползучих трав. Эдгар почувствовал запах пожарища: от дождя поднимались испарения из земли, зловонная копоть исходила от обугленного бамбука и дорожной грязи. Эдгар задумался, как давно деревня была оставлена людьми, если запах горелого еще столь силен? «А может быть, он просто возродился под дождем, влага разрушает звуки, — подумал он, — но усиливает запахи».

Эдгар медленно двигался по сгоревшей деревне. Большая часть хижин была сожжена почти полностью, от них остались лишь обнаженные остовы. В других обвалились стены и крыши, сплетенные из листьев, неверно колебались в воздухе. Обгоревшие куски бамбука валялись на земле. Мимо остовов самых ближних к реке домов по кучам мусора прошмыгнула крыса, ее тихий топоток разорвал тишину. Больше никаких признаков жизни видно не было. «Как похоже на Маэ Луин», — снова подумал Эдгар. Но здесь не было кур, выбирающих просыпанные зерна на дорожках. И не было детей.

Эдгар шел мимо сожженных и покинутых строений, разоренных и пустых. На краю джунглей ползучие растения уже добрались до полуразрушенных стен и провалившихся полов, занимая место, где когда-то жили люди. «Может быть, здесь уже давно никого нет, — подумал он, — но растения здесь размножаются быстро, впрочем, как и разлагаются».

Было уже почти темно. Туман, идущий от реки, заполнял разрушенные строения. Неожиданно Эдгару стало не по себе — было слишком тихо. Он остановился, вдруг осознав, что не знает, в какой стороне река. Он быстро пошел мимо домов, казавшихся неясными тенями: двери щерились, как обугленные рты, напоминая злобные насмешки скелетов, туман цеплялся за крыши и мерцал в темноте, наползая все быстрее. «Дома плачут», — подумал Эдгар, и сквозь щели хижины вдруг увидел огонь и протянувшиеся темные тени, танцующие, по склону холма.

Когда он подошел, его спутники сидели вокруг костра.

— Мистер Дрейк, — сказал Нок Лек. — Мы думали, вы заблудились.

— Да, немного, — сказал Эдгар, отбрасывая с лица волосы. — А эта деревня, в ней давно никто не живет?

— Деревня? — переспросил Нок Лек и повернулся к товарищам, склонившимся над раскрытыми корзинами с едой. Он что-то спросил у них, а они ответили.

— Я не знаю. Они тоже не знают. Может быть, несколько месяцев, как она уже пуста. Но джунгли наступают слишком быстро.

— А ты знаешь, кто здесь жил?

— Это дома шанов.

— А почему они ушли отсюда?

Нок Лек покачал головой и повернулся, чтобы спросить у братьев. Они тоже покачали головами, один из них что-то сказал.

— Мы не знаем, — ответил Нок Лек.

— А что он сказал? — спросил Эдгар.

— Он спросил, почему вас интересует деревня, — объяснил Нок Лек.

Эдгар присел на песок рядом с мальчиками.

— Просто так. Чистое любопытство. Там так пусто...

— Здесь много таких брошенных деревень. Может быть, это сделали дакоиты, а может — британские солдаты. Это неважно, люди просто переселяются в другое место и строят новые дома. — Он передал Эдгару небольшую миску, в ней был рис и рыба с приправами. — Я надеюсь, вы сможете есть руками.

Сначала все ели молча. Потом один из братьев начал что-то говорить. Нок Лек повернулся к Эдгару.

— Сеинг То попросил меня спросить у вас, куда вы направитесь, когда мы будем на британской земле?

— Куда? — переспросил Эдгар, удивленный вопросом. — Честно говоря, пока и сам не знаю.

Нок Лек перевел ответ мальчику, тот засмеялся.

— Он говорит, что это очень странно. Говорит, что вы должны были ответить, что поедете домой, если, конечно, вы еще не забыли туда дорогу. Он говорит, что это очень забавно. — Оба брата снова начали хихикать, прикрывая рты ладонями. Один взял другого за руку и что-то сказал ему шепотом. Второй кивнул и положил в рот еще один рисовый колобок.

— Может, я и правда забыл дорогу, — сказал Эдгар, тоже засмеявшись. — А куда направится сам мистер Сеинг То?

— Обратно в Маэ Луин, конечно. Мы все вернемся в Маэ Луин.

— Держу пари, вы-то не заблудитесь.

— Заблудимся? Конечно, нет. — Нок Лек проговорил что-то на шанском, и вся троица снова начала хихикать. — Сеинг То говорит, что он сможет найти дорогу домой по запаху волос своей возлюбленной. Он говорит, что ощущает его даже сейчас. Он спрашивает, есть ли у вас возлюбленная? А Тинт Наинг говорит, что есть, — Кхин Мио, значит, вы тоже вернетесь в Маэ Луин.

Эдгар запротестовал, думая про себя: «Какая жестокая правда в насмешках этих ребят»:

— Нет, нет... То есть, конечно, у меня есть любимая, у меня есть жена, она в Лондоне, в Англии. Кхин Мио — не моя возлюбленная, ты должен сказать Тинт Наингу, чтобы он сейчас же выбросил из головы эти глупые мысли.

Братья смеялись. Один обнял другого за плечи и что-то зашептал ему.

— Прекратите, — слабым голосом проговорил Эдгар и почувствовал, что и его снова разбирает смех.

— Сеинг То говорит, что он тоже хотел бы иметь жену англичанку. Если он поедет с вами в Англию, вы найдете ему невесту?

— Я уверен, что там множество прелестных девушек, которым бы он понравился, — сказал Эдгар, присоединяясь к веселью парнишек.

— Он спрашивает, обязательно ли быть пианистом для того, чтобы найти в Англии красивую жену?

– Что он спрашивает? Нужно ли быть пианистом?

Нок Лек кивнул:

— Можете не отвечать ему. Вы же понимаете, он еще маленький.

— Да нет, все нормально. По-моему, это хороший вопрос. Нок Лек, можешь сказать ему, что нет, вовсе не требуется уметь настраивать фортепиано для того, чтобы иметь красивую жену. Хотя, я думаю, это и не вредит. — Он весело улыбнулся. — Но и у других людей, даже у солдат, бывают красивые жены.

Нок Лек перевел.

— Он говорит: ему очень жаль, что он должен возвращаться в Маэ Луин к своей возлюбленной.

— Какая жалость. У моей жены много подруг.

— Он говорит, что, так как он незнаком с ней, он хотел бы, чтобы вы рассказали, какая она. Он хочет знать, золотые ли волосы у нее и у ее подруг?

«Это уж совсем как-то глупо», — подумал про себя Эдгар, но когда он вспомнил о Кэтрин, то обнаружил, что начал рассказывать с воодушевлением:

— Да, у нее... у Кэтрин, так ее зовут, у нее действительно золотые волосы, сейчас они уже немного потускнели, но она все равно еще очень красивая. У нее голубые глаза, и она не носит очки, как я, поэтому сразу видно, как они прекрасны. Она тоже играет на фортепиано, гораздо лучше, чем я. Думаю, вам бы очень понравилось, как она играет. Ее подруги отнюдь не такие красивые, как она, но ты все равно мог бы быть доволен.

Нок Лек перевел его речь братьям, которые перестали смеяться и задумчиво смотрели на него, зачарованные его рассказом. Сеинг То глубокомысленно кивнул и заговорил снова, на этот раз печальным голосом.

— Что он сказал? — спросил Эдгар. — Еще вопросы о моей жене, да?

— Нет. Он спрашивает, хотите ли вы послушать историю, но я сказал ему, чтобы он не приставал к вам.

Эдгар был удивлен:

— Нет, мне очень интересно. Что это за история?

— Ничего особенного, я не знаю, почему он так упорно хочет вам ее рассказать.

— Пусть расскажет, пожалуйста. Мне уже очень любопытно.

— Может быть, вы ее уже слышали. Это известная история — про лейп-бья — такое бирманское слово. Я не знаю ее так хорошо, как Сеинг То, поскольку это бирманская история. А его мать — бирманка. Лейп-бья — это такой дух, у него крылья, как у бабочки, но он летает по ночам.

— Мотылек, наверное. — Что-то в этих словах взволновало его, как будто он действительно уже слышал это когда-то. — Я не знаю этой истории, — сказал он.

