Алексей Пронин

Время жестких мер

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Странный сон снился ей в ночь на понедельник. Семейство Князевых праздновало годовщину даты. Звенели фужеры, галдели люди. Она смеялась над остротами Максима (верный признак, что в доме гости), выискивала кого-то глазами. Вышла на балкон в коктейльном платье – сзади подкрался незнакомец, обнял за талию. Она собралась возмутиться – почему он прячется от ее мужа, ведь они хотели обо всем рассказать – но незнакомец пропал, она стояла одна на пустом балконе. Налетел шквалистый ветер, выдул из дома гостей. «Забери Данилку из школы, – вещал Максим, собираясь утром на работу (можно подумать, она сама не знает, что делать с собственным ребенком). – Приготовь обед, вымой пол, не забудь проверить, как Данилка скачал из Интернета сочинение. Я приду поздно, усталый, голодный…»

Окончание сна напоминало боевик про похищение. Она тряслась в железном кузове со связанными руками и заклеенным ртом. Машина шла по проселочной дороге, из кабины доносился грубый гогот. Таяла в прошлом роскошная квартира на улице Депутатской, таял ухмыляющийся Максим, третьеклассник Данилка, размазывающий слезы кулачком. Таяла смешная машинка со значком «Тойоты» на капоте, таяла легкая, благополучная жизнь…

Она проснулась. Не в кузове. Все на месте – по крайней мере, элитная квартира в новом доме. Не сказать, что тело переполняла энергия. Пошатываясь, вышла в зал, встала перед огромным «французским» зеркалом. Последнее стоило денег, но действительность не приукрашивало. «Почему Бабу-ягу после утренника не разгримировали?!» – «А ее никто и не загримировывал!» Она уныло разглядывала скомканное существо в кружевной сорочке. Было в этом что-то декадентское. Не поправлялась ли она? Добрела до ванной, встала на напольные весы, привычно втянув живот. Цифры мельтешили. В голове творилось то же самое. Нет, она по-прежнему Князева Кира Ильинична (терпеть не могла свое отчество, было в нем что-то старческое), тридцать три года, замужем за директором фирмы «Реалком» Максимом Князевым. Второй этаж комфортабельной новостройки в тихом и зеленом уголке Центрального района. Полгода не работала, а до того дня, когда акции компании резко скакнули вверх и Максим едва не застрелился от счастья (так и сказал: я абсолютно счастлив, надо застрелиться, ведь больше такого не будет) – трудилась… Впрочем, какая разница, где она трудилась?

Цифры на весах, наконец, успокоились. Полсотни с хвостиком. Толстеете, Кира Ильинична. Становитесь горизонтально ориентированной. Пора сниматься в рекламных роликах – играть людей до похудения. Что творилось в голове? Максим отравил за ужином? Не должен, родная жена не препятствует счастью мужа на стороне. Данилку второго дня отправили к свекрови в Тасино (школа не убежит), прислуги в доме не держали. Максим уехал на работу, и это событие она опять проспала. Она отогнула клеенчатую шторку над ванной – поморщилась, гнильцой попахивает, менять пора. Максим перед работой душ принимал: сырость, потеки на стенах, забрызгал потолок. Зачем перед работой принимать душ? Можно подумать, она не знает…

Наличие у Максима любовницы она вычислила давно. Он не опускался до таких пошлостей, как помада на воротниках, забытые презервативы в карманах, не удаленные сообщения. Но она умела наблюдать и сопоставлять факты. Реакция на отдельные слова, судороги лицевых мышц, нюансы поведения, когда он приходил к ней ночью, чтобы рассказать о своей великой любви, а она мучительно размышляла, не зарядить ли ему в челюсть, или потерпеть еще годиков пять.

Голова трещала. Что-то с ней было не в порядке. Спала не тем боком? Ей казалось, что в окружающей обстановке что-то меняется. Рвался глашатай из подсознания, чтобы сообщить потрясающую новость. Она недоуменно озиралась. Вроде все как всегда – ванна сверкала кафелем, хромированные полочки, еще одно зеркало… А что тогда? Она встала под душ, почистила зубы, подставила макушку звенящему напору, чтобы устранить пульсирующую боль в лобно-височном отделе головного мозга…

Она прошлепала в халате на кухню, заварила кофе и устроилась в кресле в гостиной, подтянув к себе сервировочный столик. В огромной квартире царила оглушительная тишина. Может, собачку завести неутомительной породы?

Странно, ей не хотелось никуда идти. Она не помнила, когда в последний раз выходила из дома. Что имелось на текущий день? Данилка завис у свекрови. Мать Максима терпеть не могла невестку (взаимное чувство), но души не чаяла в восьмилетнем внучонке, освоившем компьютер и ныне с успехом осваивающем дворовую культуру, находя при этом всемерную поддержку у Максима, считающего, что человек в своей жизни должен пройти все – за исключением тюрьмы, глада и преждевременного мора. С данной стороны все было спокойно (относительно). Разводиться в ближайшие дни они не собирались. Любовь прошла, но осталась квартира, которую жалко пилить, машины, загородный дом на Ордынской дороге, да и вообще…

Она решила позвонить подруге Василисе. Шанс застать подругу был велик, та не работала, жила за счет того, что сдавала внаем две «лишние» квартиры, оставшиеся от родителей и родителей упомянутых родителей, а занималась большей частью тем, что искала мужа через Интернет (хорошо, не через Интерпол).

– Ой, привет, – обрадовалась Василиса. – Ты как? Давно не звонила.

– А вчера я разве не звонила? – озадачилась она.

– Не помню, – задумалась Василиса, – по-моему, нет. Но я автоответчик пока не проверяла. Слушай, – заговорщицки зашептала подруга, – у меня тут один миленький проект образовался. Вариант, конечно, сыроват, местами сомнителен…

– Проект? – отстраненно пробормотала она.

– Ты не знаешь, что такое проект? – изумилась Василиса.

Она знала, что такое проект. Максим просветил. Это когда денег нет, а обмануть уже хочется.

– Ты нашла спутника жизни по Интернету?

– Точно! – возликовала Василиса и тут же сникла. – Но есть сомнения. Боюсь, мне уготована участь Дюймовочки.

– Ты станешь маленькой и худой?

– Я стану дурой, – отрезала Василиса, – сбежавшей от старого, слепого и богатого. Но это мой собственный позор. Парню семьдесят с гаком, на секс здоровья нет, но тепла хочется, он собирается ложиться на операцию в офтальмологическую клинику и проживает почему-то в Молдавии, где держит маленький, но вкусный винный заводик. У тебя-то как?

– Плохо.

– Максим лютует? – ужаснулась подруга. – Боже правый, как я тебе сочувствую. Эти постоянные изматывающие скандалы, разрушающие психику… (откуда она взяла про скандалы?) С этим надо что-то делать, Кира. Ты же не хочешь превратиться в царицу Медею?

– А что у нас с царицей Медеей?

– Трагедия. Поссорилась с мужем Язоном, расколотила всю посуду, в истерике подожгла дом и перебила детей. Не подумай, что я такая умная, просто заначку вчера доставала, и книга упала на голову. Ты должна принимать немедленные меры, Кира.

«Учите меня жить, – тоскливо думала она. – Ни в коем случае не помогайте мне материально».

В памяти не сохранилось, чем закончился разговор с единственной подругой. Она вспомнила про японское авто жизнерадостного розового цвета, коротающее дни на банковской стоянке через дорогу. Подошла к окну, убедилась, что авто не уехало, и вернулась в кресло. Какое сегодня число, если взять за основу, что сегодня понедельник? Пришлось воспользоваться телепрограммой. Понедельник, шестнадцатое сентября.

Павел просил не звонить в первой половине будней. Работа у него была ненормированной, часто приходилось сидеть дома, а у жены график тоже скользил, так что… И все же она позвонила, решив, что повесит трубку, если услышит его голос. Но, кроме длинных, дребезжащих звонков, ничего не слышала. Павла не было на линии – чему имелась миллион и одна причина.

Говорят, что в жизни бывает все. Но почему-то всегда одно и то же. Она вспоминала его прикосновения, его цепляющий взгляд, чувствовала, как портится настроение. Павел никогда не разведется, она тоже никогда не разведется. Жизнь коротка, чтобы относиться ко всему серьезно. И все же…

Это был какой-то странный день – понедельник, шестнадцатое сентября. Она поскользнулась на лоджии, когда пыталась снять с веревки высохшее белье. Ударилась виском о керамический горшок, череп заискрился, боль добежала до пяток, она села в угол, обняла голову. Кое-как добрела до кухни. Не стоило включать плиту, чтобы разогреть кашу. В цепи произошел сбой, конфорка не включилась, она сунула руку с обратной стороны, чтобы нащупать место подсоединения, ударило с такой силой, что волосы встали дыбом…

Нагруженная свежими впечатлениями, она добрела до гостиной, рухнула в кресло. Что она знала про электричество? Дерется сильно. И сила тока измеряется в километрах, судя по этим бесконечным проводам…

– Ну и кто из нас после этого блондинка? – злорадно вымолвила Василиса.

Она с изумлением уставилась на трубку в руке.

– Ты, – всхлипнула она.

– Спасибо, – хмыкнула подруга. – Вызови электрика, и все будет в порядке. Кстати, как ты относишься к сексу с электриком?

– Никак. Я лучше с мужем.

– Ну, не знаю, – засомневалась Василиса. – Временами нужно ходить в народ, а не вариться до полной шизофрении в этом вашем великосветском котле. Можешь вызвать мужа, но он не обрадуется. Можешь не подходить к плите, это же не зеркало, верно? Можешь вызвать кого-то другого… Кстати, я поняла по твоим туманным намекам, что этот «другой» несколько моложе тебя?

– Немного, – всхлипнула она.

– И он знает, сколько тебе лет?

– Частично…

Подруга прыснула.

– Странная ты сегодня, Кира. Ты уверена, что все в порядке… если не считать твоего знакомства с физикой для восьмого класса?

Она не понимала, что с ней происходит. Бросила трубку, стала собираться с мыслями. Машинально отстучала номер Павла, прослушала серию длинных гудков. Потрогала несостоявшуюся шишку на виске. Встала, переоделась – сменила халат на бриджи от Сваровски, зауженную майку. Сообразила, что все утро ходила босиком, пошла в прихожую за тапками. Тапочек там не оказалось (в чем не было ничего удивительного, она оставила их либо в спальне, либо в ванной), но тут ее внимание привлек шум в подъезде. Пьяные крики и гогот. Кто-то пробежал. Она прильнула к двери. Подвыпившая компания спускалась по лестнице, игнорируя одно из величайших достижений человечества – лифт. Это было странно. В элитных домах проживают люди, считающие себя воспитанными. Может, электрики?

Подчиняясь какому-то неосознанному чувству, она посмотрела на часы в прихожей: без трех минут одиннадцать, отомкнула замок и высунула нос на площадку. Поступок был опасный, но компания уже прошла и в данный момент материлась в районе первого этажа. Она задумалась. Куда она спрятала свой баллончик с аналогом экстракта красного перца – морфолидом пеларгоновой кислоты, гарантирующим рыдания, конвульсии и схватки в горле? Странно, он всегда лежал на полочке у двери…

Что-то щелкнуло и грозно зашипело на кухне. Она не помнила, чтобы включала чайник или ставила кастрюлю на плиту. Однако это свершилось! Жизненный опыт подсказывал: кастрюлю можно отодвинуть. А чтобы не схлопотать вторично, достаточно не соваться к проводам. Она убрала одним пальчиком «сбежавшую» посудину, выключила агрегат. Вооружившись шоколадным батончиком, прошла в гостиную, включила телевизор, чтобы окунуться в бытие симпатичных сусликов на канале «Animal planet» (там последнюю неделю показывали исключительно сусликов). Но телевизор по всем каналам показывал рябь. Она привстала, треснула его по макушке – за что, спрашивается, платят кабельным мошенникам? Развлечения, кажется, отменялись. Не беда, решила она, вот если останусь без воды и света, тогда…

Тогда что?

Уйти из дома? А когда она в последний раз выходила из дома?

Происходило что-то пугающее и взывающее к анализу. Витамины не выпила! – осенило ее. Вот причина беспокойно-раздражительного состояния! В пятый раз за текущее утро она отправилась на кухню, извлекла из шкатулки на холодильнике флакончик с разноцветными драже, отправила пару в рот. Эти витамины со сложным названием положительно сказывались на самочувствии и обладали приятным вкусом. Но от неприятностей не спасали. Забираясь в холодильник, она прищемила палец дверью, хотела сунуть его под холодную воду, но вместо холодной включила горячую…

В завершение экзекуции она порезала палец на правой руке, принялась его обсасывать… и замерла, охваченная странным чувством. В спину кто-то смотрел.

Она повернулась.

В гостиной, за раздвоенным сервантом, между ней и дверным проемом, мерцал Павел…

Он смотрел на нее так, словно получил предложение убить любовницу за хорошие деньги, согласился, но в ответственный момент вдруг засомневался…

Шквал эмоций захлестнул. Она похолодела, потом жар охватил, вспыхнула кожа на лице. Это не по правилам! – подумала она. – Так нельзя! Он не должен сюда являться. К черту правила! Следовать правилам – лишать себя удовольствий…

– Господи, Павел… – она подошла к нему на негнущихся ногах, обняла. – Ты испугал меня…

Он был какой-то деревянный. Смотрел на нее так, словно они впервые встретились. Весь из себя такой женатый… Она вдохнула его запах, прижалась к груди, сомкнула руки у него за спиной…

Он не шевелился. Она отстранилась от него, посмотрела в глаза, стала выбираться из своего сложного и запутанного состояния.

– Ты как сюда попал, несчастный? – прошептала она. – Пойми меня правильно, я счастлива тебя видеть, но это как-то странно, согласись – без звонка, уведомления, ты стоишь и смотришь, как я блуждаю по кухне…

– Дверь была открыта, – хрипло вымолвил он.

– Господи, конечно… Я вышла в подъезд, а потом забыла ее закрыть. Там местные хулиганы… хулиганили.

– Я видел, – буркнул он, – парни в стельку, я столкнулся с ними во дворе. В этом районе подобные экземпляры, видимо, не редкость?

В этом районе в любое время суток – патриархальная Англия! С Павлом было что-то не в порядке. Кто из них сошел с ума? Он стоял, как бедный родственник, не знал, куда деть руки. Физиономия то бледнела, то покрывалась пунцовыми пятнами.

– Ответь, пожалуйста, на несложный вопрос, Павел, – вкрадчиво молвила она. – Что ты делаешь в моей квартире? Я, между прочим, по-прежнему замужем. Ты следишь за моим мужем и в курсе его перемещений по городу? Или надеешься на чей-то протекционизм?

– Дверь была открыта, – хрипло повторил он.

Ну, точно, оба свихнулись.

– Я не спрашиваю, КАК ты попал в мою квартиру, это мы прошли, – ласково сказала она и задумалась, не обнять ли его вторично – уж больно беспомощным он выглядел. – Я спрашиваю, что ты делаешь в моей квартире? Это разные вещи, нет? Или с этого дня наш потаенный роман переходит в авантюрную плоскость?

Он сглотнул так, словно у него в горле выросла опухоль.

– Я извиняюсь… – выдавил он. – Это глупая ошибка…

– Только не говори, что ошибся адресом! – вскипела она. – Веди себя прилично, что происходит?.. Постой, Павел, подожди, ты неправильно понял, я уже заткнулась…

Он задрожал (примерно на том месте, когда она назвала его по имени), попятился в прихожую. Никогда она не видела его таким растерянным. Что с ней не так? Третий глаз вырос? Хлопнула дверь. Она отметила, что снова не сработала защелка, но к действию это знание не подвигло. Она стояла, оглушенная, растерянная. Обида душила. Взяла себя в руки и стала думать – что это было? Ну, пришел. Разум помутился, труба позвала в дорогу. Сам не понял, что творит. И это нормальное объяснение?

Она блуждала по необъятной квартире, терялась в трех извилинах. Подошла к окну, откуда просматривался фасад коммерческого банка «Доверие», занимающего два этажа в жилой глыбе, мраморный портал, монументальные ступени, цивилизованная парковка, на которой Максим выбил постоянное место для ее куклы. Машинка стояла в почетном окружении внедорожников солидных бизнесменов. Зачем в городе внедорожники? Чтобы ездить по тротуарам и газонам? Мимо шли какие-то люди, проезжали автомобили. Она выпадала из времени и пространства, стояла, тупо созерцала свою крохотную «самодвижущуюся повозку».

За спиной раздался шорох. Она повернулась. Посреди гостиной в нерешительности застыл Павел! Он смотрел на нее изумленными глазами, не знал, куда деть руки, и очень выразительно демонстрировал изделие из золота – молчание.

– Вернулся… – выдохнула она, подбежала, прижалась к его широкой груди. Просто фонтан эмоций! Она смеялась, тянулась губами к его выбритому подбородку. Он выбрался из плена тормозящих устройств, обнял ее за талию. Мужские руки подрагивали.

– Дверь опять была открыта… – прошептал он. Его дыхание стало учащаться, он дрожал, как газующая у светофора машина, крупинки пота блестели на лбу.

– Это для тебя, – отозвалась она. – Я знала, что ты вернешься… Подожди, милый, я позвоню своему горе-мужу, нужно убедиться, что он на работе, мы же не собираемся заняться самоликвидацией…

Он не собирался ждать. Поднял ее на руки, стал вертеться, как механическая балерина, гадая, где же в этих хоромах спальня…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Он вырвался из собственного дома, как из душного склепа. Не существует для человека ничего невозможного. Но сколько всего невыносимого!

– С праздником тебя, зятек, – посмеиваясь, заявила теща, перекрывая дорогу у ванной комнаты.

– С каким, Тамара Александровна? – Он кисло улыбнулся, внося свой скромный вклад в дело мира и согласия.

– Уезжаю от вас на пару дней. – Она внимательно следила за его мимикой, но он не выдал своей нечаянной радости. – Навестить хочу подругу в Венгерово… О, ты только не волнуйся, провожать меня в аэропорт не надо, потому что самолеты туда не летают, да, собственно, и поезда не ходят.

– А как же вы поедете, Тамара Александровна? «Вас сбросят на парашюте?» – Последнюю фразу он произнес мысленно – еще не выжил из ума.

Теща что-то проворчала про друга безоблачного послевоенного детства, который тоже собирается в Венгерово на личной машине. Потом она опять брюзжала, хлопая дверцами холодильников – про невроз навязчивых движений, что ее опять покусали цены в магазине, что при таком обилии холодильников в доме их содержимое могло бы быть разнообразнее. Съедобно ли содержимое всех этих многочисленных пакетов, упаковок, баночек с наклейками? Смолин не удержался от шпильки – съязвил, что лучший способ узнать, съедобен ли продукт – это его съесть. Сказал и заперся в ванной. Уставился в зеркало. У существа, смотрящего из зазеркалья, на лбу было написано, что Дарвин был прав…

Тамара Александровна пожаловалась Альбине. Когда он вернулся в спальню, чтобы воспользоваться платяным шкафом, супруга уже не спала. Сидела, нахохлившись, в мятой ночной сорочке, уныло рассматривала родинку на плече. Смолин отвел глаза. Застывшая, холодная красота в последнее время не вдохновляла.

– Ты должен быть посдержаннее с мамой, – хмуро сказала Альбина. – Я понимаю, что она тебе надоела до полного неприятия, но мы же цивилизованные люди, нет? Сегодня она уедет. А на следующей неделе собирается обратно в свою Кыштовку.

– Хорошо, я напрягусь, – пообещал Смолин, забираясь в шкаф. – Ты не слишком рано встала?

– Нет, – возразила Альбина. Судя по шелесту и кряхтению пружин, она избавлялась от ночной сорочки и тянулась за «рабочим» бельем. – В отличие от некоторых, мой утренний сон не делится на две части – до звонка будильника и после. Если надо, значит, надо.

Когда он выбрался из шкафа, Альбина уже облачилась в строгое белье и изучала содержимое своей прикроватной тумбочки – с таким видом, словно в ней чего-то не хватало. «Вибратора, – подумал Смолин, – идентичного натуральному. Не удивлюсь, если в один прекрасный день нас станет трое».

Их отношения перетекали из зоны умеренной прохлады в зону приличных холодов. Теща Тамара Александровна придерживалась стойкого мнения, что эти двое – не пара. Она пронесла это мнение через долгие семь лет и только укрепила его. Теперь того же мнения придерживались остальные участники вялотекущего семейного триллера. Детей в семье не было. Кто бесплоден, не выясняли. Альбина работала в похоронном агентстве «Белая ночь» – мало того, она им руководила и даже придумала название (довольно спорное). В светлом прошлом Альбина торговала цветами, впоследствии бизнес разросся, потом скончался родной брат, и весь его печальный бизнес придавил Альбину мертвым грузом. Нормальные люди советовали продать бизнес. Альбина колебалась. Последней каплей стал скандал, устроенный Смолиным. Отличное решение – выслушай мужа и сделай наоборот. Она попробовала и втянулась. Клиент всегда мертв, все такое. Да и люди стали умирать чаще, денег у безутешных родственников стало больше – в связи с неуклонно растущим благосостоянием граждан…

– Ты опять к своим покойникам? – равнодушно спросил Смолин.

– А ты опять к своим живым? – парировала Альбина.

– У меня тоже случаются покойники, – похвастался Смолин. – Работаем по наследствам. А те, кто их составляют, имеют странное свойство умирать раньше, чем планируют. Но общаемся мы – тут ты права – исключительно с живыми.

– Кстати, о наследстве, – задумчиво сказала Альбина.

– Хочешь сгрузить на меня своих клиентов? – насторожился Смолин.

Очень трудно вывести из равновесия холодную женщину.

– Нет. – Она презрительно скривила губы. – Не дождешься. Я вспомнила, как на старославянском языке звучало слово «наследство». Извини, дорогой, но это «задница».

– Да, отчасти ты права, – согласился Смолин. – В древнем своде российских законов – так называемой «Русской правде» – фигурирует именно это слово. Но, увы, дорогая, с ударением на «и». «Задни ́ца». И сразу другой смысл, верно?

Итак, он вывалился из дома, как из душного склепа. По привычке шагнул к гаражу, вспомнил, что машина переехала в автосервис, развернулся, зашагал обратно, мысленно подсчитывая, во сколько денег обойдется так называемый профилактический осмотр. Возможно, права любезная Тамара Александровна – зарабатывал ее зять немного. Смолин трудился в адвокатской конторе «Богоявленский и сыновья». В фирме царила атмосфера умеренно-демократической тирании. Больше всего там обожали пускать пыль в глаза. Никакими «сыновьями» в конторе не пахло, фамилия Богоявленский была псевдонимом некоего Шельмана Михал Михалыча (с такой фамилией уж точно репутацию не сделаешь), но данный факт тщательно скрывался. Любимым ругательством в конторе была загадочная для непосвященных фраза: «Иди ты в Андорру». Немногие знали, что в крошечном европейском государстве четверть века назад запретили адвокатов. Как класс. Тамошнее правосудие убеждено, что ловкие юристы могут и дьявола сделать богом, нечего им делать в суде, только головы морочат присяжным…

До станции метро «Заельцовская» оставалось четыре шага. Ехать – два пролета под Красным проспектом. Нужды в автомобиле не было. Но не успел он влиться в толпу, штурмующую стеклянные двери, как зазвонил телефон.

– Мама спрашивает, – сухо сказала Альбина, – не будешь ли ты столь любезен отвезти ее сегодня днем на улицу Станционную, где ее подберет один старый знакомый, с которым она поедет в Венгерово?

– Как-то сложно, – озадачился Смолин.

– Ничего сложного, – возразила Альбина. – Дедушка старый, он не знает, что такое город, и боится на своей машине типа «Вятка» появляться в центре.

– Могу ее подвезти только на трамвае, – злорадно сказал Смолин. – Машина в автосервисе. Я, кстати, говорил.

– Я, кстати, не помню. То есть ты отказываешься?

– Отказываюсь? – поразился Смолин. – Отказываюсь… что? Подвезти твою мать на трамвае?

– Хорошо, я так ей и передам. – Альбина бросила трубку.

Он заскрипел зубами от злости – достала-таки. Кинулся к стеклянным дверям, но вновь включился телефон. Звонил коллега Рудик Харчевский. Особым жизнелюбием голос абонента не отличался – нормальное явление для понедельника.

– Привет, – хрипло вымолвил Рудик.

– Привет, – согласился Смолин. – Позвольте угадать. Ты вчера мешал желудочную микстуру с жидкостью для ращения волос?

– Нет, – отрезал Рудик, – жизнь такова, что постоянно ставит перед нами бутылку водки. Да, я выпил вчера. Но я уже практически на работе.

– Я тоже буду.

– Не будешь. Михал Михалыч изволит тебя послать. Меняй направление и следуй по адресу: улица 26 Бакинских комиссаров, восемнадцать, квартира… такая же.

– Почему меня?

– А кого? Международных наблюдателей?

– Господи, да где это?

– У тебя нет GPS? – удивился Рудик.

– В голове?

– В машине.

– Машина в ремонте.

– Сочувствую, – хмыкнул Рудик. – Но деваться некуда, против кармы не попрешь. Можешь оспорить повеление, но учти, что в спорах рождается не истина, а грибы и сибирская язва. По указанному адресу ты найдешь некую Талысину Татьяну Геннадьевну. Это дочь Гангреевой, которая приходится дочерью, а проще говоря, наследницей безвременно почившей Ермаковой – чудаковатой старухи из Дома под часами. Запомни эту несложную цепочку: Ермакова – Гангреева – Талысина. Итак, Гангреева – единственная наследница. Так думали до пятницы. Но в пятницу огласили завещание, и выяснилось, что старуха отвалила внучке целую квартиру. Гангреева в шоке. Не хочет видеть дочь и, похоже, забыла, что она мать. Талысина, вероятно, не в курсе. С матерью она почти не общается, а о существовании доброй бабушки и вовсе забыла. Ты должен ее найти, поставить в известность, зачитать…

– Права, – усмехнулся Смолин. – Вы уверены, что ей нельзя, например, позвонить?

– Звонили. Не берет. Если верить ее матери (а верить ли матери, вопрос интересный), Талысина в данный момент нигде не работает, не учится, полгода не оплачивала коммунальные счета и не жаждет встреч с представителями жилищных контор. А известить ее мы обязаны СЕГОДНЯ. Так что дуй. Дорога не близкая, до обеда можешь не появляться.

– Да где это? – в сердцах воскликнул Смолин.

– А я знаю? – с убивающей простотой отозвался Рудик и повесил трубку.

Он представил, как Харчевский потянулся к чайнику; как всунулся в комнату мэтр Богоявленский, известил, что до вечера не появится, как потянулся народ с чашками: надутый очкарик Виктор Плотников, впорхнула улыбчивая Лара Малинович в здоровенных очках, эротично уселась на стол Смолина, потекла непринужденная беседа. Для чего еще создан понедельник? Для отдыха на работе после трудных выходных.

Он сплюнул, побежал на переход, где догорал зеленый. К остановке подлетала стайка маршрутных автобусов. Интуиция подсказывала, что на метро до упомянутой улицы ему не добраться…

Он поразился протяженности городских окраин. С двумя пересадками доехал до Верещеевского парка – обширной лесисто-заболоченной территории, окруженной промышленной зоной. Плутал мглистыми переулками, выслушивая от местных жителей противоречивые указания. У истока улицы еще стояли приличные дома, но за забором автобазы потянулись бараки, заросшие чахлыми тополями. Он шел и удивлялся – куда его занесло? Неужели в наше время, под боком у приличного мегаполиса существуют подобные «спутники», где живут люди? Бараки уплотнялись, дорога превращалась в сплошную колдобину. Стаи бродячих собак зорко патрулировали окрестности. К нужному дому он подошел без двух одиннадцать – глянул на часы и ужаснулся: где его носило два с половиной часа? Чертыхаясь, что повелся на элементарную «разводку», зашагал к бараку, погруженному в неопрятную растительность. Умирающие тополя клонили головы. В двухэтажном бараке был всего один подъезд. Из него вываливалась пара пьяных, виртуозно матерящихся «автохтонов». Автомобильное правило «дай дорогу дураку» работает и в сухопутном мире – Смолин посторонился.

– А это что за т-тетерев? – спотыкаясь, пробормотал алкаш.

– Г-где, К-колян? – «Коллега» алкаша принялся ловить разбегающийся фокус.

– Д-да здесь был… – Эти двое практически ничего не видели. Спотыкаясь, побрели прочь. Смолин пожал плечами, вошел в подъезд. В бараке пахло кошками и отходами человеческой жизнедеятельности. Древняя штукатурка отслаивалась от потолка, свисала клочьями, на стенах красовались замысловатые «фрески» от сырости. Дом возводился в сороковые годы – когда эвакуировали за Урал заводы, и нужно было срочно расселять рабочих.

Он с изумлением озирался. И в этом милом местечке проживает будущая владелица квартиры в центре за бешеные деньги? Ну что ж, ей пора переезжать… Он освоил длинный коридор, заглянул в почтовые ящики – у всех выломаны дверцы, и никакой корреспонденции. Ступил на аварийную лестницу, прислушался. Почему его охватило волнение?

В бараке было тихо – только за стеной прерывисто гудело. Самогонный аппарат, – решил Смолин. Он обнаружил на втором этаже аналогичный коридор и на цыпочках начал продвижение, боязливо поглядывая по сторонам.

На дверях сохранились таблички. Восемнадцатая квартира располагалась в конце коридора. Не дверь, а мечта омоновца. Он вытер ноги о сморщенный коврик, поискал звонок, занес руку, чтобы постучать. Еще раз прислушался, постучал.

Дверь открылась от удара костяшками пальцев.

Он подождал, стукнул еще раз. Щель расширилась. Показалась стена, оклеенная обоями в пошлых подсолнухах, огрызок зеркала, половицы с отслаивающейся краской.

Дальнейшие действия Смолина были нелогичны. Нормальный человек постучал бы громче, что-нибудь крикнул. Но Смолин погрузился в странное состояние. Он вошел в узкий коридор с огрызком зеркала. Мебели в прихожей не было, за исключением вешалки со старыми плащами.

В горле пересохло. Он уже не отдавал отчет своим поступкам. Шагнул за порог, отделяющий прихожую от квартиры.

И обнаружил в ветхом жилище странную женщину.

Она должна была заметить его. Но она не замечала. Он мог поклясться, несколько раз она обращала взор в его сторону – он проходил сквозь него, не задерживаясь. Смолин сместился за колченогий трельяж, стоял, как зачарованный. Щеки пылали. Он не мог ни уйти, ни окликнуть ее. Никогда не замечал за собой проблем с принятием решений. Женщина была относительно молода, чуть за тридцать. Хорошенькое личико, каштановые волосы, интересно рассыпанные по плечам… и совершенно пустые огромные глаза. Она блуждала по квартире – в простеньких трико, закатанных до колен, смешных меховых тапках, в застиранной майке. Он не мог понять, чем она занимается. Но зрелище завораживало. Стерла ладошкой пыль с окна, выходящего на чахлое тополиное хозяйство, забралась в кособокий «славянский» шкаф, извлекла со дна кусок простыни, тщательно вытерла руки. Потом приблизилась к древнему телефонному аппарату (в детстве у родителей Смолина был такой же), сняла трубку, повертела ее, аккуратно вернула на рычаг. Словно лунатик, побрела на кухню, «интерьер» которой хорошо просматривался из «засады». Шипела кастрюля на ржавой «Лысьве». Она отодвинула ее как-то судорожно, щелкнула переключателем. Раздалось невнятное бормотание – женщина умела разговаривать. Потом она пропала. Из крана полилась вода. Хлопнула дверца холодильника, женщина вышла, грызя морковку. У нее были белые и, похоже, здоровые зубы. Она включила телевизор – архаичный «Рекорд» на одноногой подставке. Последующие действия напоминали поиски затерявшегося пульта, что было полной ерундой. Она прощупала углы старого кресла, осмотрелась, пожала плечами, приподняла кипу желтых газет на этажерке. Телевизор все равно не показывал – он был отключен от антенны. По экрану бегала рябь. Она вздохнула и выдернула вилку из розетки. Вновь отправилась на кухню, чуть не задев Смолина. Он затаил дыхание. Что он тут делает? Эта женщина не Талысина Татьяна Григорьевна. У нее серьезные проблемы с головой, у Талысиной их быть не должно. В противном случае мамаша Гангреева раструбила бы об этом на все рублевое пространство. Умалишенному трудно вступить в права наследования – требуется опекун, а уж такой удачи Гангреева бы не упустила.

Приступы помутнения чередовались просветами. Она высыпала из флакончика несколько капсул, проглотила их. Движения стали увереннее, лицо осмысленнее. Но ей не везло в этот день. Хлопнула дверца, женщина вскрикнула, прищемив палец. Потекла вода, она сунула под нее палец, чтобы остудить… опять закричала. Смолин выскользнул из укрытия, на цыпочках добрался до проема. Неприятности по двое не ходили: она стояла к нему вполоборота, высасывала кровь из пальца. Пора, решил он. Попятился и вдруг заметил, что женщина напряглась. Резко повернулась, устремив на него осмысленный взор…

Он мог замять неловкую ситуацию, объяснить, что не туда попал, просто выбежать из квартиры, отказавшись от комментариев. Но его пригвоздило к полу. У женщины были безумно красивые глаза. Он поймал себя на мысли, что ему не хочется уходить. Просто любопытно посмотреть, что будет дальше…

Она побледнела, затем ее бросило в жар – щеки заалели.

– Господи, Павел… – она хрипела, но интонации голоса были приятные. Она подошла к нему, пристально посмотрела в глаза… и вдруг обняла за шею. – Ты испугал меня…

Он не помнил, как выскочил из квартиры. Очнулся на улице, когда порывистый ветер освежил голову. Ну и дела. Да, он Павел, но не до такой же степени…

Бродячая собака покосилась в его сторону, побрела знакомиться, волоча хвост по земле. Он развернулся, не оглядываясь, зашагал к проезжей части.

– Уважаемый Рудольф Валентинович, вы уверены, что дали мне точный адрес? – злобно прошипел он в трубку.

– Какой адрес? – не понял Рудик.

– Издеваешься? – взорвался Смолин.

– Минуточку, – туго соображал коллега. – Ну да. Мы ищем негра в темной комнате. Хочешь сказать, что до сих пор не выполнил поручение шефа? Держу пари, Михалыч не возрадуется…

– К черту Михалыча! – прорычал Смолин. – Мы работаем не для того, чтобы его радовать. Внятно продиктуй адрес Талысиной.

– Улица 26 Бакинских комиссаров… – заунывно затянул Рудик. – Подожди, у меня тут на шпаргалке помечено… Ага, дом семнадцать, квартира… такая же.

– Я убью тебя, Рудик…

– То есть ты промахнулся, – злорадно констатировал коллега. – Мимо кассы, брат.

– Ты сказал «восемнадцать, квартира… такая же».

– Я не говорил «восемнадцать», – возразил коллега. – Я сказал: «дом семнадцать, квартира… такая же». С утра у меня были перебои с дикцией. А ты бы мог переспросить. А теперь выходит, что ты впустую потратил рабочее время, – в голосе коллеги зазвучали нотки профессионального любопытства. – У тебя такой голос, словно ты чудом избежал смертной казни. Что-то случилось… в восемнадцатом доме и восемнадцатой квартире? Тебя преследовал пьяный мужик с топором?

– Хуже, – буркнул Смолин и выключил телефон.

Он перешел дорогу, стал выискивать таблички на стенах домов. Табличек не было, хотя строения определенно имели нумерацию. Пришлось прибегнуть к подсказкам. Местная жительница, выбивающая половик у разрушенной взрывом беседки, сообщила, что живет в доме номер сорок пять, а если ему нужен семнадцатый, то нужно идти к началу улицы и там у кого-нибудь спросить. Обычное дело, когда нумерация на четной и нечетной сторонах не совпадает. Виновата автобаза, которая тянется на километр и значится под номером восемь.

Он отправился на юг и через четверть часа уже взлетал по ступеням трехэтажного кирпичного строения. Квартира за дерматиновой дверью хранила молчание. Он в сердцах ругнулся. Приоткрылась соседняя дверь. Высунулся любопытный нос, осведомился, в чем дело. Он произвел на свет адвокатское удостоверение, водрузил под очи соседки. Дело жизни и смерти, мэм. Женщина по имени Татьяна… «Ой, а Танечка уехала, – вспомнила пожилая женщина. – Собралась на днях и уехала на Алтай – дешевым пассажирским поездом. Вернется через неделю. Связи с девушкой нет».

– Огромное вам спасибо, сударыня, – поблагодарил Смолин и откланялся.

– Это ты? – рыкнул он в трубку.

– Это я, – согласился абонент. – Фирма «Сон разума». Говори. – Он что-то лихорадочно дожевывал.

– Талысиной нет и не будет.

– Думаешь, нам на это не наплевать? – зевнул Рудик. – Лично мы – Рудольф Валентинович – занимаемся другим делом, а наследство Ермаковой курирует сам Михалыч. Ему и напрягаться. Ты все на севере?

– Начинаю отход на юг.

– Не очень весело шагать по просторам? – хихикнул Рудик. – Можешь не спешить. Шельман уехал, а торт, который дали Лариске в качестве взятки, мы уже съели. Так что извини. Прилетающий поздно пролетает мимо.

Он вышел на улицу… и только бесу, толкнувшему его под коленку, было ясно, что происходит. Вместо того чтобы пойти через Верещеевский парк на конечную остановку общественного транспорта, он зашагал в другую сторону…

Во всем, что было, отсутствовал здравый смысл. Вся его предыдущая жизнь подчинялась здравому смыслу. Никогда не разрешал он эмоциям брать верх над разумом. Даже в связях с женщинами. Пил в меру, грешил в меру, не понимая тех людей, которые считали, что если бы мы знали меру, то остались бы обезьянами. И вот пришел тот день, когда сломался предохранительный клапан…

Он подошел к восемнадцатому дому с колотящимся сердцем. Женщина мерцала в окне, она смотрела поверх его головы. Неподвижная, печальная. Он понял, зачем пришел. Увидеть ее еще раз.

«Ты увидел ее, – сказал он себе. – Теперь чеши отсюда. Рабочий день в разгаре. Надо трудиться, чтобы не выглядеть в глазах семейных недругов проверенным паразитом».

Но образ женщины в окне взывал к чему-то дикому. Он пошел проторенным путем: обжитый мурзиками подъезд, коридор, похожий на тюремный, лестница, еще коридор… Открытая дверь. Опять забыла запереть? Что творилось у нее в голове? Он вошел – уже решительно, хотя представить не мог, как вести себя с незнакомой женщиной, у которой в голове…

Она стояла у окна, опустив руки по швам. Вся такая трогательная, беззащитная. Он поедал ее глазами – волнистые волосы, стекающие с плеч, миниатюрную талию, линию бедер, черную родинку на задней стороне голени. В ней чувствовалось какое-то напряжение. Бурное желание обрушилось на Смолина! Подойти, обнять, зарыться в чистые волосы, услышать голос с необычным тембром…

Она услышала шорох, обернулась. Взгляды встретились. «Схожу с ума, – запаниковал Смолин. – Я ее не знаю. А она считает, что знает меня…»

– Вернулся… – выдохнула она. Знакомый огонек зажегся в глазах. Она засмеялась приятным смехом, вспорхнула, прижалась к его неровно вздымающемуся торсу, погладила по спине, зажмурилась, сделав счастливое детское лицо, потянулась губами к его отвисшему подбородку. Он в долгу не остался, храбро обнял ее за талию. Что-то сладкое потекло по конечностям…

– Твоя дверь опять была открыта… – прошептал он сорванным голосом. Жирная капля пота скользнула со лба на переносицу.