— На самом деле, может, все это и неправда. Может быть, просто поверье. Некоторые бирманцы говорят, что человек живет, поскольку в нем живет дух, похожий на... мотылька. Дух сидит в его теле, и человек не может жить без него. И еще они говорят, что именно из-за лейп-бья человек видит сны. Когда он спит, лейп-бья вылетает у него изо рта и летает тут и там, видя на своем пути разные картины, от этого и получаются сны. Лейп-бья утром всегда должен возвращаться к человеку. Поэтому бирманцы не любят будить спящих. Может оказаться так, что лейп-бья будет очень далеко и не сможет достаточно быстро вернуться домой.

— И тогда?

— Если лейп-бья потеряется или по дороге будет схвачен и проглочен билу — как это у вас говорится? — злым духом, тогда человек больше не проснется.

Юноша наклонился вперед и расшевелил палкой костер, от которого вверх полетели искры.

— Это он и хотел мне рассказать?

— Я же сказал вам — это просто поверье, но он хотел, чтобы я рассказал его вам. Я не знаю, почему. Он иногда ведет себя странно.

У костра было тепло, но Эдгар ощутил, как холодок пробежал по коже. Его охватили воспоминания, снова предстали перед ним образы Индии, он вспомнил путешествие на поезде, спрыгивающего с него юношу и мелькнувшую в темноте дубинку.

— Бродячий поэт, — тихо проговорил настройщик.

— Что, мистер Дрейк?

— О... Нет, ничего. Скажи ему, что меня это заставило о многом задуматься. Может быть, когда-нибудь он станет знаменитым рассказчиком.

Эдгар смотрел через костер сквозь огонь на невысокого парня, почти мальчишку, сидящего в объятьях брата. Нок Лек передал слова Эдгара, тот лишь улыбнулся, и его фигура скрылась за завесой дыма.

Пламя стало ниже. Нок Лек встал и ушел куда-то в темноту, через некоторое время вернувшись с охапкой дров. По ту сторону костра братья так и заснули, обнимая друг друга. Начало накрапывать, Нок Лек с Эдгаром погасили костер. Братьев пришлось разбудить, они что-то сонно проворчали, потом все вместе укрылись под навесом. За ночь дождь принимался несколько раз, и Эдгар слышал, как капли барабанят по накрытой циновками крышке рояля.

Утром решили покинуть лагерь. Тучи низко нависли над землей. Перетащив рояль на плот, они не стали убирать с него циновки, Облака разошлись только ближе к полудню, небо расчистилось. Река, напитавшись водой от притоков, текла теперь быстрее. Нок Лек сказал Эдгару, что они сейчас находятся в землях княжества Маукмай, и через два дня окажутся в стране каренов. Там у британцев есть пограничные посты на противоположном берегу, и там можно остановиться, необязательно проделывать весь путь до Моулмейна.

Скоро все это закончится, подумал Эдгар. Все станет лишь воспоминанием. И не дожидаясь, пока его попросят, откинул циновки с рояля, раздумывая, что бы сыграть. «Для финала, — решил он, — потому что если завтра мы покинем реку, завтра же закончится сон и пианист снова станет настройщиком». Плот неторопливо плыл по течению, и струны иногда позвякивали. Сидящий спереди юноша обернулся.

Эдгар не знал, что сыграть. Он понимал только, что стоит начать и музыка придет сама. Может быть, стоит снова сыграть Баха, подумал он, но сейчас это показалось не тем, что нужно. Он прикрыл глаза и прислушался к чему-то. И в вибрации струн он услышал песню, которая еще много недель назад поднялась к небесам, когда-то ночью на Иравади, и потом, лунной ночью в Мандалае, когда он смотрел йоктхе пве. Это была песнь потери, нго-гьин. «Может быть, сейчас это будет как раз кстати». Он коснулся пальцами клавиш, и, когда он заиграл, песня спустилась оттуда, куда она когда-то взмывала. Это были звуки, которых не мог создать ни один настройщик — чужие, новые, ни высокие, ни низкие, потому что «Эрард» был сконструирован не для того, чтобы играть на нем, стоя йа плоту, и не для того, чтобы играть на нем нго-гьин.

Эдгар Дрейк играл, и вдруг раздался выстрел, и всплеск, и еще один, и еще. Когда он открыл глаза, то увидел, как двое его товарищей плывут по воде, а третий неподвижно лежит лицом вверх на плоту.

Эдгар стоял рядом с роялем. Плот кружило от толчка упавших в воду тел, он медленно двигался. Река была спокойна. Было непонятно, откуда в них стреляли. Деревья на берегу слегка шелестели от ветра. Дождевые облака медленно плыли по небу. Вспорхнув с противоположного берега, закричал попугай. Пальцы Эдгара неподвижно зависли над клавишами.

С правого берега донесся какой-то шум, и пара долбленок поплыла вниз по течению прямо к плоту. Настройщик, не знавший, как справиться с плотом, мог только ждать, что же будет дальше. Он чувствовал себя ошеломленным, словно его тоже подстрелили.

Течение было медленным, и лодки быстро догоняли его. В каждой сидело по двое человек. Когда они были уже ярдах в ста от него, Эдгар понял, что это бирманцы, одетые в форму индийской армии.

Они молча подплыли к плоту. Из каждой лодки на плот взобралось по одному человеку. Все происходило очень быстро, Эдгара взяли в плен, он не протестовал, только опустил крышку на клавиатуру. Долбленки привязали к плоту веревкой, и все погребли к берегу.

На берегу их встречал бирманец и двое индийцев, они повели Эдгара по длинной тропе к небольшой поляне, на которой стояли несколько строений с британским флагом над ними. Они подошли к маленькой бамбуковой хижине, и один из сопровождавших открыл дверь. В центре комнаты стоял одинокий стул.

— Садитесь, — сказал один из индийцев. Остальные ушли, закрыв за собой дверь. Сквозь щели в бамбуковых стенах пробивались косые лучи. Снаружи встали двое охранников. Послышались шаги, дверь отворилась, и вошел лейтенант британской армии.

Эдгар поднялся:

— Лейтенант, что происходит?

— Садитесь, мистер Дрейк, — голос военного звучал жестко. На нем была свежеотглаженная форма с острыми накрахмаленными складками.

— Лейтенант, мальчишек застрелили. Что...

— Я сказал: садитесь, мистер Дрейк.

— Вы не понимаете — произошла какая-то чудовищная ошибка.

— Прошу вас в последний раз.

— Я...

— Мистер Дрейк, — лейтенант шагнул к нему.

Эдгар посмотрел ему прямо в глаза.

— Я требую объяснить мне, что происходит, — он чувствовал нарастающий гнев, не успев оправиться от шока.

— Я попросил вас сесть.

— А я не сяду, пока вы не объясните мне, почему я здесь. Вы не имеете права приказывать мне.

— Мистер Дрейк.

Удар по лицу был настолько стремительным, что Эдгар не успел понять, что произошло. Он только слышал хруст и упал на стул. Руки инстинктивно дернулись к пульсирующему виску, он схватился за щеку.

Лейтенант ничего не сказал, только осторожно взглянул на Эдгара. Настройщик не отвел взгляда. Лейтенант подвинул к себе второй стул откуда-то из темного угла. Он сел лицом к лицу с Эдгаром и замер в ожидании.

Наконец он заговорил.

— Эдгар Дрейк, вы находитесь под военным арестом по приказанию Мандалайского гарнизона. В этих документах охарактеризован состав вашего преступления. — Он поднял с колен стопку папок. — Вы будете содержаться здесь, пока из Яунгхве не прибудет отряд сопровождения. Отсюда вас отправят в Мандалай, а потом в Рангун для судебного разбирательства.

Эдгар в отчаянии затряс головой:

— Это ошибка!

— Мистер Дрейк, я не давал вам разрешения говорить.

— Мне не нужно ваше разрешение, — он снова встал со стула, и лейтенант поднялся следом за ним. Они снова были лицом друг к другу.

— Я... — Эдгар не договорил — последовал новый удар. Очки упали. Он отшатнулся, едва не сбив стул, и схватился за него, чтобы устоять на ногах.

— Мистер Дрейк, вам будет гораздо легче, если вы согласитесь с нами сотрудничать.