– Глупенький, это для тебя, – прошептала она. – Я знала, что ты вернешься… Подожди, милый, не спеши, я должна позвонить мужу, нужно убедиться, что он на работе, мы же не хотим заняться самоликвидацией…

Он ждать не собирался. Несложное движение, женщина ойкнула, взлетая к нему на руки. Засмеялась, обвила за шею. Он растерянно кружил на месте. Кухня, прихожая… Он внес ее в отгороженный шторкой проем. Крохотная каморка три на три. Облезлые стены с остатками на совесть прилипших обоев, нищета, убогость. Но чисто. Можно жить бедно, но нужно жить чисто… Разложенная софа, заправленная покрывалом. Он споткнулся, не донеся свою «жертву» до вожделенного койко-места. Спасла инерция – они упали именно туда, куда он целился. Вцепились друг в дружку…

Ее искушенность в любовных играх немного пугала. Но это не был механический секс. Она любила его, делала все, чтобы доставить ему удовольствие. Она была абсолютно НОРМАЛЬНА в эти минуты. Она его знала, знала давно, достаточно, чтобы любить и сделать главным содержанием своей нелепой жизни. Смолин понял – ей нельзя давать понять, что они встретились только сегодня. Они распались, обливаясь потом, долго не могли прийти в себя.

– Полежи, я скоро вернусь. – Она спорхнула с софы.

– Эй, ты куда? – он испугался, простер к ней руки.

– Во-первых, дорогой, – она застыла на пороге – нагая, блестящая от пота, вся такая странная и интересная, – это не ты должен беспокоиться, что я исчезну, а я должна беспокоиться, что ты исчезнешь. Во-вторых, мне нужно в ванну. В-третьих, мне нужно принять витамины. В-четвертых, мне нужно позвонить мужу. Ты же не собираешься уходить сию минуту?

Она ушла, качнулась шторка. Он подавил искушение броситься за ней, подслушать, кому она будет звонить, будет ли вообще звонить и какие слова станет при этом говорить. В ее сознании переплетались ощущение реальности и полная оторванность от жизни. Она жила сегодняшним днем – 16 сентября, но при этом пребывала непонятно где. У нее была нормальная речь, мягкое чувство юмора, но говорила она о вещах, которых не было. О муже, о машине на банковской стоянке, о несостоявшемся походе в салон красоте, о доме, где она живет. Ей казалось, что они любовники – давно и страстно (он содрогнулся, представив, что в квартиру мог сегодня зайти другой мужчина). Она не знала, что обитает в ветхом доме барачного типа (на такие условия согласится не всякий незаконный иммигрант). Она могла справляться с бытовыми устройствами – краном, плитой, выключателем – делала это привычно, могла постирать, приготовить, но то, что она при этом видела, было из другой области. А еще капсулы, которые она принимала с пугающей регулярностью, почитая их за витамины… Возможно, именно от этих таблеток – то приближалась к грани, за которой реальность, то ныряла в омут галлюцинаций. Следовало разобраться с этим «лекарством». Но не сейчас. В крохотной комнате с облезлым потолком, где пахло штукатуркой и простеньким освежителем, было хорошо и комфортно. Никогда ему не было так уютно в родном доме – даже в лучшие с Альбиной годы…

Он расслабился, закрыл глаза, а когда открыл, на нем сидела обнаженная женщина и хитро на него смотрела.

– Ты прости, что я без цветов, не предупредил… – прохрипел он, когда улеглась вторая волна страсти, и они распались, как половинки разбитой топором чурки.

– Я знаю, жадность – лучшее средство от женщин, – она засмеялась, погладила его по животу. – Это шутка, милый. Нельзя приходить с цветами к замужней женщине. Я, конечно, выкручусь, но зачем? – Она повернулась на бок. – Ты не ответил, как ты оказался здесь? Я безумно рада, мы так давно не виделись… и все же, Пашенька?

Сердце сжалось, когда она назвала его по имени. Он был бы рад ответить взаимностью, но не знал ее имени. Отвечать надо было без шуток. В своей реальности она была вменяемой и первым делом почувствовала бы фальшь.

– Встречаться с твоим мужем я точно не хотел, – поведал он. – Просто соскучился. С телефоном ерунда – то работает, то бастует. Подъехал, увидел тебя в окне. И сразу подумал, что ты одна. У тебя такое было лицо…

– Рисковый ты парень. – Она придвинулась к нему под бочок. – Можешь не волноваться, Максим придет только вечером.

– Его зовут Максим?

– А ты не знал? – она удивленно покосилась на его открытый честный глаз.

– Забыл, – спохватился он, – нет, я помню, он солидный мужчина, с непривитыми навыками человеческого общежития…

– Хам он, – фыркнула она. – Может подать себя в обществе, но дома груб и невоспитан. Хорошие манеры не в числе его добродетелей. А еще у него есть любовница, я точно знаю.

– Он у тебя бабник? – удивился Смолин.

– Ну… может, и не такой отпетый ходок, но кого-то завел. Пусть делает, что хочет, мне безразлично. – Она прижалась к его щеке. Потом отстранилась. – Ты сегодня странный. Смотришь, словно никогда не видел. Неуверенный, робкий. Нет, в постели ты по-прежнему герой… – Ее рука скользнула по низу живота, зацепилась за естественную преграду. «Стоит поговорить предметно», – подумал Смолин.

– Давай сыграем? – предложил он.

Она прыснула.

– Давай.

– Постой, ты не поняла… Давай представим, что у меня тотальная амнезия и я впервые тебя вижу. Ты расскажешь о себе.

– А ты расскажешь о себе? – подхватила она.

– Нет. ТЫ расскажешь обо мне.

Она уставилась на него с интересом. Даже как-то подозрительно.

– Ну, хорошо, – согласилась она неуверенно, – давай. А потом объяснишь, зачем все это.

Он совсем запутался, у кого тут проблемы. Кира Ильинична Князева (в девичестве Юганова) – супруга Максима Леонидовича Князева, властвующего в рекламном бизнесе и меньше всего озабоченного тем, что реклама должна быть адекватной товару. Имеется мелкий сын Данилка, но в данный исторический момент отсутствует. Проживает Кира Ильинична в новом доме в так называемом «тихом» центре. Рядом с домом расположен банк, где у мужа что-то припрятано, элитная автопарковка, элитная мусорка, в которую жильцы дома опустошают свои элитные мусорные ведра. Кира Ильинична не работает, изнывает от скуки. Улица, на которой она проживает, называется Депутатской…

– Проходит амнезия? – ласково спросила она. – Может, прервемся на минуточку?

– Что ты знаешь обо мне?

– Ты женат.

– Вот как?

– А это не так?

– Это так, – вздохнул он. – Чем я занимаюсь?

– Не знаю. – Она обезоруживающе улыбнулась. – Ты не рассказывал, чем ты зарабатываешь, но как-то проговорился про крупную сумму…

Его явно с кем-то путали. Он никому не хвастался про крупную сумму. Нечем хвастаться.

– Мы с тобой встречались на нейтральной территории – в парке, на берегу, несколько раз откупали номер в гостинице. А познакомились мы… Слушай, – она встревожилась, – ты смотришь такими глазами, словно действительно этого не помнишь.

– Помню, – успокоил он. – Так где мы с тобой познакомились?

– Мы с тобой познакомились… – она начала уверенно и вдруг замолчала. Нахмурилась. По хорошенькому личику пробежала тень. Она растерянно улыбнулась, пробормотала. – Э-э, сейчас скажу….

Зазвенел телефон в валяющихся на полу брюках. Смолин кубарем скатился с кровати. Обычный рефлекс прикованного к сотовой связи человека.

– Только не говори, что я стал причиной «coitus interrupted», – ехидно сказал Харчевский.

– То есть? – разозлился Смолин.

– Никогда не практикуешь прерванные половые акты? – развивал тему коллега. – Ладно, не рычи. Ты просто посадил ее на колени. Главное, посадить девушку на колени, а на шею уж сама залезет.

– Ты выпил? – заподозрил Смолин. Рудик Харчевский был единственным работником конторы, не брезгующим крепкими напитками в любое время суток. Меру он знал, но несколько раз все же получал «последнее китайское предупреждение» от высокого начальства.

– Ага, – подыграл Рудик, – на третьем месяце похмелья – тошнит, тянет на соленое. Увы, сегодня трезв, как богемское стекло. Павел, два часа дня, а тебя еще никто не видел в конторе.

– Какая трагедия, – проворчал Смолин. – Можно подумать, все такие прилежные. Лариска наверняка опоздала с обеда…

– Женщины не опаздывают, – назидательно сказал Рудик. – Женщины либо приходят, либо нет. А Лариска уникум – отпросилась в поликлинику, а вернулась с новой прической. В общем, так, приходила твоя клиентка – та, рыжая, по бракоразводному. А еще тебя мечтал увидеть Богоявленский. Он вонял – ну, ты знаешь, каждая рыба пахнет в меру своей испорченности. Он топал ногами, когда узнал, что ты не появился. С поправкой на публикацию его речь сводилась к следующему: если через полчаса ты не будешь в конторе, он станет страхом всей твоей недолгой жизни.

– Так скоро я не буду.

– Да и не надо, – разрешил Рудик. – В три часа у Богоявленского суд да дело, он уже отбыл, но если тебя не будет к его возвращению из суда…

– Буду, – пообещал Смолин.

– Прошу, не уходи, – взмолилась Кира.

– Я работаю в адвокатской конторе, – сказал он. – Вырвался, но надо ехать, извини.

Снова зажужжал телефон. «Мэтр Богоявленский», – уныло подумал Смолин.

Но абонент оказался куда серьезнее.

– Я звонила тебе в контору, тебя там нет, – строго сказала Альбина.

– Я заметил, – сказал неверный муж, покосившись на лежащую под одеялом женщину. Она поняла, мордашка разразилась негодованием, губки вытянулись.

– Работаешь с полевыми агентами, – усмехнулась Альбина. – Ну и как, операция проходит успешно?

– Господи, да работаю я, – пробормотал Смолин.

– Вот об этом я и говорю. Время два часа, дорогой. У тебя есть последняя возможность реабилитироваться перед тещей. Она уже собрала вещи.

– Могу трамвай подогнать, – злорадно сказал Смолин. – Ситуация не меняется, знаешь ли. У меня по-прежнему нет машины.

– Ничего удивительного, – обрадовалась Альбина, – именно в тот день, когда моя мама просит тебя куда-то ее отвезти – а делает она это нечасто, – у тебя пропадает машина.

Любые слова в данной ситуации стали бы дополнительным отягощением вины. Он молчал. Впрочем, и молчание не пошло на пользу.

– Счастливо поработать, – сказала Альбина таким тоном, что позавидовала бы Снежная королева, и швырнула трубку.

Нагая женщина на корточках подползла к нему, заключила в объятия.

– Хорошо, иди, я все понимаю. Но не пропадай надолго, хорошо?..

Эта женщина в окне… Он вышел из подъезда, как в открытый космос, завертел головой – в каком он мире, черт возьми? Все не так, все чужое. Угрюмые бараки, больные тополя. Вчерашний день… Он рысью добежал до угла, поднял голову. Женщина возникла в окне угловой квартиры, отогнула занавеску, улыбнулась ему, помахала рукой. Он послал ей жаркий поцелуй, двинул прочь, поражаясь вывертам человеческого сознания. Она его заметила – это факт. А вот все остальное вокруг него – ржавые крышки погребов, пустующее лежбище бомжей, фрагмент барака под номером шестнадцать – она не видела.

Он выбрался на дорогу, остановился, чтобы прикурить. Со стороны цивилизации подъехал угловатый черный джип, съехал с дороги, протиснулся между островками кленового молодняка и встал у подъездной двери. Сидящим в салоне было лень пройти пешком тридцать метров. Екнуло сердце. Он спрятался за дерево. В доме восемнадцать квартир, но кто бы сомневался, что приехали в восемнадцатую?

Интуиция не подкачала. Из джипа выбрался подтянутый тип в темном плаще и кепке, исподлобья глянул по сторонам, вошел в дом. В машине, кроме типа, никого не было, иначе стал бы он включать сигнализацию? Смолин похолодел. «Муж» приехал? Если странно, еще не криминально… Он выбросил сигарету, заспешил к подъезду. Вошел в барак, прислушался. Наверху поскрипывали ступени. Он на цыпочках пробежал по коридору, сделал остановку у почтовых ящиков, выбрался на лестницу…

Он видел, как незнакомец дошел до квартиры, порылся в кармане, нашел ключ, открыл дверь, придерживая пакет.

Он еле удержался, чтобы не броситься за ним. Ждать пришлось минут десять. Хлопнула входная дверь, заныли половицы – древняя старушка поднималась по лестнице, постукивая палочкой. Открылась дверь восемнадцатой квартиры, выбрался тип. Уже без пакета. Постоял, насупив брови, тронулся в путь. Смолин оторвался от косяка, ринулся вниз, обойдя на повороте старушку. Та угрюмо покосилась, он отвернулся – эти древние такие наблюдательные… Встал за тополем. Субъект в плаще вышел из дома, снял машину с охраны. Прежде чем исчезнуть в салоне, хмуро поглазел по сторонам, поднял голову. Женщина стояла в окне, сплющив нос о мутное стекло. Смотрела вдаль – с неземной печалью. Последний визитер был ей безразличен. Она его не видела. Но он ее видел…

«Довольно, – думал Смолин, шагая к Верещеевскому парку. – Выброси из головы. Добром это дело не кончится».

В четыре часа он сидел за рабочим столом и отбивался от назойливых взглядов.

– Где был, чего видел? – любопытствовал Рудик Харчевский – болезненно худой, с ранними залысинами, одетый в безупречный костюм и ботинки за триста долларов.

– Работал, – огрызался Смолин. – У меня и без вашей Талысиной разъездных дел по горло. Заехал в Северный поселок – проверить в местной управляющей компании жалобу сутяжницы Антохиной, потом на площади Калинина в здании проектных институтов убил полтора часа – там, оказывается, нет юридической конторы «Гранит» – съехала на прошлой неделе, а известить забыла…

Он делал вид, что поглощен изучением документов, скопившихся на столе, выхватывал листы из папок, помещал в другие, и все это происходило под неусыпным взором коллег.

– У тебя утомленный вид, Павел Аверьянович. – Лариса Малинович, статная дама в огромных очках, сделала выразительную паузу. – Признайся, ты водишь нас за нос. Ты подрабатываешь грузчиком на сортировочной станции, и сегодня была такая запарка…

– Я тоже утомился, – зевнул рассудительный и такой же очкастый Виктор Плотников. – Пытался на прошлой неделе доказать Богоявленскому, что меня зовут Виктор, а не Трактор, но номер не удался, он взвалил на меня очередной бракоразводный процесс. А еще я должен по пятницам и средам ездить в филиал юридического на Советской и вести у школяров семинары по особенностям гражданского и уголовного судопроизводства со стороны защиты. В прошлую пятницу я чуть с ума не сошел, объясняя этим бездарям, кто такой обвиняемый и какие у него права.

– Мы ждем тебя по пятницам и средам… – ангельским голоском пропела Лариса. Потом спросила: – А кто такой обвиняемый? – и густо покраснела. – Нет, я знаю, поймите меня правильно, но вот конкретная формулировка… Мы не занимаемся уголовными делами.

– Вынесут постановление о привлечении тебя в качестве обвиняемого и покажут обвинительный акт – станешь обвиняемой, – пояснил Рудик.

– А прав у этих несчастных больше, чем у бегающих на свободе, – позавидовал Виктор. – А первое право: знать, в чем тебя обвиняют.

Коллеги лениво похихикали. Смолин не участвовал в беседе и стал объектом новых острот.

– Это не физическое переутомление, – подметила Лариса и ласково погладила Смолина по голове. – У нашего Паши что-то с мозгами.

– Их просто немного, – несмешно пошутил Рудик.

– А недавно обнаружили француза с половиной мозга, – вспомнил эрудированный Виктор. – Странные дела у парня в голове. Серое и белое вещество тонким слоем выстилают стенки черепа, а остальное пространство занимает вода. Точнее, цереброспинальная жидкость. При этом житель Марселя абсолютно нормален, имеет семью и работает государственным служащим.

– Зачем государственным служащим мозги? – пожал плечами Рудик. – За них государство думает. А кто за нас будет думать? Богоявленский? Сомневаюсь. Ты точно не нашел Талысину? – повернулся он к Смолину.

– По мнению соседки, Талысина уехала к родне на Алтай, – буркнул Смолин.

– К родне? – ужаснулся Рудик. – К какой еще родне? Не пугай меня.

– Или к знакомым, – допустил Смолин. – Связи с ней нет, остается ждать, пока вернется.

– Ужас, – покачал головой Рудик. – Не удивлюсь, если Гангреева, узнав об этом, отправит по следу дочери наемного убийцу. Ей и так досталось. Ухаживала до последнего дня за полоумной старухой… в общем, ей есть чем гордиться, если это не она, конечно, прикончила мать.

– Не она, – вздохнула Лариса. – Тромб в легком, старуха просто лопнула. А Гангреева понятия не имеет, что такое медицина, и как с ее помощью умерщвлять людей. Она по специальности – бездельница с дипломом искусствоведа.

Рудик усмехнулся.

– Гангреевой не позавидуешь. Сорок процентов имущества без всяких завещательных возложений отходит неблагодарной дочери. А вот Гангреевой с завещательным возложением не повезло. Согласно воле матери, она обязана регулярно подкармливать голодных собачек в зооприюте на Волочаевской. А еще жертвовать ежемесячно четыреста долларов в пользу дома престарелых на Инской горке. В случае неисполнения условий все завещанное отторгается в пользу… угадайте, кого?

– Талысиной, – пробормотал Смолин.

– Да, – возликовал Рудик. – Непонятно, почему матери уперся этот дом престарелых. В богадельнях никогда не была, в связях с собаками не замечена. Словом, Ермаковой придется повертеться в гробу, пока жива ее дочь. Вы бы слышали, как Гангреева орала на Богоявленского по телефону – как будто это он умер и оставил бедную с носом.

– Хрен поймешь богатеньких покойников, – отмахнулась Лариса. – Чудак на чудаке. Чем больше денег, тем больше условий. Светская львица из Калифорнии огласила последнюю волю: хочу, чтобы меня похоронили в шелковом ночном халате за рулем любимого автомобиля «Феррари». И чтобы сиденье было отодвинуто для комфорта. Представляете, как матерились гробовщики? Пришлось могилу залить бетоном, чтобы вандалы не откопали дорогую машину.

– А блаженная старушка – тоже из Америки, – встрепенулся Виктор, – завещала свое состояние Богу. Вот так, без затей. А закон у них суров. Завертелась бюрократическая машина, шериф долго ждал появления счастливого наследника. Прошел установленный срок – наследник не явился, стали искать, не нашли, и шериф огласил примерно следующее заявление: «Мы долго и упорно искали, но не смогли обнаружить Бога на вверенной нам территории округа». То есть округ официально признан местом без Бога.

– А в Финляндии наследником после оглашения завещания оказался Сатана, – хихикнул Рудик. – Но там и искать не стали. Государство отсудило все деньги себе.

Остаток дня прошел в мистическом тумане. Коллеги рассосались, Богоявленский варился в суде. Смолин сидел за рабочим столом и впадал в оцепенение. В организме протекали химические процессы. Он не мог с собой совладать. Перед глазами стояла ЖЕНЩИНА. Он ощущал ее прикосновения, слышал ее голос, гладил тело, которое послушно поддавалось, принимая требуемую форму. Кто она такая, что делает в депрессивном районе, что за странная душевная болезнь ее сразила? Кто тот мужик, что таскает ей пакеты с едой и держит женщину под контролем?

Влип, очкарик?

Душа стонала. Мысли путались. Во всем, что его окружало, он видел только ЕЕ. Он прокрался в комнату для отдыха, сполоснул лицо, нашел у Рудика в столе недопитый коньяк, принял дозу совместно с освежителем дыхания. Попутно принял тройку посетителей. Миловидная пожилая женщина, страдающая пороком сердца, хотела знать, можно ли завещать наследнику свои шикарные долги. Он объяснил, что можно, но только с прочим имуществом, и чтобы долги не превышали стоимость имущества. Вторая миловидная женщина призналась, что четыре года назад развелась с ненавистным мужем, дружно распилили имущество. И вот ее осенило, что имущество было распилено неправильно, муж воспользовался ее неземной добротой, обманом присвоил вагончик на дачном участке, и нельзя ли это дело вернуть, поскольку вагончик ей дорог как память? Смолин терпеливо объяснил, что срок исковой давности по разделу имуществу три года, и что-то доказать в суде уже практически невозможно. Впрочем, можно попробовать, если у уважаемой посетительницы есть сумма, четырехкратно превышающая стоимость вагончика. Дама, фыркнув, удалилась, заявив, что обратится в другое агентство – где у работников не столь сложные представления о законе. После дамы пришел жизнерадостный мужчина с тросточкой, начал приставать, как ему составить завещание.

– Идите к нотариусу, – послал посетителя Смолин, – напишет с ваших слов, а потом заверит.

– А я уже написал, – радостно известил мужчина, – со своих слов.

– То есть в свободной форме, – вздохнул Смолин. – Все равно несите нотариусу, там заверят. А лучше перепишите – без образных выражений, метафор, намеков. Если дело дойдет до суда, суд написанное будет понимать буквально, и вам может не понравиться.

– А если я хочу, чтобы, гм… родные не знали о моей последней воле? – засмущался посетитель. – Вроде жив пока…

– Пишите сами, пакуйте в конверт и все равно идите к нотариусу с двумя свидетелями. Они подпишут конверт, нотариус упакует его в другой конверт, сделает на нем удостоверяющую надпись. А вам выдаст справку о том, что завещание принято. Таким образом, вы обеспечите своим родным и близким приятный сюрприз.

Элементарные вещи приходилось разжевывать. Мужчина с тросточкой вежливо поблагодарил, заверил «господина адвоката», что в ближайшие десять лет умирать не собирается, и, постукивая клюкой, удалился. Смолин тоскливо уставился на часы – минутная стрелка подло замедляла ход…

Богоявленский ворвался в контору за минуту до окончания рабочего дня. Благообразный седой мужчина слегка за пятьдесят, с орлиным взором, горящими глазами, полный сил, сарказма, нереализованного потенциала.

– Где все? – прорычал он.

– Работают, сэр, – отчитался Смолин. – Но каждый в своей епархии.

Главный адвокат презрительно покосился на подчиненного, скрипнул зубами.

– Зайди ко мне через минуту.

Смолин зашел. Кабинет Богоявленского был недавно отремонтирован и, по совету дизайнера, искуснейшим образом состарен. Интерьер воскрешал обстановку рабочего места вымершего английского лорда. Мягкая мебель, нагло имитирующая чиппендейловскую, бронзовые светильники, канделябры с массивными опорами, стены отделаны лакированным дубом, украшением бюро из черного дерева служила пудовая чернильница и пресс-папье – идеальное средство для нанесения черепно-мозговых травм, не совместимых с жизнью. Богоявленский, смежив усталые веки, развалился за столом и нервно постукивал пальцем по перламутровой полировке. Грозный вид владельца кабинета удачно оттенял книжный шкаф, забитый благородными томами, с которых уборщица Глафира, интеллигентно матерясь, регулярно стирала пыль.

– Зашел? – приоткрыл орлиный глаз обладатель звучного псевдонима.

– Прошу прощения, Михал Михалыч, – вкрадчиво сказал Смолин, – но у вас такой вид, словно вас столкнули в коляске с Потемкинской лестницы.

– Откуда столкнули? – насупил брови «председатель».

– С Потемкинской лестницы, – повторил Смолин. – Одесса, море, двести ступеней…

– Я проиграл бракоразводный процесс гражданки Минн! – грохнул кулаком по столу Богоявленский. – Меня обули, как последнего неуча!

– Поздравляю, сэр, – учтиво сказал Смолин.

– Меня номинировали на звание идиота! – грохнул вторым кулаком мэтр.

– Желаете об этом поговорить, сэр? – нарывался Смолин.

– Это все Харчевский! – взвился Богоявленский. – Я доверился его непроверенной информации, что муж Минн живет двойной жизнью, содержа на стороне вторую семью! Но это лишь жалкая любовница! А гражданка Минн утаила от меня, что тоже имеет связь на стороне! Детектив, которого нанял Минн, предъявил суду железные доказательства этой связи! У гражданки Минн… тоже любовница! Невероятно… – Богоявленский громко выпустил пар. – Судья Неделин, к сожалению, мужчина. Он не любит лесбиянок, считает, что женщины созданы исключительно для того, чтобы ему краше жилось. В итоге все наши претензии… Эх…

– А давайте всех уволим, сэр? Харчевского, гражданку Минн, судью Неделина…

– Ты что, дурак? – удивленно посмотрел на него Богоявленский.

– А вы не знали? – удивился Смолин.

– Ой, иди отсюда. – Адвокат брезгливо отмахнулся.

– С удовольствием, сэр. Если захотите поговорить…

– Стой. – Смолин уже шагнул за дверь. Пришлось вернуться, принять смиренную стойку. – Что же я хотел… – Богоявленский усердно наморщил лоб. – Где твоя милость шлялась полдня?

Смолин изобразил оскорбленную добродетель. Он был именно там, куда через испорченный телефон под названием Харчевский его отправил Михал Михалыч. На краю цивилизации. Он выполнял поручение. Результат неутешительный, но рано или поздно гражданка Талысина в городе объявится.

– Замечательно, – восхитился босс, – не хватало нам еще осложнений в этом деле. Харчевский доложил, что ты неправильно его понял и напрасно потерял время.

Смолин из последних сил изображал смирение. Обычное дело. Прав не тот, кто прав, а тот, кто первым пожалуется. Да, он ошибся адресом, попал в квартиру, где проживают посторонние, пришлось поплутать по местам не столь отдаленным…

– Иди, – сказал Богоявленский, – нет, постой.

– Может, мне распасться на две половинки, шеф? – учтиво спросил Смолин.

– Не дерзи, – рыкнул начальник. – Забудь про Талысину. С завтрашнего дня займешься иском гражданки Комаровой Надежды Павловны к управляющей компании «Тулинка». Энергетики допустили скачок напряжения, и у гражданки Комаровой вышло из строя все, что было включено в розетку. Плазма с мощным разрешением, двухъядерный компьютер, японский холодильник, немецкая плита. Она предоставила список. Убытков на двести пятьдесят тысяч. Моральный ущерб оценивает в ту же сумму. Наша задача, чтобы по первому пункту компенсировали хотя бы двести тысяч, по второму – хоть что-то. Работай, Павел Аверьянович, наше дело правое. – Руководитель немигающим взором уставился на подчиненного.

– Дело правое, Михал Михалыч, спору нет, – допустил Смолин, – но глухое. Враг не будет разбит, и победа, как всегда, останется за государством. Признайтесь, на что вы рассчитываете?

– На прецедент, – отрезал Богоявленский. – Пора кончать с произволом государства над маленьким беззащитным человеком!

Размышляя, с каких это пор беззащитные маленькие люди являются обладателями ультрамодной роскоши на четверть миллиона, Смолин покинул святая святых и пешком отправился домой. Не связывали ли гражданку Комарову с благородным юристом тесные дружеские отношения? Он пришел домой задолго до Альбины, блуждал сомнамбулой по пустым комнатам, соображая, чего же не хватает в этой квартире. Не хватало тещи. Приятно, но не более. Сила, равная мощности подъемного крана, работала на отрыв.

– Что с тобой? – спросила Альбина, обнаружив мужа в подвешенном состоянии. – Утром у тебя был другой взгляд.

– Одичал, – пояснил Смолин, равнодушно наблюдая, как жена разоблачается и, покачивая неувядающими бедрами, уходит под душ – смывать кладбищенские миазмы. Она оставила открытой дверь, он пошел за ней, пристроился бедным родственником на бельевой коробке.

– Ужин приготовил? – пропадая под струей, спросила Альбина.

– И не думал, – признался он. – В холодильнике что-то было.

– Было, – согласилась Альбина. – Благородная пища древних греков. Древняя гречка. Мама в пятницу приготовила. Сама и ела. Кстати, насчет мамы… – Альбина задумалась под струей, а Смолину стало интересно, будет плановый скандал, или Альбина поменяет планы. Она поменяла планы. – Не стоит о грустном.

– Не стоит, – согласился Смолин, – поругаться всегда успеем.

– Все сидишь на коробке? – Мокрая голова спустя минуту высунулась из-за шторки. – Такое ощущение, что тебя терзает чувство вины. Я ошибаюсь?

Чувство вины его действительно терзало. Не сказать, что рвало в клочья, но было.

– Ошибаешься, – фыркнул он. – Богоявленский взвалил на меня дополнительную работу, теперь я у него под колпаком.

– А работать не хочется, – кивнула Альбина и пропала в мареве горячего водоснабжения. – Представляешь, сегодня встретила одноклассника, он когда-то за мной ухаживал, дарил цветы, звал замуж, такой был милый, приятный во всех смыслах мальчик. Знаешь, он сильно изменился.

Смолин молчал. Мир тесен. Как сказала Брижит Бардо, все мы однажды встретимся в постели.

– Он умер, – развивала тему Альбина, – хоронить привезли. Коммерсант, примерный семьянин, увлекался парашютным спортом. А парашют возьми и не раскройся. Всю оставшуюся жизнь летел до земли. Ужас. Каково это, интересно, когда парашют не раскрывается?

– Существует запасной, – заметил Смолин.

– А если запасной не раскрывается?

– Остается довериться интуиции.

– Это так, – согласилась Альбина. – Интуиция в таких случаях, как правило, не подводит. Подашь полотенце?

Он редко принимал по утрам душ – если не страдал, конечно, похмельем. Альбина покосилась на него как-то странно, когда он выбрался из ванной, закутанный в полотенце.

– Можете забрать свой «Аккорд», – сообщил невероятную новость механик Федор. – Остались неполадки с вентиляцией и обогревом, зимой будут стекла потеть, но если вы так торопитесь…

– Потрясающе, – покачала головой Альбина. – Вчера забрать машину и ублажить мою маму ты, конечно, не мог.

– Прости, я исправлюсь. – Он чмокнул на прощание жену и побежал в автосервис.

На работу он, конечно, опоздал. Машина – верное средство никуда не успеть. Вся контора была не в духе. Шеф Богоявленский, теряя терпение, втолковывал секретарше Клавочке, что «не» с глаголами пишется через пробел. Лара Малинович шипела на Рудика, который опрокинул ей на колени чашку с кофе. «А как я выведу это пятно?» – виновато отбивался Рудик. «Как вводил, так и выводи», – шипела Лариса. Потрясенный Виктор в четвертый раз рассказывал, как у него на заправке умыкнули телефон, оставленный на приборной панели. «Уму непостижимо, – жаловался Виктор. – Вышел заплатить. Не закрывать же машину, верно? Отъехал, схватил, чтобы позвонить клиенту, а он не хватается. А как возвращаться? На Большевистской такое движение, что до обеда не развернуться. Как в анекдоте, блин, человечество, матерясь, расстается со своим мобильником, кошельком, ключами…»

– Знаешь, чем отличается человек от животного? – украдкой шепнул Смолину Рудик. – Человек способен воровать не только еду.

– Российский человек, – уточнил Смолин. – У кавказцев есть традиция воровать невест. А у нас вообще воровать традиция.

– Не воровать, а заниматься нестандартным приобретением, – поправила Лариса.

Богоявленский не имел привычки забывать о своих поручениях. «Развод на работы», дружеский рык. «Члены партии приветствовали своего лидера стоя», – ядовито пошутил Виктор. Он пробивался через пробки на левый берег – с целью оказания гражданке Комаровой неотложных юридических услуг. В клиентке самым жутким образом уживались феминистка с нимфоманкой. Он выслушал лекцию о вреде мужчин в целом и энергетиков в частности, вежливо отклонил предложение одинокой сутяжницы обсудить вопросы в спальне. Уверил женщину, что еще вернется, и предложил на следующий день зайти в адвокатскую контору, которая поможет составить исковое заявление и запустить машину по добыче справедливости.

Он был комком нервов, когда покинул клиентку, скатился с лестницы и сел за руль. Он не мог уже терпеть. Выключил телефон, заставил себя успокоиться, вклинился в поток транспорта, осаждающий мост…

Кира открыла, и сердце сжалось. Она не была святой, но от нее исходило такое теплое сияние…

Она улыбнулась, отлегло от сердца. Смолин расслабился.

– Невинность под угрозой срыва, – кокетливо пошутила она. – Тебя не было неделю, Господи… Я решила, что ты никогда не вернешься…

– Неделю? – поразился Смолин.

Она засмеялась.

– У тебя лицо, как у фотографа, у которого действительно вылетела птичка. Провалы в памяти, Пашенька? Входи скорее, боже, как я счастлива…

Он смирился. Пришла любовь – нечаянная, злая. Перевернулось все, что было прочно и на века. Комната с тахтой стала Пятым Вавилоном. Они любили друг друга до потери пульса. Счастливый, как ребенок, он болтал на отвлеченные темы, наслаждался ее голосом, курил, пуская в форточку дым. Возвращался к ней, обнимал, тонул в ее глазах, поражался, откуда в этой женщине столько любви и ласки. Его уже не волновало, в каком мире он находится, не напрягала странная болезнь, обстоятельства, вынудившие ее поселиться на обрыве цивилизации…

Он забыл про работу, отключенный телефон, машину, брошенную неведомо где, жену с пытливым интересом. Впрочем, реальный мир иногда вторгался в идиллию.

– Я в ванную, – шепнул он, сползая с кровати. Допрыгал до санузла, слегка протрезвел, обозрев пол с выбитыми кафельными плитками, облезлое чугунное чудовище за жалкой клеенкой. Помыться надо – от него уже попахивало.

– Полотенце есть? – всунулся он в спальню.

– Ой, прости, забыла… – Она сбросила точеные ножки с кровати.

– Лежи, лежи, – спохватился он. – Скажи где – сам найду.

– Шкаф-купе в гостиной. Выбери самое красивое.

Не было в этой юдоли никакого купе! Он обыскивал сумрачные кладовые, подпрыгивал, чтобы дотянуться до антресоли, сообразил забраться в ободранную тумбочку под обломками древнерусской швейной машинки, где нашел несколько стареньких полотенец – ветхих, в «дырочку», но чистых.

– Свари мне кофе, – попросила она. – Там, кажется, три сорта, хочу «Мокко».

Теряясь в загадках, он исследовал помещение с доисторической «Лысьвой» и холодильником «Поиск». Назвать это место кухней не повернулся бы язык. В холодильнике он наткнулся на свежее молоко, сметану, сырки в шоколаде, упаковку замороженных равиоли (в памяти возник таинственный посетитель на «Х-5»), флаконы с валерьянкой, пустырником. Сунулся в навесные шкафы, представляющие угрозу для стоящих под ними людей. И там не оказалось кофе. Перебрал контейнеры из непрозрачного пластика – крупы, сода, сухое молоко. В растерянности огляделся. Чайник со свистком – как трогательно.

– Какой ты у меня несообразительный. – Она вошла на кухню, закутанная в тощий халатик, чмокнула его в затылок, включила плиту. Откопала в шкафу деревянную пивную кружку – у него не хватило ума в нее заглянуть – стала что-то расковыривать ложкой. Сжалось сердце, он обнял ее за плечи, зарылся носом в шелковые волосы.

И долго я буду при этом статистом? – въелась стыдливая мысль.

Они опять лежали в постели. Вдруг женщина напряглась, задрожала. Он почувствовал, как холодеет ее спина. Она резко села.

– Тише… Муж на пороге…

Звучало как «враг у ворот». Смолин затаил дыхание. Что за черт? В дверь настойчиво скреблись, поскрипывал металл. Удушливый страх сдавил горло. Он устыдился: или не мужик он, чего он так перепугался? Женщина не замужем. А если и не так, то давно пора кое-кому начистить рыло…

Но страх не отпускал. В дверь не просто скреблись, стучали.

– Это он, – выдохнула Кира. – Почему так рано?.. Надо действовать. – Она молниеносно влетела в халатик. – Дверь закрыта на задвижку изнутри. Я скажу ему, что спала. Что мы оставили? Твои ботинки в прихожей?

– Да…

– Суну в коробку. Больше ничего?

– Одежда…

– Хватай в охапку и полезай под койку. Лежи, как мышка, спрячь подальше свою гордыню.

– Не полезу я под койку, – возмутился он.

– Ради меня. – Она сделала умоляющие глаза. – Пожалуйста… Он скоро уйдет, у него работа, он должен в это время находиться в другом месте…

Полное сумасшествие. Впрочем, с кем поведешься… Проклиная тот день, когда перестал заниматься спортом, он собрал свои тряпки, затолкал их под софу, лег на пол, пополз. Зажал нос, закрыл глаза. Никогда он еще не подвергался такому унижению…

Он сопел в рукав, слушал. Доносился глухой мужской голос – Кира закрыла дверь. Скрипели половицы. Мужчина ходил по залу, ворчливо что-то вещал. Послышался шелест, стук – бросил на стол пакет с едой? Ругнулся, что-то треснуло – перевернулся стул или табуретка. Смолин изготовился к броску. Сударь, вы подлец, я вызываю вас на дуэль… Но нет, обычная неловкость. Женщина глухо засмеялась, мужчина что-то бросил. Скрип половиц отдавался в ушах – он подошел к двери. Взялся за ручку – дверь, надсадно охая, поволоклась. Возникло желание чихнуть – как же без него? Он зажал нос, принялся усердно дышать ртом. На кровати кавардак, неужели не сделает выводов? Достаточно потрогать простыню…

Незнакомец стоял на пороге, размеренно дышал. Можно сделать красиво: тахта рассохлась, он отожмет ее от себя, перевернет на упыря, и поначалу будет весело. Потом, правда, будет грустно, но до этого надо дожить…

Незнакомец сделал шаг – кровать, в которой развлекались явно не клопы, наводила на раздумья. Женщина из комнаты что-то громко спросила. Пришелец замялся, черные ботинки, начищенные импортным кремом, стали постукивать по полу носками. Оба приподнялись, дружно развернулись и удалились. Смолин перевел дыхание.

Вскоре хлопнула входная дверь. Пот хлынул градом. Пронесло, мать его…

Зашуршали тапочки, женщина встала на колени, нагнулась. Губы дрожали, формируясь в ехидную улыбочку. Блестели глаза – нездоровым блеском.

– Отбой воздушной тревоги, – срывающимся шепотом оповестила Кира и нервно засмеялась. – Ты как тут?

– Нормально, – прохрипел он. – Перенимаю повадки тараканов и клопов. Можно вылезать, или я тут еще поживу?

– Давай. – Она просунула руку и погладила его по перекошенному лицу: – Мы деликатно решили деликатную проблему.

Они сидели на полу, судорожно хихикали, трогали друг друга. Он стащил с нее халат, приступил к штурму.

– Так быстро? – удивилась она.

– Аморалки хочется, – объяснил он, – в хорошем смысле.

Они лежали, тяжело дыша.

– Зачем он приходил?

– Я, кажется, засыпаю… – прошептала она. – Ты что-то спросил?.. Да, он ушел… Возмущался, почему я закрыла дверь на задвижку. Я сказала, что хулиганы долбились, я сильно испугалась. Он ругался, почему я так плохо пью свои витамины. Заставил выпить… Подожди, милый, ты куда пропадаешь?

Никуда он не пропадал. Снова эти чертовы витамины.

– Ты выпила?

– Конечно… Конечно, выпила, он не слез бы с меня. Не волнуйся, милый, отдыхай, теперь он не скоро придет…

«Витамины» уже работали. Ее клонило в сон, высыхал пот на лице, кожа делалась сухой, горячей. Глаза затягивала волокнистая пелена, блеск в глазах приобретая матовый характер. «Эта штука ее тормозит и «корректирует», – смекнул он.

– Где ты держишь свои витамины?

– На кухне… Серебряная шкатулка на холодильнике… Тоже хочешь принять?

«Только и осталось, – подумал он, – для полного внедрения».

Она уснула, сунув кулачок под щеку. Он на цыпочках прошел на кухню, снял с холодильника картонную коробку из-под обуви, начал перебирать содержимое. Ртутный градусник, аспирин, анальгин, знакомый белый флакончик… Он высыпал на ладонь несколько капсул, понюхал, ссыпал обратно. Имеет он право лишать женщину этой «подпитки»? Кто он, врач? Действие неважное, спору нет, но что с ней будет, если утром она не обнаружит своих «витаминов»? Истерика, ломка, смерть? Его передернуло, он сунул пузырек на место, коробку вернул на холодильник. Глянул на часы: на работе делать нечего. Завтра будет взбучка, но степень ее тяжести будет зависеть исключительно от его фантазии.

Он вернулся в спальню. Тоскливо смотрел на спящую женщину. Уйти не хватило духа. Полежу, решил Смолин, и пойду с богом. Он пристроился рядом со спящей, обнял ее. Не заметил, как уснул.

Очнулся от липкого страха. Во всех углах – темно. Женщина спала, мирно посапывая. Он ужаснулся – ничего себе, прилег. Вскинул руку – девять вечера. Отлично выспался. Черт! Он начал выбираться из трясины. Повторно укрыл, подоткнул спящую – она успела сбросить простыню. Отправился в зыбкий путь по лабиринтам «вторичного жилья». Рылся в бельевой коробке, выискивая ботинки, путался в шнурках. Хорошо, что дверь можно просто захлопнуть…

Накрапывал дождик – верный спутник сентября. Он вышел из подъезда, встал, застигнутый врасплох запахами и звуками. Обострилась чувствительность. Менялось что-то в голове. Смещались ориентиры, центры моральной и интеллектуальной тяжести. Он точно помнил, что не пил никаких таблеток. Что тогда? А еще эти запахи… В округе не было действующих предприятий, зато в избытке хватало свалок. Ароматы жухлой листвы и гниющей коры смешивались с ароматами горелой резины, аммиака, жареной рыбы, часто посещаемого туалета. На первом этаже работал телевизор. Первое лицо в государстве уверяло серьезным голосом, тщательно скрывая иронию, что народ надо накормить, одеть, обуть (начать непременно с последнего). За дорогой нестройный хор выводил блатную песню, ругалась плохо воспитанная женщина.

Он двинулся по тропе, едва очерченной восходящей луной, выбрался на дорогу – вернее, почти выбрался… и встал, охваченный смутным беспокойством. На обратной стороне дороги стоял массивный внедорожник, напоминающий очертаниями «Х-5». Сердце екнуло. Он бы не заметил эту штуку, не освещайся барак на нечетной стороне. Смолин отступил в кусты, вставил в зубы сигарету, стал остервенело жевать. Прохожих не было. В машине темнота, габаритные огни погашены. Там могло никого и не быть. Но он чувствовал – там кто-то есть. Приключение принимало нежелательный оборот. Или он излишне накручивает? Почувствуй пришелец неладное, заглянул бы под кровать. Но он уехал. Почувствовал, но не понял? Вернулся весь в сомнениях? Что он мог увидеть? Ничего (если не сидит тут уже часа четыре). В начале пятого Смолин закрыл форточку, задернул занавеску. Но спальня с дороги не просматривается, комната угловая, ее единственное окно расположено на торце здания, теоретически там можно посадить наблюдателя, но как-то сложно…

Голова лихорадочно работала. Из машины могли заметить выходящего из подъезда человека. Ну и что? Восемнадцать квартир. Интуиция подсказывала, что Кира пока не в опасности. Он решил зайти с тыла, зафиксировать номер. Утром можно потрясти Генку Миллера из Центрального РОВД (проспорил коньяк в прошлом году и принципиально не отдает), пусть пробьет в смежном ведомстве. Он попятился, чтобы сделать обходной маневр, но как назло завелся мотор. Черный «бумер» медленно тронулся. Вспыхнули фары вместе с задними огнями. В желтом свете осветились островки чертополоха, вспаханный грунт. «Номер срисовать!» – спохватился Смолин, вывалился из кустов и побежал на дорогу. Он забыл, что каждый метр этого района тщательно «заминирован». Споткнулся о пустую бутылку, затем о другую «естественную» преграду – массивную, стальную, прочно вросшую в землю. Упал, не успев сгруппироваться. Обожгло плечо. Поднимаясь, он снова споткнулся (ну, чистый Рэмбо), колено провалилось в грязь, рука потеряла опору, он рухнул носом – этот салат вам так к лицу, сэр… – в насыщенную ароматами траву, а, выбираясь на «сушу», усугубил свое положение, собрав все нечистоты в округе…

Когда он, чертыхаясь, размазывая грязь по лицу и одежде, выбрался на дорогу, габаритные огни превратились в волчьи глазки. Отлично закончился день. Размышляя о крутых поворотах на жизненном пути, он побрел искать свою машину.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ее память представляла грандиозную свалку. Голова разрывалась от воспоминаний. Одни противоречили другим, другие – третьим. Сны – отдельная грустная тема. Если бы она точно не знала, кто она такая, наверняка бы сошла с ума. Она лежала в кровати, ворочая неповоротливым механизмом – памятью. Вот до чего доводит праздный образ жизни и сидение дома. Впрочем, нет, на днях она куда-то выходила. Вот только куда…

Великое открытие прошло стороной, но видимость порядка в голове установилась. В постели лежала Кира Ильинична Князева, муж убрался на работу, ребенок хулиганит в Тасино, вчера приходил Павел… и неделю назад приходил Павел.

Она запахнула халат, доковыляла до порога, удивляясь, почему у нее две левые ноги. Встала в раздумьях. Куда идти, когда некуда? Побрела к телевизору. Он включился – ну конечно, Максим орал, каким это образом она умудряется смотреть телевизор, выключенный из розетки и из антенного гнезда? Самой было странно. Общение с четвероногим другом не затянулось. Пульт ДУ куда-то пропал. Она ткнула наугад несколько кнопок на панели. Слащавые новости, царедворцы, спасибо чиновникам за наше стабильное будущее, выбранный президент обмену и возврату не подлежит… На канале про огородников пенсионерка жаловалась, что в этом сезоне у нее не выросли огурцы. Посадить забыла? Бесилось неопрятное чудовище, издавая жуткие звуки и круша вооруженный до зубов спецназ…

Кучка букв и цифр в правом углу экрана извещала, что сегодня среда, 18 сентября, утро, температура плюс двенадцать. Она подошла поближе, убедилась – среда, 18 сентября. Кто-то ошибался – либо она, либо телевизор. В понедельник шестнадцатого, пришел Павел – нелепый, не разбуженный. Потом опять пришел. Потом его неделю не было, потом явился, разбудив в ней любящую женщину, и выходит, что сегодня только среда?

Она переспала. Отдельные части туловища не желали слушаться. Она доковыляла до зеркала, уставилась на исхудавшую особу. Халат был ничего, но вот содержимое… Может, забеременеть от нечего делать?

– Но-но, – погрозила она пальцем своему ухмыльнувшемуся отражению. – Если ты думаешь о том же, о чем думаю я, то даже не думай.

Странно, ее лицо оставалось неподвижным, а отражение продолжало ухмыляться. Она потрясла головой. Но стало только хуже. Голова заныла. Изображение расплывалось – по всем измерениям. Предметы покрывались трещинами, меняли цвет, очертания. Поблек, растеряв цветочки, ее любимый халат, провисли карманы, из них посыпались какие-то карманные монстры. Шикарный кожаный диван начал усыхать, сжиматься, сделался неказистым, чужим, в отдельных местах облезла кожа, обнажилось рваное нутро…

Цепляясь за стены, она побрела на кухню – пить активные добавки. После их приема разум прояснится, тело оживет, и мир обретет привычные очертания.

Она проглотила две таблетки, запила молоком из пакета, стала ждать, пока придут весточки от разума. Открыла глаза. Все в порядке. Искривление пространства не состоялось. Мир вернулся в прежние координаты. Кухня сделалась просторнее, на месте швейцарский гарнитур из натурального дуба, стойка, увитая вьюном и уставленная вазами с фруктовыми изделиями из папье-маше. Банковская карточка рядом с мусорным ведром – видно, Максим выбросил за ненадобностью (и промахнулся). Она машинально подняла ее, повертела, глянула на свет. Денег там точно не было, не выбросит этот жадина карту с деньгами. Она невольно задумалась – что можно сделать с банковской карточкой? Порезаться можно. Причесаться, если больше нечем. Можно стреляться из нее хлебными мякишами. Можно под стол подложить, чтобы не шатался. Так она и сделала – стол действительно шатался.

Она просто обязана была покинуть эти стены и совершить прогулку. «Как у нас с деньгами?» – спросила она вчера у Максима. «Да ничего», – буркнул муж, копаясь в розетке, связующей телевизор с миром электричества. «А это сколько?» – уточнила она. «Совсем ничего, – буркнул он и засмеялся, довольный своей шуткой. – Прости, дорогая, но с деньгами временные трудности. Вся наличка в бизнесе. Потерпи пару дней». – «А на бензин?» – возмутилась она. «А зачем тебе бензин? – нахмурился муж. – Посмотри, какая грязь на улице, мы же не можем всеми днями торчать на мойке?»

Она подошла к окну, посмотрела на мир, и желание выходить на улицу пропало. Разверзлись небеса, вселенский потоп сошел на землю. Дождь хлестал вертикально, почти бесшумно, и, видимо, уже давно. Очертания «элитки» с банком терялись за густой пеленой. Потоки воды неслись по проезжей части, игнорируя водоотводные решетки. За стеной ливня остались мусорные баки, парковка, где должна стоять ее машина…

Дождь действовал угнетающе. Возвращались мрачные мысли. Она вспомнила, как вчера в подавленном состоянии вернулся с работы Максим, мрачно что-то сжевал, сгрузил грязную посуду в раковину, поволок ее в постель. Она терпела, сжав зубами подушку – все-таки муж. Представляла, что это Павел, и с достоинством выпуталась из ситуации, даже что-то простонала. А потом пошутила, что в следующий раз можно и понежнее, поскольку такое обращение с женщиной несколько противоречит Женевской конвенции о запрете пыток. Он уснул, а утром она опять его не видела, да и слава богу…

Дождь не унимался. Ладно, решила она, вопрос с прогулкой разрешился. Можно заниматься домашними делами. Она выполнила водные процедуры, пытливо уставилась на свой лик в ванном зазеркалье. Что-то не устраивало ее в этой женщине. И ту, из зазеркалья, в оригинале что-то не устраивало. Такое ощущение, словно она порывалась сообщить ей важное известие. Почему Павел задавал глупые вопросы? Кто такая, где родилась, с кем спала. Где встречались, где познакомились…

В ее шикарной автобиографической памяти выросла бетонная стена. Где они познакомились с Павлом… Нужно начать еще раз: от последнего свидания к первому. Несколько минут она стояла перед зеркалом с закрытыми глазами, потом открыла. Тетка на той стороне бесцеремонно ее разглядывала. Интересно, она тоже закрывала глаза, или… нет?

Информации не было. Подумаешь, в другой раз вспомнит…

Может, у него спросить? Она села в кресло с пакетом недопитого молока, подтащила телефон, набрала Павла. Родной человек оказался недоступен. Может, эти семь цифр неверны изначально? Не существуют в природе или принадлежат человеку, которого недавно убили и закопали вместе с телефоном?

В припадке вялотекущего сомнамбулизма она позвонила свекрови в Тасино.

– Здравствуйте, любезная Катерина Матвеевна…

– Ты хочешь спросить, не одичал ли еще твой сын? – прохладно осведомилась свекровь.

– Не имею права?

– Твой сын в лесу, с ним все в порядке…

– Господи, что он делает в лесу? – ужаснулась она.

– Зацарапки на деревьях, – невозмутимо ответствовала свекровь, – чтобы не заблудиться. В этом году в наших лесах случился небывалый урожай опят, и твой сын отныне ездит в лес с дядей Сережей. Это, если ты не в курсе, мой последний муж. Он любит детей и прекрасно знает, как их воспитывать. В отличие от некоторых мам.

– Какие ваши доказательства? – обиженно пробормотала она.

– Нормальным людям не нужны доказательства, – отрезала свекровь. – Достаточно посмотреть на твоего запущенного ребенка. Мой сын не имеет времени заниматься его воспитанием, он постоянно занят на работе, а вот его жена, которая уже несколько лет нигде не работает…

Она с треском швырнула трубку, а затем сидела, размышляя, звонила ли кому-то, или этот глупый разговор родился в воспаленном воображении.

Часы тянулись сложной загогулиной. Она что-то жевала, спала, бродила по квартире, смотрела в телевизор. Приходил и уходил Максим – отсюда явствовало, что время не стояло на месте. У нее уже не было сил смотреть ему в глаза, говорить слова, заниматься сексом. В последний вечер, услышав ковыряние в замке, она убежала в спальню, зарылась в одеяло, притворилась спящей. Храпела в три октавы. Он изобразил из себя участливого, вошел на цыпочках, сел. Посидел.

– Может, поболтаем? – спросил тихо.

Она старательно засопела. Он потряс ее за плечо.

– Ты спишь в это время суток, дорогая?

– Ой, прости, – застонала она, – голова разболелась, решила прилечь…

– Хотелось бы знать, что ты вбила в нее, раз она так разболелась, – ухмыльнулся супруг. – Ладно, спи, я принес продукты, сам что-нибудь приготовлю. Ты принимала свои витамины?

– А то, – сказала она. – В промышленных масштабах.

Она действительно уснула, а проснулась с раскалывающейся головой. В дверь стучали. С каких это пор у нее отсутствует звонок? Она долго приходила в себя, доковыляла до прихожей… и рухнула в объятия возбужденного Павла.

– Не волнуйся, – шептал он, сверкая глазами, – твой злодей уехал, я проверил. Почему он ночевал здесь?

– Пашенька, где ему еще ночевать? – бормотала она, целуя его выбритые щеки. – Он муж, глава семьи…

Она оживала, возвращалась к жизни. Они занимались сексом до помрачения, она не успевала бегать в ванную. Лежали, пустые, не подавая признаков жизни, потом шевелили отдельными конечностями, оживали. Павел вновь задавал глупые вопросы, интересовался самочувствием, требовал рассказать все, что она знает о своем муже. Зачем? Опять эти игры? Она что-то отвечала. Потом все пропало. Она уснула, как хорек. Проснулась в ужасе, села на кровати, потрогала халат, ощупала мятую со сна физиономию. Реальность приобретала непристойные формы. Мир колебался. Качалась вместительная спальня, ажурные шторы заволокли трещинки, изголовье кровати, на которое она смотрела моргающими глазами, вдруг стало пропадать. Отчаяние закрадывалось в душу. Опять одна…

Она сползла с постели, добрела до телевизора, включила канал, где показывали дату и время. Поднесла нос к рябящему экрану. Как-то странно он стал показывать. Двадцатое сентября, пятница…

Все, решила она, завтра нужно размыкать этот замкнутый круг. С утра пораньше – драить палубу, наводить порядок, обязательно съездить в город на остатках бензина. Пересечься с Василисой, посидеть где-нибудь, потрещать, дозвониться до Павла, встретиться в таком месте, где не нужно трястись от страха…

И побрела спать. Ей снилось, что она жила нормальной жизнью, даже думала о том, чтобы устроиться на работу. А потом сон прервали. Максим ворвался в квартиру свирепым ураганом! Она очнулась от хлопка двери. Съежилась, затряслась, почувствовав беду. Он топал по залу, что-то бурчал под нос. Лучше бы она сразу забралась под кровать и отбивалась тапками! Он повалил стул в зале, ворвался в спальню. Включил свет, сорвал с нее простыню.

– Убери, пожалуйста, с физиономии эту застывшую печать целомудрия, – процедил Максим, – она тебе не идет.

И стал ругаться, как портовый грузчик.

– Крылья за спиной почувствовал? – спросила она.

– В смысле? – он осекся.

– Раскаркался на весь дом… А вдруг соседи услышат?

– Да плевать на соседей! – возопил он. – Острячка недоделанная! А ну, признавайся, шлюха, кого ты тут пригрела?!

В последующие минуты она узнала о себе много нового и поучительного. Хорошо хоть шаландой не обозвал – лодкой легкого поведения. От него исходила такая злоба, а она была такой маленькой, беззащитной… Кончилось беззаботное существование. Не успела она вдуматься в эту непростую истину, ужаснуться несправедливости мироустройства, как он схватил ее за отвороты халата.

– Признавайся, сука, кто к тебе ходит? Мне уже доложили, а ты думала, что сможешь безнаказанно блудить у меня под носом? Что, любимая, в чужих штанах и член толще?

– Максим… – хрипела она, – не понимаю, о чем ты… Отпусти, мне больно… Это ошибка… – Он сдавил горло, она начала задыхаться.

Опомниться не успела, как оказалась в коленно-локтевой позиции! Он задрал халат, взревел, как бензопила, рванул ее трусики так, что они разлетелись двумя лоскутками.

– А ну, замри!

Она лягнулась пяткой, попав во что-то ответственное: насильник взревел, как две бензопилы! Ослабла хватка, она воспользовалась свободой, скатилась с кровати. Схватила ножку стула, занесла над головой. Жилы дрожали от напряжения, было тяжело, но она терпела. Он стоял на коленях посреди кровати, хватал воздух, штаны расстегнуты, плащ не удосужился снять.

Несколько секунд они испепеляли друг дружку. А мой ли это муж? – засомневалась она. Смешно, конечно, дико, мы прожили дружной семьей столько лет… Никогда она не видела его в таком разъяренном состоянии.

– Ты ошибся, Максим, – шептала она, делая последнюю попытку сохранить место под солнцем. – Заходил старинный школьный приятель, он узнал, где я живу, я же тусуюсь на сайте «Одноклассники», мы просто болтали. У него семья, двое детей…

Он сделал неверное движение. Она занесла стул. Господи, не может же она вот так торчать весь вечер, как творение Церетели…

– Если бросишься, то, конечно, победишь, – допустила она. – Но учти, сопротивляться я буду до последнего. Тебе нужны отметины на физиономии?

Он шумно перевел дыхание. Со скрипом сделал нормальное лицо.

– Хорошо, дорогая, – процедил сквозь зубы, – не будем воевать. Сейчас я тихо уйду, а ты живи одна, посмотрим, как у тебя получится. Не забывай принимать витамины – а то… – он ухмыльнулся, – совсем крышу снесет. Ответь на последний вопрос: кто этот тип, что ходил к тебе?

– У нас с ним не было ничего, – лихорадочно врала она, – но не буду тебе доказывать. Сделай милость, не преследуй этого доброго парня.

– Но я все равно узнаю…

Он понял по ее лицу – будет молчать. Как все пионеры-герои, вместе взятые! Плюнул, слез с кровати, убрался в темноту гостиной. Хлопнула дверь.

Становилось страшно. В голове воцарялся привычный туман, но мысли пока клеились. Что теперь на уме у Максима? Прибить жену? Сурово. Развестись? Флаг ему в руки. Факт измены доказать не удастся, придется делиться ценным имуществом. Или нет? Ведь хитрый, обязательно что-нибудь придумает…

Духота царила в спальне. Она распахнула окно, отдышалась. Опять блуждала по квартире с «наездами» на фрагменты мебели. Собрала разбитый стул, сложила обломки в прихожей аккуратной стопкой. Завтра выбросит, когда поедет… по делам. Проверила состояние входной двери. Посетила ванную, где влезла под душ и извела на свое дрожащее тело целый флакон едкого пенящегося химического вещества. Села на дно ванны, обняла себя, стала думать. Жизнь – игра, но как в нее играть? Любую ситуацию можно обернуть в свою пользу, минус – это половинка плюса, но как от беспредметного теоретизирования перейти к чему-то полезному?

Для начала она решила выпить, а потом поискать в квартире деньги. Именно в такой последовательности. Произвела набег на кухню, нашла в холодильнике половину чекушки армянского коньяка, нацедила в первую попавшуюся кружку, выпила. Отдышалась, решила не останавливаться на достигнутом – слила остатки, выдохнула, загрузила в протестующий организм. Улеглись конвульсии, вернулось дыхание, несколько минут она вкушала нирвану. Потащилась искать деньги. С наличностью дела обстояли хуже, чем с алкоголем. Она перерыла все доступные места. Денег не было. Находки были, порой неожиданные и странные (вроде мумии мадагаскарского таракана), но не волновали. Придя в состояние нормального бешенства, она вышвыривала из шкафов одежду, рвала постельное белье, закопалась под ванну и вылезла оттуда вся в паутине. Стала исследовать труднодоступные места, обеспечив себя занятием еще на час. Вывод не отличался от предыдущего: денег в доме нет. Может, просто забыла, как выглядят деньги?

Села к телевизору, чтобы успокоиться. Передавали новости. В Думе приняли закон про дышло. Число погибших при очередном теракте в Багдаде приблизилось к норме. В родной город прибыла официальная китайская делегация для воровства опыта…

На этом она и уснула. Забыв принять свои «фирменные» витамины…

Проснулась в кресле, выпучила глаза. Повсюду темень, такая жгучая, что глаза щиплет, а посреди этой темени рябил экран. Передачи кончились…

В голове царила пронзительная ясность. Все чувства напряжены и готовы к открытию. Она вспомнила, что не выпила витамины. Очень плохо. Эти розовые «патрончики» упрощали жизнь и улучшали самочу…

Екнуло сердце. Что-то происходило. Она привстала, потянулась к телевизору, выключила. Откинулась на спинку, мобилизовала все, что было…

В темноте проступали очертания комнаты. Стены вдруг стали ближе. Причудливая оптика? Потолок совсем рядом, а вроде был повыше. С мебелью творилась полная ерунда. Плазма как-то скукожилась, стремилась к квадрату. Пропал красивый аквариум, в котором не было рыбок, но было много красивых растений. Со стены что-то свешивалось – обладай она воображением, вообразила бы, что это оторванный кусок обоев. Сузилось окно, шторки в середине были раздвинуты, ночное небо прочертила яркая точка. «Метеора» – «нечто в небе», если верить древним грекам…

А потом произошло такое, ради чего она, собственно, и проснулась. Во входной двери что-то скрипнуло. Спасибо ангелу-хранителю – усни она в спальне, кто бы за ней проследил? Максим вернулся? С любимыми не расставайтесь (как сказал бумеранг)? А почему украдкой? Мог бы ворваться с бейсбольной битой наперевес… Удивительно, но она не умерла от страха. Страх лишь подстегнул. Когда в замке вторично встретились два металлических предмета, она уже знала, что произойдет. Это не вор. Откуда уверенность – кто бы объяснил. В состоянии «волосы дыбом» она выпрыгнула из кресла, стала гадать, куда податься. Дверь отворилась. Прочная, железная, и замок не абы какой английский! Она скорчилась в три погибели за спинкой кресла.

Кто-то вошел на цыпочках, невысокий, явно не Максим. Да, в общем, и не Павел… Она вцепилась в обивку, проглотила язык. Злоумышленник (уж явно не работник благотворительной организации) постоял в проеме, двинулся через гостиную – плавно, грациозно, как бы даже не шевеля ногами. Решил, что я в спальне, – осенило ее. Воздух в легких кончился, она глотнула… и звук не остался без внимания. Незнакомец остановился, стал вертеть головой. Он был не кошкой и прибором ночного видения не обладал. Он видел то же, что и она. То есть ничего.

Он заглянул за диван, бесшумно отогнул штору. Потом, видимо, решил, что звуки ничего не значат, беззвучно заструился в спальню. Дверь была открыта, он пропал за проемом…

Она еще была способна удивлять саму себя. Могла бы шмыгнуть в прихожую, сбежать из дома. Но куда пойти? Он поймет, помчится следом, так и будут бегать по элитному микрорайону – маньяк и девушка, наслаждающаяся бегством от маньяка. А дальше? Бродить по городу в ночной рубашке, пугать добропорядочных полуночников? Искать милицейский патруль, который очень ей обрадуется, а Максим потом скажет, что это не его жена, а какая-то сумасшедшая?

Она на цыпочках подкралась к спальне. Поступок нелогичный. Она не знала, что произойдет именно так! Злоумышленник не пользовался источниками света, что усложняло его работу. Он склонился над кроватью, в которой, кроме вороха постельных принадлежностей, не было ничего интересного. Прощупал ее, упал, отжался (под софой тоже ничего не было), прыжком вернулся на исходную. Она напряглась, чтобы спрятаться за открытую дверь, когда он бросится в зал. Но он не бросился. Повернул голову к распахнутому окну. Полночи оно было открыто. Но злодей об этом не знал. Он решил, что она уже удрала. «С-сука…» – прошуршало по воздуху. Он бросился к окну. В разрыве туч образовалась луна, в руке блеснул подозрительный предмет – он перегнулся через подоконник, свесился. Высматривал. «Убийца!» – ужаснулась она.

Словно факел к заднему месту приделали. Она метнулась с низкого старта, вбежала в спальню, нагнулась, схватила его за ноги…

Ноги прочертили дугу, затрещал карниз, в который он инстинктивно вцепился. Короткий вскрик, полет, пугающий звук, который лучше не характеризовать, тишина…

Пот залил глаза. Она рухнула под батарею парового отопления и несколько минут ничего не соображала…

Логичнее всего было позвонить в полицию, но этот вариант казался простым, а ей хотелось, видимо, чего-то сложного. Правильно ли она поступила? Попытки покушения не было, человек просто проник в квартиру, высунулся в окно, чтобы полюбоваться луной. А она безжалостно его столкнула…

Она наблюдала за своими поступками и удивлялась. Скрутила волосы, сомкнула заколкой, затянула пояс на халате. Шагнула в гостиную, открыла шкаф с одеждой. Проблеск в сознании, словно заслонку сдвинули: гнойный запах трухлявого дерева. Дверь заскрипела, словно шкафу триста лет и ни разу его не смазывали. Заслонка вернулась на место, какая только чушь не привидится… Она стянула с вешалки старый плащ, облачилась в него, застегнув на все пуговицы, побрела в прихожую, стащила с полки кроссовки со шнурками, обулась, сунула в карман китайскую зажигалку, валяющуюся на бельевой коробке…

Снова скрипнула заслонка, едва она оказалась в чуждом мире. С каких это пор он стал чуждым? Оттого, что забыла проглотить таблетки? Где же лифт? Она двигалась, как слепая, натыкаясь на стены. Не помнила, как вышла на улицу. Стояла у входной двери, захлебывалась холодным воздухом. Со стороны банка все было тихо. Парковка не гудела. Там должен гореть огонек в будке. Но огонек не горел. Глупое ощущение, что она находится не там, где должна находиться…

Под ногами чавкало. Она брела под нудно моросящим дождем, хваталась за стены, чтобы не упасть, удивлялась, почему они кажутся деревянными, ведь дом всегда был кирпичным. В голове клубился туман. Кто-то тащил ее на аркане. Чуть мимо не прошла! Споткнулась о распростертое тело, опустилась на колени. Ощупала, подавила тошноту. Включила зажигалку…

Под домом валялся низкорослый хомяк с грыжей обеих щек. Бритым был только череп, остальное заросло щетиной. Глаза полузакрыты, голова как-то странно подвернута. Он мог бы выжить, упади нормально – второй этаж, земля, грязь, мокрая трава. Но она дала ему толчок. Он падал вниз головой, ей же и ударился…

Поступки этой ночи не подчинялись логике. Она схватила его за лодыжки и куда-то поволокла. Кряхтела, спотыкалась, бутсы с мощной подошвой натирали мозоли на бедрах. Она волокла его куда-то на задворки, задыхалась, дождь усиливался, замывая следы преступления. Она протащила его по разбитой асфальтовой аллейке (и когда успели разбить?), мимо невысокого строения, похожего на подстанцию, передохнула под кустом, потащила дальше. Мимо свалки, мимо сгоревшего здания барачного типа, по холмистым буеракам. Она устала, словно всю ночь сгружала трупы, бросила мертвеца, свалилась на косогор, отдышалась. Доносился приглушенный гул. Текла вода. Она собрала последние силы, потащила свою ношу к речушке. Прорывалась через груды мусора, падала, отдыхала, твердила себе, что осталось немного, потеряла ботинок, вернее, покойник потерял ботинок, а она его куда-то зашвырнула. Втащила тело в воду, оно поплыло, покачиваясь, по течению. Ил под ногами разверзся, она стала проваливаться! Выдернула одну ногу, увязла другой. Легла на воду, плача от страха, потянулась к облезлой иве, зависшей над водой, схватилась за ветку. Дюйм за дюймом – выволакивала себя из нечистой воды…

Обратная дорога отложилась совсем плохо. Страх витал на крыльях, дышал в темечко. Ночь уже не казалась абсолютно черной, на востоке занималась заря. Как в бреду – провал в памяти, она уже в подъезде. Это не подъезд, это ад, что она тут делает? Ей виделось совсем не то, что должно… Очнулась, когда толкнула дверь, ввалилась в квартиру. Заперлась, метнулась на кухню, схватила нож, забегала по квартире. Захлопнула окно в спальне и рухнула в изнеможении в кресло. Может, она действительно сошла с ума?

Остаток ночи прошел весьма содержательно. Она проглотила четыре капсулы своего «успокоительного», подождала, пока рассосется, побрела заниматься делами. Стащила с себя одежду, бросила в ванну, пустила воду, засыпала порошок, оттерла кроссовки над унитазом. Шлепая ногами со свежими мозолями, дотащилась до кровати и свалилась, как подкошенная. Этим утром ее можно было брать голыми руками. Но никто не позарился…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В среду Смолину не удалось вырваться с работы. В голове творилось что-то несусветное. Он не справлялся с простейшими операциями, впадал в прострацию, смотрел на клиентов отсутствующим взглядом, не понимая, что от него хотят. Предыдущий вечер был не лучше. Он довел машину до дома, шаркающей походкой добрался до квартиры, старательно дыхнул в Альбину коньяком, купленным в сомнительной точке где-то по дороге, и рухнул на тумбочку.

– Батюшки, – ахнула Альбина, – картина маслом, Репину не снилось. Застрял в пробке. Где моя палка-встречалка?

– Не издевайся, – буркнул Павел, – не спрашивай, где я был. История связана с дракой и приводом в полицию… в общем, забудем.

– Согласен, ты был не у любовницы, – сказала Альбина и задумалась – не слишком ли она доверчивая.

– У меня нет любовницы, – приукрасил Павел и процитировал один из перлов премьер-министра девяностых: – Красивых женщин я успеваю только заметить. И хватит об этом.

– А мы об этом никогда и не говорили, – тонко подметила Альбина.

– Вот и не будем, – огрызнулся Павел. – Мы об этом многозначительно молчали. А твое молчание красноречивее любого скандала и сокращает мою жизнь.

– А за рулем обязательно было пить? – вкрадчиво поинтересовалась Альбина.

– Другого выхода не было… – Он схватился за поясницу: надо же, теперь полный крестец поясничного отдела… – Я попался ДО того, как выпил, не волнуйся. Я просто успокаивал нервную и кровеносную системы. В окрестностях нашего района гаишники не водятся.

– Может, Бориса Ивановича позвать? – неуверенно предложила супруга. – Если помнишь, это наш семейный доктор. Добрый, отзывчивый человек. Он в любое время суток готов посмотреть больного.

– Да что он, больных не видел? – отмахнулся Павел. – Давай уж до кучи соберем нашего семейного адвоката, семейного инспектора ГИБДД…

В среду все, кому по жизни не хватало юридических услуг, брали адвокатскую контору приступом. Людей не смущало, что услуги платные. У гражданки Тереховой по ходу испытаний прорвало трубу. Затопило соседей, которые выставляют ей теперь гигантский иск. ЖЭУ уходит от ответственности, у них одна отговорка – такое уж время года, готовимся к зиме. Жилконтора не кривила душой, в этой стране существуют только два времени года: зима и подготовка к зиме. Гражданка Кудрявцева жаловалась на дядю, который скоропалительно скончался (именно так и выразилась – не скоропостижно, а скоропалительно), и теперь вокруг его квартиры на четвертом этаже сталинского дома бродят черные риелторы и пристают к престарелой супруге новопреставленного, суля ей золотые горы и всячески угрожая. Даме объяснили, что лучше сходить в полицию, не будет проку – в прокуратуру, а если и там отфутболят – вернуться в адвокатскую контору, и мы что-нибудь придумаем… Кого-то избили милиционеры, кого-то надула страховая компания, некий гражданин из солнечного Узбекистана требовал адвоката, поскольку полиция грозит ему уголовным делом, а он невинен, как овечка с высокогорного пастбища. Объяснять гражданину, что агентство занимается гражданскими делами, пришлось долго. Гражданин не понимал элементарных вещей.

Высунулся из своего мирка Богоявленский, испуганно посмотрел на бедлам в приемной, поспешно заперся.

– Хороший руководитель, – процедил сквозь зубы Рудик, – это тот, кто не мешает работать хорошим людям.

– Спятил народ, – шепнула Лариса, пробегая мимо. – Столько работы, что заявление об уходе написать некогда.

Он уединился на пару минут под лестницей, судорожно курил.

– Отдыхаем? – возмутился на бегу очкастый Виктор. – Беги, там посетительница. Ты заметил, что приходят в основном женщины?

– Симпатичная? – Смолин раздавил окурок.

– Да не, – отмахнулся Виктор. – Как в телевизоре – смотреть нечего…

Гражданку Ахмеджанову надули в магазине известной торговой марки. Холодильник, который она купила, не пролез на кухню. Он оказался настолько «бесшумным», что гудит без остановки, пугая мужа и прочих домашних животных. Уверения менеджера торгового зала, что у холодильника возможен выход в Интернет, оказались шуткой, но она ведь об этом не знала! У нее совсем другие представления о юморе! И что теперь прикажете делать? В фирме над ее претензиями нагло посмеялись и бросили трубку.

– Уважаемая, – схватился за голову Смолин, – вам нужно обратиться в отдел защиты прав потребителей, но никак не в адвокатскую контору! Мы можем, конечно, представлять ваши интересы, но зачем вам дважды платить за одну и ту же вещь?

– Потрясающе, – шептала с ближней позиции Лариса. – Мы начинаем отвергать легкие деньги.

– Но там я была, – возмущалась гражданка. – У них очередь, как в салон красоты. Скажите, я имею право вернуть им холодильник?

В обеденный перерыв выставили всех посетителей, заварили кофе.

– Хватит, – мечтательно вздохнул Виктор. – На следующей неделе ухожу в отпуск. Богоявленский божился, что отпустит. В Коктебель поеду. Там такая бархатная погода…

– Ты нудист? – удивилась Лариса.

– Имею право, – задрал нос очкарик. – Странные у вас представления о Коктебеле, друзья мои. Если Коктебель, значит, нудизм. Если Москва, то хамство. Если Амстердам, то кокаиновый дурман над городом. Нудистский рай – это Франция, будет вам известно. Нудистские пляжи, магазины, стадионы, полицейские участки…

– Кладбища, – добавила Лариса, и все покатились.

– Давайте съездим на пикник в субботу? – предложил Рудик. – Хватит работать. Знаю на Оби шикарное местечко, природа – офигеть. Порыбачим, подурачимся.

– Можно, – возбудился Виктор.

– Холодно уже, – повела плечами Лариса, – теплые вещи нужно брать.

– Возьмем, – кивнул Рудик. – Трех бутылок хватит.

– Без меня, ребята, – буркнул Смолин. – Извиняйте, в выходные не могу.

Все трое очень пристально на него уставились. Сжалось сердце. С ним действительно в последнюю неделю творилось что-то тревожное. Коллеги это видели. Он выдержал гнетущую паузу.

– Может, женщина? – предложил разумное объяснение Рудик.

– Может, женщина, – пожал плечами Виктор. – Но женщина не простая, а… очень сложная. Хотя и не факт. Разлад в семье, переоценка ценностей, кризис среднего возраста, появление ребенка где-нибудь в Нижней Коченевке, куда он ездил четыре года назад и сделал неосторожное движение в сторону горничной местного отеля…

– Послушай, Паша, – мягко перебила коллегу Лариса, – может, мы не будем гадать на кофейной гуще, и ты сам чистосердечно признаешься, что творится у тебя на душе?

– Да нормально все, – поморщился Смолин. – Отстаньте. Сам не знаю.

– Врет, знает, – промурлыкал Виктор. – Ладно, не будем смущать человека.

После обеда поток посетителей схлынул, Смолин начал подумывать, как бы деликатно исчезнуть, но разразилась гроза. Примчалась гражданка Комарова и подняла галдеж. Ее квартира подверглась варварскому нашествию. Гражданке недвусмысленно намекнули, что жалобы в адвокатскую контору добром не кончатся, и если она не хочет, чтобы в ее квартире сломалось что-нибудь еще, включая хозяйку, то самое время угомониться.

– Они мне угрожают, представляете! – разорялась гражданка. – Теперь я точно пойду до конца, а ну подать мне гражданский иск!

Гражданку насилу усмирили, для чего пришлось привлечь тяжелую артиллерию в лице Богоявленского. Они уединились с потерпевшей в кабинете, неизвестно чем там занимались целый час и кому названивал Богоявленский, но вышли довольные друг другом. Гражданка Комарова свысока посмотрела на Смолина, задрала нос, удалилась царственной поступью. Богоявленский поманил Смолина пальчиком.

– Ну, все, – хихикнула в рукав Лариса, – сейчас нашего Пашу вышибут с работы именно за то, за что и взяли. За задумчивость и неспешность.

– С тобой все в порядке? – отеческим тоном осведомился шеф.

– Бывало и получше, – признался Павел. – Давайте без расспросов, Михал Михалыч. Со мной порядок, могу работать, могу… не работать.

– А мне плевать на личные переживания моих сотрудников, – заявил шеф. – Держи, – он выволок из сейфа кучу старых скоросшивателей, – все твое.

– Оцифровать? – мрачно пошутил Смолин.

– Упорядочить. Забудь про гражданку Комарову, ее дело переходит в другую плоскость и больше тебя не касается…

– Она нимфоманка, – предупредил Смолин. – Будьте осторожны.

– А я не гей, – отрезал шеф. – А ты ей не понравился – значит, стоит предположить, что вел себя в ее квартире достойно, невзирая на навязчивое домогательство. Твоя депрессия ведь не связана с гражданкой Комаровой?

– Боже упаси, шеф.

– Отлично. Иди работай. Здесь материалы, связанные с имущественным наследованием. Работа за год. МОЯ работа. Не волнуйся, ничего секретного или криминального. Материалы должны быть отсканированы и приведены в божеский вид.

– Я теперь ваша секретарша? – удивился Смолин. – А как же Клава?

– Клава стучит по «клаве», – отрезал Богоявленский. – На что-то более интеллектуальное она не способна. За остаток дня ты должен вникнуть в этот змеиный клубок, навести порядок и вечером доложить. С работы не уходишь, пока все не сделаешь.

Скрипя зубами, он тонул в делах. Ушел с работы в восемь, поехал домой. Альбины не было. Он позвонил ей на сотовый.

– Чем занимаешься?