Эдгар наклонился, трясущимися руками подобрал очки и, нацепив их обратно на нос, недоверчиво посмотрел на лейтенанта:

— Вы только что убили моих друзей. Вы ударили меня и после этого требуете сотрудничества? Я служу Ее Величеству.

— Больше не служите, мистер Дрейк. Предатели недостойны такой чести.

— Предатель? — Эдгар почувствовал, как у него закружилась голова. Теперь он наконец сел. — Это безумие.

— Мистер Дрейк, ваши недомолвки ничем вам не помогут.

— Я ничего не понимаю. Предатель? На каком основании?

— Основание? Помощь и оказание содействия майору медицинской службы Энтони Кэрролу, шпиону и предателю.

— Энтони Кэррол?

Лейтенант ничего не ответил. По его лицу пробежала едва заметная ухмылка.

— Доктор Энтони Кэррол? Энтони Кэррол — лучший британский солдат во всей Бирме! Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите!

Они молча глядели друг на друга. Раздался стук в дверь.

— Войдите, — позвал лейтенант.

Дверь отворилась, и в помещение вошел капитан Нэш-Бернэм. Вначале Эдгар едва узнал в вошедшем того решительного и жизнерадостного человека, с которым провел ночь на пве в Мандалае. Форма на нем была грязная, помятая, щеки не выбриты, под глазами огромные мешки.

— Капитан! — сказал Эдгар, снова поднимаясь. — Что здесь происходит?

Капитан взглянул на Эдгара, а потом на лейтенанта.

— Лейтенант, вы уведомили мистера Дрейка о предъявленных обвинениях?

— Кратко, сэр.

— Капитан, объясните мне, что происходит?

Капитан Нэш-Бернэм обернулся к Эдгару:

— Сядьте, мистер Дрейк.

— Капитан, я требую, чтобы мне объяснили, что происходит!

— Черт побери, мистер Дрейк! Сядьте!

Резкие слова капитана ударили Эдгара больше, чем кулак капитана. Он безвольно опустился на стул.

Лейтенант встал и предложил свой стул Нэш-Бернэму, сам встал сзади.

Капитан начал медленно говорить:

— Мистер Дрейк, против вас и майора медицинской службы Кэррола выдвинуты серьезные обвинения.

Я бы посоветовал вам, в ваших же интересах, оказать нам содействие. Для меня это так же тяжело, как и для вас.

Настройщик промолчал.

— Лейтенант, — обратился к нему капитан, и тот сказал:

— Короче говоря, мистер Дрейк. Три месяца назад в ходе обычной проверки почты в Министерстве внутренних дел в Лондоне была найдена написанная на обороте одного из документов краткая записка на русском языке. Документ привел нас к полковнику Фитцджеральду, ответственному за переписку Кэррола, которую он вел на английском. Тот самый человек, что первым обратился к вам в Лондоне. У него в столе был произведен обыск и были найдены другие письма. Его взяли под стражу как шпиона.

— Записка на русском? — ахнул Эдгар. — Я не понимаю, какое это может иметь отношение...

— Пожалуйста, мистер Дрейк. Вы прекрасно понимаете, что вы оказались вовлечены в жестокую борьбу России за владения в Центральной Азии, которая ведется уже не один десяток лет. Мы всегда считали маловероятным, что Россия может интересоваться столь далекими землями, как Бирма. Однако в 1878 году в Париже произошла встреча между почетным представителем Бирмы и человеком, который как будто имеет лишь косвенное отношение к дипломатическим контактам. Это знаменитый русский химик Дмитрий Менделеев. Британская разведка в Париже отметила для себя это событие, но цель встречи осталась нам практически неясна. И случай был вскоре забыт, расцененный как один из тех многочисленных примеров дипломатических любезностей, которые не имеют далеко идущих последствий.

— Я не понимаю, какое это может иметь отношение к доктору Кэрролу, или ко мне, или...

— Мистер Дрейк! — прорычал лейтенант.

— Это нелепость. Вы только что застрелили...

— Мистер Дрейк, — проговорил Нэш-Бернэм, — мы вообще не обязаны говорить вам все это. Если вы не хотите оказать нам содействие, мы просто отправим вас в Рангун.

Эдгар закрыл глаза и стиснул зубы. Он откинулся на спинку стула, голова у него задергалась.

Лейтенант продолжал:

— Арест полковника повлек за собой поиски тех, кто выполнял его указания. В результате мы не нашли почти ничего, за исключением письма, датированного 1879 годом, от майора медицинской службы Кэррола Дмитрию Менделееву, озаглавленного «О вяжущих свойствах экстракта Dendrobium из Верхней Бирмы». Хотя в письме не было никаких улик, свидетельствующих о шпионской деятельности, подозрения против Кэррола были возбуждены. Наличие же в письме множества химических формул наводило на мысль о шифре, так же как и многочисленные музыкальные партитуры, которые наше министерство посылало майору медицинской службы Кэрролу в Маэ Луин, могли оказаться вовсе не партитурами. Это те самые ноты, которые везли с собой и вы, мистер Дрейк. Когда мы проверили ноты, которые посылал сам Кэррол, мы обнаружили, что большинство из них просто нечитабельны, что заставило нас предположить, что за ними стоит вовсе не музыка, а некие зашифрованные сведения.

— Это смешно! — запротестовал Эдгар. — Я слышал эти произведения в исполнении. Это шанская музыка, звукоряд в ней совершенно иной. Конечно, она звучит не совсем адекватно на европейских инструментах, но это никакой не шифр...

— Конечно, нам было неприятно выдвигать такие обвинения против одного из наиболее успешных наших командиров в Бирме. Нам требовались дополнительные доказательства. Потом, несколько дней назад, мы получили донесение разведки о том, что Кэррол и вы встречались в Монгпу с представителями Лимбинского союза, а также с бандитским князем Твет Нга Лю...

— Это действительно так. Я был там. Но...

— Там, мистер Дрейк, Кэррол заключил соглашение с Лимбинским союзом о нападении на британские силы в Яунгхве и о последующем установлении шанской автономии.

— Чепуха! — Эдгар подался вперед на стуле. — Я был там. Кэррол действовал вопреки приказам, но он был вынужден поступить так. Он убедил представителей Союза подписать мирное соглашение.

— Он так вам сказал? — Нэш-Бернэм взглянул на лейтенанта.

— Да, но я сам был там. Я это видел.

— Скажите мне, насколько хорошо вы понимаете шанский язык, мистер Дрейк?

Несколько секунд Эдгар молчал. Потом покачал головой:

— Это нелепо. Я провел в Маэ Луин почти три месяца, и доктор ни разу за это время не проявил неповиновения Ее Величеству. Это человек твердых принципов, ученый, любитель искусства и культуры...

— Давайте поговорим об искусстве и культуре, — снова ухмыльнулся лейтенант, обнажив зубы.

— Что вы имеете в виду?

— Зачем вы приехали в Маэ Луин, мистер Дрейк?

— Вы прекрасно знаете, зачем я поехал в Маэ Луин. Военное министерство командировало меня для настройки рояля «Эрард».

— Того самого рояля, который сейчас приплыл к берегу, на котором находится наш лагерь?

— Совершенно верно.

— И как же вы попали в Маэ Луин, мистер Дрейк? Вас сопровождали туда так, как было указано в вашем предписании?

Эдгар молчал.

— Мистер Дрейк, я спрашиваю вас еще раз. Как вы попали в Маэ Луин?

— Доктор Кэррол прислал за мной.

— Значит, вы поехали вопреки предписаниям?

— Я приехал в Бирму, чтобы настроить рояль. Таковы были мои предписания. Я не мог вернуться в Рангун. Когда я получил письмо от Кэррола, я поехал. Я гражданское лицо. Никакого неподчинения в моем поступке не было.

— Так, значит, вы поехали в Маэ Луин.

— Да.

— Что за инструмент вы собирались настраивать, мистер Дрейк?

— Концертный рояль «Эрард». Вы это знаете. Я не понимаю, при чем здесь это.

— «Эрард»... какое необычное название. И что же это за инструмент?

— Это французский рояль. Себастьен Эрард на самом деле был немцем, но переехал во Францию. Я...

— Французский? Вы имеете в виду тех самых французов, которые строят укрепления в Индокитае?

— Боже, какая нелепость! Что вы этим хотите сказать?..

— Всего лишь совпадение, а может быть, дело вкуса? Существует множество прекрасных британских роялей.