– Волнуешься? – могильным тоном вымолвила Альбина. – Прости, дела. Сижу, гляжу в озера синие. Люди умирают, их ничем не остановить. Постараюсь вырваться часика через полтора.

Он поежился, представив эти «синие озера». Каждый день один и тот же триллер. «Покойники не умирают». Битый час он просидел в оцепенении, учась контролировать основные инстинкты, побрел на кухню исследовать содержимое холодильника. За этим нейтральным занятием его и застала Альбина. Он почувствовал изучающий взгляд в спину, резко повернулся, стиснув палку колбасы.

– Здравствуй, милый, – проворковала супруга. – Не утруждайся, если хочешь накормить меня ужином. Меня уже накормили. В итальянском ресторане «Ночи Сицилии».

– Ты встречалась с душеприказчиком убитого мафиозо, – догадался Павел.

– Убитого сына мафиозо, – поправила Альбина. – Парня убили за три тысячи. Даже не долларов. Кошмар, куда мы катимся. Полиция нашла убийцу. Отмороженный дружок не хотел отдавать карточный долг, нанял бомжа в своем дворе, кретин…

– Ты сытая, я уже понял, – вздохнул Смолин.

– Да, меня кормили паэльей с морепродуктами, поили «Слезой Христовой», а на десерт подавали бискотти, бриошь, испанские крендельки чурро и круассаны с вишневым конфитюром. А у тебя как?

– И у меня нормально, – пожал плечами Смолин. – Сейчас сварю себе макароны с колбасой и буду счастлив.

– Отлично, – кивнула Альбина. – Только не ешь никогда колбасу, купленную моей мамой. Судя по ее вкусу, корова не животное, а растение.

Он вырвался на пару часов в четверг. Летел на крыльях, игнорируя заторы и особенности отечественных дорог. Боялся, предчувствовал, радовался, как ребенок. А вдруг все будет не так? А вдруг опять этот кекс на джипе? Или квартира окажется пустой? Или дом снесли к чертовой матери…

Хлипкая лавочка у подъезда была занята. Две старушки обсуждали климатические прогнозы на ближайшие сезоны. Осень будет длинной, зима короткой, весна – ранней, морозной, начнется уже в декабре…

– Может, батареи заменят в доме, как ты думаешь, Никитична? – вопрошала иссохшая «Маврикьевна».

– Окстись, соседка. Скорее нас с тобой заменят. Сорок лет не меняли, а тут заменят? А чего ты спрашиваешь?

– Да мужчина несколько раз приезжал, странный такой, на черной машине, ходил по подъезду, вынюхивал чего-то. Я и спрашиваю: вы, мужчина, собственно, к кому? Из ЖЭКа, говорит, а у самого глаза презлые, и давай за батареи хвататься. Ничего не поняла. Но не вор, одет прилично, и машина опять же…

– Господи, всю ночь эта машина у подъезда стояла… Не из ЖЭКа он, Аркадьевна, приезжает он тут к кому-то. Живет тут кто-то на втором этаже, мы же не знаем, дальше первого не ходим. Я и сегодня его видела, приезжал, вот только не задержался…

Павел собрался притормозить, пообщаться с местными жителями, но резко передумал, отвернулся, зашагал к подъезду.

– А вот еще один, ты знаешь его, Никитична?

Он хлопнул дверью, кинулся наверх, задыхаясь от волнения – мимо изгаженных стен, расстрелянного спичками потолка… Она открыла – заспанная, щурилась, куталась в халат. Заулыбалась, повисла у него на шее. Ослабла пружина, он засмеялся, поцеловал ее в губы. Он наслаждался исходящим от нее запахом, чистым смехом, заводился от ее прикосновений, закипал, потел, как в жаркой пустыне.

– Я так боюсь… – бормотала она, обжигая его поцелуями.

– Не бойся, твой благоверный уехал, я точно знаю. Почему он ночевал в твоем доме? Я подслушал разговор старушек, они видели его машину…

– Глупенький, где же ему ночевать? Какой ни есть, а муж, глава и опора семьи…

И вновь по заведенной схеме. В минуту просветления он спохватился, время вышло, пора идти – тянуть лямку в своем мире. Казалось, он насытился этой женщиной. Она уснула, он выбрался из постели, торопливо покинул квартиру. Отъехал, встал, уткнувшись в местного полумертвого алкаша, форсирующего переправу. С чего он взял, что насытился? Разве можно ею насытиться? Четверть часа разлуки, он снова нервничал, чесался. Он должен был непременно ее увидеть. Нет, нельзя, хватит. Хорошего помаленьку. Езжай домой, – принялся он себя уговаривать. Завтра вернешься. Ты не разобрался ни с таблетками, ни с подозрительным «мужем» на черном «бумере»…

Остаток дня он был воплощением буддийского спокойствия. Ровен с коллегами, почтителен с шефом. Дома пожарил картошку, встретил Альбину во всеоружии – с широкой улыбкой, с полотенцем, наброшенным на руку. Помог раздеться, донести до кухни пакеты с полуфабрикатами. Рассказал анекдот про самую заботливую в мире девочку, у которой хомячок весит двадцать килограммов, – не имея в виду никого из присутствующих. После ужина проводил до телевизора, от телевизора в душ, из душа – в кровать. Он был безупречен и противен самому себе. Все дело испортила Альбина, отворачиваясь к стене после симпатичного домашнего секса.

– Ты просто душка, Паша. Я в восторге. Ты приложил массу стараний, чтобы сделать вид, будто ничего не происходит.

Пора кончать с этим безумием, – решил он в пятницу и никуда не поехал. Ломал себя через колено, весь день сгибался под тяжестью «медалей». В субботу понял, что терпеть невозможно, собрался, поехал. По поводу «корпоративного» пикника с коллегами так и не утрясли, Альбина по субботам работала (ведь смерть не стоит на месте). Давил на газ, сгорал от нетерпения, попал в объятия любимой женщины… и понял, что происходит неладное. Она причиняла ему боль, не чувствовала, что впивается в кожу ногтями, ее глаза были мутны и неподвижны, движения судорожны. Он оторвал ее от себя, глянул в глаза. Там стояла такая муть, что сделалось страшно. Обострение! – забил набат.

– Пашенька, я его убила… – шептала она и дрожала, как осиновый лист. – Я не хотела его убивать… но он пришел, чтобы убить меня… и так все глупо получилось…

Фантазия была какой-то странной. Кира Князева не отличалась буйством воображения, она мирно существовала в своей реальности. Стрелка не зашкаливала. Воспоминания о прошлой жизни и ложные воспоминания причудливо переплетались с действительным положением вещей, но в целом в ее мозгу царил пусть необычный, но порядок. Проклятые «витамины»! Когда же руки дойдут до этой заразы?!

– Подожди, успокойся, – бормотал он, уводя ее в спальню. – Тебе приснилось что-то страшное.

– Ничего себе приснилось, – всхлипывала она. – Я убила его своими руками… Нет, не Максима, как ты подумал? Это был кто-то другой… Щеки у него, как у хомяка, он ножом махал, прикончить меня хотел…

Он уложил ее в кровать, напоил водой. Она обняла его, начала повествовать. По ее мнению, этой ночью после крупного раздора с мужем в дом проник посторонний. Она уснула в кресле перед телевизором, проснулась, когда занервничал ангел-хранитель, услышала шум в прихожей, спряталась за креслом. Ночной пришелец проследовал в спальню, обнажил нож, там она его и подловила, когда он свесился из окна. Тело оттащила, бросила в реку, до сих пор ее колотит и конечности гудят…

Ее рассказ вполне тянул на фантазию, кабы не три «но». Во-первых, Кира действительно была измотанной – она с трудом ходила, на пальцах красовались ссадины, ноги были сбиты – ее и впрямь носило ночью по каким-то буеракам. Об этом косвенно свидетельствовал и постиранный плащ в ванной комнате, и сохнущие на подоконнике кроссовки. Но главное – и эта мысль ввергала его в прострацию – в глубине дворов в Депутатском микрорайоне (а ведь она считает, что там живет!) нет никакой речки! Имеется Каменка, но до нее изрядный крюк, и уж никак не с трупом в обнимку. А вот за Северным поселком, в обход Верещеевского парка действительно протекает «обогащенная» химией и бытовыми отходами речушка. Метров триста от барака, – еще вчера, находясь дома, он дал себе зарок, что никуда не поедет, и тут же влез в «Дубль-Гис», нашел нужный район, тупо водил мышкой по окрестностям…

– И как мне жить теперь, Пашенька? – Она по-детски морщила носик, шутила неловко. – До свадьбы не зажило, что же делать?

Он сидел, глухой, как пень, погруженный в невеселые мысли.

– Нормально будет, любимая, все образуется, – бормотал машинально.

– Нормально? – Она встряхнулась, посмотрела на него изумленными глазами. – Считаешь, все нормально? Пустяки, дело житейское, само отвалится? – Она глубоко вздохнула, прерывисто выпустила воздух. – Ладно, пойду приму витамины, может, полегчает. – Сбросила ноги с кровати.

– Конечно… – пробормотал он. Дошло, как до жирафа. – Постой. – Он вскинул голову, но Киры уже и след простыл. – Черт… – Он бросился за ней вдогонку.

Когда он вбежал на кухню, она уже выпила горсть своих пилюль, запила водой из графина. Повернула голову и посмотрела на него пустыми глазами.

– Проблемы, милый?

Он ненавидел себя. Давно пора разобраться. Да, он любил ее, он барахтался в болоте, но так не хотелось нырять в него окончательно. Куда уж проще – не задавать вопросов, резвиться в кровати, уходить, зная, что завтра можно снова приехать, и тебе обрадуются, сделают приятное…

– Не увлекайся таблетками, – буркнул он, обнимая ее за плечи.

Она засмеялась механическим смехом.

– Это просто витамины, милый. Ты ведешь себя нелепо, согласись. Тебя не беспокоит, что я прошлой ночью убила человека?

Ты никого не убивала, – едва не сорвалось с губ. Он прикусил язык. Она, похоже, перевыполнила «норму». Задышала хрипло, схватила за горлышко графин, присосалась – вода потекла по халату. Чуть не уронила, он успел подхватить. Симпатичное личико покрывала мертвецкая бледность.

– Голова закружилась, прости…

Самое время извиняться. Он взял ее на руки, отнес в спальню, положил, укрыл покрывалом.

– Отдохни.

Она посмотрела на него с благодарностью и вскоре уже спала.

Он вышел из спальни, прикрыв дверь. Прислушался к голосам из подсознания. Фон опасности сегодня умеренный. В конце концов, он мужик или тряпка? Спортзал не посещал? Он подошел к окну. Сквозь гибнущие тополя просматривалась часть дороги, искореженный фундамент барака напротив. Дворник в болоньевой курточке, таща за собой метлу, бродил вдоль цокольного возвышения. Вспомнился анекдот: дворник ходит вокруг дома, забрасывает мусор обратно в окна. Приличный здесь район, даже дворники имеются…

Протащилась парочка отбросов общества. Проехала машина – фургон землистого цвета. Он прошагал на кухню, забрался в коробку на холодильнике, отделил парочку капсул, завернул в салфетку, остальное убрал на место. Заглянул в спальню – Кира спала, подоткнув кулачок под щеку. Он прикрыл дверь и начал методично обыскивать квартиру. Киру поселили здесь не так давно. В кладовках и на антресолях скопилась уйма ненужных вещей. Но это были не ее вещи. Хрупкие елочные игрушки в заплесневелых коробках, ветхая литература: «Двадцать лет спустя» Дюма, Вальтер Скотт, Уилки Коллинз, стопка «Роман-газеты» семидесятых годов. Швейная машинка, обломки зеркал, велосипедные детали, ржавая настольная лампа. В распоряжении Киры были только бельевой шкаф, несколько предметов на кухне и в ванной, две пары потертых туфель, кроссовки, тапочки, стопка женских журналов за прошлый год, несколько художественных книг – Франсуаза Саган, Шарлотта Бронте. Никаких свидетельств, что в доме появляется кто-то еще, тем более мужчина. На гвоздике в прихожей висели ключи, из чего явствовало, что выходить из дома Кире не возбраняется. Он не нашел ни записных книжек, ни сотового телефона. Телевизор работал на метровых каналах, качество вещания оставляло желать лучшего. Городской телефон, перемотанный клейкой лентой, ютился под тумбочкой. Гудков не было. Может, отключили, а может… Она говорила, что регулярно общается с подругой Василисой. Кто такая Василиса? Выдуманный персонаж или… имеется прототип?

Отрицательный результат – тоже результат. Он на цыпочках вошел в спальню, приоткрыл окно, стал исследовать подоконник и карниз. Все в грязи и ржавчине. Он покинул квартиру, побежал вниз. Опять заморосил дождик, выгнав с улицы последних маргиналов, включая дворника. Он запахнул куртку, поднял воротник и побежал за угол. Тщательно обследовал землю под окном второго этажа. Асфальтовой обводки вокруг дома, разумеется, не было. Под фундаментом красовались проплешины глинистой почвы, жухлые островки сорняков, опавшая с тополей листва. Он сел на корточки, мысленно разбил участок возможного падения, принялся внимательно его осматривать. И… не составил точного представления. Дождь хлестал всю ночь, моросил утром, днем, следов не осталось. Даже если была кровь, ее давно смыло. Но крови, по утверждению Киры, не было – закрытый перелом шеи, мгновенная и, хочется верить, заслуженная смерть…

Он ворошил листья, скептически похмыкивал. Со стороны могло показаться, что человек потерял вчерашний день. Возможно, тут кто-то лежал, возможно, нет. Он нашел трупик мышонка, обрывок горелой газеты, несколько полусгнивших окурков. Посмотрел наверх, прикинул траекторию падения тела и того, что могло от него отделиться, сделал шаг вперед, практически забравшись под куст, разворошил листву. Вскрикнул, порезав палец. Раздвинул листву над опасным предметом, уставился на остроконечный нож с костяной рукояткой и продольным желобом на «рабочей» части. Рассматривал долго, недоверчиво, не решаясь взять в руки. Этот нож мог ничего не значить. Но больно уж свеженьким он выглядел. Игнорировать было глупо. Он извлек пакет из бокового кармана (всегда держал для хлеба и прочей мелочи), взялся за лезвие двумя пальцами, упаковал находку. Быстро осмотрелся. Вроде тихо. Дождь уже не хлестал – падал бесшумно, вкрадчиво. Бред, конечно, но все равно интересно…

Вскоре он уже шагал по угрюмым задворкам. Такое ощущение, что в этой местности шли затяжные бои с применением артиллерии. Погреба просели, вереницы заброшенных сараев, земля изрыта – то ли снарядами, то ли бульдозером. Он ускорялся, переходил на бег. Выбежал к речушке, заваленной буреломом, бетонными плитами. Тропа петляла к берегу, он спустился в крохотную бухточку, защищенную от ветра мусорными горами. Воняло нечистотами. В погожие дни здесь, наверное, отдыхал местный люмпен – «пикники», тематические собрания, прочие пьяные радости… Он поднял ботинок, застрявший между плитами. Неплохо выглядел предмет обуви – в отличие от всего, что его окружало. Изделие явно импортное. Мощная микропора, добротная кожа, носки почти без потертостей, шнурки почему-то завязаны. Второго ботинка, сколько ни вертел он головой, не было. Трудно придумать причину, почему кто-то выбросил почти новый дорогой ботинок. Странные мысли роились в голове. Ни одной приятной. Он мрачно смотрел на находку, борясь с предчувствиями, поднял голову, уставился на бурый поток с небольшой примесью «аш-два-о»…

Дождь прервался, как по команде. Когда он выбрался на «родную» улицу Бакинских комиссаров, выглянуло солнышко. Из домов выходили люди. Знакомые старушки, постукивая палочками, добрели до лавочки, постелили резиновые коврики, сели. По проезжей части, словно вихрь, промчалась стайка цыганят – вылитая стая пираний. Знакомый опер, работавший по молодости в УВД на транспорте, как-то шутил, что если к цыганенку приделать передатчик, за час можно составить точную план-схему вокзала. Захолустье ожило, наполнялось звуками. Завизжала электропила – местный потрошитель взялся за работу. Распахнулось окно под чердаком, вылетела сломанная табуретка. В окне объявились два веселых гуся, затянули удалую песню. Вылупилась молодуха – из тех, что обожают мужские компании с серьезным отношением к алкоголизму и умением заехать даме в глаз. Повертелась, поплыла мимо Смолина. Заинтересовалась, узрев человека под деревом.

– Эй, мужчина, а как насчет сигаретки? – спросила грубо и жеманно. – Угостите даму?

Смолин показал ей пачку. Мурлыча под нос «сигарета тлеет две минуты, а у дамы время больше нету…», особа сменила направление и заструилась к дереву. Ей явно не хватало таблички на груди «Осторожно, накрашено». Смолин инстинктивно напрягся. Он не имел ничего против прекрасного пола, но придерживался мнения, что все прекрасное должно быть в меру. Дама уставилась на незнакомца с незатейливым интересом. Синяк под глазом был замазан пудрой, но все равно просвечивал.

– Скучаем, мужчина? – Она забрала предусмотрительно выбитую из пачки сигарету, потянулась за огнем.

– Отдел расследований, мэм, – строго сказал он, стрельнул адвокатским удостоверением (удачно заделанным в красные корочки).

– Ой, я так испугалась, – призналась «мэм» и хрипло загоготала.

– Дело не в страхе. – Он поспешно спрятал документ. – Вы живете в восемнадцатом доме?

– Ну и че? – Дама подбоченилась, выдвинула в качестве оборонительного редута нижнюю челюсть.

– Проводится операция, – загнул он. – Район под негласным наблюдением. В одном из близлежащих домов расположена точка по сбыту героина. Итак, вы живете в восемнадцатом доме?

– Ну и че? – слова были те же, но интонация другой.

– На каком этаже?

– На втором… Одиннадцатая хата.

– Замечательно. Состав семьи?

– Чего?

– Ладно, расслабься, красавица. – Он соорудил располагающую улыбку. – Ты просто здесь живешь, твои приметы не совпадают с приметами преступников. Я же вижу, ты приличная женщина. Но нам нужно знать, кто еще живет на втором этаже. Отец у тебя есть?

– Не-е, – дама расслабилась, заржала, как породистая лошадка. – Ветром сдуло папаху. Одни мы с мамахой остались, – аборигенка картинно завздыхала. – Старенькая она, дома сидит. Может, пройдемся, мужчина? Познакомимся с нашим светским обществом. С Ночнушкой, Плохишом, Хасьяном – отличные люди…

В залипуху про «отдел расследований» она, похоже, не поверила. Но пообщаться с «ботаном» была не прочь.

– С удовольствием, – сказал он, – но в другой раз. Расскажи, кто живет на втором этаже.

Протеканию светской беседы ничто не мешало. Вскоре он знал наизусть подноготную обитателей «бельэтажа». Публика уважаемая и достойная. В двенадцатой квартире проживает «черная вдова» Сусанна. Месяц назад похоронила мужа – бедняга был слаб здоровьем и не дотянул до развода. Внезапная смерть – защитная реакция организма на нездоровый образ жизни. Приятный был мужчина – никогда не брал чужого (все, что брал, искренне считал своим). В тринадцатой проживает угрюмый бирюк Матроскин (не погоняло, а фамилия), но ни к котам, ни к морскому флоту отношения не имеет, хотя и носит тельняшку; мрачный одноногий тип. Временами к нему приходит участковый врач Анищенко (это женщина), и они чем-то занимаются в его хоромах – при этом там царит оглушительная тишина. В четырнадцатой квартире обитает целое семейство – приличные люди. Федор Гаврилович и Анна Терентьевна, временно, к сожалению, не работающие, но очень общительные и компанейские. Анна Терентьевна недавно жаловалась на супруга – дескать, так кричит во время оргазма, что она все время просыпается. А недавно в их семье появился ребенок – поздно, пьяный и не один. Собрался что-то вынести из родительского имущества, но ему дали достойный отпор, и весь барак наслаждался отчаянным гладиаторским боем…

– Дальше, – потребовал Павел.

– Да все, пожалуй, – сморщила ум собеседница. – В девятой и десятой прошлым летом был пожар, девятая выгорела полностью, а с ней и Стасик-водопроводчик, десятая – частично, но бабку, что там жила, приютила дочь из города… Три квартиры в конце коридора точно пустуют.

– Восемнадцатая, – пришлось намекнуть открытым текстом.

Дама как-то стушевалась. Смолин насторожился. Почему бы нет? – тип, поселивший Киру в бараке, припугнул жильцов, чтобы не трогали женщину. У него и средства, и возможности, и машина страшная…

Реакция вульгарной особы частично подтвердила его подозрения.

– Да живет там какая-то, – отмахнулась она, теряя интерес к теме и собеседнику, – малохольная.

– А подробнее? – Смолин улыбнулся самой обезоруживающей улыбкой из своего арсенала.

– Ну, так это… – дама замялась, покосилась по сторонам и понизила голос. – не там ищешь, мужчина. Эта блаженная точно герыч не толкает.

– Блаженная? – нахмурился Смолин.

– С гусями она, – доверительно сообщила дама. – Точно не скажу, но ведет себя… Почти не выходит, к ней какой-то дядька приезжает. Серьезный мужик, с ним лучше не связываться. Наши и не связываются. Тихо у нее. В окне частенько мерцает. Смотрит в одну точку – часами может смотреть. Бр-рр… – Особа передернула плечами. – Иногда, вообще-то, выходит. Недавно видела ее, стояла у почтовых ящиков, вся такая бледная, растрепанная, словно не знала, куда пойти. Я ей говорю: привет, дорогая, как жизнь молодая? А она даже не глянула на меня – словно меня и не было. Я поднялась, а она за мной, прошла так тихо мимо нашей двери – и к себе, в замке ковыряться…

– И часто этот ее… смотритель приезжает?

– Смотритель, – хихикнула дама. – Можно подумать, она маяк. Нет, не часто. По выходным ни разу не видела. А так – два-три в неделю. Не здоровается, пакеты ей таскает. Родственник, наверное.

– Да, похоже, – небрежно отмахнулся Павел. – И долго она тут живет?

– Да не, меньше месяца… – Дама задумалась, потерла переносицу всеми пятью пальцами. – Ну да, где-то в конце августа она тут и поселилась. Считай, что нет ее. Тихая, безвредная, незаметная, а как зовут, даже не знаю. Никто об этом не знает. Меня вот Натахой зовут…

– А раньше кто жил в квартире?

– Раньше… Ржевские тут жили. Галка Ржевская и Пал Палыч Ржевский. Она моложе его была на двадцать лет, но жили душа в душу и померли в один день. То ли лекарств каких-то напились, то ли съели чего. А кто остался собственником квартиры, мы, уж извиняйте, не знаем.

Но с собственником (или ответственным квартиросъемщиком), видимо, договорились. Он отпустил с миром добрую женщину, задумался. Теоретически можно выяснить, кто прописан в квартире. Навестить местный ЖЭК, дать на лапу труженикам. Но стоит ли подымать волну? Что дадут эти имя и фамилия? Полиция? Отставить. Пока он не выяснит, кто эта женщина… Обратиться к частному сыщику? Перебьются, он сам себе частный сыщик.

Непривычные ключи от восемнадцатой квартиры натерли карман. Он поспешил вернуться в дом. Если вчерашний визит «мужа» – не полная галлюцинация, если Кира действительно кого-то выбросила из окна… Значит, кто-то может прийти! А оставлять ее совсем без защиты…

Посетителей не было. Кира спала, когда он на цыпочках прокрался в спальню. Сел рядом, погладил по плечу, взял ее руку в свою, поцеловал. И вновь не смог совладать с собой. Лег рядом, избавившись от части одежды, подумав, снял остальное – чтобы не терять времени, когда она проснется…

Она проснулась поздно ночью. Он тоже. Чернота за окном. Похолодел, представив последствия, вскинул руку со светящимся циферблатом – впал в постыдный ужас. Полез за курткой, нащупал телефон – не было входящих звонков. Альбина молчала, делала вид, что ей до лампочки.

– Господи, ну и дали мы с тобой по снам… – сладко потянулась Кира. Заныло сердце, он забыл про жену, прильнул к любимой женщине, замкнул в объятиях. Она извивалась, освобождаясь от халата.

– Подожди… – Она застыла. – А это ничего, что ты лежишь в моей кровати посреди ночи?

– Это абсолютно нормальное явление, – уверил он. – Твой муж не придет. А если придет, я спущу его с лестницы, увезу тебя подальше, где мы и продолжим наши отношения.

– Как красиво ты говоришь, – восхитилась она. – Не перспектива, а сказка. А ты не собираешься меня бросить?

– Как ты могла подумать? Мы с тобой поженимся и умрем в один день.

«Надеюсь, не в первый после свадьбы?» – опасливо подумал он.

– А от чего мы умрем? – насторожилась она.

– Ну, не знаю. Может, съедим чего-нибудь.

– Я бы съела сейчас чего-нибудь, – размечталась она. – Но так не хочется вставать…

Память вернулась к ней в самый неподходящий момент. Задрожала, съежилась. Глаза тревожно заблестели в темноте. Мысленно ругнувшись, он прижал ее к себе.

– Только молчи, – шептал он, – все, что было, не играет роли. Проблема решится, мы уедем. Никто не будет тебя преследовать, у меня достаточно денег, мы обоснуемся в каком-нибудь теплом уголке…

Он почти не кривил душой. Он добудет денег, он уедет с ней, неважно куда. Но как с историей про убийство? Нож, ботинок… Ерунда. Нож принадлежит кому угодно, ботинок – вообще смешно. А вдруг не фантазия? Выяснение отношений с так называемым «мужем», после ссоры является человек с ножом… который вряд ли связан с вышеназванным типом – тому-то зачем нанимать убийцу, он сам парень не промах. В нужный момент исполнитель не выходит на связь, чтобы сообщить о выполнении задания. Причина уважительная – он плывет по водам где-то между Ягодным и Мочищем. Связи не было и потом. До сих пор нет. Как поступит заказчик? Побежит немедленно к Кире – проверять, жива ли она? Может. А может не побежать. Выждет день-другой. Ему и в голову не придет, что Кира справилась с наймитом, что бессильная беспамятная женщина умертвила специалиста. А то, что киллер не из бомжей, говорил дорогой ботинок…

Он запутался в своих выкладках. Он знал наверняка: на дворе глубокая ночь, на двери надежный «дополнительный» засов в виде ножки от табуретки, и если кто-то сунется, он даст отпор. Но сунется ли кто-то? Он все больше сомневался.

Остаток ночи они проговорили о пустяках. Он удобно расположился в ее мире, он там чувствовал себя, как рыба в воде. Терялось ощущение времени, пространства. Она уснула, когда рассвет позолотил ободранный подоконник. А к Смолину пришла бессонница. Спать не хотелось. Он поднялся, сфотографировал на телефон спящую женщину. Критически изучил художественный снимок – разбросанные по подушке волосы, руки за головой, сползшее покрывало, обнажившее левую грудь. Не пуританин он, конечно, но… Он удалил из памяти снимок, поправил покрывало, сделал дубль. Никогда Альбина не забиралась в его телефон. А если заберется, на данной модели есть возможность защитить свою маленькую тайну…

Он уходил из дома по всем правилам детективной науки. Долго прятался за шторой, изучая обстановку. Вышел на улицу, шмыгнул в кусты. Огородами выбрался на дорогу, не выпуская из поля зрения дверь в подъезд, сделал вид, что уходит. Но быстро вернулся, засел за обломками забора, выходящими на торец здания. В дом никто не входил. Шизофрения, сэр? Самое время, будем болеть вместе…

– Итак, тебя интересуют психические заболевания и их причины, – с важным видом вымолвил Вадик Кондратьев, психиатр широкого профиля и бывший одноклассник. – Извольте, их есть у меня. Начать издалека?

– Оттуда, – кивнул Смолин.

– Уточни, пожалуйста – один важный клиент, имени которого ты не хочешь называть, переживает за свою женщину, у которой причудливые симптомы.

– Именно, – кивнул Павел. – Информация конфиденциальная.

– Отлично, – засмеялся Кондратьев. – Он, она и другие конфиденциальные лица. А тебе это зачем?

– Для оказания юридических услуг. Если ты подводишь к тому, что твоя консультация платная…

– Для тебя – нет, – вздохнул приятель. – Хотя сдается мне, что ты бы не обеднел. Начнем с симптомов?

– Начнем издалека.

– Хорошо, дело хозяйское, – согласился Вадик. – Универсального определения психического заболевания нет. Расстройство мышления, психики, искажение самооценки и поведения, ослабление способности адекватно реагировать на реальность и справляться с повседневными нуждами. Подходит под твой случай?

– Где-то, – допустил Смолин.

– Специалисты не сходятся в определении точной причины психических заболеваний. Ныне в данном качестве рассматриваются следующие факторы: биологические, психологические, поведенческие и социально-личностные… Нормально объясняю?

– Я не идиот, – буркнул Смолин.

– Те, кто ратует за биогенетическое направление, грешат на физические факторы. Генные мутации, что передаются из поколения в поколение, химический дисбаланс в головном мозге, телесные заболевания или повреждения и тому подобное. Сторонники психологического направления считают, что психические болезни вызываются неправильным развитием интеллекта и психики. Опыт раннего детства, знаешь ли. Он моделирует сознание и личность на всю жизнь. Стало быть, реакции взрослого основаны на опыте раннего детства. Бытует мнение, что негативный и вредный опыт нарушает психическое развитие и способствует появлению психических заболеваний.

– Не то, – помотал головой Смолин.

– Есть специалисты, голосующие за поведенческое направление. Они считают, что поведение сумасшедшего является результатом обучения. Поощряются одни формы поведения, порицаются другие, все это приводит к тому, что некоторые формы поведения закрепляются, а другие утрачиваются. Специалисты полагают, что формы поведения, связанные с психическими заболеваниями, каким-то образом поощрялись, оттого и закрепились.

– Сложно, – скептически поморщился Павел.

– Есть еще сторонники социально-межличностного направления, – заключил Кондратьев. – Они уверены, что психические болезни являются следствием взаимодействия с людьми и окружающим миром.

– Кстати, насчет взаимодействия с людьми и миром… – встрепенулся Смолин. – Как насчет гипноза?

– Очень сильное воздействие на сознание, и у человека с грохотом едет крыша. Возможно сильное внушение, и у человека образуются устойчивые галлюцинации. Но их надо поддерживать, иначе все когда-нибудь посыплется, начнется конкретное раздвоение, а это уже необратимо.

– Фармакология?

– Поддерживать таблетками?.. М-м… – Кондратьев почесал гладко выбритый череп. – Не знаю, дружок, не знаю. Медицинская промышленность, конечно, творит чудеса… Ни утверждать, ни опровергать не буду. Воздействие фармакологией в любом случае должно сочетаться с прямым суггестивным контактом. Кстати, все, что я описал выше, не есть самодостаточная истина. Ни одна из теорий в отдельности не объясняет заболевание полностью. Существует множество факторов, влияющих на вероятность развития болезни – внешних, генетических. Не на каждого подействует такой гипноз – скорее всего у женщины генетическая предрасположенность к заболеванию. Ее усилили извне. А уж о каком заболевании речь…

– Огласи, пожалуйста, весь список.

– Весь не оглашу, – усмехнулся доктор. – Если ближе к делу, то, скажем… тревожное состояние.

– У меня всегда тревожное состояние, – буркнул Павел.

– У всех тревожное состояние, – согласился Кондратьев. – Наличие нормального уровня тревоги необходимо для выживания. Боишься, скажем, за свою жизнь, и куришь уже не три пачки в день, а две. Не уверен, что успеешь перебежать перед самосвалом – стоишь, ждешь, пока проедет. Боишься, что отключат свет – скачками бежишь в кассу. Лишь бы твоя тревога не прыгнула в красный сектор. Чем выше уровень тревожности, тем больше человек вынужден концентрироваться, размышлять, тем труднее ему принимать решения. Сопутствующие факторы – опять же семейные корни, нарушение функций щитовидной железы, надпочечников, отравление химией, дефицит чего-нибудь в организме, физические или психические травмы, страх перед ними, осуждение окружающих, склонность к нереальным целям. Если ты обнаружишь, что человек говорит громко и торопливо, быстро утомляется, дрожит, делается рассеянным, раздражительным, бессмысленно слоняется или повторяет какие-то физические действия – например, чешет руки…

– Не скажу, что наблюдается все из перечисленного, – недовольно заметил Павел.

– А все и не обязано, – парировал врач. – Едем дальше. Навязчиво-компульсивное расстройство. Навязчивые идеи – мысли, побуждения, эмоции, с которыми человек не может справиться. Действия больного со стороны кажутся бессмысленными, он их совершает, словно пытается предотвратить нечто нежелательное. Станешь мешать такому больному – лишь усилится тревога. Типичное поведение для таких несчастных – это страсть что-нибудь вымыть, отчистить, проверить, перепроверить. В его действиях должна быть строгая последовательность. Опять не то?

– Элементы, – скупо отозвался Павел.

– Панические состояния, пожалуй, опустим, – бормотал Кондратьев, – фобии – в ту же корзину… Посттравматический стресс, нервная анорексия и прочая булимия… Расстройство настроения, униполярные депрессии, болезнь Альцгеймера… Анекдот рассказать? – хохотнул приятель, – «Внученька, напомни мне фамилию того немца, что так круто изменил мою жизнь». – «Альцгеймер, дедушка, Альцгеймер…» Маниакально-депрессивный синдром. Это вещь, скажу я тебе. Болезнь нашего страшного века. Частая смена настроения – от мании до тяжелой депрессии. Типичны галлюцинации – слуховые, зрительные, обонятельные, ощущения, которые не воспринимаются другими людьми. Ты изменился в лице, нет?

– Нет.

– Как хочешь. Широко представлен бред – то есть мнения и убеждения, не согласующиеся с реальностью.

«Что такое реальность? – подумал Смолин. – Кто из нас живет в реальности – я, Вадик?»

– Ослабляется здравый смысл, убыстряется речь, человек раздражается, мысли перескакивают с предмета на предмет, собственные умозаключения представляются крайне важными, сокращается длительность сна, снижается аппетит, человек временами бывает агрессивен. Утрачиваются профессиональные, образовательные, социальные навыки… Мимо кассы, вижу по твоему лицу. Но не забывай, что маниакальный синдром может протекать и в мягкой форме. Теперь поговорим о шизофрении. В мыслях и суждениях кавардак, непостоянство, сбивчивая речь, поведение – странное. Вернее, более чем странное. Бред, галлюцинации, путаные, непоследовательные мысли, уход в себя, провалы в прострацию, человек совершает лихорадочные действия, либо часами неподвижен, таращится в одну точку…

– Чем их лечат? – перебил Смолин.

– Средства излечения психических заболеваний не поражают оригинальностью, – пожал плечами Кондратьев. – Основное лекарство… хм, госпитализация. А так – прием тимолептических средств, иначе говоря, антидепрессантов, антипсихотические лекарства, электроконвульсивная терапия… Понимаешь что-нибудь?

– Нет.

– Тебе не надоело?

– Чувствую себя полнейшим психиатрическим ничтожеством. Можешь выяснить, что это такое? – Он развернул носовой платок, положил на стол капсулу. Кондратьев покосился на него как-то странно, потом на капсулу, сглотнул. Что его, интересно, испугало?

– Что это?

– А я что спросил? Давай без вопросов. Просто выясни, что это такое.

Психиатр нервно усмехнулся.

– Надеюсь, не сублимированный порошок зомби?

– Что такое порошок зомби?

– Смесь сильнодействующих ядов. Яд рыбы фугу, слизь ядовитой жабы. Препарат на время блокирует дыхание, сердцебиение, кровообращение. Человек как бы умирает. Потом оживает, но некоторые функции мозга нарушаются необратимо.

– Тьфу на тебя.

– Шутка, прости. Полагаешь, что-то подавляющее волю?

– Да. Не знаю, как насчет наркотика-галлюциногена, но эта штука угнетающе действует на психику.

Приятель разразился тяжелыми вздохами.

– Ну что ж, вполне возможно. Существуют психотропные препараты и потяжелее алкоголя. Не буду спрашивать, откуда у тебя эта штука, потому что боюсь. Не нравится мне это… Нужно провести химический анализ. – Глаза приятеля хитро заблестели. – Одной таблетки может не хватить. Так что извини, Павел Аверьянович…

– Держи. – Павел извлек из платка вторую капсулу, положил рядом с первой. – Только не говори, что нужна третья. Убью.

– Ладно, оставляй. – Кондратьев поднялся, подтянув спадающие трико, добрел, почесывая брюшко, до навесного шкафа. – Выпьешь?

– Нет.

– Сволочь ты, – в сердцах ругнулся Кондратьев. – Заявился в воскресенье, в семь утра. И даже выпить отказывается!

– И правильно делает, – ледяным тоном промолвила супруга школьного приятеля Евгения, вырастая в застегнутом халате на пороге. Дрогнула рука, сжимающая графин. Вся ее поза, вся ее сущность выражала негодование. Евгения трудилась педиатром, но это не мешало ей (даже способствовало) в острые жизненные моменты быть крепче стали и страшнее могилы. Вадик как-то нейтрально ругнулся, захлопнул шкаф.

– Отлично выглядишь, Евгения, – похвалил Смолин. – Прости, я на минутку. Дела.

– Бывает, – прищурилась Евгения, обозрев его с ног до головы. – Самое время. Послушай, Павел, мы страшно рады тебя видеть, ведь ты не часто нас балуешь визитами, но тебе не приходило в голову, что существует более подходящее время для визитов? Давай поступим так – мы сейчас еще поспим немного – все же неделя выдалась трудная, потом встанем, пошебуршим по хозяйству, а где-нибудь часа в четыре…

– Не приду, – вздохнул Павел, отодвигая пустую чашку. – Пойду я.

– Только без обид, – пробормотал Вадик, прикрывая пустым блюдцем розовые капсулы. Лишь Всевышнему известно, что он с ними собрался делать.

Телефонный звонок настиг его в тот момент, когда он шагал к машине и гадал, куда бы поехать. Альбина прорезалась. Он снял трубку и сказал пьяным голосом:

– С добрым утром, любимая…

– Живой, – констатировала супруга. – Не стала тебе звонить раньше, боялась разбудить. Как дела, любимый? Ты не был дома целую ночь, в этом нет ничего необычного?

Он буркнул что-то невнятное. Трудно так быстро перестроиться на нужную волну.

– Постой, – насторожилась Альбина, – ты опять закладываешь?

– А это смотря что ты имеешь в виду под словом «закладывать», – нашелся Смолин. – Закладывать можно основы, можно друзей, можно за воротник. Это разные вещи…

– Понятно, – перебила Альбина, – сегодня выходной день, ты решил развеяться. Я понимаю, у тебя такая каторжная работа… Машина цела?

– Машина подо мной, – похвастался Смолин, – ни одной новой дырки.

– Господи, постарайся ехать дворами, ради бога не попадись гаишникам. Ты едешь домой?

– Прости, родная, – решился он внести хоть какую-то ясность. – Произошла несправедливость. Меня отправили по ошибке в другой город. Позвонить не смог, потому что сел телефон, а зарядил я его совсем недавно в забегаловке на Томской дороге – у соседа за столиком оказалась такая же модель и зарядное устройство…

– Вот только не надо сочинять, – не сдержалась Альбина. – Когда ты будешь дома?

– Не скоро. – Он повесил трубку. Стоит ли что-то объяснять?

К дому он подъехал без приключений, всунул машину в закуток между клумбами, побрел к подъезду. В «Вольво» Альбины, стоящем у качелей, наблюдалось шевеление. Он сменил направление, глянул через немытое стекло. Шевелились двое, хотя со стороны могло показаться, что шевелится один, но толстый. Он распахнул дверцу. Двое на заднем сиденье распались. Мгновение назад они упоенно вылизывали друг дружке языки. Альбина и чернявый молокосос с внешностью прирожденного альфонса. Альбина немного смутилась – так, для приличия. Парень густо покраснел, а уши при этом стали голубыми и прозрачными. Видно, у Смолина на лбу было написано: муж. Нельзя сказать, что он сильно расстроился. Но и не обрадовался. Время вспомнить каноническое правило: не повезло с женой – помни, что есть другие женщины; повезло с женой – не забывай, что есть другие мужчины.

– Расслабьтесь, девочки, – пробормотал он. – И как оно, родная, заниматься нравственным воспитанием молодежи?

– Павел, как не стыдно! – нахмурилась Альбина. – Это можно было сделать как-то по-другому!

– Хорошо, – кивнул он, – в следующий раз сделаю по-другому. Скажи своей подружке, чтобы не ерзала, не буду ее бить. Устал я чего-то…

Он побрел по дороге, которая, по его мнению, вела к дому. Теперь он точно знал, что живет в перевернутом мире, и то, что происходит на улице Бакинских комиссаров, вполне укладывается в рамки «нормального». Он заварил крепкий кофе (чтобы немедленно уснуть), добрел до спальни, задернул шторы, лег в одежде посреди кровати. Через несколько минут возникла Альбина. Он приоткрыл один глаз. По комнате стелился матовый полумрак. Она сняла пиджак, повесила на плечики в шкафу. Вздохнула – несчастная «обманутая» женщина… Промялся матрас, она села где-то рядом. Смолин скосил глаза: Альбина расстегнула заколку, скрученные волосы свалились на плечи во всю эротическую мощь. Она догадывалась, что он не спит, склонилась, поводила носом.

– Странно, но здесь не пахнет спиртным.

– Да и ладно, – пробормотал Смолин.

– Да и правильно, – согласилась Альбина. Расстегнула юбку, сняла блузку, оставшись в чулках и бюстгальтере. Села перед ним на колени.

– Раздевайся.

– Зачем? – лениво удивился Смолин.

– А там посмотрим…

– Ну, ты даешь, – сказала она через несколько минут, когда пришла в себя и сбегала в ванную, – есть еще порох в пороховницах. – Села на него верхом, стала рассматривать. – У тебя такой вид, родной, словно тебя терзают угрызения совести, что приходится кому-то изменять с женой.

– Чушь, – фыркнул он.

– Ты был в Томске?

– Да.

– Но это не похоже на правду.

– Это и не должно быть похоже на правду.

– А это что? – Она наклонилась к нему, глаза заблестели, осмотрела правое плечо, затем левое, провела коготками. Он вздрогнул от боли. – На твоих плечах глубокие царапины, кровь запеклась. Смотри, так можно занести заражение.

Она легла рядом, положила руку на его урчащий от голода живот. Перевернутый мир не собирался вставать на ноги. Они по определению не могли лежать в одной постели. Но они лежали и неплохо себя чувствовали. Но чувство неловкости не проходило.

– Поспим? – предложила она.

– Хорошая мысль, – согласился он. – Сегодня выходной, можно спать весь день. «А говорить нам все равно не о чем», – подумал он.

– А этот тип в машине – у тебя с ним серьезно? – прошептал он. – Ты его любишь?

– Издеваешься? Это Дима-программист с восьмого этажа. Разве можно быть серьезной с таким типом? Так, навеяло что-то… А почему ты вдруг заговорил о любви?

– Я – человек, изучающий законы, – пробормотал он. – В Папуа – Новая Гвинея согласно древнему папуасскому закону, обманутые мужья не только имеют право, но и обязаны обезглавливать любовников своих жен. А перед казнью прелюбодей обязан съесть палец любовницы. То есть твой палец…

– Я законы не изучаю, – не осталась в долгу Альбина, – но знаю, что в Гонконге жена имеет право убить мужа-изменника. Впрочем, сделать это она может только голыми руками, но не думаю, что такое драконовское условие останавливает оскорбленных гонконгских женщин…

Он проснулся к обеду – голый, поверх покрывала. Альбины не было. На столе лежала записка: «Любимый, ты не возражаешь, если я съезжу в меховой салон «Дакота», где вчера случилось новое поступление, и выберу себе новую шубку? Обещают такую суровую зиму…»

И снова кошки скребли на душе. Теперь он знал, чего хотел много лет. Влюбиться. Без памяти. Довести ситуацию до абсурда. Испытать то сладкое, ни с чем не сравнимое чувство, которое не испытывал много лет. Теперь он влюбился. Без памяти. И с абсурдом все в порядке. Легче стало? Он позвонил Вадику Кондратьеву.

– Ты проснулся?

– О, теперь да, – вздохнул приятель. – Хочешь нанести повторный визит?

– Нет.

– И это мудро, – оживился психиатр. – У Евгении несколько минут назад сломалась соковыжималка.

– Березовый сок хотела выжать?

Услышать его Евгения не могла. Однако далеко за кадром что-то визгливо выкрикнула.

– Транслируй, – попросил Павел.

– Она говорит, что не надо разрушать ее нервные клетки. В них живут ее нервные тигры, – уныло пошутил Вадик. – Выходной день, средняя температура по больнице в целом нормальная. Ты что-то хотел?

Он в трех словах сформулировал просьбу. Вадик задумался.

– Похоже, утром ты мне чего-то недоговорил. Дело не в клиенте, верно?

– Сколько? – хмуро вымолвил Павел.

– Тысячи четыре, – прикинул на глазок Вадик. – Расслабься, рублей. Специалиста зовут Владимир Разумовский, попробую с ним договориться. О сроках сообщу отдельно. Представим твою протеже, как, скажем… суицидально настроенную гражданку.

– Спасибо, Вадик.

– А вот благодарить как раз не надо, – предостерег психиатр. – Поскольку положительный результат не гарантирован, даже больше – исключен, но деньги тебе не вернут, так что не обольщайся.

– Переживу. Про таблетки не забыл?

– Обязательно приму, не волнуйся, – хохотнул Вадик и бросил трубку.

Он устроился на диване с ноутбуком. Набрал в поисковике «Реалком, Н-ск». Головной офис на Красном проспекте, пара филиалов – в левобережной части города и в «академической» зоне. На работу приглашались курьеры, специалисты по пиару, художники, знакомые с компьютерной графикой и «Фотошопом». Выполнялись любые работы, связанные с рекламой, продвижением товаров, услуг и нужных личностей. Фирма предлагала раскрутить свой бизнес. «Ребята, давайте жить нужно!» – взывал с шапки сайта юмористический призыв. Он пощелкал по ссылкам. Генеральный директор – Князев Максим Леонидович, коммерческий директор, ведущие специалисты, номер лицензии, все такое… Телефоны приемной, отделов, бухгалтерии. «Мы ждем вас в любое удобное для вас время с 11–00 до 12–30 и с 13–30 до 16–00»…

Ничего интересного на сайте не было. Он вернулся к поисковику, отстучал «Максим Леонидович Князев». Генеральный директор АО «Реалком», 69-го года рождения, выпускник радиотехнического факультета, основатель многоотраслевой компании «Техносвет», благополучно скончавшейся в памятном августе 98-го, создатель рекламной фирмы «Ультрафон» с уставным капиталом в пять тысяч рублей, ставшей впоследствии тем самым акционерным обществом «Реалком». Пара фотографий – наконец-то… Снимки сделаны на светской вечеринке в клубе «Папарацци». Фон – желудочно-кишечная жизнь, гирлянды шаров, дамы в туалетах, на переднем плане мужчина – весь из себя безукоризненный, от улыбки до грамотно подобранного галстука – беседует по душам с заместителем губернатора трижды орденоносной области, вернее, что-то назидательно ему вещает, а тот внимательно слушает, мотая на ус. Второе фото было сделано примерно там же. Господин Князев на фоне шаров произносит спич. Павел закрыл глаза, извлекая из памяти образ. Не совпадало. Он не слишком отчетливо рассмотрел господина на «Х-5», но это был другой мужчина. У того лицо было недоброе, а у этого – нормальное. Князев – шире, тот – поуже, да и вообще. Совсем другой типаж.

Никаких адресов, состава семьи, биографических подробностей. Он порылся в записной книжке, произвел звонок.

– Да! – рявкнул Генка Миллер, оперативный уполномоченный центрального отдела полиции.

– Не отрываю? – осторожно осведомился Павел.

– Понятия не имею. – Генка заговорил потише. – Я же не вижу, за что ты там дергаешь.

– Прости, не знаю твоего графика, но для всех нормальных людей сегодня выходной…

– Параболический график. Дежурю. Просиживаю штаны в управлении.

– Тогда я подскочу? – обрадовался Павел.

– Подскакивай, мне-то что, – хмыкнул Генка, – но пить мне сегодня нельзя. А если принесешь пиво и будешь квасить в моем присутствии, не стерплю, закрою до вторника.

– Почему до вторника?

– А потому что после вторника я должен что-то предъявить в связи с твоим задержанием, но мне лень…

Генка Миллер – доблестный работник правоохранительных органов – был полной противоположностью Вадику Кондратьеву и правильным копом. Ленивый, с чутьем, не любитель крупных взяток и других вещей, плохо влияющих на сон. Поджарый, с густой шевелюрой, оттопыренными ушами, склонный к перепадам настроения – в глубине души Генка был неплохим парнем, но об этом знали только те, кто с ним общался не менее двадцати лет, то есть бывшие одноклассники. Он сидел в рабочем кабинете, взгромоздив ноги на стол, и таращился в компактный телевизор, повествующий о том, как правительство бурно развивает нашу экономику.

– У вас отличная секретарша, – похвалил Павел.

– Это не секретарша, – покосился на него Генка. – Это пациентка женского лепрозория. Подарок полковника Литвинова. У нее нет семьи, поэтому все свободное время Саша проводит на работе. Никто не знает, где нашел это чудо полковник. Злые языки утверждают, что на дороге. Шла Саша по шоссе… Он почему-то решил, что теперь нас ничто не должно отвлекать от работы.

– Но отвлекает, – предположил Павел.

– Еще как. Выкладывай.

– Я должен настроиться.

– Ну, елы-палы… – развел руками Генка и едва не рухнул с одноногого стула. – Настроиться раньше ты, конечно, не мог. Ладно, садись, настраивайся. Если считаешь, что в нашем пыточном кабинете такая способствующая атмосфера…

Он понимал, что Генку не проведешь. Как и большинство ленивых людей, Генка обладал всеядным любопытством и шокирующей проницательностью. Он обожал чужие тайны – за неимением собственных. Болтуном он, правда, не был, и это вселяло надежду. Но раскрываться полностью не хотелось, о чем он тактично и поведал капитану полиции.

– Чужая тайна, вникаешь, Генка? Разберусь – и ты будешь первым, кто обо всем узнает.

– Ладно, говори, – поморщился опер. – Проситель, блин…

Павел распаковал нож, аккуратно, стараясь не заляпать пальцами, положил посреди стола. Генка неприязненно покосился, соорудил сложную мину.

– Не вздумай ничего возбуждать. Я сам разберусь, поскольку ни в чем не уверен. Возможно, этим ножом пытались убить человека. Не убили. Нож владельцем был утерян. Пробей, пожалуйста, пальчики. Не исключено, что в вашей базе они есть.

– Смешной ты, – пожал плечами Генка, – если им пытались убить, какого хрена обладателю ножа оставлять на нем отпечатки? Трудно надеть перчатки?

– Не настаиваю на их наличии, – допустил Смолин, – но прошу проверить. Киллер не рассчитывал на то, что потеряет его. Все произошло случайно.

– Что произошло? – по инерции спросил Генка. Тоскливо посмотрел на одноклассника, на потолок, разобрался в своих желаниях «выходного дня», раздраженно поморщился. – Ладно, храни свою тайну. Пусть лежит, отнесу завтра криминалистам.

– Спасибо, – улыбнулся Павел. – И еще одна просьба. Рекламное агентство «Реалком». Головной офис – Красный проспект, 64. Генеральный директор Князев Максим Леонидович. Нужен домашний адрес.

Генка хмуро разглядывал однокашника, воздерживаясь от вопросов. Покачал головой, включил компьютер, демонстративно отвернув монитор от посетителя. Некоторое время пребывал в виртуальном мире, ухмылялся – видимо, заглянул по дороге в порносайт.

– Смотри, – повернул монитор и ткнул в нужную графу. – Это адресная база налоговиков, у них есть ВСЕ: квартиры, машины, виллы на Багамах, кто из коммерсантов где прописан и каких любовниц они посещают по вторникам. Вот это тот, кто тебе нужен. У тебя есть десять секунд, чтобы запомнить. И не трепать языком, где добыл информацию. Время пошло.

– Спасибо, Генка… – Смолин лихорадочно бегал глазами по колонкам букв и цифр.

– Спасибо – много, – зевнул опер. – Ящика «Будвайзера» вполне хватит…

Из «реальных» адресов имелись два. Городская квартира и особняк на Ордынском шоссе. Он пожалел, что выпил. Пришлось весь день мотаться на такси. В семнадцать сорок пять он сидел на лавочке в глубине микрорайона и рассматривал дом – многоступенчатое сине-белое сооружение «переменной этажности». С обратной стороны действительно был банк (он прогулялся, посмотрел, не нашел на стоянке никакого «Витца»). К дому пристраивали торговый павильон – было слышно, как строители возводят сложные конструкции из мата. Просматривалась подстанция и красивая надпись с готическими завитушками: «Миру – мир, студенту – beer!»

Двадцатая квартира располагалась в крайнем подъезде. Туда он и подался, выбросив сигарету. У подъезда паслись двое: малолетний бутуз и пожилая женщина – видимо, бабушка. Воспитательный процесс выходил из-под контроля – малыш с громким смехом убежал во двор – общаться с единомышленниками. Бабушка, вздохнув, нацепила очки и развернула газету.

– Здравствуйте. – Смолин показал адвокатское удостоверение. – Мы могли бы побеседовать?

Собеседница попалась не вредная, общительная, интеллигентная. Он тоже блеснул воспитанием и озабоченностью корпоративными интересами своей компании, желающей связаться с руководством АО «Реалком».

– Здесь он живет, – сообщила доброжелательная женщина, – в двадцатой квартире. Четыре комнаты у них. А мы с дочкой – напротив, в двадцать второй. Катенька бизнесом занимается, приходит поздно, весь день сижу с Егоркой, иногда и с Данилкой приходится посидеть. Хорошие люди эти Князевы, вежливые, добрые…

Смолин сглотнул. Кира считала, что сына зовут Данилкой. Крышу сносит, адвокат?

– Вы нормально себя чувствуете? – насторожилась женщина.

– Температурил вчера, – признался Смолин. – Все в порядке, Анна Григорьевна. Как вы считаете, Максим Леонидович сегодня дома?

– Даже не надейтесь. Сегодня вам как раз не повезло. Вчера уехали. Еще зашли, предупредили – дескать, на море уезжаем, Анна Григорьевна.

– На море? – испугался Смолин.

– На местное, – успокоила соседка. – Наше водохранилище патриотически настроенные сибиряки называют морем, – женщина засмеялась. – Я работала на шлюзах гидротехником и тоже называла эту лужу морем. У Князевых хороший дом на Ордынском шоссе, в двух шагах от водохранилища. Частенько туда уезжают и живут там. А на работу Максим Леонидович прямо с моря и ездит. Вот только не знаю, где это, извините…

Он знал, где это. Но продолжал задавать наводящие вопросы. Женщина пока ничего не заподозрила, отвечала с открытой душой. Он переспросил: «Сын у них Данилка?» – «Да. Восемь лет пацану. Но выглядит совсем маленьким». – «Сейчас он с родителями, никуда не уехал?» – «Да вроде нет, всей семьей вчера грузились». – «А супругу как зовут, не подскажете?» – «Кира Ильинична. Такое вот необычное сочетание. Признавалась, что терпеть не может свое отчество, отдает от него чем-то старческим». Смолин вновь похолодел. «Вы в порядке, молодой человек?» Ни хрена он не в порядке. Иначе зачем достал свой телефон, нашел Киру на кровати и чуть не сунул женщине под нос? Опомнился, прикрыл заброшенные за голову руки, край простыни, оставил лицо и продемонстрировал эту сложную конструкцию женщине. Той стало смешно. Она прищурилась, поправила очки.

– Ну что вы, молодой человек, какая же это Кира? У Киры круглое лицо, глаза другие, волосы темные… – Глаза у женщины подозрительно заблестели, она почувствовала неладное. – Послушайте, молодой человек, ваш вид, конечно, производит благоприятное впечатление, но вы задаете такие вопросы…

Он опомнился лишь в соседнем дворе – факт прощания с доброй женщиной из памяти улетучился. Он стоял посреди аллейки, вертел головой. Где он? Зазвонил телефон, он рассеяно захлопал себя по карманам.

– Кондратьев на проводе, – возвестил Вадик. – Если тебя до сих пор интересует консультация специалиста по вопросам психотехнологий… – он сделал паузу. Павел молчал.

– Тебя не слышно, – рявкнул Кондратьев. – Ты что, из мешка для пыли говоришь?

– Уже вылез, – неуверенно сообщил Павел.

– Несколько минут назад я имел беседу с господином Разумовским. Он не сможет принять тебя с протеже на предстоящей неделе – плотный график, а со среды командировка в Бельгию. Но товарищ готов поработать сегодня. Четыре тысячи рублей. Десять вечера. Раньше нельзя. Гарантия на услуги не предоставляется. Сам созвонишься с Владимиром Ивановичем – телефон прилагается – а на мое присутствие не рассчитывай…

– Подожди, давай сначала, – опомнился Павел.

– Я всегда подозревал, что в детстве тебя не ставили в угол, а били об него лбом. Повторяю для умственно недоступных…

Легкость в теле – необычайная. Он предвкушал встречу. Он летел на крыльях. Таксист отказался везти дальше Северного поселка, сами, дескать, в те края – на вездеходе и со взводом специально обученных людей. Он выпал из такси недалеко от своего дома, побежал за машиной. Коньяк давно выветрился, бензин в баке плескался, до пробок в выходной день город еще не дорос (но скоро дорастет)… Он доехал, бросил машину на обочине, кинулся в дом. Прыгал через ступени, рискуя обвалить эту чертову «эскадарию», взлетел на второй этаж. Застыл у двери с колотящимся сердцем. Вот так всегда, ждешь, надеешься, и вдруг – бац! – холодный душ… Он отдышался, постучал. Она открыла. Улыбнулась. Он зарычал от радости, схватил ее за плечи, ввалился в квартиру, ногой захлопнув дверь…

Все труднее становилось возвращаться в мир, где он жил и работал. Он мог это делать только после того, как она засыпала. Но сегодня он не мог ей позволить спать. Он должен был извернуться, перехитрить, вытащить из дома под благовидным предлогом.

– Ты напряженный сегодня, Пашенька… – Она поглаживала его по плечу.

«А надо ли что-то делать? – мелькнула предательская мысль. – Тебе и так хорошо. Ну, приедешь завтра, приедешь послезавтра, бог даст, и на следующей неделе ничего не изменится…»

– Прогуляемся? – предложил он.

– В смысле? – не поняла она.

– По улице. Ногами. Вернее, до машины – ногами. Прокатимся по городу, зайдем к моему старинному приятелю. Он делает прекрасный массаж. Тебе до крайности нужен профессиональный массаж – сидишь дома, боишься, нервничаешь. Не бойся, я привезу тебя обратно.

Ее перекосило от страха. Она хотела уйти из опостылевшего дома, но боялась. Симптомы агорафобии – боязни разомкнутого пространства – проявлялись все отчетливее. Кто бы сомневался – еще недавно она была обыкновенной женщиной. А потом с ней что-то случилось…

– Я не знаю… – дрожал ее голос. – Может, не стоит? – В ней опять бодались две натуры, они могли разорвать ее. Он тихо вышел из комнаты, собрал одежду. Когда он выводил ее из квартиры, скрипнула дверь одной из квартир. Отступать было поздно. Он повел ее навстречу неприятностям. Они столкнулись с одноногим мужиком в тельняшке. Мужчина опирался на костыль, комкал в мозолистой лапе рваный пакет – собрался в магазин за «продуктами». Брови срослись на переносице, волнистый шрам пересекал клочками выбритый череп. Он исподлобья рассматривал «соседей», задумчиво корябал коросту под глазом. Смолин кивнул. Мужик пожал плечами. Они прошли, он запирал дверь, мрачно смотрел им в спину. «В мешке надо было, – мелькнула глупая мысль. – Хотя все равно не утаить. Теперь разговоры пойдут…»

Когда он вывел ее на улицу, по округе плавали плотные сумерки. Она вздохнула – словно нож воткнули в спину, он сжал ее руку, повел к машине…

Неизвестно, кто из них больше волновался. Он посадил ее на заднее сиденье – она свернулась в клубок, обняла себя за плечи, смотрела волчонком.

– Не бойся. – Он поцеловал ее в висок. – Я сам боюсь.

Он прыгнул за руль, покатил из богом проклятого района. Путь неблизкий. «Не привезу ее сюда больше, – твердил он себе. – Сниму домик в частном секторе, попрошу хозяйку приглядывать за ней, буду приезжать каждый день…» – «Привезешь, куда ты денешься! – злорадно сообщал недремлющий здравый смысл. – Ты забыл ее таблетки – явное зло, но сможет ли она прожить без них? Она привыкла к своей квартире, считает родным домом, зачем еще один удар по психике любимого человека?»

Он обзавелся манией преследования. Поехал самой непривлекательной дорогой. Перелетел переезд под падающим шлагбаумом, разметал грязь за капитальными гаражами, встал у бойлерной, чтобы посмотреть, нет ли хвоста.

– Паша, а что мы здесь делаем? – прошептала женщина с заднего сиденья. – Мы не катаемся, это называется… как-то по-другому. Такое ощущение, что ты меня похитил…

– Об этом остается только мечтать, – вздохнул он. – Мы действительно едем к моему старинному другу, который может тебе помочь…

– Вы адвокат? – протянул клешнеобразную длань обладатель ворсистого халата и очков в массивной оправе. Товарищ проживал на восьмом этаже, и они порядком вспотели, пока добрались до взрывоустойчивой двери (Кира категорически отказалась воспользоваться услугами лифта).

– А вы Владимир Разумовский? – он отозвался на рукопожатие.

– Проходите. – Хозяин дружелюбно показал на витиеватую дверь в гостиную. – Вы несколько рановато. С вашего позволения, я переоденусь.

– Странный диалог для старинных приятелей, – пробормотала Кира. – Пашенька, я безоговорочно тебе доверяю, но зачем мы сюда приехали?

Он тоже плохо представлял. Доктор Разумовский – специалист по технике гипноза – примерно так представил Разумовского Кондратьев. Человек, на которого можно положиться (особенно если щедро заплатить). Отступать было поздно. Впрочем, «мастер» по взлому чужого сознания особенно не темнил – сказывалась нехватка времени. Все произошло на глазах у Смолина.

– Дайте свою руку, девушка, – попросил он, усадив Киру на кушетку. Она посмотрела на него испуганными ясными глазами, протянула кисть. Он взял ее руку, сел рядом, проникновенно стал смотреть. Потом перехватил левой рукой правое запястье, а правую руку положил на левое плечо. Ее глаза стали мутнеть, теперь она смотрела в одну точку и размеренно дышала. Казалось, она спала с открытыми глазами.

– Присаживайтесь, молодой человек, – покосился на Смолина Разумовский. – Кресло напротив вас, в ногах правды нет, да и мне спокойнее.

– Не брошусь я на вас, доктор, – пробормотал Павел, отступая к креслу, – если не соберетесь, конечно, навредить этой девушке.

Доктор улыбнулся.

– Больше, чем навредили, уже не навредят.

– То есть с ней… что-то не в порядке?

– Полагаю, да. С ней многое не в порядке, это видно невооруженным глазом.

– Она нас слышит?

– Сейчас – нет. Она в состоянии между бодрствованием и сном – слышит наши голоса, но не улавливает смысл. Полагаю, случай достаточно интересный…

Что он полагал под «интересным случаем», доктор не пояснил. Он пристальным взглядом взламывал подкорку «пациентки». Павлу стало не по себе – он бы точно не возрадовался, обрати на него профессор такое пристальное внимание.

– Проблема в двух словах, – буркнул Разумовский.

Он долго готовился к этому вопросу. Кратко осветил тему, не называя имен, адресов и некоторых аспектов личных взаимоотношений.

– Вы неплохо подготовились, – похвалил Разумовский.

– Можете ответить с ходу, профессор, с чем мы имеем дело – вялотекущее безумие, раздвоение личности или как это там у вас называется… словом, психическое заболевание, или это воздействие извне на нормального от рождения человека?

– Для вас это важно?

– Очень.

– Ничем порадовать не могу, – тихо сообщил Разумовский. – Необходимо всестороннее обследование, мнение навскидку зачастую ошибочно…

– И все же, – настаивал Павел.

– У вашей протеже, возможно, изначально была предрасположенность… ну, вы понимаете. Скажем, наследственные факторы. Потом толчок – возможно, большая личная трагедия, потеря близкого человека, или поступок – ее собственный или кого-то другого, – оказавший губительное воздействие на психику. Отсюда – причудливая депрессия, боязнь выходить на улицу, навязчивое мнение об окружающих предметах, в корне отличное от реального положения вещей… Она действительно не та, кем себя считает? Выдумала мужа, семью, ребенка, роскошную квартиру?

– Она не выдумала, – хмуро признался Павел. – Эти люди, в том числе женщина, которой она себя воображает, реально существуют. Но они не имеют к ней никакого отношения.

– Уверены? – смотрел на него психиатр с добрым ленинским прищуром. – Знаете, молодой человек, прежде чем обращаться к моим услугам, было бы логичнее обратиться к услугам частного детектива.

– Понимаю. И тем не менее мы пришли к вам. Вы отвергаете насильственное воздействие на психику?

– Боже упаси, воздействие налицо. Ваш рассказ это только подтверждает. Но воздействие улеглось на благодатную почву. Впрочем, в этом вопросе я бы не спешил. Мозговая атака на личность обычно не случается просто так. Нужна причина. Нужен грамотный специалист. У вас, как понимаю, информации об этом нет. Ищите. Как определить, что человек становится не совсем самостоятельным? Переоценка ценностей на ментальном уровне, когда теряют смысл или меняются на противоположные важные планы, стремления. Симпатии на уровне эмоций резко меняются на антипатии. Появляется чувство любви, благодарности к незнакомому человеку. Мы наблюдаем лишь отдельные симптомы, согласитесь. Это не зомбирование в классическом понимании слова. Женщина нормальна в своем воображаемом мире. Это прекрасно. Ведь что такое зомбирование? Искусственное отключение личной воли посредством жесткого промывания мозгов и перепрограммирования на специфический режим работы. Существует мягкое зомбирование – перепрограммирование под гипнозом. Страшилок, техник и технологий в принципе достаточно. Только в нейролингвистическом программировании свыше двух тысяч техник. Глубокие гипнозы, телепатические приказы, воздействие на сознание и подсознание современными технологиями, изображением, звуком, ультразвуком, инфразвуком, электромагнитными волнами. А ваша… знакомая, как понимаю, не выполняет ничьей воли, она просто живет в воображаемом мире, общается с воображаемыми людьми, боится выходить на улицу, ей кажется, что вчера она делала то-то и то-то, хотя на самом деле этого не было. Распадения личности мы не наблюдаем, худо-бедно она находится в своей яви, а просветления расцениваются ею не иначе как галлюцинации, что сильно ее удручает. Временами она подозревает, что в голове у нее каша. Возможен криминал, не спорю. Но с какой целью?

Павел умолчал о таблетках и периодических визитах человека на «Х-5», без которых существование Киры в текущих условиях было бы попросту невозможно. Не за тем он сюда явился – делиться информацией.

– Я попробую сделать для вас одну вещь, – сообщил Разумовский. – В голове у девушки хороший винегрет. Постараюсь гипнозом заблокировать участок мозга, отвечающий за этот беспорядок. Чем это кончится, не знаю, поскольку времени на обследование вы мне не даете (да я и не прошу). Решайтесь – позволяете или нет. Я просто не знаю, чем это закончится. Блокировка продлится недолго – если хотите, я сниму ее в любой момент, но за последствия, извините, умываю руки.

«Хуже не будет», – подумал Смолин.

– Давайте, доктор.

Эти несколько минут он запомнил на всю жизнь. Он помогал врачу уложить на диван Киру, пристроил под голову подушку – та не сопротивлялась, смотрела на них большими жалобными глазами. Разумовский настраивал на процесс, тихо говорил дежурные успокаивающие фразы хорошо модулированным, переходящим из тона в тон, чистым и приятным голосом. Сколько раз он слышал в кино да и в жизни эти магические фразы: я досчитаю до пяти, и вы уснете… Досчитаю до трех, и вы проснетесь… Он боялся гипнотизеров. Гипнотизер, обращаясь к спящему, может дать установку на действия в будущем (постгипнотическое внушение). При грамотном внушении действие будет выполнено даже через год. Он может внушить практически любое действие, а с этим надо поосторожнее…

Она проснулась. Совершенно другим человеком. Изумленно уставилась в потолок, нахмурилась. Осталось загадкой, что случилось у нее в голове, но это была уже… другая голова! Павел вздрогнул, когда она повернула голову, посмотрела на окно, за которым царила ночь, пробежала глазами по книжным полкам, мельком глянула на Смолина – словно не узнала, перепрыгнула на Разумовского. Льдинки заблестели в глазах. Он и в страшном сне не мог представить, что в этих глазах способен поселиться лед…

– Где я? – Она приподнялась. Никто не препятствовал. Она сбросила ноги на пол, о чем-то вспомнила, губы задрожали. Павел не дышал. Девушка застыла. Ее лицо сделалось неподвижным, почти каменным.

– Что здесь происходит, черт возьми? – Она вскочила, но ноги подкосились, Павел придержал ее. Она села, оторвала от себя его руку.

– Кто вы?

Он чуть не задохнулся от возмущения. Нет уж, такие эксперименты не для него. Кто вы, где я, что здесь, черт возьми, происходит…

– Кира, успокойся, – пробормотал он. – Все в порядке, это я, Павел…

– Какой еще Павел? – Она его не узнавала. Это было возмутительно. Он ожидал чего угодно, только не этого. Он вопросительно уставился на врача – тот успел среагировать, взял ее за руку. Она сникла, опустились плечи, склонилась голова. Смолин вздохнул с облегчением – кажется, приступа агрессии удалось избежать.

– Кира, вам не следует волноваться, мы ваши друзья, – ласково сказал Разумовский. – Лягте, расслабьтесь, все в порядке.

Она смотрела на него почти с ужасом, но легла, расслабилась. Она безотчетно выполняла команды гипнотизера.

– Почему вы зовете меня Кирой? – прошептала она.

– Но ведь должны мы вас как-то называть, – с железной логикой ответствовал Разумовский. – Вы помните свое настоящее имя?

– Конечно, – она фыркнула. – Меня зовут… – и задумалась, при этом обострившееся личико немного порозовело, потом неудержимо стало бледнеть. – О, господи, как же меня зовут…

Мужчины переглянулись. Доктор покачал головой. Смолин понял без слов. Объект эксперимента можно сравнить с компьютером – железным ящиком, из которого удалили старую операционную систему, а новую еще не загрузили. Производятся простейшие операции, но нет ни памяти, ни смысла. Поддерживать такое состояние просто опасно. Где она, точка невозврата, преодолев которую, уже не вернуться к истоку?

– Послушайте… – Он выпустил на пару мгновений контроль, она опять стала приподниматься. – Все это, конечно, очень мило, здесь у вас тепло, уютно, мухи не кусают, но, может, кто-нибудь объяснит…

– Мятущаяся любознательная натура, – хмыкнул доктор.

– Ты действительно меня не помнишь? – тупо вымолвил Смолин.

Она пыталась найти глазами говорящего, но попадала в пустое пространство.

– Ох уж эти загадки человеческой психики, – сокрушенно вздохнул Разумовский, нагнулся, положил руку женщине на плечо. – Лежите спокойно, дорогая, вам никто не причинит зла. Я досчитаю до одного, и вы проснетесь, договорились? Пять, четыре…

Она вернулась в прежнее состояние, и он вздохнул с облегчением. Она протерла глазки.

– Ой, я, кажется, уснула…

Доктор Разумовский на цыпочках вышел из комнаты, изобразив знаками: уходите, не буду вас смущать. Он поцеловал ее в краснеющую щеку. Она обвила его руками, прижала к себе.

– Выспалась?

– Еще бы поспала…

Он в спешке уводил ее из квартиры, пока не стартовали ненужные аналогии. В машине она опять уснула. Он рулил по пустынной ночной дороге, угрюмо таращился в лобовое стекло…

Встал в укромном закутке, закрыл машину и произвел разведку местности. В районе царила тишина. Аборигены спали, окна не горели. Лишь где-то вдалеке разбрызгивал мерклый свет единственный на округу фонарь. Чувство опасности помалкивало. Он поднялся на второй этаж, открыл квартиру, начал осваивать ее метр за метром. Он понимал, что если бы в квартире притаился специалист узкого профиля, его бы завалили еще в прихожей. Он пробежался по комнатам, кинулся на улицу. Разбудил Киру, помог ей выбраться из машины. У девушки не было сил задавать вопросы. Он вел ее к дому, она клевала носом. Когда он заперся и вставил в дверную ручку ножку от табуретки, с него хлестало, как с потолка в прошлом году, когда соседи уехали на курорт и их кран разнесло, как щепку.

– Пашенька, я так устала, можно я пойду спать?

– Конечно. – Он погладил ее по голове.

– Посидишь со мной?

– Обязательно.

Перемены в психике все же имели место. Она забыла про «мужа», который по ночам обязан быть дома. Забыла про «киллера». Он раздел ее, положил в кровать, прочел молитву, начал разгуливать по квартире ночным дозором. Отметил про себя, что полдня она не пила никаких таблеток. И ничего, живая. Стоит посмотреть, что будет дальше. Он вынул телефон. Звук с вибрацией отключены, входящих звонков не было. Альбина выдерживала загадочную паузу.

Он поставил будильник на шесть утра, проверил состояние «охранной системы» и пошел спать. Обнял женщину, которую не смогла бы разбудить и батарея гаубиц, начал считать прыгающих через загородку баранов…

– Господи, Смолин, ты совсем охренел, – справедливо заметила Альбина, когда в семь утра он ввалился в дом.

– Охренел, – согласился Смолин. – Прости, дорогая, ты не держишь на меня зла?

– Ни капли, – уверила Альбина. – Застегни мне, пожалуйста, бюстгальтер, а то руки со сна дрожат.

– Я даже кофе могу тебе сварить, – предложил Павел, ловко справившись с застежкой, – а заодно и себе.

– Да, пожалуй. – Она критически обозрела его с ног до головы. – Вид у тебя не слишком жизнерадостный. Снова понедельник, тебе придется тащиться на любимую работу. И где же нас носило в этот раз? Вчера тебя видели в Томске…

– Завтра увидят в Нарьян-Маре, – невесело пошутил Смолин, – а сегодня Париж и Кызыл любовались моею арбою. Посмотри на меня внимательно, дорогая. Я похож на человека, который занимался сексом?

– Едва ли, – улыбнулась Альбина. – Ты похож на человека, который всю ночь мотался по похоронным агентствам, подыскивая себе уютный гробик. Что с тобой творится? Ты напоминаешь человека, который встретил любовь, но не может с ней ни погулять, ни сводить в ресторан, ни просто думать о ней спокойно… Она горбатая? У нее одна нога? А ну марш варить кофе…

Остаток утра он размышлял над словами Альбины, поражался ее способности угадывать. Посетителей в понедельник почти не было. Битый час сотрудники конторы пытались вывести формулу, хоть как-то описывающую наполняемость учреждения – с учетом дня недели, климатических условий и прочих факторов. Сошлись на том, что все в руках Господа, а работу его вассал Богоявленский все равно найдет.

– Радуйтесь, господа, что вы не в Америке, – вещала Лариса. – Там такое нынче делается в правовом поле… Как вам договоры на свидание, составленные юристом? Вот познакомишься ты, Рудик, с прекрасной американкой, пригласишь на свидание, а она тебе бумажку с печатью – дескать, вот это предусмотрено контрактом, а это нет. На луну смотреть – пожалуйста, за руку взять – можно, болтать – сколько угодно, а вот поцеловать – уже не смей, захочешь секса, не оговоренного в документе, полезешь под юбку – сразу в тюрьму. Если верить статистике…

– Если верить статистике, статистике верить нельзя, – хохотнул Рудик. – В Австралии другое юридическое новшество. В парламент уже внесли законопроект, по которому женщина, решившая заняться сексом, обязана подписать специальный контракт, чтобы избавить мужчин от ложных обвинений в сексуальном домогательстве. Подпишет документ – смело в койку, не подпишет – повышенный риск. Вот и таскай теперь с собой типовой контракт, куда ты перед актом должен внести имя, адрес, номер водительских прав своей пассии, подтверждение (или нет) употребления алкоголя и согласие на предварительные ласки. И еще кучу пунктов. Романтика, блин…

До обеда катаклизмов не было. Богоявленский позвонил, сообщил, что появится не раньше двух, и его отсутствие – вовсе не повод в четвертый раз пить чай. Смолин делал вид, что депрессия прошла, Лариса Малинович жаловалась на персидского котенка, который устроил ей на персидском ковре Персидский залив.

– Ненавижу кошек, – признавался Виктор. – Если хочешь, могу прийти, помочь выбросить.

– Да как ты можешь, – возмущалась Лариса. – Преданнее кошки нет существа!

В районе рабочего полудня сотрудники потянулись из адвокатской конторы. Первым удалился Рудик, наврав, что должен поработать в «поле», то есть навестить прикованную к инвалидному креслу клиентку, проживающую чуть ли не в Исландии. «Пойду я тоже», – спохватился Виктор, поменял очки на «сезонно-полевые» и был таков. Павел и Лариса с интересом уставились друг на друга.

– Ну? – спросила Лариса, подпирая подбородок кулачком.

– «Ну» – это о чем? – насупился Павел. – Я тоже должен уйти?

– Это я беседу поддерживаю. Ты заметил, что злые на язык коллеги ни словом не обмолвились о твоих проблемах? Они хихикали, поскольку смех омолаживает кожу и укрепляет клетки кровеносных сосудов, но их ирония прошла сегодня мимо тебя.

– У меня нет проблем, – неуверенно заметил Павел.

– Да, твою жену пока не арестовали за тройное убийство, тебе не шьют измену родине, твоя квартира не сгорела, а Богоявленский не выставил тебя за порог без права поступления на другую работу. Но это не значит, что у тебя нет проблем. Твоя проблема стала шире, глубже, это видно невооруженным глазом, и наши парни не хотят тебя мучить, ибо не такие они сволочи, как кажутся.

– Хочешь, чтобы я поделился?

– А ты уверен, что женщина не даст дельный совет, когда вопрос касается другой женщины?

Павел вздрогнул. От Ларисы ничего не скроешь. Он смастерил презрительную гримасу.

– Ну, конечно, куда нам, – обиделась Лариса. – У нас все не как у людей. И объем мы измеряем в сантиметрах, и логика у нас…

– Но согласись, что логика мужчины правильнее.

– А женская – интереснее. Ничего не хочешь сказать?

– Настроение портится, – признался Смолин. – Не чувствую себя счастливым.