Эдгар посмотрел на Нэш-Бернэма.

— Капитан, я не могу поверить своим ушам. Музыкальные инструменты не создают военных союзов...

— Отвечайте на вопросы, — ничего не выражающим тоном отозвался Нэш-Бернэм.

— Сколько времени занимает настройка рояля, мистер Дрейк? — спросил лейтенант.

— По-разному.

— Хорошо, тогда скажите мне хотя бы приблизительно. Сколько времени вам максимально приходилось затрачивать на настройку одного инструмента в Англии?

— Только настройку?

— Только настройку.

— Два дня, но...

— Два дня. Неужели? Однако же вы сами сказали, что провели в Маэ Луин почти три месяца. Если рояль можно настроить за два дня, почему вы после этого не вернулись домой?

Эдгар молчал. У него кружилась голова, очертания предметов вокруг становились нечеткими, мир расплывался.

Проходило время, но он все молчал. Наконец капитан Нэш-Бернэм откашлялся и произнес:

— Вы сможете на суде дать показания против майора медицинской службы Кэррола?

— Капитан, — медленно ответил настройщик, — то, что вы говорите, не может быть правдой. Я был в Монгпу, я присутствовал на той встрече. Я говорил с Твет Нга Лю. Доктор Кэррол добился мира. Вы увидите сами. Я верю ему. Он непростой человек, но он гениален, это человек, который способен покорять сердца с помощью искусства и науки. Просто надо подождать, и когда Лимбинский союз представит Ее Величеству свои предложения, вы поверите мне.

— Мистер Дрейк, — проговорил лейтенант, — через два дня после встречи в Монгпу силы Лимбинского союза под предводительством саубвы Локсока и при поддержке отрядов, которые, как мы считаем, были посланы Кэрролом, напали на наши позиции, нанеся нам один из тяжелейших ударов за всю историю кампании. Одной лишь милостью Божией мы смогли отразить нападение и заставить нападавших отступить в Локсок, который затем и подожгли.

Эдгар остолбенел.

— Вы разрушили Локсок?

— Мистер Дрейк, мы разрушили Маэ Луин.

23

После известия, которое сообщил капитан, Эдгар не сказал больше ничего. Он сидел на стуле посреди комнаты. Лейтенант с капитаном Нэш-Бернэмом ушли, захлопнув за собой дверь. Эдгар услышал гулкий отзвук цепи, тянущейся по бамбуковому косяку и скрип ключа в замке. Он смотрел на догорающий закат и слушал, как звуки, доносившиеся из лагеря, постепенно стихают и сменяются гулом насекомых. Потом он осмотрел ладонь с мозолями и пальцами другой руки пробежал по ним: «Вот эта — от молоточка для настройки, Кэтрин. Вот что получается, когда держишься за что-то слишком крепко».

Было темно. Жужжание насекомых нарастало, а сквозь просветы между бамбуковыми бревнами просачивался тяжелый воздух, наполненный туманом. Он думал сейчас о том, как движется сейчас река, о погруженных во тьму берегах, и вот он уже полетел вдоль них обратно, против течения, к Маэ Луин. «Мысли не подчиняются законам движение рек». Он видел себя на берегу у Маэ Луин перед бамбуковыми хижинами. Они пылали, языки пламени плясали над ними, пожирая древесину, кидаясь к деревьям, с веток струился огонь.

Эдгару почудились крики, и он взглянул вверх, подумав: «Это всего лишь звуки джунглей, всего лишь насекомые». Но затем услышал, как по бамбуку ползет цепь. Дверь отворилась и вошел человек, его фигура плыла в темноте, она была чернее, чем ночь: «Эдгар, здравствуйте».

Настройщик молчал. «Можно мне войти?» — спросила тень. Дверь тихо затворилась. «Я не должен быть здесь», — сказала тень, и настройщик ответил: «Я тоже, капитан».

Воцарилась тишина, лишь через несколько долгих секунд голос вновь выплыл из темноты: «Мне нужно поговорить с вами». — «Мне кажется, мы уже достаточно поговорили». — «Пожалуйста, я и сам под подозрением, если они узнают, что я здесь, меня тоже арестуют, меня уже допрашивали». — «Думаете, меня это утешит?» — «Это не так просто, Эдгар». — «Ничего не просто». — «Я всего лишь хочу поговорить». — «Говорите». — «Эдгар, я хочу говорить с вами так, как мы говорили раньше, до сегодняшнего дня». — «Как мы говорили до того, как вы убили мальчиков». — «Эдгар, я никого не убивал». — «Разве, но трое моих товарищей мертвы». — «Я ни в кого не стрелял, я просил их никого не убивать, но меня отстранили от командования». — «Нок Леку было пятнадцать, — сказал Эдгар, — а другие — вообще мальчишки».

Наступила тишина, и снова зазвучал хор насекомых. Эдгар прислушивался к их трелям. Какой громкий звук, а ведь производят его всего лишь крохотные крылышки.

«Эдгар, придя сюда, чтобы поговорить с вами, я поставил на карту все».

В звоне насекомых Эдгару послышались скрытые подъемы и спады: «Это бит, — звук, возникающий от взаимодействия тонов разной частоты. Звук, порожденный отсутствием гармонии. Удивительно, почему я не слышал этого раньше?»

«Мне нужно, чтобы вы поговорили со мной. Подумайте о своей жене».

«Звук нарушенной гармонии, — подумал он и ответил: — Вы пока не задали мне ни одного вопроса».

— Нужно, чтобы вы помогли нам найти его, — сказала тень.

Жужжание насекомых резко прекратилось, звук как будто оборвался. Настройщик поднял голову. «Мне показалось, вы говорили, что Маэ Луин захвачен». — «Да, но не Кэррол». — «А Кхин Мио?» — «Они оба скрылись. Нам неизвестно, где они».

Воцарилась тишина.

— Эдгар, мы всего лишь хотим установить истину.

— Похоже, как раз ее-то и не хватает.

— Тогда, вероятно, вы все же поговорите со мной, и мы обойдемся без дальнейшего кровопролития. А вы сможете вернуться домой.

— Я сказал вам все, что знал, доктор Кэррол был выдающимся человеком.

«Сейчас это не более чем слова». — «Для вас, капитан, возможно, и возможно, в этом вся разница». — «Мне нужны только факты. После этого мы сможем понять, кем он был». — «Вы имеете в виду, вы сможете понять. Я давно все понял. Я в это не верю». — «Есть много причин прятаться в горах, везти в джунгли рояль, заключать соглашения». — «Существует множество причин».

— Он любил музыку.

«Это одна причина». — «Но есть и другие, неужели так трудно это понять?» — «Понять, может быть, однако сомнения остаются». — «Я не сомневался в нем». — «Это неправда. У нас есть ваши письма. Вы не должны нас обманывать. Это никому не поможет».

— Мои письма?

— Все, что вы писали с тех пор, как покинули Мандалай.

— Я писал их жене. Это мои мысли, я не...

— А как вы думаете, нас не интересовало, что стало с человеком, пропавшим невесть где?

— Она их никогда не прочтет.

— Расскажите мне о Кэрроле, Эдгар.

Снова наступила тишина.

«Капитан, меня озадачивали лишь его идеи, но я не сомневаюсь в его верности Ее Величеству». — «Вы это признаете». — «Да, но иметь свои идеи и быть верным подданным — это не одно и то же. Что же дурного в его идеях? Мы не должны уничтожать все, чего не можем понять». — «Тогда поделитесь, что же это за идеи Кэррола, которые озадачивали вас. Что за вопросы вы хотели ему задать?» — «Мои вопросы?» — «Да, ваши вопросы, Эдгар».

— Вероятно, меня интересовало, зачем ему потребовался рояль.

«Вас интересовало». — «Конечно, я задавал себе этот вопрос с того самого дня, когда покинул Британию». — «И вы ответили на него?» — «Нет. А что? Какая разница, почему он потребовал его, почему он потребовал меня. Может быть, это было важно для его стратегии. А может, ему просто не хватало музыки и он был одинок. А как все же считаете вы?»

— Я не думаю, что это имеет значение. Я имею право на собственные мысли.

— Я тоже.

— Расскажите мне о них, капитан.

Тень шевельнулась: «Энтони Кэррол — агент, работающий на русских. Он выступает за автономию шанов. Он — французский шпион. Энтони Кэррол хотел создать собственное королевство в бирманских джунглях. Это всего лишь версии, Эдгар, но признайте, что вероятность и того и другого существует.»