– Женщина? – прищурилась Лариса.

Он кивнул.

– Несчастный влюбленный, – вздохнула коллега. – Она замужем?

– Не знаю…

– Кошмар. – Лариса сокрушенно покачала головой. – Это что-то новенькое в практике супружеских измен. Ладно, не буду тебя мучить, все равно не скажешь. У каждого свои проблемы. Я вот тоже столкнулась с дилеммой всей своей жизни… – она молитвенно уставилась в потолок. – Замуж зовут…

– А ты не хочешь, – догадался Смолин. – Так не ходи, в чем проблема? Староват жених?

– Не молод, – кивнула Лариса. – Но очень даже ничего. Зарабатывает много. Как ты думаешь, подойдут мне ключи от «Инфинити»? А квартира в новостройке на Горском? Два уровня, по три зала на каждом, можно не работать, томиться в золотой клетке с видом на реку и центральную часть города…

Поплакать друг дружке в жилетку не удалось. Ворвался злой Богоявленский, гневно глянул на подчиненных, протопал в свой кабинет.

– Опять кирпич не подвезли, – шепнула Лариса.

Рудик Харчевский, имеющий доступ к некоторым тайна, недавно сообщил, что шеф строит особняк вблизи Морского совхоза и в дневное время суток вынужден лично контролировать строителей, то есть мотаться туда-обратно. А если учесть, что дорога в один конец занимает больше часа, то шефу можно посочувствовать.

– Ну что, господа собездельники, ветераны броуновского движения, – высунулся Богоявленский, – сидите, груши околачиваете? На что жалуетесь? Боже, голова от вас дыбом… Смолин, неужели ты сегодня в конторе?

– Понедельник, Михал Михалыч, – скупо отозвался Павел. – Вам не понравилась моя работа на прошлой неделе? Хотите подкинуть что-нибудь новенькое? Могу прокатиться на Алтай за гражданкой Талысиной. Собрать улики по делу гражданки Комаровой – разнести к черту всю управляющую компанию!

Лариса пихнула его под столом острым носком. Немного промахнулась, попала не туда, куда хотела (хотя кому известно, куда она хотела?). Павел вздрогнул, заткнулся на полуслове, глаза покатились на лоб.

– Вот так-то лучше, – свысока посмотрел на него Богоявленский и скрылся в кабинете.

Смолин сразу же засобирался.

– Далеко? – спохватилась Лариса.

– Прости, не могу оставаться. Прикроешь меня? Ну, скажи, что срочно позвонили из Дзержинской коллегии, просят забрать материалы по аварии на Тулинском мосту. Или еще что-нибудь. Я перезвоню и заеду к ним. Спасибо, Лариса, чует моя душа, что сейчас я понадоблюсь Михалычу, а это до восьми вечера…

– Иди, – раздраженно поморщилась Лариса. – И помни мою неземную доброту. Не забудь, что завтра – еще один рабочий день.

Он тащился по нескончаемым пробкам в направлении Ордынского шоссе. Проехал магазин «Прощальный», уставленный палатками с искусственными цветами, отворот на кладбище, свалку битых машин, настраивающую на философский минор. Перед Верх-Тулой образовался затор – столкнулись две иномарки. Чистый анекдот – каждый ехал по «своей» встречной, как столкнулись, непонятно, видно, оба одновременно потянулись к фляжкам. За Верх-Тулой заторы прекратились, а после Ярково трасса стала вполне проходимой, появилась возможность поддать газу…

Когда он въехал в поселок, на часах было ровно шесть. Он вертел головой, поражаясь изобретательности местных толстосумов. Бог сотворил мир за шесть дней, а на седьмой, вероятно, создал поселок Лазурный. Особняки прятались за вычурными заборами. К участкам вели асфальтовые дорожки. На заборах красовались номера домов (что для местного налогового управления, безусловно, удобно). Царили тишина и порядок. В поселке было всего две улицы – Энергетиков и Корабельная. Вторая располагалась ближе к водохранилищу, на нее он и свернул за опрятным магазином, у которого выстроилась кавалькада иномарок. Дом под номером 65 прятался под сенью ив. Забор оказался не сплошной, стальные прутья формировали узор с просветами. Поблизости имелась продуктовая точка. Проблем с парковкой не было (не все еще в стране богатые). Он поставил машину на углу здания, стал ждать.

В семь с копейками появился Максим Леонидович Князев. Элегантная «Хонда» подкатила к дому. Номер машины он тут же срисовал и бросил в память. Ворота не были оснащены дистанционным управлением (явное упущение), из машины выбрался подтянутый тип – тот самый, с фотографии на светском рауте в клубе «Папарацци», размял ноги, загремел замком. Раздвинулись створки ворот, хозяин вернулся в машину. Шелестя шинами, «Хонда» въехала на участок. Павел завел свой «Аккорд», выехал с парковки, встал поближе. Сущая идиллия. Скупая американская мечта. Главу семейства встречали жена и ребенок. Карапуз в камуфляжной (!) жилетке, размахивая длинноствольным игрушечным кольтом, свалился с крыльца, рухнул в объятия папаши. Спустилась женщина – спортивная, фигуристая, с распущенными волосами, обвила труженика за шею, расцеловала, сказала что-то доброе. Обнявшись, все трое исчезли в доме.

Зачем он сюда приехал? Ломать чужую идиллию? Так и так, дорогая Кира Ильинична, существует женщина, уверенная, что она – это вы, что этот ребенок – ее ребенок, да и муж, собственно, не совсем ваш.

Он нервно закурил. Максим Леонидович Князев в природе существует. Жена, ребенок. Интересно, если Кире (с улицы Бакинских комиссаров) показать это трио, у нее будет реакция?

Он докурил, собрался трогаться, когда за оградой наметилась активность. Бизнесмен, сменивший одеяние на спортивное, выволок что-то стальное и решетчатое. Открыл багажник, загрузил в него ношу, еще раз сбегал в дом, забросил в машину упитанную сумку, пакет с углем – из тех, что продаются в супермаркетах. Барбекю, – догадался Смолин, – ужин на природе.

Мужчина вернулся в дом. Вскоре появились все трое, веселые, довольные, современные. Баламут вскарабкался на заднее сиденье. Старшее поколение обменялось поцелуями, расселось, женщина оккупировала водительское место, муж уселся рядом, обняв спиннинг. Женщина что-то сказала, он засмеялся, хлопнул себя по лбу за недогадливость, покинул машину, отворил ворота. Машина мягко тронулась, выехала на дорогу. Он замкнул запоры, примкнул к семейству.

Смолин следовал за фигурантами, стараясь не отсвечивать. «Хонда» прошла поселок, приближалась к развилке. Слева трасса, справа грунтовка, ведущая к морю, заросли тальника. «Хонда» ушла вправо, пропустила ползущего навстречу лилипута с двумя блондинками, покатила на пикник. Смолин выждал пару минут, двинул следом.

Раздвинулись ивовые заросли, кончились «стихийные» свалки. Распростерлось «море», изрытое бурунами. Огромная масса воды мерно колыхалась, заходящее светило рассыпало блики по воде. В десятке кабельтовых по траверсу проходил экскурсионный теплоход – гремела музыка, гудела толпа на верхней палубе. Дорога змеилась вдоль берега.

Искать «святое» семейство долго не пришлось. Берег был сильно изрезан, островки тальника подбирались к самой воде. «Хонда» стояла на единственной ровной площадке между глиняными глыбами. Двери нараспашку, голосила вечная «АББА», женщина с ребенком бродили по берегу, швыряли камешки в воду. Мужчина извлекал из багажника тяжеловесное приспособление.

По соседству он обнаружил бухточку, подогнал машину к обрыву. Солнце уже клонилось за горизонт. Похолодало. Ветер трепал жухлые шапки тальника, срывал листья. Он спрыгнул к воде, погонял корягу обломком клюки, швырнул пару «блинов». Метрах в сорока пищал ребенок, смеялась женщина. Потянуло дымком. Он вскарабкался на обрыв, откуда открывался вид на окрестности, оседлал отполированное полено, принялся подсматривать.

Семейство Князевых неплохо отдыхало. Крутился киндер, дергал родителей за штанины. Энергию ребенка направили в мирное русло – посадили недалеко от воды, натянули капюшон и дали в руки совочек. Сами потянулись к огню. Наблюдать за трапезой было противно. Он отвернулся, начал жадно курить. Скосил глаза. Сплошная скука. Ребенка накормили, посадили обратно. Мужчина плеснул из фляжки в разовые стаканы. Выпили оба. Муж семейства что-то говорил, энергично жестикулируя. Супруга жадно слушала, смотрела ему в рот. Вот сейчас встану и подойду, – решился Смолин. – Пусть знают…

Пока он колебался, супруги выпили по второй, мужчина отправился рыбачить на блесну. Жена сидела рядом с ним. Улов не ожидался, разве в этом предназначение рыбака?

Уже темнело. Женщина что-то сказала, посмотрев на часы. Супруг неохотно кивнул, сделал последний заброс. Дама поднялась, отправилась собирать вещи. Крикнула малышу – тот заковылял, переваливаясь, в теплую машину. Смолин уже продрог. Люди, за которыми он наблюдал, были одеты теплее и сидели у огня. Решено, – он поднялся, – пора идти знакомиться. Народ отдохнул, развлекся, самое время выслушать оракула…

Показалось, что в дебрях тальника что-то шевельнулось?

Некомфортно стало. Волосы зашевелились… Он медленно, чтобы не спугнуть наваждение, повернул голову. Тальниковое хозяйство по правую руку, плотные кусты, каменистая земля. Он вглядывался в темнеющие очертания, слушал. Проще всего свалить на паранойю. А ведь в кустах действительно кто-то был! Хрустнула ветка. Почему он отнес на собственный счет? Здесь не Марс, повсюду люди. Повторно хрустнуло, дрожь пробежала по кустарнику. Он бросился к машине, выхватил из багажника бейсбольную биту, сжал обеими руками и решительно зашагал к кустам. Разбросал ногами низкорослую растительность, занес над головой, чтобы бить. Кусты помалкивали. Он бросился дальше, споткнулся, грянул в жидкую канаву. Но встал, вскарабкался на косогор. В радиусе досягаемости биты никого не было. Он тяжело дышал, вглядывался в темноту. Предчувствие воткнулось в позвоночный нерв. Он развернулся в прыжке, ударил с упреждением. Никого. Сидящий в кустах предпочитал несложную роль наблюдателя. Темнело стремительно. Смолин отдышался. Так и до инфаркта рукой подать…

За спиной завелся двигатель. Князевы собрались уезжать! Хлопали дверцы, смеялась женщина. Хорошенько газанув, автомобиль покинул место стоянки. Смолин попятился, оступился, упал в канаву и выронил биту. Паника ударила в голову. Он схватил свою палку, бросился бежать. Влетел в машину, включил зажигание, схватился за ручной тормоз – как за рычаг катапультирования. Он выбрался на дорогу задним ходом, без ущерба для себя и окружающей среды. Темень царила знатная. Ругнувшись, он включил ближний свет, дальний, повел машину в просвет между гущами тальника. Такое ощущение, что целились камнем в заднее стекло…

Выбравшись на трассу, он обнаружил, что стрелка, повествующая о наличии топлива, склонилась к нулю, и ехать без бензина машина не хочет. Он выскочил на дорогу, начал знаками умолять о помощи. Остановилась дама средних лет на подержанной «Короне», вникла в проблему, обязалась помочь. У нее сегодня полный бак, и ничего не жалко. Позднее выяснилось, что путь в этот бак закрыт – в связи с его коварной змеевидностью. Дама посочувствовала, предложила Павлу бросить машину в чистом поле и пересесть к ней – она сегодня альтруистка, муж недавно бросил, и вообще она свидетельница Иеговы. С трудом он отделался от доброй помощницы, голосовал дальше. Добраться до города удалось лишь к одиннадцати вечера – с многочисленными остановками, проверками, паранойями. Хвоста не было. Он остановился за стационарным постом ГАИ, перекурил. Что это было? Крыша едет, не спеша… или что-то другое? В таких условиях он просто не мог ехать домой.

– Ну что ж, – пробормотал Смолин, выбрасывая окурок. – Бог троицу любит. Сегодня ты опять ночуешь не дома…

Он пролетел пустой центр и завяз в бездорожье северной части мегаполиса. Правы остряки, существует лишь один способ довести качество российских дорог до уровня Европы и Америки – это разбомбить дороги у НИХ! Предчувствие гнало, он давил на педаль… Толкнул дверь в барак, она не поддалась, холодный пот прошиб – чертовщина, барак оснастили домофоном? Но ларчик просто открывался, дорогу к неземной любви загородило пьяное тело. Какой матерый человечище… Глыба застонала, завозилась, он плечом оттер дверь, втиснулся в пахучую темень, нагнулся, чтобы оттащить алкаша от порога, нашел одну ногу, вторую не нашел, похоже, ее и не было. Сосед в тельняшке? Он плюнул, бросился наверх…

И снова «подвели» предчувствия. Он утонул в объятиях любимой женщины. Вернулось тянущее чувство – он всегда его испытывал, когда сжимал ее тельце после долгой разлуки…

– Ты так быстро открыла. Стояла под дверью?

– Не стояла, Пашенька. Я почувствовала тебя, проснулась. Ты еще постучать не успел, а я уже знала, что ты рядом…

Груз, тяжелый, как самосвал, свалился с души. Он должен сегодня же ее увезти. Пусть думает, что хочет, он настроен решительно. Все, что он сделает, пойдет во благо. Но только не сейчас. Голова пухла, он хотел ее немедленно, во что бы то ни стало, всю сразу. Он чуть не лопнул. Она тянула его за собой, он прыгал на одной ноге, стряхивая ботинок, облепленный грязью. Волочились штаны. Она смеялась, ее смех звенел колокольчиком. Они допрыгали до спальни, упали, утонули в грохоте страсти…

Он долго не мог прийти в себя. Женщина ползала по нему, смеялась, целовала в разные места.

– Я только сейчас заметила, что ты носишь обручальное кольцо не на том пальце…

– А я женился не на той женщине, – объяснил он.

Смолин жадно курил, пуская в форточку колечки дыма. Она лежала, закутавшись в простыню, смотрела на него. Ее глаза блестели в темноте не здешним блеском. Она не могла его видеть, только дымчатый силуэт – текущая ночь была аномально черной, тучи закрыли небо, не было ни звезд, ни луны. Но он не мог избавиться от ощущения, что стоит перед рентгеном.

– Расскажи, как ты провел сегодняшний день? – попросила она.

– Трудился, – скупо отозвался он, – не покладая рук.

– Ты работал… после работы? Поэтому так поздно приехал?

– Да…

– У тебя ботинки в грязи. Это нормально?

– Это сезонное, – отшутился он. – А ты как поживала?

– Со мной происходит что-то странное, Паша… – у нее дрогнул голос. А у него – сердце. Неужели… начинается?

– Межсезонье, – неуверенно начал он, – чо всеми людьми, и со мной тоже, между летом и зимой происходит то одно, то другое.

– Тебя одолевают мысли, что ты – не ты, и все, что тебя окружает – кем-то созданная оболочка? Глупость, я знаю, что это не так, но не могу избавиться от этого чувства…

– Ты – это ты, а сомнениям мы надежно перекроем кислород, – заявил он. Женщина сомневается, это должно было случиться. Душевные потери в этой связи нужно минимизировать.

– Скажи, со мной правда все в порядке?

Он выбросил сигарету в форточку, присел на кровать.

– Человек, имеющий проблемы с головой, никогда не признается, что у него проблемы с головой. Ему и в голову такое не придет. Сомневаться в своей вменяемости – удел нормальных людей.

– Тогда что со мной?

– А что с тобой?

– Я плохо помню, что было позавчера…

– Я тоже плохо помню, что было позавчера.

– Не успокаивай меня. Я кого-то выбросила из окна. Вчера стала в этом сомневаться. Пурга в голове, понимаешь? Карабкаюсь через мысли, образы, видения. Раньше был муж, теперь его нет…

– Он не приходил?

– А я не знаю! – Она подпрыгнула, схватила его за плечи. – Я не знаю, что происходит, я ни в чем теперь не уверена! Скажи, куда мы вчера ездили? Я помню чуть-чуть. Склоняется дядька, но это не ты… Он меня гипнотизировал, ничего не помню. Ты массаж обещал, и где? Пока я спала? Не помню, как ехали обратно. Утром накачалась витаминами, выспалась. Хотела прогуляться, но так страшно было выходить… Собралась позвонить Василисе, но впервые в жизни забыла ее номер, сидела, пыталась вспомнить, вспотела от натуги – не смогла… Мне кажется, я – это не я, а мой дом – не мой дом. Он становится маленьким, ободранным, грязным, хотя я постоянно навожу здесь порядок, чего-то чищу, скребу. Телефон рассыпался в руках, паркет расползся, а под ним оказалось трухлявое дерево, телевизор словно подменили, я вошла в ванную, и все, что было раньше, с грохотом пропало. Это не моя ванная, это хуже, чем сортир в тюремном бараке…

– Ты должна уехать из этой квартиры.

Кира замолчала. Поникли худенькие плечи.

– Ты должна уехать, – повторил он.

Она шевельнулась.

– Я не глухая. Я тупая. Объясни…

– Мы уедем в безопасное место, а потом я все объясню.

– Тебе угрожает опасность?

– ТЕБЕ угрожает опасность.

Зря он это сказал. Она отстранилась, замкнулась, стала далекой, чужой. Зачесалась спина. Он вспомнил, что пришел сегодня грязный, потный, сразу бросился в койку за порцией ласки. Она терпела его, такого вонючего…

– Прости, я переборщил. Никому в этом доме не угрожает опасность. Но уехать мы должны. А когда уедем, я расскажу тебе одну занятную историю, в которой сам еще до конца не разобрался. Я помоюсь, хорошо?

– Давно пора, – буркнула она.

Он добежал до ванной, помылся на скорую руку. Натянул кое-что из одежды. Вышел в черноту, сунув под мышку брюки. Он точно помнил, что оставил свет в коридоре. Тяжелый предмет разорвал воздух, тряхнуло до поджилок, искры брызнули из глаз. Он приземлился на коробку для белья, и словно дверь захлопнулась…

Состояние – как после литра текилы. Помимо головы, куда ему заехали тяжелым предметом, предположительно кулаком, болели ребра – он удачно раскромсал бельевую коробку, превратив ее в груду фанеры. Память отключалась. Он заполз в ванную, где горел свет, уперся носом в огрызок зеркала. Двинули между глаз, крови не было, но на переносице зрела фиолетовая припухлость. Еще одно неловкое движение, он упал, подвернув ногу…

Когда он выбрался из коридора, порядок в голове восстановился. Шатаясь, добрел до спальни. Пусто. В квартире никого не было. Колченогий стул валялся рядом с кроватью, одеяло убежало. Сверло вонзилось в череп, он застонал, повалился на кровать, сжав виски. Случилось то, чего боялся! Кто-то вошел, когда он мылся под душем. Открыл ключом или иным приспособлением, а может, взломал (можно проверить). Скорее всего их было двое. Один направился в спальню, другой остался в коридоре, ждал, пока из ванной, кривоногий и хромой… Кира сопротивлялась, зацепила стул, потащила одеяло. А вот со Смолиным решили не связываться. Добренькие. Не было инструкций насчет постороннего мужика?

Он изрядно тормозил. Все понимал, но действовать не мог. Сунул голову под кран. Боль удалялась, становясь тупым, зудящим беспокойством. Он снова метался по квартире, убеждаясь, что все понял правильно. «Муж» скорее не при делах. Орудовали двое. Одному трудновато скрутить сопротивляющуюся женщину, попутно вырубив ее дружка. Он осмотрел замок. Дверь не закрыта, собачку заклинило – язычок из ржавой коробки торчал на несколько миллиметров – замок вскрывали без профессионального изящества, с помощью грубой отмычки, разворошив внутренности. Версию о появлении «мужа» можно благополучно отбросить.

Он выбежал из квартиры, помчался вниз, громыхая по ступеням, нагнулся над зловонным недоразумением, затряс, как будто собрался оторвать последнюю ногу. Алкоголик возмущенно захрапел. Прекрасный очевидец. На ощупь добрался до машины. Вроде цела, шины в порядке, разбитых окон не видно, да и «пищалка» приятельски подмигивала. Пробки выбило из ушей – шум и гам, совсем недалеко. Пьяная ватага развлекалась. Гремела посуда, развязно гоготала баба. Нормальное время для отдыхающего люмпена – чай не на работу с утра…

Он отключил сигнализацию, вынул из багажника биту. Боль ломала череп. Эх, сейчас бы здоровья и пару жизней… Он побрел искать новые приключения. Компания развлекалась на торце барака. В качестве стола использовали крышку погреба. Несколько теней пошатывались вокруг «скатерти-самобранки». Кто-то не мог уже стоять, валялся. Компания гоготала, маты сыпались, как из рога изобилия. Настала тишина – люди дружно выпивали.

– А это че за кекс? – Луч света от дедовского фонаря ударил в лицо.

– Э-э, братва, да он с битой! – радостно завизжал искатель приключений на свою задницу.

– Кто с битой п-придет, т-тот от биты и п-подохнет… – глубокомысленно заявил самый начитанный и образованный.

– Я с миром, леди и джентльмены, – хрипло вымолвил Смолин. – Маленький вопрос, если позволите. А бита – это так, от комаров.

– Да на хрен он нам нужен, этот умник? – вякнул третий. – Ишь, нарисовался… Мочи его, чуваки! Это бабка Квазимодовна племяша подослала – опять пи…деть будет, что мы ей спать не даем!

– Да не похож он на племяша Квазимодовны, – засомневался кто-то. – Одет не по-нашему, харя протокольная…

– Все равно мочи!

Смолин отступил и поднял биту. Уж парочку успеет пригреть. Наиболее борзый уже отправился в наступление. Но кто-то схватил его за рукав.

– Постой, Хасьян, – заговорила пьяненькая, но еще стоящая на ногах женщина, – этого кекса я, кажется, знаю… Был он тут намедни, вопросы задавал. Говорил, что из полиции, ксивой тряс, жильцами нашими, понимаешь, интересовался… – Он подошла поближе, всмотрелась. Он узнал эту бабу – такую не забудешь.

– Да какой он мент, – фыркнул всезнающий забулдыга. – У ментов другие хари. А кабы и мент, мы че ему, убиваем тут кого?

– Щас убьем, – загоготал хулиган.

– Я тоже подумала, что свистит он все, – проницательно заметила «Джульетта» рабочей окраины. – Но вроде не хамил, вежливый был. Тебе чего надо, парень?

– Здравствуйте, сударыня, – прохрипел Смолин. – Возможно, я не мент, но по роду деятельности расследую преступление. В прошлый раз вы мне помогли, я это не забуду…

– Слушай, крендель, тебя что, по башке хрякнули? – осведомился самый наблюдательный. – Тормознутый ты какой-то, взъерошенный.

– Хрякнули, мужики, – вздохнул Смолин, – чуть не убили, битый час в отключке провалялся… в восемнадцатой квартире. Женщина там живет…

Девица заржала.

– Так вот у тебя какой интерес. Зазнобу нашел – с тараканами в башке. А мне мозги парил…

– Прости, подруга, – покаялся Смолин. – Сложно это все. В общем, то ли час назад, то ли минут пять дверь взломали, меня по черепу, а ее увезли… Может, видели чего?

– Держи, страдалец. – В лицо ему дыхнули отменной сивухой и сунули полный стакан. Ну что ж, не самый скверный вариант развития событий. Вот только качество изделия… уж явно не «Хванчкара» с солнечных виноградников Кахетии.

– Да вроде за рулем, – смутился он.

– Ну и что? – резонно вопросил «податель сего». – Ты тяпни, тяпни, полегчает. Кому ты нужен в три часа ночи?

Гнев непроизвольно сменился на милость, он принял стакан дрожащей рукой, вылакал пойло, забыл про свою биту. Неужели эту «классику жанра» до сих пор производят? Занюхал судорожно рукавом. А ведь и впрямь полегчало.

– Спасибо, мужики, – поблагодарил он почти искренне.

– Слушай, ты это… – кокетливо пихнула его в бедро «старая знакомая». – В натуре, что ли, к девке тронутой неровно дышишь? Во дела, блин… Чего в этой жизни не бывает… Эй, мужчины, а ведь без балды минут двадцать назад машина подъезжала. Шумели там в кустах, отсюда не видать было.

– Какие двадцать, Натка, минут сорок, да и то с гаком, – убежденно заявил тот, что был наблюдательный. Хлопнул Павла по плечу – как-то быстро их отношения стали панибратскими. – Мы в чужие дела, мужик, не лезем, да и тебе не советуем, но раз уж ты влез в такое дерьмо… В общем, подъехала машина к восемнадцатому дому – зуб даем, подъехала. Минут сорок – ну, может, пятьдесят. Встала, кто-то в дом потопал, мы не видели. Не лезем мы в чужие дела, корешок. Ну, посидели еще тут, выпили культурно, отъехала машина. Не кричал никто, не гомонил…

– Не, пискнул кто-то, – встряла девица.

– Сама ты пискнула. – Она и впрямь пискнула, говорящий ущипнул ее за попу. – Хотя, может, и пискнула, бабы, они всегда слышат то, что хрен нормальные люди услышат. А потом машина отъехала. Мимо нас покатила, туда. – Он махнул на север.

– Мужики, вы хоть запомнили, какая машина? – взмолился Смолин.

– Фургон, – сказал один.

– «Газель», – сказал другой.

– Ну, будка такая, в них мебель возят, хлеб, – сказал третий. – А какого цвета, уж не взыщи, ночью не видно.

– Долбани, старичок, – сказал четвертый и подступил к горлу с наполненным до краев стаканом. Смолин долбанул. Хуже не будет. Информация просто умиляла. Сколько в городе «Газелей», оборудованных для перевозки грузов?

Интересно, что он будет делать завтра – если сегодня целый и невредимый доберется до дому?

ГЛАВА ПЯТАЯ

В памяти остался удар – роковой, переломный. И все. Она не была Кирой Князевой. Никогда не рожала. Не было Максима, не было квартиры на Депутатской, розового «Витца». Не было подруги Василисы. Она забыла, кого любила в своей постели…

А ведь точно кого-то любила. А теперь не могла представить его лицо, голос, остались лишь ощущения от приятных прикосновений и странная мысль, что кому-то в этом мире она, возможно, нужна. Старое, доброе темное прошлое не желало возвращаться. Она не знала человека, но продолжала его любить?

Две сущности бились в ней смертным боем. А потом машину тряхнуло на ухабе… и не осталось ни одной. Она лежала в маленьком, тесном, грязном кузове, руки были связаны за спиной, рот забит кляпом – качественно, почти до желудка.

В головной части кузова было зарешеченной оконце, оно пропускало немного света – этот свет и позволил определить, где она находится. Машину болтало. Не могли найти другой машины? Обычный грузовой фургон. Стальной кузов, створки заперты снаружи, липкий пол, какие-то поддоны, запасное колесо, упертое в задний борт. По полу катался полиэтиленовый пакет с тряпками. Попытка выдавить кляп языком не увенчалась успехом. Тогда она осмотрелась и обнаружила торчащую из борта шляпку гвоздя. Она уперлась ногой в отстоящий борт, подалась вперед. Шляпка замаячила в угрожающей близости от лица! Машина сбавила ход, остановилась, хлопнула дверца, кто-то ненормативно ругнулся, распахнулась крышка капота. Она стала цепляться кляпом за гвоздь – удалось. Скомканная ветошь, пропахшая мазутом, зацепилась за шляпку. Она потащила прочь свою несчастную голову, стала изворачиваться… и вскоре уже изливала рвоту. Взывать о помощи, конечно, смысла не было. Похитители живо вернут статус-кво, да еще и по физиономии надают. Оставалось освободить руки. Завязали их не очень туго – бельевой веревкой. Узел растянулся, осталось чем-то перепилить. На глаза попалась откидная лавка, зазубренная стальная кромка – к ней она и подалась. Но водитель уже устранил неисправность, хлопнула дверца, машина завелась и покатила в неизвестность. Но она не падала духом. Соорудила из тела замысловатую конструкцию и добилась своего! Теперь она была полностью свободна – не считая того, что находилась в запертой машине и в халате на голое тело. Взгляд остановился на пакете с тряпками. Кинулась к нему, вывалила на пол. Отлично – в нагрузку к бренному телу похитители прихватили кое-что из одежды: джинсы, тапочки для усопших, плотный свитер. Позаботились и о нижнем белье – правда, в подробности не вникали, сунули до кучи кулек со старыми бюстгальтерами и трусиками. Выбора не было – она лихорадочно переоделась.

И тут по позвоночнику пополз холодок страха. Дело даже не в похищении. Событие, конечно, безрадостное, но по сравнению с тем, что ей открылось… Что предшествовало «киднеппингу»? Она очнулась на полу. ВСЕ. На этом память обрывалась и вырастала стена. Мурашки ползли по коже. Она сидела на полу, вцепившись в борт, пыталась осмыслить шикарную новость. Она – это она, ее руки, ее ноги, родинка под ушной раковиной, которую не видно, но она есть. Одежда, тапочки. Но она НИЧЕГО НЕ ПОМНИЛА. Откуда ее похитили, кто она такая…

Форменный вздор. Нет, сейчас пройдет, был шок, с минуты на минуту память восстановится. Она зажмурилась, глубоко вдохнула, задержала дыхание…

Номер не прошел. Она не знала своего имени. Не знала, кто она такая, где и с кем живет, чем занимается, почему кому-то понадобилось ее похищать…

Ничего себе заявочка…

Она решила зайти с другого конца и стала думать о том, что знала. А знала про страну, в которой живет, в каком городе, кто такие Джон Траволта, Штирлиц и Тинто Брасс, сколько ей лет, знала, что на дворе осень такого-то года, скоро выборы в Думу, прекрасно представляла лицо президента, премьер-министра и даже помнила кличку его собаки. Ну что ж, не все так безнадежно в сложном устройстве под названием голова. Медицина шагнула вперед, сострадательные люди в белых халатах придут на помощь, вот только как бы вырваться из кузова?

Она подползла к двери, подергала. Закрыто. Подалась обратно, прильнула к окошку. В кабине просматривались две головы – не сказать, что обильно заросшие волосами. Она застучала в решетку.

– Эй, уроды!

Машина вильнула. Водила грязно выругался. Второй повернулся, вскинул руку, и стеклянное оконце отъехало в сторону. Вместе с решеткой. Образовалась морда размером с луну. Она попятилась, потеряла равновесие и плюхнулась на пятую точку.

– Здрасьте! – радостно известила морда. – Глянь, Толян, наша крошка выпуталась и сменила прикид. С пробуждением, барышня!

– Пошел ты лесом, – ругнулась она. – Что вы делаете, изуверы?

– А что мы делаем? – изумилась морда. – Сидим, никого не трогаем.

Оба беззлобно заржали. В свете фар под колеса уносилась проселочная дорога. Островки чертополоха и подорожника вдоль обочин, колея, продавленная грузовиками. «Почему эти черти не прячут лиц? – пронеслась тревожная мысль. Дураки? Или…»

– Послушайте, вы можете что-нибудь объяснить?..

– Другие объяснят, крошка. А ну, отпрыгни от окна, а то живо свяжем и в рот чего-нибудь засунем… – Какой-то патологический был у него смех. Он перестал смеяться и засвистел.

– Не свисти, – хмуро буркнул водила, – ментов насвистишь.

– А я в приметы не верю. Держи конфетку, крошка. – Похититель швырнул засаленную карамельку и с лязгом задвинул оконце.

Делать было нечего, она развернула обертку, отправила карамельку в рот и отползла за разбитую лавку. Она умела общаться с людьми, знала какие-то слова – уже неплохо. И вновь она пыталась сосредоточиться, извлечь из закоулков памяти хоть что-то. Ведь не могло отрезать полностью! Откуда тогда знать, что потеря памяти называется амнезией? Что бывает память биографическая, фотографическая, краткосрочная, долгосрочная? Стена в сознании не распадалась. Требовался толчок. Она вернулась к окошку, прижала ухо к решетке. Похитители приглушенно переговаривались. Дребезжал изношенный мотор. Они о чем-то спорили. Водитель выражал сомнение в успехе мероприятия, а второй доказывал, что ничего страшного, на хозяина можно положиться. Водитель долго молчал, вертя свою баранку, затем отчетливо произнес:

– Ты не убил того хмыря, что сидел у нее в ванной?

– Да не, – отмахнулся мордоворот. – Не убил, очнется. Но засветил ему крепко, он и фишку не просек… Бес его знает, Толян, откуда взялся этот хрен с горы, хозяин про него не предупреждал.

Она сползла по стеночке, вжалась в угол. Крепко зажмурилась, натужилась, чтобы вспомнить хоть что-то…

А очнулась, когда за бортом залаяла собака. Вскочила, схватилась за голову, что в ней? Снова черная дыра, ни одного воспоминания, кроме того, что ее похитили! Машина прибыла, заглох мотор, и стало тихо. Хлопали дверцы. Сердце сжалось от страха, бог с ней, с памятью, с этим можно разобраться в свободное время, она должна выпутаться из того, что происходит СЕЙЧАС! Она должна быть хитрой.

Когда загремели и опали стяжки, распахнулись створки кузова, похитители, включив фонарик, могли полюбоваться бездыханным телом. Для пущего правдоподобия глаза похищенной были открыты и смотрели в одну точку, не реагируя на фонарь. За спиной злоумышленников был двор, забор, набранный из остроносых штакетин, бренчала цепью собака, тянуло навозом. Русская деревня.

– Вылазь, крошка, – добродушно прогудел мордоворот. – Приехали, станция слезай-ка. Добро пожаловать в нашу скромную хатку.

Она сделала вид, что хочет что-то сказать, но не сказала.

– Говорит, что не может, м-да, – задумчиво изрек мордоворот. – А чего это с ней, Толян? Устала? Может, отдрючим ее, живо взбодрится.

– Порожняк не гони, – процедил водила. – Тронешь ее пальцем, хозяин тебя так отдрючит… Не за это он тебе платит. Залезай, подашь мне ее сюда.

Она старательно изображала моральный и физический коллапс. Похититель, кряхтя, забрался в кузов, уселся на колени.

– Тэк-с, посмотрим, как тут наша больная… – Зрачки не реагировали на свет, громила забеспокоился, потыкал в тело пальцем. – Слышь, Толян, она совсем плохая. Не помрет, как ты думаешь?

– Хозяин предупреждал, что у нее в башке атас, – проворчал водила. – Головой и телом, дескать, слаба, и обращаться с ней надо, как с фарфоровой куклой. О, блин, постой…

Зазвонил телефон. Водитель достал трубку, отошел в сторонку, шикнул на собаку, та заткнулась. Вскоре он вернулся.

– Хозяин, – сообщил деловито. – Похвалил, с-сука… Мне от его похвалы, знаешь ли… В общем, скоро подъедет, обещает рассчитаться. Давай сюда эту звезду эстрады, да не урони…

Громила неуклюже подхватил женщину под мышки – обращаться без насилия с прекрасным полом его не обучали. Она не принимала участия в процессе. Водила распростер ручищи, но тело выскользнуло, могло бы устоять, но решило этого не делать, свалилось в сырую траву. Нос уперся в бледно освещенный регистрационный знак автомобиля.

– О, хрень господня, – проворчал водитель, – да она вообще никакая, Серега. Только этого нам, блин, не хватало…

Ее схватили за бока, поволокли в дом. Загрузили в сени, пропахшие кислой капустой и банными вениками, прислонили к стене. Мордоворот подпер ее коленом, чтобы не упала, щелкнул выключателем. Разлился тусклый свет. Из-под смеженных век ей удалось рассмотреть похитителей. Водила – поприличнее, работяга с какой-нибудь автобазы, невысокий, жилистый, лицо костлявое, волосы жесткие, с проседью. У громилы по имени Серега биография посложнее, вряд ли в ней отмечалось что-то общественно полезное. Щекастый, нос картошкой, «лысый» шрам на скуле.

Она нормально исполнила роль, уличить в притворстве ее не сумели. Водитель поднес к похищенной свою скуластую физиономию, зачем-то обнюхал, приподнял веко, поморщился.

– Давай-ка понежнее, Серега, в комнату ее. В дальнюю. Не нравится она мне. Взвалит хозяин на нас собак, что не довезли эту суку, с… гонораром, блин, разведет.

– А может, она того, Толян, косит под ущербную?

– Да вроде не похоже. У нее мозгов немного, он так сказал, она не может притворяться.

Она не может притворяться?! Чуть не задохнулась от возмущения, но тут ее снова подхватили, поволокли в дом. Одна комната, другая, загрузили в третью, маленькую, где стояла кровать и пахло притоном.

– Прояви свою нежность в обращении с женским полом, – съязвил водила. – Возьми на ручки, положи на кроватку. Только рядом не ложись.

Мордоворот закряхтел от натуги – работа несвойственная, но в принципе с заданием справился. Она молитвенно смотрела в потолок.

– Пошли, – шепотом сказал водила, потянув напарника за рукав, – дырку в бабе протрешь. Расслабимся, пока хозяина нет.

– В смысле? – встрепенулся Серега.

– Беленькой тяпнем, – пояснил Толян. – Пусть лежит.

– А… караулить не будем? Может, свяжем?

– Не сбежит. Пошли, хозяин уже в пути, скоро подъедет.

Похитители на цыпочках удалились. Она скосила один глаз – порядочек в комнате тот еще. Мебели мало. Лампочка в тридцать ватт, в углу обломок велосипеда, железный сундук. «Хозяин уже в пути». Не понравилась ей эта фраза. Но она сковала себя по рукам и ногам, заставила смотреть в потолок. Кто сказал, что она сумасшедшая? Прошло секунд тридцать, дверь отворилась, образовались четыре бандитских глаза.

– Вне действия сети, – сумничал водила.

– А чего глаза тогда открыты? – не понял молодчик.

– А это отключка у них такая, – объяснил подельник, и дверь окончательно закрылась. Провернулась задвижка.

У кого это – «у них»? Впрочем, лучше не думать. Проверка прошла успешно. Она сползла с кровати, метнулась к окну, прошлась носом по раме. Потянулась к форточке, забита! Окно не открывалось – то есть комнату в принципе невозможно проветрить. Понятно, почему здесь пахло притоном. Считаные минуты остались! Она носилась по комнате, как лиса по клетке. Никаких дополнительных дверей, подполов, люков на крышу. Взгляд уперся в железный ящик, похожий на сундук. Ящик Пандоры? Открыла, уставилась на содержимое. Слесарный и плотницкий инструмент: молоток, ржавые плоскогубцы, набор отверток, рубанок. Молотком можно выбить окно (впрочем, можно и ногой), но какой при этом будет грохот? Окно она выбьет в последний момент. Приятная новость – ее руки были заточены под инструмент. Она вооружилась стамеской с расколотой пополам рукояткой, приступила к работе. Начала выковыривать из оконной рамы полусгнивший штапик. Сперва оторвала нижний – не применяя титанических усилий, потом боковые. Стекло держалось. Она подцепила его стамеской, отвела на себя, перехватила одной рукой, потом другой, порезала обе руки, потащила на себя и вниз. Если уронить, то все пропало, и никто уже никуда не бежит…

На улице было зябко. Она прислонила стекло к обломку велосипеда, полезла наружу. Упала в запущенный огород, присела на корточки. Куда податься бедной девушке без ума и памяти? Ночи в третьей декаде сентября ужасно холодные, а свитер пусть и связан из хорошей шерсти, но он не верхняя одежда, да еще и китайские тапочки для усопших на босу ногу…

Хорошо, что она оказалась на тыльной стороне – здесь не было собаки с будкой, не было калитки, за которой как раз остановилась машина! Все чувства обострились, ответственный момент настал. Бежать особо некуда, участок небольшой, со всех сторон окружен забором, взобраться на который можно, но трудно, а руки уже изрезаны в кровь. Она припустила вдоль дома, спряталась за бочку, перепрыгнула за поленницу с дровами и оказалась поблизости от калитки и собачьей будки. Лохматому исчадью рода Баскервилей в этот час было не до нее. Оно самозабвенно облаивало мужчину, входящего на участок…

Моросил дождик. Человек, подъехавший по ее душу, был закутан в мешковатый плащ. Проследовал мимо собаки, рвущейся с цепи. Из дома вывалились двое.

– Где она? – спросил прибывший.

– Привет, хозяин, – радостно сообщил Серега. – Туточки твоя красавица, не волнуйся, все чин чинарем.

– Пальцем не тронули, – проворчал водитель. – Слабоватая она у тебя. То хорохорится, всех на х… посылает, то валяется, будто неживая.

– С ней точно все в порядке? – Человек ступил на крыльцо.

– Да путем все, – подтвердил Серега, освобождая проход. – Входи, сам увидишь.

– Ну-ну, – недоверчиво проворчал поздний гость. – Ладно, разберемся.

Наличие мешковатого плаща объяснялось просто. Что-то разрослось у посетителя в районе пупка, прозвучал хлопок. Мордоворот красиво кувыркнулся через перила, хлопнулся в груду мусора. Загремело ведро. Водитель попятился. Хлопнуло вторично, его отбросило к проему.

Незнакомец перешагнул через тело, растворился в доме. Женщина превратилась в ледяную статую. Нет, она, конечно, не была преисполнена теплыми чувствами к своим похитителям, Стокгольмский синдром пока не проявился, но чтобы вот так… Спохватившись, она помчалась к калитке. Судорожно шарила по ней, отыскивая крючок. Вывалилась на улицу, споткнулась, упала, распоров коленку, завыла от избытка чувств. Демон, которого она обвела вокруг пальца, топая, выбежал на крыльцо! Спрыгнул на землю, завертелся. Сообразил, откуда вой, припустил к крыльцу гигантскими прыжками. Вылитый демон, полы плаща развевались, лица не видно, черная клякса вместо головы! Заполошно визжа, она пронеслась мимо машины с погашенными огнями, припустила по деревне. Улица была широкой, без признаков асфальта, в меру проходимой для транспорта. Еще одна собака сорвалась с цепи, кинулась на забор, заголосил разбуженный петух, но быстро заткнулся, сообразив, что вроде рано…

Имелись шансы уйти. Его ноги – против ее ног. Деревня маленькая, дворов двадцать, за околицей уже маячил пустырь, за пустырем озеро, окруженное зарослями камыша, позади лес, стоящий неприступной стеной. Но демон был коварен, пробежал по инерции метров двадцать, помчался обратно – к машине. Взревел мотор, дальний свет озарил дорогу, сверкающие пятки… Она заныла от ужаса, понеслась, как антилопа. Он уже катил! Уже догонял! Уже на пятки наступал! Пора метаться, чтобы не стать украшением капота! Впрочем, вряд ли этот тип собирался ее убить (давно бы убили его покойные подручные). Но продлевать свой статус пленницы уже не хотелось совершенно. Она сменила направление, прыгнула в сторону… и покатилась по откосу к озеру!

Крупно повезло, здесь не было серьезной растительности. Она катилась по траве, как полено, гадая, куда же катится этот мир, и, возможно, отделавшись легким сотрясением, затормозила бы у воды. Но вкатилась на косогор, мелькнули где-то слева (или справа) утлые мостки, вдающиеся в озеро, захватило дух, отказали «тормоза», она оторвалась от земли… и грянула как попало в воду!

Попутно сделала новое открытие – гидрофобии у нее нет, и плавает она нормально. Как-то вынырнула, стала хватать воздух. Поплыла к берегу, яростно загребая, но… передумала. Она неплохо держалась на воде, спешить было некуда, поэтому повернула к мосткам, догребла, взялась за сваю и стала приходить в себя.

Машина встала на краю обрыва. Водитель погасил фары, выбрался на косогор, неторопливо спустился. Заскрипели мостки. Она терпела. Стрелять не будет, в воду не бросится. Но выдержка требовалась колоссальная. Ботинки скрипели – как-то издевательски, зловредно, а женщина держалась из последних сил, холодный пот хлестал по лбу, она стучала зубами, уже готовилась уйти ко дну, куда угодно, лишь бы подальше от этого черта…

Он почувствовал, что может ее потерять, остановился. Закряхтел – присел, как видно, на колени.

– Отлично бегаешь, милая, – вкрадчиво, почти шепотом, сообщил незнакомец. – Ты здорово меня удивила. Давай руку, я помогу тебе выбраться. Ты же околеешь там…

– Кто вы? – прохрипела она. – Какого хрена вы это со мной делаете?

– Какого хрена, говоришь? – ее слова, похоже, удивили незнакомца. Хрустнул хрящ в колене, он поднялся. – Милая моя, ты ли это?

– Это не я. Вы ошиблись…

Он тихо засмеялся. Такие люди никогда не ошибаются. Она не видела его лица. Размазанное пятно. Голос был невыразительным, тихим, каким-то скользящим. Она вытянула шею, чего он там замышляет? Незнакомец находился в трех шагах – она видела ботинки сквозь щели в досках. Морозная «свежесть» студила организм, ноги немели – сможет ли она работать ими, когда поплывет? Он решил, что женщина его не видит, подался вперед, чтобы броситься. Она оттолкнулась от сваи, проплыла на спине несколько метров. Он всплеснул руками.

– Ну что за капризы, дорогая? – зазвенела стальная пружина в голосе. – Не могу избавиться от мысли, что мы с тобой общаемся через забор. Ты же не хочешь, чтобы я тебя подстрелил? Куда ты денешься – собачий холод, ты вся промокла, подхватишь воспаление легких, умрешь в муках. Подплывай, давай руку, я отведу тебя в машину, переоденешься. Неужели я чужой тебе? Думаешь, так приятно выискивать тебя по этим деревням, лазить по буеракам? Прекращай ерепениться, подплывай, не будем усложнять…

Отец родной, не иначе. Держаться на поверхности становилось труднее, замерзшие конечности плохо слушались. Почему она не видела его лица? Он был в каких-то четырех метрах, дрожала фигура в мешковатом балахоне. Да он же в шапочке, – осенило ее. В плотно облегающей вязаной шапочке, скрывающей прическу и ряд других характерных примет. А ворот у балахона «окладистый», он почти закрывает лицо…

– Договорились? – Он присел на корточки, протянул руку. – Подгребай, пловчиха. Как насчет пары глоточков доброго коньяка?

Это было бы здорово. Но тело, которому все надоело, уже приняло решение. Она перевернулась на живот и размашисто поплыла от него прочь, на середину озера.

– Ты куда? – спохватился он. Возмущенно топнул ногой. Подстегнул, она отчаянно заработала конечностями, разгоняя застывшую в жилах кровь. Нет, серьезно, она прилично плавала!

– Стоять, сука… – зашипел злодей. Что-то клацнуло, затвор оттянул? Зазвенела струна, она была в таком напряжении, что чуть не нырнула. Хлопнуло – о, господи… Пуля булькнула где-то слева. Боялся попасть. Все равно было страшно. Она хлебнула воды, закашлялась. Вторая пуля булькнула правее. Третья – рядом. Так и привыкнуть можно к обстрелу… Она была уже на середине пруда, до берега рукой подать. Заросли камышей, глинистые обрывы, за обрывами высился спасительный лес. Полпути позади. Хлопки за спиной прекратились. Она нашла в себе силы обернуться. Незнакомец сбежал с мостков, пустился вдоль берега на перехват. Боже, как быстро он бежал! Она отчаянно замолотила руками. Уйдет. Длина радиуса меньше, чем половина длины окружности – об этом знает любой двоечник. Она задыхалась. До берега оставались метры, когда свело ногу. Местному Посейдону она определенно пришлась по вкусу. Задергала ногой, скорость падала, но она еще двигалась. Преследователь отмахал изрядный крюк, скоро выйдет на финишную прямую. Небесные силы пришли на помощь. Берег приближался короткими рывками, она не чувствовала конечностей, когда раздался возмущенный вскрик. Злодей оступился, он сползал в воду, цепляясь за траву. Она чуть руки не вывернула из плечевых суставов! Несколько взмахов, вот уже ил под ногами… Выползла на берег, измученная, надрывно кашляла. Царапала глину, пытаясь привстать, падала. Серая мгла стелилась над озером. Высились деревья. Где-то на холме просматривались деревенские крыши, ветер гнул камыш. Незнакомец с момента падения не продвинулся ни на шаг. Он вылез на сухое, все, что он думал при этом, прекрасно разносилось по воде. Оба встали. Их разделяло метров семьдесят по кривой. Она чувствовала его буравящий взгляд. Он бросился бежать, и она дернулась, полезла на обрыв. Оступилась, поехала, тормозя пятками, повторила попытку, нырнула в траву, поползла по-пластунски. Пуля свистнула над головой – последнее китайское предупреждение… но она плевала с колокольни на все его предупреждения. Встала на четвереньки, засеменила в ершистый подлесок…

Открывались новые грани ее талантов. Она умела выбирать наименьшее зло, умела бегать, плавать и заговаривать страх. Кем же она работала? Она бежала, относительно успешно огибала препятствия, перепрыгивала через мелкие ложбины и коварные коряги. Боялась, что лес скоро кончится, она попадет в большое русское поле, где и пропадет, потому что спрятаться в поле невозможно. Но лес не кончался. Напротив, он густел. Ломиться через залежи бурелома и паутину, развешанную между деревьями, становилось занятнее. Она могла забраться в какое-нибудь укромное местечко, выждать пару часов, пока этот тип смирится с утратой и исчезнет из ее жизни. Но в неподвижном состоянии она бы окочурилась. Нужно было двигаться, чтобы хоть как-то согреться. Она бежала, падала, хваталась за стволы, сползала, делала передышки, ковыляла дальше, пока окончательно не свалилась без сил…

А, очнувшись, уставилась на паука, который конструировал между ветвями роскошную рыбацкую сеть. Он тоже замер, задумался. Спустился на тонкой паутинке, стал раскачиваться.

Она щелкнула по нему пальцем, чтобы не глазел, стала выбираться из ложбины. За ночь ее засыпало облетевшей листвой. В копилке достоинств появилось еще одно – живучесть. Другой бы помер в таком состоянии, а она жила. Но снова ничего не помнила – кроме событий последней ночи. Что делать, как жить? Долгой ли будет жизнь после глубокой заморозки? Кашель донимал, болело горло. Но как приятно находиться на свободе! Она пошла на север, определившись с направлением весьма своеобразно: вышла на поляну, запрокинула голову, проследила за стаей перелетных птиц и побрела им навстречу – подальше от города. Неясное чувство подсказывало, что город на юге…

Она вывалилась из кустов, по инерции метнулась на штурм очередной преграды… и в ужасе отшатнулась. Стальной монстр, облепленный грязью, пронесся мимо с чудовищным лязгом!

Придя в себя, она высунула нос из тернового куста. Дорога, две полосы, в меру покрытые асфальтом. Грязный бетоновоз, забравший последние нервные клетки, уходил за поворот. Движение на дороге было умеренным. Вернее, никакого не было. В два конца – туманная серость. Разлапистые ели и осины вплотную подступали к дороге, водостока почти не было. Направление на север тоже отсутствовало. Либо запад, либо восток. Она пошла направо. Вскоре выяснилось, что дорога хоть и не ахти, но оснащена километровыми знаками. Синяя табличка, у которой она присела передохнуть, гласила: 21 км. Передохнув, отправилась дальше, минут через пятнадцать добралась до следующей, придирчиво осмотрела надпись: 22 км. Верной дорогой шла. Со спокойной душой она побрела прочь от города. За двадцать минут мимо проехали две машины. На одной значилось, что она принадлежит Варламовской испытательной станции, но что на ней испытывали, не пояснялось. На второй ничего не значилось, даже номера, машина по самую крышу была в грязи и плевалась грязью. Она сказала ей отдельное спасибо, выудила из закоулков больной памяти подходящие слова и добавила к сказанному. За спиной задребезжал изношенный мотор. Притормозила «восьмерка» с подвязанным веревкой бампером. Из салона вылупились две юные личности – небритые, помятые, но в хорошем расположении духа. Приключения, судя по всему, продолжались.

– А она, в общем и целом, ничего, – задумчиво резюмировал тот, что был не за рулем.

– Если раздеть и отмыть, – добавил водитель.

– Да ладно, не придирайся, – улыбнулся первый роскошной улыбочкой хулигана. – Далеко ли путь держите, мадемуазель?

– Туда, – кивнула она прямо перед собой.

Парни переглянулись, посмотрели в указанном направлении.

– А там Варламово, – подумав, сообщил улыбчивый. – Райцентр мироздания. А перед ним – Шелестово. Тридцать дворов и ни одной приличной бабы.

Ее резонно принимали за обманутую и побитую путану.

– Садись, – распахнул улыбчивый заднюю дверцу, не вылезая из машины. – Довезем куда надо. И денег не возьмем.

Предчувствие наслаждения просто цвело на его небритой физиономии. Скабрезно ухмылялся водитель, газуя на нейтральной передаче. Она открыла в себе еще одно полезное свойство – в сложную минуту не растекаться по древу. Все понятно – парням нужен секс. Неважно с кем. А что будет потом… В лучшем случае, выбросят из машины. В худшем – страшно представить.

Они кривлялись из своей ободранной тачки, подмигивали, манили пальчиками.

– Не вопрос, мальчики, – прохрипела она. – С такими ребятами хоть на край света. Вот только беда со мной приключилась – сами видите. Козлы на дороге попались. А вообще-то я женщина приличная.

– А ты это к чему? – нахмурился улыбчивый. Теперь он был не улыбчивый, а хмурый.

– Выпить есть, мальчики? – спросила она прямым текстом.

Будущие любовники дружно загоготали. Выпить у них было.

– Вот это по-нашему, подруга, – похвалил парень, перегнулся через спинку, выволок с заднего сиденья тряпочную сумку, из сумки бутылку пошлого бренди.

– Долбани, сестренка. И прыгай ловчее в тачку.

Она взяла бутылку, сделала вид, что хочет открутить крышку… и бросилась бежать на заранее обдуманную позицию. Перелетела покатый водосток, сделала прыжок, вонзилась в щетинистый подлесок. Пробежала по инерции еще немного, обняла молодую осинку.

– Не понял… – растерянно пробормотал улыбчивый.

– Стоять, тварь! – рявкнул приятель, выскакивая из машины. – Не понял он!… Развела нас эта сука!

Все зависело от выдержки. Пустись она в бега, ее бы заметили и поймали. Но она стояла, стиснув зубы – невидимая за ворохом растительности. Парни было кинулись вдогонку, но улыбчивый передумал, схватил приятеля за рукав. Оба с суеверным страхом таращились на неподвижный лес.

– Давай догоним, – неуверенно пробормотал водитель. – Здесь она, куда денется. Накажем сучку.

– А вдруг там… еще кто-то с ней? – засомневался улыбчивый.

– А кто там с ней? – фыркнул приятель, способный выполнять несложные логические операции. – Она же не голосовала, она шла, а мы подъехали… Хотя, конечно, хрен ее знает… – Он начал грузно переминаться с ноги на ногу. Мысль разумная. Подставная шлюшка. Она чуть не рассмеялась. Они еще немного помялись, стали отступать, загрузились в тачку. Улыбчивый погрозил лесу кулаком, высказал все, что думает о беглянке, обогатив ее познания ненормативной лексики. Машина умчалась, чадя окисью углерода. Она в изнеможении сползла по стволу. Приключения только начинались? Она абсолютно не понимала, как вести себя в этом мире… Алкоголь был лучше любого лекарства. Она пристроилась в основании осины, отвинтила крышку, стала лакать. Выпила половину, передохнула. Добралась ползком до молодой елочки, сорвала ветку, затолкала в рот, стала жевать. Банкет продолжался. Алкоголь подействовал разом, слякотный мир поплыл, преобразился. Она дожевала свои иголки, сыто срыгнула. В путь пора, труба зовет. Улеглась, пристроив оба кулачка под щеку, задремала. Подпрыгнула, нельзя спать! Не настолько она пьяна, чтобы не понимать элементарных вещей…

Нет, она была пьяна в стельку. Пошатываясь, выползла на дорогу, поволоклась неведомо куда. Пронеслась машина, едва не зацепив зерцалом. Притормозил грузовик, водитель что-то крикнул. Она отмахнулась, мол, копти дальше. Притормозил «Москвич», вылупился щетинистый дядечка, начал что-то говорить, проглатывая слова. Она попятилась в страхе – наговорилась уже. А он упорствовал, наседал, уговаривал. Она подняла с обочины увесистый камень (при этом чуть сама не стала камнем у обочины), выразительно продемонстрировала. Дядечка укоризненно покачал головой, загрузился в машину, отъехал метров сто, остановился и сдал назад. Не мог он оставить ее в покое! Выбрался, закопался в багажник, достал потертую фуфайку (явно на выброс), повесил на ближайший куст, выразительно ткнул в нее пальцем и поехал дальше. Она добежала до фуфайки, стащила ее с куста, натянула на себя. Просто блеск. Пропахшая бензином, навозом, соленым мужским потом, но такая теплая…

– Спасибо! – крикнула она вслед уехавшему филантропу…

Очередной благотворитель не заставил долго ждать. Огромный импортный грузовик, идущий в попутном направлении, заскрипел тормозами – голова чудовища встала почти вровень с ней.

Распахнулась дверца, сошел и сладко потянулся плотный мужчина лет сорока пяти с добродушной физиономией, попинал какую-то закорючку на бампере, поправил зеркало, удивленно глянул.

– Ну, и чего примерзла? Садись, прибыло социальное такси.

– Спасибо, я сама, – пробормотала она.

Он подошел поближе, принюхался. Изумленно покачал головой, глянув на часы.

– Восемь утра, а ты уже в хлам… да разве это дело?

– Так судьба распорядилась.

– Да уж, судьба, – усмехнулся он. – Садись, не укушу. Поболтаем, а то мне скучно одному. С напарником беда случилась – отравился в кафешке, живот скрутило, оставил его в санчасти под Бердском, желудок промывать, заберу на обратном пути, если кеды не задвинет… Так ты садишься, или мне опять одному?

В кабине было сухо, тепло, добрый дядечка, пошучивая, распаковал бумажный мешок с бутербродами, сунул термос с горячим кофе. Она набросилась на еду, давилась, он сочувственно посматривал, ухмылялся в седоватые усы. Сытая, согревшаяся, она размякла. Дремота набегала волнами. А он сорил какими-то мужицкими сплетнями, жаловался на скупость начальника колонны, на аппетиты работников автоинспекции у въезда в город (да и на выезде), что везет он всего лишь партию бытовой химии для одной из фирм в Томской области, пропади она пропадом, и фирма тоже, потому что за такой груз много не поднимешь, одно лишь утешение, что дорога не дальняя. Она что-то поддакивала, делала вид, что переспрашивает, кивала, говорила «угу». А он переходил на ее сомнительную личность – любопытствовал про жизнь, удивлялся, хвалил ее колхозную телогрейку, которая даме так к лицу. Понятно, что много информации он не выудил. Где живет, кем работает, сколько весит… Это закрытая информация! Она дремала, шептала про семью из солнечного Магадана, про работу в престижной фирме, где она занимается сбором особо секретной информации, про налет лесной братвы во главе с Соловьем-разбойником, благодаря чему она выглядит именно так, как выглядит. Он похохатывал, называл ее врунишкой, уверял, что если попутчица не хочет ничего рассказывать, то может и не рассказывать, и нечего, мол, тут творчески относиться к фактам…

А ведь он даже не спросил, куда ей нужно, – проплыла настораживающая мысль. С ней и уснула.

Проснулась от резкой боли под лобной костью. Похмелье пришло. Машина стояла на обочине. В сизой дымке плавал разреженный сосновый лес. Почему стояли? Она повернула голову. Водитель сидел, откинувшись на спинку, и внимательно ее рассматривал.

– А что такое? – Она сглотнула.

– Отдохнула, барышня? – спросил он треснувшим голосом.

– Ну… в общем, да.

– Тогда давай, не тяни.

– Чего давай? – Она напряглась.

– Не будем ссориться, дорогуша. Тебе было плохо, я тебя подобрал, накормил, обогрел. Давай по-быстрому это сделаем… – Он выразительно поерзал, начал расстегивать ширинку, – да поедем с миром. Ты же не глупая, понимаешь…

В прошлом она была кем угодно, только не проституткой! Уши от страха похолодели. Добропорядочный дядечка на глазах превращался в похотливого сексуального монстра. Задрожала кожа под подбородком, отвисла челюсть, слюна потекла с губ… Она схватилась за дверную ручку, но не тут-то было! Он метнулся, хлопнул по шишке, навалился. Не успела она опомниться, как загребущая лапа уже забралась под свитер, оттянула бюстгальтер. Он дышал переходящим в гангрену кариесом, непереваренной колбасой. Затрясся в вожделения, заурчал. Уже собрался перевалить ее на закорки, поближе к спальному месту, когда она вцепилась пятерней ему в усы! Он так заверещал, словно его кастрировали. Не дожидаясь удара, отпихнула его от себя. Кабина в грузовике была сравнительно просторная, расстояние между ними выросло, она поджала ноги, взметнула их, и когда он вновь отправился в наступление, уперлась ему в грудину, толкнула. Он треснулся о баранку, задохнулся от боли. Она отомкнула дверь, спрыгнула с подножки – ветер засвистел в ушах.

– Стой, сука, убью… – хрипел дальнобойщик.

Никакой логики. Зачем стоять, если все равно убьет? Бег по пересеченной местности становился ее излюбленным занятием. Она метнулась в лес, подбрасывая ноги, чтобы не упасть. Повсюду сосны, все прозрачно, спрятаться в таком лесу невозможно! Оглянулась – дальнобойщик тоже вывалился из кабины, бежал, размахивая монтировкой! Она закричала от страха. Тяжелый металлический предмет просвистел над головой, сбив ветку.

Овраг по фронту она успешно проворонила. Замахала руками, теряя равновесие, съехала в кашу из травы, сырой глины, ушибла пятку – боль прокатилась, отдалась в голове. Ползла, стуча зубами. Поднялась, чтобы бежать. Вскрик за спиной. «Индеец»-дальнобойщик тоже проворонил преграду. Пластичности и гибкости ему не хватило – падал, как корова. Зацепился башмаком за ползучий корень, вывернул ногу, сделал сальто, ударился хребтом, покатился, воя, как испорченная сирена, и на завершающем отрезке пути вонзился башкой в добротную глыбу. Все, закончил преследование.

Он лежал, подрагивая, скреб землю. Она задумалась. Любопытство не порок, подошла поближе. Зря он так упорствовал, ведь столько путан на трассе, только свистни. Сэкономить хотел. Вывернутая нога была не самым тяжелым увечьем. Он крепко треснулся головой. Хрипел, плевался кровью, косил лиловым глазом.

– С-сука ты… – прохрипел он.

Она уселась на колени и забралась в его оттопыренный внутренний карман. Лиловый глаз чуть не вывалился из глазницы.

– Шевельнешься – камнем зафиздячу, дядечка, – уверила она и вытянула пухлый конверт, обернутый целлофаном.

– Не тронь… – хрипел дальнобойщик. – Что ты делаешь, гадюка…

Стыдно признаться, обычный грабеж.

– Дурак ты, дядечка. А дурака нельзя научить, можно только проучить. Так что отнесись философски, сам виноват. Приятно ехали, а ты взял и все испортил. Ну, будь здоров, спасибо, что подбросил, – она отодвинулась, а он завертелся, завыл от боли, схватился за поврежденную ногу.

– Я найду тебя, тварь, я землю рыть буду, чтобы тебя найти…

– Неправда, – замотала она головой, – это все эмоции. Не будешь ты меня искать. А если будешь, не избежать тебе преследования в связи с обвинением в сексуальном домогательстве. Уж мой адвокат постарается. Так что будем вот это – она взвесила пакет в руке – считать компенсацией за моральный и физический ущерб. Не ищи меня, договорились? Между нами все кончено. Отлежишься и ковыляй к машине. А я – в другую сторону.

В пакете, к вящему удовольствию, обнаружилась пачка купюр. Синие, коричневые, сиреневые, несколько тысячных. Деньги на текущие рабочие расходы – еда, ночлег, откуп от бандитов, гаишников. Порядка двадцати тысяч рублей – не густо, но на первое время хватит. Можно считать, что заработала. Для чего нужны деньги, она знала и даже могла представить примерный объем товаров и услуг на имеющуюся сумму. Она разделила наличность на две части, затолкала их в разные карманы и побрела навстречу новым приключениям.

Спиртное выветрилось из головы, грызло похмелье, она напоминала кикимору (глянула в лужу на опушке и в смятении убежала). По курсу мерцала деревня, она предпочла не выходить на главную улицу с оркестром, побрела по касательной – оврагами, перелесками. Спряталась за остатками сарая (мужика в этих краях точно не было), стала осматриваться. Пахло скошенным сеном, навозом. На задворках огорода в картофельной ботве ковырялась одинокая старушка. В глубине деревни играла музыка, орала в звательном падеже голосистая тетка, гавкала собака. Ободранная курица пролезла под заваленным плетнем, побежала, махая крыльями, в сторону наблюдательницы. Если курица отошла от деревни больше, чем на десять метров, значит, она дикая. Она подавила желание свернуть ей голову и тикать в лес. Спичек нет, палач из ее посредственный…

– Здравствуйте, бабушка… – она поднялась из лопухов и побрела сквозь пролом в палисаднике.

Сельчанка разогнула натруженную спину. Ей было за шестьдесят, но она была еще крепкая, с мозолистыми руками и не производила впечатления беспомощной пенсионерки. В глазах мелькнула настороженность – что за ужас ночных болот? Обняла свою лопату, смотрела на пришелицу, как Родина-мать на тех, кто не записался добровольцем.

– Здравствуйте, – повторила она, подходя вплотную.

– Ну, коль не шутишь, – допустила женщина.

– Не бойтесь. Я сама боюсь. Попала в страшную историю, теперь скитаюсь. Вы местная?

– А что, похожа на приезжую? – Ее глаза немного потеплели. – Где родилась, там и сгодилась. А тебе чего?

– Возьмите. – Она сунула в руку тысячную купюру. Та испуганно посмотрела на почетную в сельской местности денежку, вскинула глаза.

– Зачем?

– А чтобы не думали, что я со злом.

Подумав, женщина убрала банкноту в складки одежды.

– Вы одна живете?

– А что ты хочешь? – Она опять нахмурилась.

– Я не знаю, как меня зовут. – Мелькнула вторая купюра. – А то бы обязательно представилась. Возьмите. Если несложно, я бы поела, помылась и где-нибудь поспала…

Несколько раз она приходила в себя, не замечала угрозы в окружающих предметах и вновь лишалась чувств. Баба Катя поила больную горячим чаем со сбором зловонных трав, сетовала на повальную алкоголизацию общества, особенно женского пола, на страшное время, на наплевательское отношение людей к своему здоровью, что никому не приходит в голову брать пример с нее, бабы Кати, – ей уже почти семьдесят, а кто даст? Всю жизнь в деревне, похоронила троих мужей, воспитала уйму сыновей, уже и не помнит, сколько у нее внуков, никогда не пила (особенно по утрам), не курила, не искушалась соблазнами, тщательно оберегает избу от злых сил, регулярно навещает баню…

– Я тоже хочу в баню, баба Катя… Я так промерзла, мочи нет, меня спасет, наверное, только парная…

Трещала печка, она сидела в горячем пару, выбивала из себя простуду, остатки похмелья. Явилась баба Катя в фартуке мясника и с полотенцем, потащила в дом, отпаивала настоями, приговаривала волшебные слова. Она проснулась утром следующего дня, в нормальной чистой постели. Поскрипывал панцирь под попой. Она разглядывала занавески на окнах, беленые стены, галерею выцветших фотографий в трогательных рамочках.

– С добрым утром, – вошла в опочивальню баба Катя, повесила на стул выстиранную одежду. – Сутки прочь, как говорится.

– Ничего себе, – пробормотала она.

– Ох ты, горюшко. – Она присела на краешек кровати. – Ну, ничего, уже живая. Рассказывай, где же тебя так угораздило?

Она закрыла глаза и начала повествовать. Несложно догадаться, что пока она спала, память лучше не стала. Но последние события худо-бедно отложились. Хозяйка взволнованно цокала языком.

– Чистая правда, баба Кать…

– Да верю я тебе, деточка, всякое в жизни случается…

– А где мы, баба Кать?

– Как где? – хозяйка сделала удивленное лицо. – Гавриловка это. До Варламово верст пятнадцать хлебать.

– А до города?

– До которого?

– До Н-ска.

– А это верст семьдесят. Туда, – хозяйка показала рукой. – Южнее. Но из нашей Гавриловки до города не доедешь. Здесь только у деда Степанова есть машина. И та без колес. Нужно в Варламово, там автостанция, в три часа пополудни каждый день автобус ходит… А ты никак в город собралась?

– Не знаю я, баба Кать. Можно, я у вас денек-другой поживу? Я тихая…

– Да живи, не жалко, – улыбнулась хозяйка. – И мне веселее будет. Тебе еще рано вставать. Сейчас чайку полезного заварю…

Она шаталась сонной мухой по выметенному подворью. Издали рассматривала деревенскую улочку, по которой никто не ходил, тротуары из досок, скособоченную крышу хибары напротив, где, по утверждению бабы Кати, проживала аналогичная старушка, только в отличие от бабы Катя практически слепая, глухая, малоговорящая и ровным счетом ничего не соображающая. Она грелась на солнышке, общалась с задумчивым пушистым котом – он таскался за ней повсюду. Схватила веник, стала выметать дом.

– Нечего тут мести, – ворчала баба Катя, отбирая веник. – Подметала уже. Если хочешь помочь, ступай к поленнице, собери дрова, а то рассыпались. Новую кучу разложи – ее недавно Борька Моисеев привез, вывалил под навесом, а руки еще не дошли.

На обед ели суп из утки – очень вкусный.

После обеда она отправилась в курятник – кормить тамошних обитателей. Баба Катя показала, как это делается, и гостья не обманула ожиданий. В разгар сельскохозяйственных работ на участке объявилась голосистая тетка в косынке с тощими ногами, вцепилась в бабу Катю, трещала без умолку. При этом стреляла глазами по сторонам и, без сомнения, засекла постороннюю в курятнике. Стала вытягивать шею, что-то выспрашивать. Не понравилась ей эта креветка. Баба Катя увела ее в дом, а минут через десять выпроводила, закрыла калитку и облегченно вздохнула.

– Грушка это, не обращай внимания, дочка. Через дом живет. Не язык, а помело. В каждой бочке затычка. Всюду успевает. Как придет, да начнет трещать, да в каждую щель залезет, всех грязью обольет, все сплетни выложит…

– Активная жизненная позиция, – неуверенно заметила она.

– Шило в заднице, какая там позиция, – хмыкнула баба Катя.

Остаток дня она валялась в постели в какой-то липкой прострации. Ужин не запомнился. Помнила лишь, как баба Катя подбила под ней подушку, усадила и заставила выпить ядреный отвар, после чего прошиб тропический жар, завертелись сновидения… Она спала с мужчиной, было приятно, его кожа имела характерный запах, который ей нравился. Пропал мужчина, она проснулась и обнаружила на кровати чешуйчатого демона с оскаленной пастью. Пахло от него не очень. Тот, чье имя не называем, – сообразила она. Не потому, что боимся, а потому, что не знаем. От демона несло автомобильным выхлопом и паленой резиной. Она дернула себя за ухо, вроде как проснулась. Опять беда. Сломался телефон или… утро в сосновом бору. Она пыталась вызвать дух сотового оператора, но телефон молчал. Треснула ветка, кто-то объявился за спиной. Она вздрогнула, выронила трубку. И свалилась под задний бампер машины! Горел свет, виднелись трещины и вмятины на прогнившем пластике, озарялся номер, который она однажды уже пыталась запомнить. Бурчали похитители, хватая ее под мышки, они еще не были мертвецами…

Она очнулась от яркого солнца, бьющего через щель в занавеске. А перед глазами стоял регистрационный знак, заляпанный грязью, но вполне читаемый. А ведь это ниточка. Единственная, слабенькая, но ведь и этой не было. Организм был полон сил. Она встала, сделала зарядку. Беги из этой деревни, – тормошил внутренний голос. – Ты должна немедленно бежать…

Предчувствия томили. Она заправила постель, побежала в сени, где был рукомойник, древний зубной порошок с мальчиком на крышке, подозрительно смахивающим на Володю Ульянова, и истертая до дыр зубная щетка, жалованная бабой Катей.

– Постой, дочка, – растерялась хозяйка. – Нельзя же вот так, с бухты-барахты… Куда ты пойдешь? Пропадешь там, в городе…

– Не по себе мне, баба Катя, кошки на душе скребут. Ехать надо. Буду разбираться, что к чему. Обязательно к вам приеду, когда с делами разберусь. Побегу я, баба Катя, не буду завтракать…

– Да хоть с собой возьми… – Она собирала котомку, бросала в нее вчерашние пирожки с луком и яйцом, помидоры, деревенское сало, нацедила квасу в пластиковую бутылку, а у калитки расчувствовалась, расцеловала в щеки.

– Через лес иди, через лес, вон туда. Да не задерживайся в лесу-то. А как перейдешь, будет дорога. Тебе направо, в Варламово. Только в Варламово, запомни. Иначе не доедешь до своего города. Автобус с автостанции в три часа, билет возьми сразу, как приедешь в Варламово, да не опаздывай на рейс и постарайся поменьше общаться с местными. Разные среди них люди…

Она неслась, прижимая к груди котомку. Жирные кошки скребли на душе. Опасность кожей чувствовала. Лучше не гадать, откуда что берется, а бежать, пока не поздно… Она переулком выскочила к лесу, припустила вдоль опушки, выискивая тропу. Тропы не было. Бросилась напрямки, через тернии. Лес расступился, образовалась грунтовка. Она замахала руками. С лязгом остановился самосвал.

– Куда? – выкрикнул моряк в тельняшке.

– В Варламово, куда еще!

– Садись! – гаркнул водила. – Пятьдесят рублей!

Да уж, это не дорога от Шереметьево до столицы… Она заплатила моряку сто рублей, и он домчал с ветерком. Встречные машины шарахались от самосвала, как от прокаженного. Райцентр Варламово – еще одно забытое богом местечко. Столько таких местечек по стране, «встающей на ноги и неуклонно повышающей благосостояние своих граждан»… Не деревня – рабочий поселок, состоящий из барачных построек. Карьер, добывающий щебень, вереница мастерских, шинный завод, свалки, пустыри, начатые и брошенные строительства. Площадь перед автостанцией гудела, как улей. Здесь же приютился базар, продуктовые магазины, запущенный парк, в глубине которого просматривалось нечто напоминающее дворянское гнездо, подорванное террористами.

– Чао, подруга, – распрощался разбитной моряк, вставая посреди лужи. – Будешь в наших краях, милости просим в автомехколонну. Лехой меня кличут.

– Нет уж, лучше вы к нам. – Она свалилась в лужу.

Билетов в кассе было навалом, но ей досталось место в конце салона, где больше всего трясет. До рейса оставалось пять часов. Она отправилась бродить по «городу». Едва ли снулая замухрышка в заштопанной стеганке и с пучком волос на затылке могла привлечь чье-то внимание. Забралась в пустынный «графский» парк, перекусила, принялась тянуть резину. На месте не сиделось. Она шаталась по базару с наивной миной, зевала по сторонам. Колхозники продавали убитых животных, продукцию птицеводства, овощи. Народные умельцы выставляли на лотки плетеные корзины, выкладывали коврики.

– Девушка, купите лотерейный билетик, – окликнул единственный в районе интеллигент, стоящий за лотком с печатной продукцией. – Вам обязательно повезет, вот увидите.

– С чего бы? – удивилась она.

– Как, – удивился он, – вы не знаете? Вероятность выигрыша в лотерею можно увеличить покупкой лотерейного билета.

Ехать в город в сельскохозяйственной фуфайке было как-то странно. Она решила пробежаться по местным «бутикам». Единственный отдел Варламовского универмага, торгующий китайским ширпотребом, располагался на втором этаже, вдали от людских глаз. Продавщица спряталась за стойкой и опасливо поглядывала на покупательницу. Она бродила по рядам с одеждой, мысленно отвергая все, на что падал глаз (привередлива была в прошлой жизни), а та кралась за ней, пряталась в складках местности, следила за каждым движением.

– Женщина, вы точно будете покупать?

– Точно, – буркнула она. – У вас такой сумасшедший выбор, что даже не знаю, с чего начать. Все такое красивое…

Она купила модный в прошлом веке брючный костюм, полуботинки-полусапожки, легкий плащ, зонтик, выложила за это удовольствие семь тысяч рублей, здесь же переоделась и, гордо помахивая сумочкой из отдела кожгалантереи, подалась на выход. Продавщица смотрела в спину такими глазами, словно она сбежала с женской зоны, зарезав по дороге инкассатора. Она покинула универмаг, размышляя, что в следующий шопинг неплохо бы купить мотоцикл, чтобы не зависеть от общественного транспорта, или, например, машину…

Все происходящее напоминало забавную игру. Как у нее, например, обстоят дела с вредными привычками? С тем же курением? Пока во рту не побывала сигарета, на вопрос ответить трудно. Она решила не рисковать. А с алкоголем? Судя по легкости, с которой она опустошила бутылку бренди, отношения с алкоголем были самыми дружественными. Умеет ли она водить машину? Как с правами на вождение? Катается ли на водных лыжах?

В половине третьего она была на площади перед автостанцией – вышла из переулка, осмотрелась. Гудел базар, стайка собак грелась на скупом осеннем солнышке. Нужный автобус – название конечного пункта значилось под лобовым стеклом – стоял у первого терминала с открытой дверью. Грузились люди. Залезли, посмеиваясь, двое парней, старушка с тяжелыми сумками.

Парни решили не торчать в душном автобусе – вышли покурить. Загрузилась женщина. За ней мужчина, длинный, как жердь, с пухлым портфелем. Она вышла из-под чахлого тополя, двинула через площадь. Можно занимать свое место – двадцать минут осталось.

Но до автобуса не дошла. Сработало что-то в голове. Не все тут чисто. Имелось во всем, что она видела, одно небольшое, но принципиальное «но». Живо назад…

Рядом с кабиной стоял мужчина в тряпочной куртке и пристально рассматривал входящих. Водителем этот спец по «фейсконтролю» не был, поскольку водитель сидел на своем месте – вернее, полулежал с закрытыми глазами. На бордюре чуть поодаль пристроился еще один – оттенок куртки немного отличался – курил и созерцал входящих в автобус с другого ракурса. Временами они переглядывались. Обоим было под сорок, оба недавно радикально постриглись и на этой неделе точно не брились. Недалеко от терминала, между пустыми «ПАЗами», прохлаждался черный джип. В глаза он не бросался – во-первых, старый и грязный, во-вторых, удачно спрятался. Стриженые субъекты временами посматривали в его сторону.