— Но мы подписали договор.

— Вы же не говорите по-шански.

«Я видел это. Я видел дюжины, если не сотни, шанских воинов, которые склонялись перед ним». — «И вас это не удивило?» — «Нет». — «Я не думаю, что вы говорите правду».

— Может быть, меня это поклонение слегка озадачило.

— А теперь?

— Он же дал мне слово.

— А потом Лимбинский союз напал на наши войска.

— Возможно, они его предали.

Они замолчали, возникла пауза, и образовавшаяся пустота снова начала заполняться звуками леса.

— Когда-то я тоже верил ему, Эдгар. Может быть, еще больше, чем вы. Я думал, что в этой кровавой схватке, за которой стоят темные намерения, он представляет Англию с наилучшей стороны. Именно из-за него я до сих пор здесь.

— Не знаю, могу ли я теперь верить вам.

— Я не прошу вас мне верить. Я лишь прошу отделить человека, которым он был в действительности, от человека, которым мы желали его видеть. То же самое касается и ее.

— Вы ничего о ней не знаете.

— Вы тоже, Эдгар. Вы думаете, что ее улыбка была лишь обычной вежливостью к гостю?

— Я не верю вам.

— А можете ли вы поверить, что ее чувства на самом деле диктовались Кэрролом, что это было лишь искушение с целью заставить вас остаться? Вы думаете, что он не знал об этом?

— Здесь не о чем было знать, между нами ничего не было.

«А может быть, он ей доверял». — «В чем?» — «Это всего лишь версии. Подумайте, Эдгар, если не считать ваших поверхностных наблюдений, вы даже не знали, кем она была для него».

— Вы ничего об этом не знаете.

— Я предупреждал вас однажды: «Не влюбляйтесь».

— Я не влюбился.

— Может быть. Но она все равно остается впутанной во все это дело.

— Я вас не понимаю.

— Мы приходим и уходим, войска и музыка, и Великие Цели, а она остается, и вы решили, что если сможете понять ее, все остальное приложится. Подумайте, может быть, она тоже была всего лишь плодом вашего воображения? Может быть, вы не могли понять ее потому, что не смогли разобраться в собственных мечтах, в том, какой вы хотели ее видеть? Вполне можно предположить, что даже наши мечты не всегда нам понятны.

Снова наступила тишина.

«Вы не знаете даже, что все это значило для нее, каково это — быть чьим-то созданием». — «Зачем вы говорите мне все это?» — «Потому что вы изменились с тех пор, как мы с вами виделись в последний раз». — «И что с того, мы же говорим не обо мне, капитан». — «Когда я видел вас в последний раз, вы говорили, что не играете на фортепиано». — «Я и сейчас не играю». — «Но вы играли для шанского саубвы».

— Вы этого не могли знать.

— Вы играли для шанского саубвы Монгная, причем играли «Хорошо темперированный клавир», правда, лишь до двадцать четвертой фуги.

— Говорю вам, вы не можете об этом знать, я вам этого не говорил.

— Вы начали с «Прелюдии» и «Фуги № 4», жаль, вторая фуга так красива. Вы думали, что ваша музыка принесет в эти края мир. Вы не можете признать, что Энтони Кэррол — предатель, потому что это сводит к нулю все, что вы делали здесь.

— Вы не знаете о пьесе.

— Я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете.

— Вас здесь нет.

— Эдгар, не разрушайте то, чего не можете понять. Это ваши слова.

— Вас здесь нет, я ничего не слышу, это только стрекот сверчков, вы — создание моего воображения.

— Возможно, а возможно, я просто сон, просто ночной морок. Возможно, вы сами открыли замок на двери. Все это вероятно, разве не так? Возможно, с берега прозвучало четыре выстрела, а не три. Возможно, я пришел сюда задавать вопросы самому себе.

— И что же?

— Дверь открыта. Уходите, я не задержу вас. Один вы спасетесь.

— Вы за этим пришли?

— До сих пор я об этом не знал.

— Я хотел бы обнять вас, но это даст мне ответ на вопрос, которого я пока знать не хочу.

— Вы хотите спросить, настоящий ли я или лишь призрак?

— А вы хотите ответить?

— Все мы были лишь призраками с тех пор, как все это началось, — сказала тень.

— Прощайте, — сказал Эдгар Дрейк и вышел в ночь через открытую дверь.

Лагерь был безлюдным, все караульные спали. Он вышел бесшумно, не закрыв за собой дверь. Эдгар направился на север, думая лишь о том, чтобы удалиться от лагеря как можно дальше. Тяжелые тучи закрыли луну, небо было черно. Он шел.

Он бежал.

24

Через несколько минут начался дождь. Эдгар бежал, уже почти задыхаясь. На него упали первые капли: одно, два, три мокрых пятнышка на разгоряченной коже. И тут же небеса как будто разверзлись. Из туч хлынули потоки воды, точно прорвало дамбу. Стремительные и тяжелые струи воды стекали вниз. Тучи напоминали катушки, с которых раскручивались водные нити.

Эдгар пытался воссоздать в памяти карту реки, но в голове все спуталось. Хотя они плыли почти двое суток, их движение замедлял рояль, и они вряд ли одолели больше двадцати миль. А широкие петли, которые выписывала река, означали, что, возможно, до Маэ Луин по суше еще ближе. Он попытался вспомнить, каков должен быть ландшафт, но расстояние неожиданно показалось ему менее важным, чем направление, в котором он двигался. Он побежал быстрее, ноги шлепали по мягкой грязи.

Потом внезапно Эдгар остановился, вспомнив о рояле.

Эдгар стоял на маленькой полянке. Дождь, усилившись, молотил по нему, окатывал душем волосы, ручейками сбегал по щекам. Он закрыл глаза и представил себе рояль. Он словно видел его сползавшим по подмытому берегу, где «Эрард» оставили солдаты, видел содрогавшимся от ударов течения. Он видел, как они бегут, чтобы поймать рояль, затащить обратно на берег, хватают и пачкают его руками в ружейной смазке. Затем он видел, как его установили в роскошной гостиной, заново покрыли лаком, настроили, и в самой глубине инструмента на месте кусочка бамбука был клин из ели. Какое-то время Эдгар стоял неподвижно. С каждым вдохом он чувствовал во рту теплую влагу. Потом он открыл глаза и повернул обратно, назад, к реке.

Берег зарос густым лесом, через который почти невозможно было пробираться. Наконец добравшись до воды, он скользнул с берега в реку, бушевавшую под натиском бури, и отдался на волю течения. Но, не успев уйти далеко, он вскоре подплыл к берегу, уцепился за ветви ивы и с трудом выбрался из воды.

Дождь обрушивался сплошными потоками, лился сквозь кроны деревьев, струи воды относило то в одну, то в другую сторону под хлесткими порывами ветра, свистевшего в ивах. Плот, привязанный к дереву на берегу, готов был вот-вот оторваться, волны пенились, перехлестывая через бревна, угрожая утащить его за собой. Рояль был все так же привязан к плоту. Его забыли накрыть, и дождь стучал по красному дереву.

Несколько секунд Эдгар стоял в воде и чувствовал, как течение пыталось сбить его с ног. Вода была такой холодной, что, казалось, холод проникал до костей. Эдгар смотрел на рояль. Луны не было видно, и в колеблющихся потоках дождя рояль дрожал, как озябший человек. Капли, стучащие по темному дереву, смутно обрисовывали его контуры, упругие ножки сопротивлялись толчкам волн, которые били в настил плота и крутили его туда-сюда.

«Они должны быстро обнаружить мое отсутствие, — подумал Эдгар, и его охватила паника, — может быть, уже обнаружили, и только дождь мешает им сейчас же отыскать и схватить меня». Эдгар прошлепал по воде к тому месту, где плот был привязан к дереву, и тяжело опустился на колени. Веревка уже начала обдирать кору со ствола, обнажая сырую древесину. Он попробовал справиться с узлом голыми руками, но плот сильно натягивал веревку, и его онемевшие пальцы не могли ослабить ее.

Плот мотало из стороны в сторону, казалось, он оторвется от привязи. Вода с журчанием перекатывалась по настилу. Плот в любой момент мог перевернуться. «Эрард» стонал, словно жалуясь. От толчков молоточки подкидывало к струнам, звук усиливался вместе с ревом реки. Эдгар вспомнил о саквояже с инструментами, который брал с собой. Он по веревке добрался до плота и нашел большой сундук. С трудом ему все же удалось открыть его и запустить внутрь руку. Пальцы нащупали сухую кожу, и он достал саквояж.

Неловко отстегнув застежки, он открыл саквояж и начал лихорадочно перебирать его содержимое, пока не нашел перочинный нож. «Песнь», которую пел рояль, стала громче, все струны звучали одновременно. Он швырнул саквояж в воду, где его быстро подхватило обратным течением и снова прибило к берегу. Течение Эдгара сбило с ног, и он упал на колени, цепляясь за веревку. Очки слетели, он поймал их уже в воде и водрузил обратно. Эдгар потянулся за веревкой, раскрыл ножик и начал пилить, волокна одно за другим лопались под напряжением. В конце концов канат порвался. Плот дернулся, рояль запел, когда молоточки взмыли вверх, подчиняясь энергии освобождения. Плот на короткий миг остановился, повернулся вокруг своей оси, зацепившись за ивовые ветви, бившие листьями по крышке рояля. А потом на него упал занавес дождя, и рояля не стало.

Не без труда Эдгар выкарабкался на берег. Засунув нож в карман, он снова побежал. Через кусты, хлещущие ветвями по лицу, через полянки, полностью залитые водой. Он представлял себе плывущий по реке рояль, волны дождя прокатывались по его корпусу, крышка клавиатуры была отброшена ветром. Две стихии играли дуэтом. Ему представлялось, как он плывет вниз по реке, мимо деревень, мимо детей, показывающих на него пальцами, рыбаков, гребущих прочь от него со своими сетями.

Последовала новая вспышка молнии, озарившая светом человека в очках, бегущего на север через лес, в рваной одежде, с прилипшими ко лбу волосами, и черный рояль, инкрустированный перламутром. Его несло течением к югу, он подпрыгивал на волнах. Они удалялись в противоположные стороны от того места, где рвался с привязи сторожевой пес, а солдаты разведроты лихорадочно хватали свои фонари.

Эдгар шлепал по тропе, разбрызгивая грязь. Тропа пролегла через густые древесные заросли, и он бежал по ней в темноте, ломая ветки, тяжело дыша. Он споткнулся, кувырком полетел в грязь, поднялся и снова бросился вперед. Прошел примерно час, и Эдгар повернул в сторону реки. Ему хотелось переправиться на другой берег и быть поближе к Маэ Луин, но он боялся, что собаки нападут на след.

Река, разбухшая от ливня, стремительно неслась. В темноте сквозь дождевые струи он не мог разглядеть противоположный берег. Очки были залиты водой, еще больше затуманивая зрение. Он снял их и сунул в карман. Еще секунду Эдгар стоял на суше, не видя ничего, кроме окружающей его черноты, и прислушивался к течению. Вдали он услышал собачий лай. Тогда он закрыл глаза и бросился в воду.

Под водой было спокойно и тихо, и он плыл сквозь тьму, течение было сильным, но ровным. На несколько коротких мгновений он почувствовал себя в безопасности, холодная вода обнимала его тело, одежда развевалась при каждом рывке вперед. Но потом легкие начали гореть. Он рванулся вперед, еще сопротивляясь необходимости всплыть, продолжая плыть под водой, пока огонь не стал непереносим. Тогда он вынырнул на поверхность, дождь и ветер обрушились на него. Секунду Эдгар отдыхал, восстанавливая дыхание. Он чувствовал, как река несет его, и он подумал, как легко было бы просто сдаться и позволить течению нести его, куда оно пожелает. Но снова сверкнула молния, и всю реку словно объяло пламя. Эдгар поплыл, делая резкие рывки. Наконец он больше не в силах был двинуть руками, и тут он почувствовал, что стукнулся коленями о камни. Он открыл глаза и увидел берег и песчаный пляж. Эдгар бросился к берегу и рухнул на песок.

Дождь молотил по телу. Эдгар глубоко и часто дышал, кашлял, выплевывая речную воду. Снова сверкнула молния. Он понимал, что его могут увидеть. С трудом поднявшись на ноги, он побежал.

Через лес, через поваленные стволы, выставив вперед руки, вслепую, цепляясь за лианы. Он рвался вперед, паника нарастала. Он надеялся, что найдет тропу, следующую вдоль левого берега южнее Маэ Луин, по которой он никогда не ходил, но о которой слышал от доктора. Но не было ничего, один только лес кругом. Эдгар сбежал по склону, лавируя между деревьями, к мелкой речушке, притоку Салуина. Он запинался и скользил по грязи, падая, но снова вставал на ноги. Он перебрался через поток по поваленному бревну, вскарабкался вверх по противоположному берегу, торопясь изо всех сил, и на верху склона снова споткнулся, упал в грязь. Снова поднялся, побежал, неожиданно ноги запутались в ежевике, он упал опять, с треском ломая кустарник. Дождь лил и лил. Эдгар попытался встать, и тут он услышал рычание.

Он медленно обернулся, ожидая увидеть накладные голенища-краги к британским солдатским крагам. Но вместо этого в нескольких дюймах от него стояла одинокая собака, облезлое животное, промокшее, с пастью, полной гнилых зубов. Эдгар хотел отодвинуться назад, но нога крепко застряла в кустарнике. Зверь снова зарычал и бросился вперед, зубы лязгнули. Из темноты метнулась рука, схватила взбешенную собаку за шкирку и оттащила в сторону. Эдгар поднял глаза.

Перед ним стоял человек, почти голый, если не считать подвернутых штанов, которые Эдгар видел на шанах. По жилистым сильным икрам струилась вода. Он молчал, и Эдгар медленно наклонился, высвободил ногу из кустов и встал. Несколько секунд оба стояли глядя друг другу в глаза. «Каждый из нас для другого — привидение», — подумал Эдгар. Снова сверкнула молния, и человек показался из тьмы, по его блестящему от дождя торсу вились татуировки — фантастические фигуры лесных зверей. Под дождем казалось, что изображения движутся, меняя свои очертания. Снова наступила темень, и Эдгар помчался дальше, сквозь кусты. Лес становился все гуще и гуще. Неожиданно он вырвался на открытое место, на дорогу. Он вытер грязь с лица и повернул к северу. Он бежал, затем, вымотанный, переходил на шаг и снова бежал. Дождь лил стеной, смывая с него грязь.

Небо начало светлеть. Занимался рассвет. Дождь поутих и вскоре перестал совсем. Эдгар, выдохшийся окончательно, плелся шагом по старой дороге, пробитой воловьими упряжками, заросшей сорняками. Две узкие колеи, укатанные сотнями усталых колес, тянулись неуверенной параллелью. Он искал глазами людей, но местность была пустынна. Где-то вдали деревья отступали от дороги, уступая место жесткому кустарнику и редким пятнам травы. Начинало теплеть.

Он шел, почти ни о чем не думая, пытаясь только разглядеть знаки, которые могли указать ему путь в Маэ Луин. Стало жарко, и он ощущал, как в волосах струйки пота смешиваются с невысохшими каплями дождя. Эдгар почувствовал, как его начало лихорадить. Он закатал рукава и распахнул рубаху, и, делая это, наткнулся на что-то в кармане. Это был сложенный в несколько раз листок бумаги. Несколько секунд он не мог вспомнить, что это, пока в голове не всплыла картина последних минут на берегу доктором, который и передал ему это письмо. Он на ходу развернул его, расклеивая слипшуюся от влаги бумагу, поднял к глазам и остановился.

Это была страница, вырванная из «Одиссеи», при надлежавшей Энтони Кэрролу, — отпечатанный в типографии текст, дополненный выписанными индийскими чернилами завитками шанских букв. Строка были подчеркнуты.

В путь они тотчас пустились и скоро пришли к лотофагам.

Гибели те лотофаги товарищам нашим нисколько

Не замышляли, но дали им лотоса только отведать.

Кто от плода его, меду по сладости равного, вкусит,

Тот уж не хочет ни вести подать о себе, ни вернуться,

Но, средь мужей лотофагов оставшись навеки, желает

Лотос вкушать, перестав о своем возвращеньи и думать.

Сквозь полупрозрачную мокрую бумагу Эдгар увидел еще какую-то надпись и перевернул страницу. Темными чернилами рукой доктора там было нацарапано: «Эдгару Дрейку, вкусившему». Эдгар снова перечитал строки и медленно опустил руку с письмом. Мокрая бумага свернулась от порыва ветра. Он пошел дальше, пошел уже без прежнего упорства, медленно, может быть, просто потому, что устал. Вдали местность повышалась, земля сливалась с небом акварельными штрихами далеких ливней. Он посмотрел вверх и увидел облака, ему показалось, что они пылают, как хлопковые подушки, обращающиеся в пепел. Он чувствовал, как испаряется влага с его одежды, как пар поднимается вверх, покидая его, как дух покидает тело.

За гребнем холма он ожидал увидеть реку или, может быть, Маэ Луин, но перед ним была лишь бесконечная дорога до самого горизонта, и он пошел по ней. Вдали виднелось одинокое пятнышко на открытом пространстве. Подходя ближе, он разглядел его, это было маленькое святилище. Эдгар остановился перед ним. «Странное место для того, чтобы оставлять подношения, — подумалось ему, — здесь нет ни гор, ни домов. Здесь нет никого». Эдгар оглядел миски с рисом, увядшие цветы, палочки-амулеты, подгнившие фрукты. В жилище духа помещалась статуя — поблекшая деревянная фигурка лесного эльфа с печальной улыбкой и обломанной рукой. Стоя посреди дороги, Эдгар достал из кармана листок бумаги и снова прочел. Свернув, он положил его рядом со статуей. «Я оставляю тебе историю», — проговорил он и пошел дальше. Небо светлело, но солнца еще не было видно.

В самом разгаре дня он увидел вдали женщину с зонтиком. Она медленно шла по дороге, и он не мог понять, приближается она к нему или удаляется прочь. Вся эта картина представлялась невероятно мирной, и откуда-то из закоулков памяти эхом отозвалось воспоминание о единственном солнечном летнем дне в Англии, когда он впервые взял Кэтрин за руку и они гуляли по Риджент-парк. Они тогда почти не говорили друг с другом, просто смотрели на прохожих и экипажи, на другие молодые пары. На прощание она прошептала только: «Меня ждут родители, мы скоро увидимся» — и растворилась в зелени, скрываясь под белым зонтиком, который ловил солнечные лучи и чуть колыхался на ветру.

Голос Кэтрин зазвучал яснее, и он поймал себя на том, что ускорил шаг, потом почти побежал. И тут сзади ему послышался стук копыт, а следом — чей-то голос приказал остановиться. Но он не стал оборачиваться.

Сзади снова крикнули: «Стой!», он услышал механический, неживой звук, лязг металла, но пока еще это было далеко. Раздался еще один крик, а потом выстрел, и Эдгар Дрейк упал.

Эдгар лежал на земле, под ним растекалась теплая лужа. Он повернулся и посмотрел на солнце, которое вернулось на небо в 1887 году, о чем свидетельствуют хроники, на плато Шан стояла страшная жара. И если хроники молчат о дождях, или о Маэ Луин, или о настройщике фортепиано, то по одной лишь причине — все это пришло и исчезло, земля высохла снова.

Женщина растворялась в миражах, в призрачном блеске света и воды, который у бирманцев называется «тхан хлат». Воздух дрожал вокруг нее, дробил на части ее фигуру, мелькая и закручиваясь вихрями. А потом и она исчезла. Остались только солнце и зонтик.

Послесловие автора

Старый монах-шан вступил в горячий спор с индусом-отшельником.

Монах говорил, что все шаны верят в то, что после смерти человека его душа отправляется к Реке Смерти, где ее ждет лодка, чтобы отвезти на тот берег, и поэтому, когда шан умирает, его друзья кладут ему в рот монетку, чтобы заплатить перевозчику, который повезет его на ту сторону.

«Есть другая река, — сказал индус, — которую надо пересечь, прежде чем достигнешь высших небес. Каждый рано или поздно попадает на ее берег и должен найти свой собственный способ переправиться. Для одних это оказывается легко и быстро, для других — это долгая и мучительная борьба, но все в конце концов попадают домой».

Из книги мистера Лесли Милна «Шаны у себя дома» (1910).

Эдгар Дрейк, Энтони Кэррол и Кхин Мио, Маэ Луин и доставка рояля «Эрард» к берегам Салуина — все это является плодом авторской фантазии.

Тем не менее я старался поместить свое повествование в реальный исторический контекст. Моя задача облегчалась тем, что история и персонажи Шанского мятежа на самом деле ярче, чем любая игра воображения. Все исторические ссылки в книге, начиная от бирманской истории и заканчивая фортепиано «Эрард», абсолютно достоверны. Подавление сопротивления в Шанских княжествах представляет собой критический этап для Британской империи, ее экспансии в Индокитае. Лимбинский союз существовал в действительности, и действительно оказывал серьезное сопротивление британским силам. Мой рассказ заканчивается примерно апрелем 1887 года, когда княжество Локсок было оккупировано британской армией. Вслед за этой военной победой установление британского владычества в южных Шанских княжествах быстро завершилось. Принц Лимбина сдался 13 мая, а к 22 июня мистер А.Х. Хильдебранд, суперинтендант Шанских княжеств, объявил о том, что «южные Шанские княжества теперь полностью подчинены нам».

Из исторических личностей в книге упомянут сэр Джеймс Джордж Скотт, политический советник Шанских княжеств.

Начальник школы Святого Иоанна в Рангуне познакомил бирманцев с футболом, а меня — с Бирмой посредством своей строго научной и проникнутой искренней любовью работы «Бирманец» («The Burman»). Это первое академическое исследование, которое я прочел об этой стране и которое во многом послужило источником для воссоздания культурного колорита в моем произведении. Его книги, от подробнейших описании йоктхе пве в «Бирманце» и энциклопедической сводки местных преданий в «Географическом справочнике Верхней Бирмы и Шанских княжеств» («The Gazetteer of Upper Burma and the Shan States») до собрания его писем «Скотт с Шанских гор» («Scott of the Shan Hills») — бесценный источник информации и удовольствия, получаемого при их чтении.

Дмитрий Менделеев, отец периодической таблицы химических элементов, действительно встречался с бирманским консулом в Париже. Что они обсуждали на этой встрече, до сих пор неизвестно.

Маунг Тха Зан был звездой бирманского пве. Он был так искусен, как Маунг Тха Бьяу.

Белайдур — трава, которую берберы называют адиль, в западной науке известна как Atropa belladonna. Применяется преимущественно при замедленном сердцебиении. Она получила свое название благодаря тому, что ее ягоды также обладают свойством делать женские глаза большими и темными.

Предположения Энтони Кэррола о том, каким путем распространяется малярия, были верными. То, что болезнь переносится москитами, было доказано десятью годами позже другим англичанином, доктором Рональдом Россом, также состоящим на службе в Индийском врачебном корпусе, но работавшем в другой клинике, в городе Секундерабад. Применение им «растения, привезенного из Китая», также было абсолютно верно. Куингхаосу в настоящее время используется для производства артемизинина, сильного противомалярийного средства, эффективность которого была заново открыта в 1971 году.

Все саубвы — реальные исторические персонажи, и до сих пор остаются в стране шанов народными героями. Встреча в Монгпу — авторский вымысел.

Что касается Твет Нга Лю, бандитский князь был в конце концов схвачен британскими военными. Мы приводим здесь описание его гибели, почерпнутые из работы сэра Чарльза Кроссвейта «Установление мира в Бирме» («The Pacification of Burma»):

«...Таким образом, мистеру Хильдебранду было предписано отправить Твет Нга Лю обратно в Монгнай на суд саубвы. По пути он пытался бежать и был застрелен конвойными белуджистанцами, сопровождавшими его. Они вернулись в форт Стедмэн и сообщили о случившемся, сказав, что похоронили его на месте гибели.

Все сомнения по этому поводу впоследствии были развеяны. Смерть настигла бандита в заросших лесом горах на границе Монгпауна. На следующий день после того, как он был застрелен, отряд шанов из Монгпауна выкопал или, скорее, поднял его тело из неглубокой могилы, стряхнув с него рыхлую землю. Голову отрезали, выбрили и послали в Монгнай и там выставляли ее у северных, южных, восточных и западных ворот города, пока помощник суперинтенданта отсутствовал, находясь в форте Стедмэн. Из тела и конечностей были извлечены разнообразные амулеты. Такие обереги обычно представляют собой маленькие монетки или кусочки металла, вживляемые под кожу. Эти же должны были цениться вдвойне, так как их носил на себе так называемый вождь, и, вне всякого сомнения, их охотно покупали. Затем тело было выварено, такой отвар называется у шанов махе си и считается верным средством против любых ран. Столь сильное „лекарство“ недолго оставалось в руках бедняков, вскоре оно отправилось в какую-то княжескую „аптечку“... Таким был конец Твет Нга Лю. В том что касается тела, то оно уничтожено было максимально полно».

Или, как написала леди Скотт, редактор сборника «Скотт из Шанских гор», «так жизнь этого исключительного человека закончилась распродажей его тела».

Подробности, касающиеся шанских мифов и культурных традиций шанов, местной медицины и естественной истории, я узнал в Бирме и Таиланде, а также почерпнул из литературы того времени. Думаю, что большинство литературных источников, использованных мной, являются непредвзятыми и тщательно проработанными, но все же опасаюсь, что многие из них не лишены предубеждения или просто содержат неверные толкования, характерные для викторианской Англии. Однако как романисту, мне были важнее именно викторианские взгляды, преобладавшие на исходе XIX века, а не факты, установленные в настоящее время. Поэтому я приношу свои извинения за любые фактологические несоответствия, на одно из которых я уже намекнул здесь. Я до сих пор продолжаю биться над одной загадкой: какое отношение имеет используемое доктором Кэрролом качинское растительное снадобье махау ци, которое согласно сведениям от замечательного собирателя растений Фрэнка Кингда-Варда изготовляется из одного из видов Euonymus, к этимологически сходному махе си Кроссвейта.

Я весьма признателен авторам множества книг, созданных на эту тему. Среди книг, которые оказались для меня совершенно незаменимы, помимо упоминавшихся произведений Скотта, Кингдом-Варда и Кроссвейта, назову также: «Бирманская борьба против британского империализма, 1885—1895» («Burma's Struggle Against British Imperialism, 1885—1895») Ни Ни Мьинт, у него Шанский мятеж рассмотрен с бирманской точки зрения; «Шаны у себя дома» («Shans at Home») мистера Лесли Милна — чудесная сводка по бирманской этнографии, опубликованная в 1910 году; «Иллюзия жизни: бирманские марионетки» («Illusion of Life») Ma Txанеги — здесь дано подробное описание йоктхе пве; «Создание современной Бирмы» («Making of Modern Burma») Тхант Мьинт-Ю — в ней заново рассматриваются и переосмысляются традиционные взгляды ученых-историков, которые присущи и героям моей книги, эта книга заслуживает также упоминания и за обсуждение самой темы Англо-Бирманских войн. Наконец, я выражаю глубочайшую признательность Уильяму Брейду Уайту за его труд «Настройка фортепиано и сопутствующие искусства» («Piano Tuning and Allied Arts»). Здесь я нашел сведения, необходимые для описания технических приемов, которыми пользовался Эдгар Дрейк.

В заключение хотелось бы поделиться одним воспоминанием. Спустя много времени после начала этой истории я совершал путешествие, двигаясь от того участка южной границы Мьянмы и Таиланда, где изучал малярию, на север, в маленький городок Маэ Сам Леп, стоящий на реке Салуин, расположенный значительно ниже воображаемого местоположения Маэ Луин. Я долго пытался попасть на какое-нибудь торговое судно, и в конце концов мне это удалось. Я плыл мимо заросших лесом безмолвных берегов. Мы остановились в каренской деревне, спрятанной в джунглях. В тот день была жара, и воздух был недвижен и тих. Но у грязной торговой пристани на берегу маленькой речушки я услышал странный звук, донесшийся из густого кустарника. Это была какая-то мелодия, и прежде чем заработал мотор и мы отплыли от берега, я понял, что слышу звук фортепиано.

Может быть, это была всего лишь пластинка, заведенная со скрипом на одном из тех пыльных древних патефонов, которые еще можно найти на каких-нибудь захолустных базарах. Может быть. Фортепиано, однако, было жутко расстроено.

Благодарности

В поисках источников, на которых основана эта книга, мне любезно помогали сотрудники следующих организаций: в Таиланде — факультет тропической медицины Университета Махи-дол и Провинциальная больница Ранонга; в Соединенном Королевстве — Британская библиотека, библиотеки Гайдхолла, Национальная галерея и Лондонский музей; в Соединенных Штатах — фонд Генри Льюса, древесный питомник Страйбинга и Ботанический сад в Сан-Франциско, а также библиотеки Стэнфордского университета, Калифорнийского университета в Беркли и Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Названия многих мест в Мьянме (Бирме), послуживших источником вдохновения для моей книги, слишком многочисленны, чтобы упоминать их все. Скажу только, что без участия, с которым относились ко мне люди в этой стране, она никогда не была бы написана.

Я хочу выразить признательность за помощь лично Аэт Нве, Гуха Бала, Чарльзу Бернэму, Николасу Блейку, Райли Бову, Лизе Болитцер, Мэри Ли Боссерт, Уияльму Боссерту, Сутера Ватчаракуп, Парнпен Вирьявеякуль, Чансуда Вонгричаналай, Тинкеру Грину, Дэвиду Грюэлу, Эмме Грюнебаум,

Лорен Докторофф, Энни Затлин, Фумихико Кавамото, Майклу Карлайлу, Элизабет Келлог, Питеру Кунштадлеру, Кхин То, Лиз Коуэн, Джошу Лерер-Грейверу, Уитни Ли, Джефи Липсону, Сорнхай Лооарисуван, Хелен Лузер, Кевину Макгрэту, Эллис Маккензи, Джилл Маккоркл, Джин Макэфи, Мими Маргареттен, Мио, Фейзе Маруф, Морин Митчелл, Джошуа Муни, Картик Муралидхаран, Наинг, Киратийя Нонтабутра, Грегори Нэйги, Джинтана Патарапотикул, Дерку Перселлу, Ванпен Пуангсудруг, Максин Родбург, Дебби Розенберг, Надеру Санай, Сидхорну Сангхану, Павану Сингху, Гэвину Стеклеру, Сувани Супавей, Николасу Уайту, Мередит Уоррен, Манинтхорн Фанумафорн, Эллен Фельдман, Джереми Филдсу, Бонни Шифф-Гленн и бесчисленному множеству бирманцев и таиландцев, кто рассказывал мне свои истории, но чьих имен я так и не узнал.

За советы, касающиеся Бирмы, я особенно признателен Венди Ло-йон, Тхант Мьинт То и Тинт Луин. В обучении Эдгара Дрейка его искусству помогали двое профессиональных настройщиков — Дэвид Сколник и Бен Трюхафт. Благодаря опыту настройки фортепиано на Кубе и времени, проведенному за восстановлением «Эрарда» 1840 года, на котором когда-то играл Лист, Бен стал для меня бесценным помощником в деле с другим роялем, оказавшимся в других тропиках. Конечно, все неточности, относящиеся к жизни Бирмы, к настройке фортепиано и всему остальному, остаются исключительно на моей совести.

Наконец, есть те, кто имеет особое отношение к этой книге. Моя глубочайшая благодарность и признательность Кристи Флетчер и Дону Ламму за их помощь советами и подсказками; Марии Рейт из Пикадора (Великобритания) — за помощь в «воспитании» Эдгара Дрейка истинным лондонцем; превосходному редактору Робин Дрессер из «Кнопфа» — за ее проницательные и точные комментарии, поддержку, а также и чувство юмора.

И еще. Начиная с того самого дня, когда я впервые рассказал историю о плывущем рояле моим родителям, Роберту и Наоми, а также сестре Ариане, они приняли Эдгара Дрейка в нашу семью и поощряли мое стремление отправиться в воображаемое путешествие в дальние страны. Им моя самая преданная любовь и благодарность.

Примечания

1

Перевод И. В. Манделя

2

Перевод М. Л. Кульневой

Content

Дэниел Мейсон
Настройщик

Настройщик

Карта Британской Бирмы

Вступление

Книга первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Книга вторая

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Послесловие автора

Благодарности

Примечания