Все это могло оказаться полной ерундой, однако лезть на рожон в ее интересном положении… Она стояла и терпела. Люди заходили в автобус. До отправления оставалось двенадцать минут. Восемь минут, шесть. Забрались бабушка на пару с дедушкой: мужчины угрюмо на них смотрели; выбросил папиросу и шагнул на площадку седоватый дядька с рюкзаком. Подбежала школьница с упитанной мамой – последняя едва пролезла в дверь. Приблизилась молодая женщина – невысокая, стройная, в кожаной куртке, с цветастым платочком, повязанным вместо шарфика. Малый у автобуса сделал стойку, нахмурился. Второй вытянул шею, скептически покачал головой. Но первый метнулся вперед, перегородил женщине дорогу, что-то строго сказал. Та уставилась на него изумленно, сделала попытку обойти. Не удалось. Парень твердо взял ее под локоть, повел к джипу. Девица опомнилась, начала возмущаться. Люди удивленно смотрели им вслед, никто не вступился за женщину. Парень подтолкнул упирающуюся даму к открытой двери джипа. Проверка состоялась, парень выслушал мнение невидимки, пожал плечами, сделал знак девице – проваливай. Та бросилась к автобусу, пугливо озираясь. Субъект в куртке вернулся на позицию, посмотрел на часы. Минута до отправления. Глянул на напарника. Тот едва заметно покачал головой. Оба повернулись, стали пристально сканировать площадь…

Только в переулке она пришла в себя – зубы выбивали морзянку. Девицу не опознали. Стоит выйти на площадь – сразу опознают. Как узнали, что она придет на автостанцию? Груша разболтала всей округе, что у бабы Кати поселилась незнакомка! А у кого-то слишком длинные уши? Прибежали к бабе Кате, а постоялицы и след простыл. Баба Катя не героическая мать солдата, раскололась. Ох, не зря было предчувствие…

Пятнадцать ноль-ноль. Время ехать. Но автостанция в Варламово – не аэропорт Хитроу. Водитель проснулся, вскинул руку с часами, решил подремать еще пару минут. Подбежали несколько опоздавших – молодых женщин среди них не было, вернее, была одна, но такая каланча… Наблюдатель с суеверным ужасом уставился на «баскетболистку», вопросительно глянул на напарника, тот развеселился, покрутил пальцем у виска. Водитель выпал из кабины, побрел к диспетчеру отмечаться. Отсутствовал недолго, вернувшись, попинал колеса, решил покурить. Курил он с толком, расстановкой, сидящие в автобусе прилипли к стеклам, сплющив носы, молитвенно смотрели на него. С опозданием в пятнадцать минут автобус начал движение. Остановился у пустого «ПАЗа», водитель которого ковырялся в моторе, постоял, поехал дальше.

Парни хмуро уставились друг на друга. Снялись с позиции, потащились к джипу. Постояли несколько минут у открытых дверей, внимая инструкциям, загрузились в салон. Джип завелся, покатил за автобусом.

Надвинув берет на глаза, она отправилась к заведению общественного питания, у которого стояли несколько легковых машин. На одной из них красовалось перевернутое корыто таксомотора. Водителя в салоне не было. Она обошла ее дважды, сплющила нос о стекло – может, спит?

Из соседней «копейки» образовалась подмигивающая физиономия.

– Вас «шашечки» волнуют, или ехать надо? – полюбопытствовал автолюбитель.

– В город, – сказала она, – в столичный сибирский город.

– Ну, раз в столичный, значит, не меньше тысячи, – погнал волну частник.

– Но и не больше, – сказала она, села в машину, и они поехали.

Он довез ее до мегаполиса в лучшем виде, повеселил, поднял настроение. Объяснил, что не такой уж он и жадный, просто девяносто километров до города, девяносто обратно, пока вернется, бензин еще подорожает, чистый навар – жалкие полштуки, а еще «ведро с гвоздями» ремонтировать надо…

– Надоело в дыре, – жаловался паренек, когда они встали на Речном вокзале. – В город хочу. Вы замужем? – Он строго взглянул на клиентку. Она сдержала смех.

– Надеюсь, нет.

– Я тоже надеюсь, – обрадовался он. – Хотите замуж? Возьму – не глядя. У вас есть квартира в городе?

Она пожала плечами. Он расценил это, как проявление чувства юмора.

– В общем, замуж захотите, звоните, – он деловито вынул ручку, вырвал из блокнота листок, нацарапал четыре цифры.

– Не маловато? – засомневалась она.

– Для Варламово – в самый раз. Есть еще код – три пятерки. А то, что между нами десять лет разницы… – он хитро подмигнул, – останется между нами, хорошо?

Неужели я так плохо выгляжу? – ужаснулась она.

– Позвоните? – настаивал парень.

– Замуж соберусь – обязательно, – заверила она. Поулыбались, простились. Знаем мы таких. Лишь бы в городе зацепиться. И куда потом испаряются высокие чувства?

Рабочий день подходил к завершению. Она шла по центральному проспекту, зевала по сторонам. Толпы, тысячи машин, пестрела реклама. Дома какие-то причудливые. В этом городе полтора миллиона прописанных, столько же приблудных, если и здесь она не затеряется, значит, точно – судьба…

Она боялась этого города, шарахалась от людей, покрывалась коркой льда, когда гудели машины. Нужно было место, где можно отсидеться, привести в порядок растрепанные мысли. Пойти в полицию? Чистосердечно признаться, что потеряла память? И что? Живо найдут покровителя – на сто процентов им окажется тот парень (без лица), что сидел в джипе. Возможности у него, судя по всему, огромные. А пару дней, пока не найдется покровитель, ее подержат в камере – не в гостинице же держать человека без паспорта? А в камере к прочим болезням добавится клаустрофобия, боязнь людей в погонах и арестованных баб…

В киоске горсправки обслуживали без паспорта.

– Я приезжая, – с виноватым видом представилась она. – В этом городе имеются недорогие гостиницы?

Работница полистала гроссбух – в век повальной компьютеризации это выглядело как-то вызывающе.

– Вас интересуют недорогие гостиницы или сравнительно недорогие?

– А есть принципиальная разница?

– Конечно. Если сравнивать цены в наших гостиницах с ценами в Москве или Петербурге… Гостиница «Комфорт», женщина. Проезд всеми видами транспорта до остановки Горская. Свободные номера имеются только там. Метро – за вашей спиной. Станция «Студенческая», далее – спросите…

Страхом погружения под землю она пока не обзавелась. Идеальный вид транспорта, в котором ты никому не нужен. Даже милиционеру на турникете. Спрашивать дорогу пришлось не раз и не два, пока не обнаружилось на задворках каменных джунглей приземистое строение из силикатного кирпича. На парковке стояли машины с регистрационными номерами других регионов, дворник меланхолично подметал тротуар.

– Стандартный одноместный номер стоит шестьсот рублей в сутки, – поведал, не тая зевоты, молодой «портье» за стойкой. Привлекательные женщины, судя по серьге в ухе, его не очень интересовали.

– Устроит. А при отсутствии паспорта?

Молодой человек посмотрел на «приезжую» с зачатками интереса.

– У вас нет паспорта, гражданка?

– Обокрали, – вздохнула она. – Похитили паспорт, багаж, саквояж… Не верите?

– Да мне без разницы, – пожал плечами молодой человек. – Тысяча рублей и никакого оформления. – Он воровато посмотрел по сторонам. – Но завтра к обеду вас тут быть не должно. Нарисуется начальство, а мне нужны неприятности, как вы считаете?

– Давайте ключи, – она протянула руку, в которой была зажата купюра. – Но и вы постарайтесь меня не беспокоить.

Два часа она откисала в ванной, изнывая от блаженства…

С приходом темноты совершила вылазку из гостиницы. Добралась до проспекта, разрезающего пополам левобережную часть города, поужинала в китайском ресторанчике. Улицу запрудили слоняющиеся без дела студенты – под боком находился студенческий городок технического вуза. Горела реклама, работали многочисленные заведения, народ галдел, смеялся, выяснял отношения.

– В ночной клуб, девушка? – подхватил ее под локоть разбитной отрок в полосатом шарфе. – Составите компанию? Обещаем славно поклубиться…

Ужас пронзил. Вырвала руку, буркнула что-то невнятное. Юркнула между домами в черноту подворотни и побежала, как светлячок, на освещенную аллейку между пятиэтажками…

Этой ночью она спала как убитая. Проснувшись на рассвете, приняла контрастный душ, села и задумалась. Что предпримет на ее месте опытный сыщик, которому пообещали хорошо заплатить? Первым делом она пересчитала оставшуюся наличность. Девять тысяч и немного мелочи, которую в недалеком будущем она проест. Критично повертелась у зеркала. Что ей надо? Купить очки с символическими диоптриями, шелковый шарфик – и готова вечная студентка без мужа с не очень впечатляющими доходами. Не забыть еще часы купить – любые, лишь бы время показывали.

В начале одиннадцатого она посетила интернет-бар на проспекте Маркса. Переизбытка клиентов здесь не наблюдалось. Для подростков рано, остальные предпочитали пользоваться сетью на работе или дома.

– Здравствуйте, – приветствовал ее худой и подозрительно юный работник заведения. – Проходите, не стесняйтесь. Вам талон?

– У меня вопрос на засыпку, – взяла она быка за рога. – Имеется номер автомобиля. Это грузовик, предположительно «Газель». Хотелось бы знать, какой организации он принадлежит, а также координаты и фамилию водителя.

Юнец внимательно на нее посмотрел.

– Закрытая база ГИБДД… хм, извините. Подобных услуг мы, к сожалению, не оказываем.

– А кто оказывает? – настаивала она.

– Никто не оказывает. Обратитесь в полицию, если вам так надо.

– Надо. Но без полиции. Нельзя устроить, молодой человек?

Он еще раз внимательно на нее посмотрел. Производила она своим видом не самое благоприятное впечатление, но вряд ли походила на засланного казачка.

– Вопрос, мне кажется, только в оплате, – она извлекла из кошелька сиреневую купюру. – Честное слово, молодой человек, вопрос жизни и смерти. Окажите услугу, очень вас прошу. Я просто не знаю, к кому еще обратиться в этом городе.

– Вы не местная? – он украдкой реквизировал денежный знак, спрятал в задний карман.

– Нет.

– Что нет? – не понял он.

– Ничего.

– Подождите здесь, – он исчез за шторкой.

Через несколько минут молодой человек вернулся. Лицо его как-то странно вытянулось и немного побледнело. Глаза бегали. «Сейчас он скажет, что не хочет неприятностей», – подумала она.

– Вы знаете, – парнишка почесал затылок, – нашему заведению как-то не очень нужны неприятности, и услуги, которые мы предоставляем, вполне легальны и…

– А короче?

– Машина, которая вас интересует, числится за фирмой «Таурус». Услуги, связанные с доставкой грузов и пассажиров. Контора располагается на улице Гурьевской, 36, там же рядом – гараж… – парень споткнулся. – Водитель – Савельев Анатолий Олегович, шестидесятого года рождения, проживает на улице Болотникова, 64 – это, видимо, частный дом…

– Вот видите, как все несложно. Это все, что я хотела узнать. Огромное вам спасибо, молодой человек. Я никому не скажу.

– Да уж сделайте милость, – проворчал он. – Имеется еще и сводка ГИБДД двухдневной давности. Не удержался, знаете ли… Машина, которая вас интересует, была найдена позавчера утром на восьмом километре Северного объезда. Стояла у обочины. В кузове обнаружены трупы гражданина Савельева и работника той же фирмы некоего Лохача – последний числился в конторе грузчиком и разнорабочим. Оба убиты из огнестрельного оружия. Денег при убитых не нашли, поэтому полицией в первую очередь рассматривается версия ограбления. Возможно, бомжи или местная гопота…

– Какой ужас.

Он внимательно в нее всмотрелся.

– Не надо так смотреть, молодой человек, – нахмурилась она. – Уж я-то точно их не убивала. Стала бы я тогда наводить справки об их машине?

– А в чем тогда дело? – пробормотал он.

– А вам нужны неприятности?

Он опомнился.

– Да боже упаси… До свидания, женщина.

– Прощайте.

– Справок не даем, – отрезала диспетчер в железной будке и захлопнула окно. Несколько минут назад она просочилась на территорию гаража, воспользовавшись слепотой пожилого сторожа. Повертелась, отметив зорким глазом отсутствие сидящих в засаде работников полиции. Людей практически не было – время обеда. Несколько автобусов у забора, один наполовину разобран, а еще в открытых воротах гаража красовался китайский пикап, с которого до обеда сняли заднюю рессору. В глубине двора обозначилась «Газель» с искомым номером. Ничем не примечательный фургон с коробчатым кузовом. Его загнали в дальний угол и, видимо, давно к нему не подходили.

– Женщина, дорогая, очень нужно. – Она сделала жалобное лицо. – Он мой родственник, понимаете? А на полицию никакой надежды. Мне очень нужно знать, откуда был заказ в ночь, когда погиб Савельев. Куда он ездил? Кто сделал заказ? Ведь у вас остаются номера телефонов…

– Вы точно не из полиции? – посуровела за стеклом работница.

Она замотала головой. Неужели женщина с такой внешностью способна работать в полиции?

– Справок не даем, – процедила упрямая тетка. – Обращайтесь в полицию. Следователь был позавчера, мы ему все рассказали. Да, Савельев был нашим работником. Причем добросовестным работником. И Лохач был нашим работником… – тетка задумалась, что за чушь она тут собралась нести, глянула со злостью, задернула шторку.

– Извините, – вздохнула она. – Всего вам доброго.

На выходе из будки взору предстала свежая картина. В ворота въезжала «Газель», аналогичная той, чей номер отпечатался в голове на всю оставшуюся жизнь. Отличалась она лишь кузовом, окрашенным в зеленый цвет, и вмятиной на переднем бампере. Зевающий сторож оторвался от газеты, кивнул шоферу. Тот въехал на территорию, дал кружок и поставил свою кормилицу рядом с первой «Газелью». Водителю было основательно за пятьдесят. Он выбрался из кабины, угрюмо покосился на постороннюю, встал у вмятины на бампере и принялся ее гипнотизировать. Не рассосалось. День у мужика явно не складывался.

Она подошла, поздоровалась, изложила просьбу. Про «родственные» узы поминать не стала – слишком рискованно. Представилась частным детективом, которого наняла вдова убиенного Савельева.

– Не смеши меня, девчонка, – процедил шофер. – Чтобы Галка Савельева наняла частного сыщика… Да они собачились с Толяном каждый день. У нее и денег-то нет, чтобы кого-то нанимать. Кого ты одурачить хочешь?

– Общалась Савельева, конечно, с руководством, – пожала она плечами. – Руководство поручило мне.

– А ну, покажь ксиву.

Она забралась в карман, где заранее подготовила нужные «документы», предъявила для начала один, незначительный – с изображением Большого театра. Работник фирмы грузоперевозок задумчиво почесал затылок.

– Хороший документ, согласитесь, – подтолкнула она. – Не самый убедительный, не спорю, но вы ведь пока ничего и не сказали?

– Ладно, – махнул рукой человек с усами, прибрал банкноту и нетерпеливо глянул на часы.

– Два дня назад работники вашей фирмы Савельев и Лохач похитили человека. Дело было ночью. Ближе к утру тот, кто заплатил им за преступление, решил от них избавиться. Он стрелял из пистолета с глушителем. Потом пригнал машину с их телами на шоссе и бросил на обочине. Вопрос, дядечка, – она засветила второй, аналогичный, «документ».

– Кого похитили-то? – проворчал мужик, угрюмо пряча глаза.

– Меня. А вот вам третий документ, чтобы не задавали лишних вопросов. Савельеву очень нужны были деньги?

– Нужны были, – проворчал собеседник, пристально разглядывая огрызок бетона, «усиленный» арматурой. – Кредит они взяли – на мебель, на плазму…

– Проклятье нашего века, – вздохнула она. – Неумение жить по средствам. Нахватаем кредитов на сто тысяч при зарплате в шесть, а потом пускаемся во все тяжкие. Вспомните, пожалуйста, вечер трудного дня, когда вы в последний раз видели Савельева и Лохача. Вы же вместе работали?

Работали эти джентльмены действительно вместе. Вернее, не совсем, их смены пересекались. В конторе часто трудятся по ночам – всякие бывают заказы. Итак, практически по Битлз – Hard day’s night выдалась напряженной. Водитель весь вечер провел на Троллейном жилмассиве, обслуживая коммерсанта, у которого скончалась родственница, и срочно понадобилось вывозить на свалку ветхую мебель. Савельева с Лохачем он не видел, но рация в машине работала, и он был в курсе перемещений коллег. Савельев закончил смену в 20–30, ругался в эфире, что пришлось полчаса просидеть в грязи – какому-то фраеру приспичило увезти на дачу в Козловку старый диван, на обратном пути они с Лохачем плутали по дачным лабиринтам и в итоге сели в траншею. По рации Савельев известил диспетчера, что мучения закончены, он едет домой. И, видимо, поехал. С Лохачем ли, или один, он не в курсе. Проживает (вернее, проживал) Савельев в частном секторе, с женой, старший сын живет отдельно. Куда он поехал после того, как объявил об окончании работы, добрый дядечка не знает.

– Минутку. – Рыжий собеседник наморщил лоб, выразительно покосился на ее карман. Пришлось добавить. – Я вот что вспомнил. Примерно в одиннадцать вечера со мной связался Гришка Криницын – он тоже работал со мной в одну смену, начал плакаться, что позвонила теща, у жены пробудилась язва, нужно везти в больницу, а у него заказ на Юго-Западный поселок. Если не поедет, шеф раздавит и не посмотрит на уважительную причину – ибо заказ напрямую касается его капризной любовницы. Ну, я-то вроде при деле был, посоветовал ему связаться с Савельевым – тот уже дома, может, и подставит плечо. Разговора я их не слышал, они по сотовым общались, но потом Гришка опять позвонил, заныл, что Толян Савельев уже не дома, принял левый заказ на всю ночь, в общем, калымит. Даже улицу назвал, куда он сейчас направляется… но я не помню, – простодушно признался дядечка. – Мне оно зачем? Это где-то далеко, совсем не там, где Юго-Западный поселок. Пообщайся с Гришкой Криницыным, он вспомнит. Гришка нынче дома, в отгулах, выпивает, поди – жена в больнице, с тещей поругался. А в ту ночь он так и не выкрутился – работал до утра, теще пришлось самой бегать по улицам, ловить машину посреди ночи…

Адрес господина Криницына к вышесказанному прилагался. Но как-то сомнительно. Посреди ночи, приняв заказ от таинственного субъекта, Савельев с Лохачем покатили по бренную женскую душу. Жене он, вероятно, не сказал, куда едет. А почему сказал Криницыну? Соврал? Мог. А мог и машинально брякнуть правду – чем он рисковал? Задание, конечно, деликатное – умыкнуть бабу по указанному адресу, но кто бы связал эти события? Он же не знал, чем кончится…

Криницын проживал в пятнадцати минутах езды на такси, в длинной, извилистой «кишке». Дверь открыл похмельный тип в майке, долго не мог понять, чего надо этой бабе, порывался закрыть дверь, потом его осенило, что это теща прислала шпионку, вознамерился съездить по физиономии, ради чего пригласил войти. Она вошла и отклонилась от удара, мысленно добавив к своим добродетелям еще одну. Не сказать, что они быстро подружились, но перелом настал, когда она извлекла из сумочки плоский пузырек дагестанского коньяка (купила за углом в продуктовой забегаловке). Работник фирмы озадаченно уставился на подношение, потом на «подательницу», признал, что совершил ошибку и предложил смыть свою вину кровью. Чужой крови ей не хотелось, она представилась работницей детективного агентства, сослалась на коллегу и внятно изложила просьбу.

Пока он въезжал, заработала память, прошло еще какое-то время.

– М-м… – замычал он. – Ну дык это… Звонил я Толяну – как раз к полуночи дело шло. Так и так, говорю, выручай, Толян, нужно съездить на Юго-Западный, решить одну транспортную проблему – шеф убедительно попросил, а я, мол, в долгу не останусь, с меня бутылка, всяческий респект, отработаю за тебя в другой раз. А он мне сразу – рад помочь, Гришаня, да не проси, не могу. Взял уже заказ – подъезжаем с Серегой Лохачем к улице 26 Бакинских комиссаров, а это у черта на рогах и никак к тебе не успеем. Мать честная, говорю, а это где? А он хохочет – такая, мол, глухомань, сам всю жизнь шоферю в городе, а о такой улице даже не слышал. В общем, перекинулись парой слов, ну и… – собеседник развел тощими руками.

Она с трудом усмирила сердцебиение.

– Отлично, Григорий. Большое спасибо, именно этого я и хотела от вас добиться. И последний вопрос: вы же не рассказывали ничего полиции?

Он сделал изумленные глаза.

– А на хрена? Они ничего такого и не спрашивали…

Неизвестно, соврал ли Гришке убиенный Савельев, но женщиной овладело странное состояние. Вышла из подъезда, села – ноги стали ватными. Голова закружилась. Название улицы ни о чем не говорило, но затрясло нешуточно. Было в этом что-то мистическое. Успокоившись, она побежала ловить такси.

Захолустье было страшное. Только один водитель из четырех по списку согласился везти, но заломил такую цену, что она засомневалась – не в той ли это местности, где живут оленеводы? Он высадил пассажирку в каком-то гиблом районе, сказал, что это именно то, что ей нужно.

Удивительно – в этом краю пропойц и неудачников никто не позарился на ее целомудрие. Она была испугана и расстроена. Произошла ошибка, мало ли что сказал Савельев Криницыну. Убогие трущобы, возведенные при царе Горохе (впору применять радиоуглеродный метод), чахлые тополя, дорога из оврагов и холмов. Она брела по обочине, робея и недоумевая. Два чувства бились смертным боем – хотелось бежать обратно, добраться до цивилизованных мест, поймать машину. Второе настаивало: нельзя отвергать единственную версию, не все так просто и однозначно. Нужно потерпеть, в случае опасности постоять за себя, да и убежать здесь есть куда. Дойти до конца улицы, потом обратно, и если уж совсем ничего не произойдет, тогда пойти на поводу у первого чувства…

– Эй, але… – она не отреагировала на это странное обращение, шла себе по обочине.

– Але, говорю… – голос был хриплый, но женский. Она остановилась, приготовившись спасаться бегством. За ней брела опустившаяся девица под приличным градусом. В заштопанной куртке, опухшая, грязные волосы собраны в пучок на затылке. Лицо измазано дешевой косметикой – даже в тех местах, где косметики быть не должно, а особенно густо – поверх синяка. Баба-яга в молодые годы…

– Вы мне? – пробормотала она.

– Тебе, тебе, – подтвердила особа, подходя ближе. От дамы исходил удушливый амбре, стоять рядом с ней было невозможно, она попятилась.

– Да подожди ты… – та схватила ее за рукав.

– Вы, наверное, ошиблись, я не местная…

– Ха-ха, учудила, не местная она, – пьянчужка залилась припадочным смехом. – Ты что, подруга, окончательно сбрендила? Нет, мы, конечно, догадывались всем двором, что у тебя тараканы в голове, но чтобы такие… Не местная она, как же…

Холодная змейка потекла по позвоночнику.

– У тебя есть деньги, соседка? – сменила тему алкоголичка.

– А сколько вам надо? – она не узнавала собственного голоса.

– А сколько не жалко. – Дама заржала, как лошадь. – Понимаешь, на мели я, так, может, это, чисто по-соседски…

Она извлекла из кармана мятые купюры, сунула в немытую длань. Кто бы объяснил, что она делает…

– Круто, подруга… – Та даже немного смутилась. – Это, конечно, лишнее, но ладно. Разбогатею – отдам. А ты хорошая девка, что ж ты сразу не сказала… Да, – вспомнила собеседница, – тут на днях мужик тебя искал, мы как раз с ребятами выпивали, а он подошел. Очень был расстроен, ну, такого несчастного из себя изображал… Нормальный мужик, – уверенно заявила баба. – Ты держись за него. Наташка, – она сунула грязную длань.

– Оля, – сказала она первое, что пришло в голову.

– Пусть так. – Та снисходительно махнула рукой. – Нам, татарам, все равно. А тот мужик на «бумере», что все время к тебе приезжает – ты бы с ним не связывалась, сука он…

– Подождите, Наталья, – она тихо облезала. Или не того она хотела? – В каком доме я живу?

– Совсем сдурела, – в самую точку подметила Наталья. – Вот здесь ты живешь. – Она повернулась (едва не упав при этом), простерла к бараку свои руки. – Вот в этом прекрасном восемнадцатом доме. Квартира у тебя такая же – восемнадцатая. Ты постоянно в ней торчала, пока не увезли тебя на фургоне. Где тебя носило-то, родная?

– Отсутствовала, – вздохнула она, – по уважительной причине.

Ураган подхватил, понес во вчерашний день. Она шла к дому, шлепая по лужам. Куда пропала эта странная тетка? В магазин помчалась? Она стояла у покосившейся подъездной двери, разглядывала ее с трепетным ужасом. Не могла она здесь жить, не могла… Подавила волнение, понесла свой крест. Обшарпанный коридор, почтовые ящики с оторванными дверцами. Лестница из ветхих досок, второй обшарпанный коридор. Память всячески открещивалась. Никаких намеков, ни единого проблеска. Стояла перед дверью с кривой табличкой «18», задыхалась от волнения. Взламывать? Нет, не стоит – она толкнула дверь, та открылась. Подавила желание спросить, нет ли кого дома, вошла. Замок на двери был сломан. Закрыла дверь. И вдруг нахлынула волна из темных глубин, чуть не сбила с ног, прижала к стене, где был электрический счетчик с керамическими изоляторами…

Она ошалевала от новых эмоций. В разбитой квартире все было знакомо, но она готова держать пари, что никогда здесь не была! Что творилось с головой? Она застыла на пороге между комнатой и прихожей, с ужасом смотрела на облезлые стены, потолок с остатками штукатурки, окна, заклеенные изолентой. Отличная новость – вы сошли с ума, леди. Может, выпить какую-нибудь таблетку?

Откуда она знает? – слева кухня, и если хорошенько в ней покопаться, можно найти какую-нибудь таблетку. Справа – большая комната, условно гостиная, хотя на деле это конюшня. В глубине конюшни имеется дверь за серой шторкой, за дверью – комнатка с окном. В ней кровать, на которой она спала…

Вихри носились в голове. Она блуждала по замкнутому пространству, тоскливо обозревая предметы интерьера. Время неслось, она потерялась в этом бермудском треугольнике, не могла выбраться из сужающихся стен. Ясность сознания не наступала, зря она на это рассчитывала. Хорошо, пусть будет так. Время, если смилостивится, все расставит по местам. Какие перспективы? Она встала у окна, уперлась в подоконник, стала думать. Перспектив, как всегда, нет. По утверждению алкоголички, она здесь жила. Одна. Отсюда ее и свистнули. При сем присутствовал некий мужчина, которому досталось от господ Савельева и Лохача. Полиция в это место, понятно, не сунулась. Чего бояться? Таинственного господина, по милости коего она болталась в этом доме, и который нанял свободных от морали ребят, чтобы ее отсюда изъять? Хорошо, она будет его бояться. А на что рассчитывать?

НИ НА ЧТО. Она получила свежую информацию и уперлась в новые ворота. Пойти в ЖЭУ, спросить, кто тут у вас, ребята, прописан? Обратиться в полицию, которая моментально вникнет в проблему, бросится навстречу и сделает все, чтобы помочь? Купить пистолет, сесть в засаду – пока не придет главный злодей? Денег нет на пистолет. Обокрасть еще одного дальнобойщика?

Скрипнула дверь в прихожей. Испарина хлынула. Может, ветер? Какой, простите, ветер?! Завертелась – бежать, неважно куда… Не успела. Человек вошел и застыл с открытым ртом. И она застыла. Они стояли, обливались потом, в ужасе смотрели друг на друга. А он-то чего испугался?..

Он медленно подошел. Она забыла, что должна сопротивляться. У мужчины была приятная физиономия.

– Кира… – пробормотал он. – Ты здесь? Подожди… мне не чудится?

Он распростер объятия. Какая Кира? Она сжалась, попятилась к подоконнику… и утонула в объятиях. Она не знала этого типа! Она вообще никого в этом мире не знала! Но в его руках было приятно, безопасно, совсем не хотелось его отталкивать. И все же… Как вести себя с незнакомым человеком?!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Жизнь подбрасывала сюрприз за сюрпризом. Удар по голове и «дармовой» портвейн надолго выбили из колеи. Он вел машину, игнорируя канавы. Дешевое пойло плескалось в горле. Объезжай площадь Калинина, – посоветовал внутренний глас. – Там полночная инспекция проверяет всех подряд на трезвость. Он трясся переулками, объезжая опасный участок. Выезжая на магистраль, засек скопление машин за спиной. Моду завели – ставят передвижной наркологический пункт и сгоняют всех отловленных ночных автомобилистов в живую очередь. «Я снова в строю, – робко похвастался проснувшийся ангел-хранитель. – Рули спокойно».

– Где же ты был, когда я женился? – проворчал он, ускоряясь на пустынной магистрали. Альбины дома не было – он повесил ключи на крючок, отметив отсутствие дубликата. Хороша семейка – теперь и жена пустилась во все тяжкие. Он пошатался по пустой квартире, выпил кофе. Ни одного живого существа, тараканов и тех извели в прошлом тысячелетии. Не по-людски как-то, надо позвонить, – подумал он, доставая телефон.

– Сплю не дома, – вялым голосом произнесла отсутствующая супруга. – Не звони больше, ладно?

– Ты в порядке?

– Как мило, что ты спросил, – растрогалась Альбина. – На работе задержалась, домой уж точно не приду. Я в порядке. У нас тут в демонстрационном зале симпатичный позолоченный гробик – полгода ждет клиента, никто не покупает, даже богатые умеют считать деньги, представляешь? – мне в нем хорошо, уютно…

И потомок Дракулы под боком, – подумал Смолин, кладя трубку. Брак – неустанная борьба. Сперва за объединение, потом за равноправие, а в финале – за независимость. Он глотал какие-то обезболивающие таблетки, врачевал переносицу, прикладывал к ней лед, примочки. Проснулся к рассвету, тоска сжимала горло. А может, ничего страшного? – мелькнула глупая мысль. Может, он что-то не понял? Не было похищения, просто НЕКТО, которому тоже небезразлична Кира, погорячился? И уже вернул ее на место? Мысль была не очень. Но он схватился за нее, как утопающий за соломинку. Собрался, почистил зубы, проглотил кофе, побежал из дома. Он ехал по городу, где в четвертом часу ночи спят даже гаишники. Дорога «жизни» – длинная, но уже привычная. На какое чудо рассчитывал? Бросил машину у подъезда, вбежал в барак, затопал по коридору… В квартире ровным счетом ничего не изменилось. Сломанный замок, дверь не запирается, пустая квартира, тоска со свежими силами. И что теперь – плакать, жалеть себя, что потерял свою любовь? Или сделать что-нибудь полезное, чтобы вернуть свою любовь?

Он ехал обратно, прикидывая варианты. Ангел-хранитель посапывал в боковом кармане (так и хотелось его прихлопнуть) – дополнительных приключений не нажил. Но измотался дико. План работ остался в стадии формирования. Он завалился спать, машинально поставив будильник. Утром был разбит, голова трещала. Позвонил Богоявленскому, сообщил, что подхватил неизлечимую тропическую болезнь и до обеда его не будет.

– Вы же не хотите, Михал Михалыч, чтобы в нашем офисе появилось новое растение?

– Да что с тобой происходит, работник, мать твою? – прорычал шеф. – В последнее время ты только делаешь вид, что работаешь! Думаешь, я ничего не вижу?

– Эх, видели бы вы меня сейчас.

– Непременно бы уволил, – отрезал начальник. – Ладно, до обеда врачуй свою неизлечимую болезнь, а потом уж постарайся как-нибудь соответствовать своему высокому званию.

Когда он выбрался из душа, сотовый на тумбочке подскакивал от негодования.

– Привет, – хмуро вымолвил Генка Миллер, оперуполномоченный Центрального отдела. – Ты сейчас где?

– А почему ты спрашиваешь?

– А чтобы знать, куда направлять группу захвата, чтобы бензин зря не жечь, – съерничал школьный приятель. – Я должен повторить первоначальный вопрос?

– Дома, – признался Смолин. – На работу не пошел, подхватил неизлечимую боле…

– Через минуту я у тебя, – отрезал Генка.

Он пришел не то чтобы быстро, а очень быстро. Словно из подъезда звонил. На цыпочках вошел в квартиру, поводил носом, оттопыренными ушами, осторожно заглянул в кухню.

– Дражайшей нет?

– Отсутствует, – ухмыльнулся Павел. – Боишься?

– Боюсь, – признался Генка, расправляя плечи. – Не люблю покойников, извини.

– Она живая.

– Зато общается каждый день… с ними.

– Ты тоже общаешься.

– У меня другое, – возразил Генка, одобрительно посматривая, как Смолин делит по-братски содержимое кофейника. – Я с ними не общаюсь. Боюсь в покойницкую заходить. Практикантов туда отправляю. Говорить будем?

– Говори, – пожал плечами Смолин.

– Странно, ты не задаешь вопросов, – резюмировал опер, – очень странно. А ведь сам принес мне нож и попросил проверить наличие отпечатков пальцев.

– Неужели сделал? – ахнул Смолин. – Вот не ожидал. Да еще и результаты с доставкой на дом.

– Неожиданные, надо признаться. – Генка поморщился. – Эксперты посмотрели твою штуковину. На лезвии ничего интересного – в последнее время людей им не резали, а если резали, то кровь смывали. На рукоятке зафиксированы четкие отпечатки рецидивиста с интересной фамилией Садюк. На вид заморыш, хотя и жилистый, но имеет богатую биографию. Ряд грабежей, парочка недоказанных убийств, в последний раз отбывал срок в одной из Соликамских колоний, освободился четыре года назад, был арестован в Кемерово по обвинению в ограблении и убийстве владельца местного автосалона. Вину доказали, дали срок, но кто-то добренький за сутки до этапа устроил парню побег. Как в воду канул. Два года во всероссийском розыске. Сыщики с ног сбились – злодей жестокий и опасный. Разрешено стрелять во время задержания. И вдруг ты приносишь нам нож со свежими отпечатками его пальцев. Это нормально?

– А мне никто не докладывал, – пожал плечами Смолин. – Что нашел, то и принес.

– Где нашел? – Генка сделался ласковым и очень внимательным. – Не томи душу, светик, выкладывай.

– Не подфартило, – досадливо поморщился Смолин. – Не хотелось бы рассказывать эту глупую историю.

– Она связана с этим призраком? – Генка стащил с холодильника овальное зеркало и сунул Смолину под нос. – Ты выглядишь ужасно. Боюсь представить, чем это закончится, если будешь держать свою беду в себе. Замешана баба, так? Колись, не клещами же из тебя тянуть.

Павел неуверенно покачал головой.

– Говорить тебе придется, – настаивал Генка. – Но есть существенная разница – говорить со следователем, которому ты на хрен не нужен, или говорить со мной. Решайся, Пашка, время бежит…

Он вывел товарища на балкон, где легче дышалось и можно было смолить сигарету за сигаретой. Чудовищная штука – кто-то отправил к Кире рецидивиста с ножом. Выходит, она действительно выбросила злодея из окна, дотащила до реки и отправила кормить рыб. Убийца с ножом… он явно пришел не похитить ее. Что случилось потом? Заказчик передумал убивать? Живую погрузили в фургон… явно не затем, чтобы убить в укромном месте. Убить могли и в доме. А вдруг она уже… не живая?

Он боялся об этом думать. Жадно курил, облокотившись на перила, выдавливал из себя слова. Генка недоверчиво помалкивал. Смолин прервал повествование на полуслове.

– Забыл, что было дальше? – встрепенулся Генка. – Не буду над тобой смеяться, не бойся. Хотя дурак ты, конечно, знатный.

– Кто бы сомневался, – проворчал Смолин, перевешиваясь через перила. – Странное чувство, Генка, что в меня целятся. Не чувствуешь?

– Не-а. – Генка покрутил носом, тоже перегнулся через перила, – паранойя обыкновенная. Скажи мне, кто твоя подруга…

Во дворе он не заметил ничего необычного. Мамы выгуливали чад в колясках. Малышня постарше ковырялась в песочнице, а те, что еще старше, попивали за бойлерной пивко, уверенные, что их никто не видит. Несколько машин были припаркованы у края тротуара – но никто из них на первый взгляд не целился.

– Ладно, чем рисковать, пойдем в квартиру. – Генка выбросил окурок на голову пенсионерке с мусорным ведром, повлек его в дом. Сработал телефон в кармане. Он встал за штору, выхватил трубку. Генка посмотрел на него со скепсисом, вернулся на балкон, начал заново озирать окрестности.

– Представляем клиническую картину, – без преамбул заявил Вадик Кондратьев, специалист по теории и практике душевных заболеваний. – Во-первых, что ты скажешь о докторе Разумовском?

– Помог, спасибо, – скупо отозвался Павел. – Он уже в командировке?

– Отбыл в Бельгию, я вчера ему звонил. Сидит во Фландрии в гостинице, уверяет, что тоскует по родине. Сегодня у него симпозиум и прочие официальные мероприятия… Вещество, которое ты мне подсунул – медицинский препарат, но довольно редкий. Название пока говорить не буду – все равно не запомнишь. Надо кое-что по нему уточнить… Клинические испытания с веществом в нашей стране не проводились, запатентован, как ни удивительно, специалистами из Северной Кореи, поэтому о действии его, а особенно в сочетании с другими препаратами и внешним воздействием на мозг, вроде гипноза, ничего определенного сказать не могу. По сути, наркотик. Обладает сильным психофармакологическим эффектом, при поступлении в организм оказывает влияние на нервную деятельность, отсюда возможны стойкие галлюцинации, способные длиться сутками, помутнения сознания, уверенность в том, что ты – именно тот, кого тебе навязывают, и окружает тебя совсем не то, что есть на самом деле, диалоги с несуществующими людьми и тому подобное. А если сочетать применение препарата с регулярными «направляющими» беседами – тогда совсем хорошо. Человек похож на сомнамбулу, хотя себе он таким не видится. По мере ослабления действия препарата возможны осложнения – неприятности с двойственностью сознания, выпадения из второй реальности, способные довести до кондрашки, повышенно угнетенное состояние – в общем, крыша может хорошенько тронуться… Это я к тому, что изначально твоя… м-м, поднадзорная скорее всего сумасшедшей не была, просто у кого-то возникли причины довести ее до такого состояния.

– Это хорошая новость, – пробормотал Смолин. – Ты говоришь, препарат редкий. Нельзя проследить его путь до нашего города? Кто им обзавелся?

– Ну, знаешь, – протянул Вадик, – я не борец с экономическими преступлениями, незаконным оборотом наркотиков и тайными поставками нелицензионных депрессантов. Обратись к тому, у кого профессия соответствует. Впрочем, ладно, – смягчился приятель, – есть один канал. Постараюсь выяснить, кому продали эту штуку. Самому интересно. Но никакой гарантии, сразу предупреждаю. Вечером позвоню.

– Вадик Кондратьев, – объяснил Смолин, убирая телефон. В нескольких словах он транслировал сказанное психиатром. Генка озадаченно почесал затылок.

– Ну и история… Ты, приятель, здорово влип. Ох, бабы, что они с нами делают…

– Ты поможешь? – напрягся Смолин.

– Посмотрим, – пожал плечами Генка. – Нового ты мне ничего не открыл, а вот тумана напустил… Ладно, пойду я. Не пори глупости. Будь на связи – и никакой самодеятельности, добро? Попробую проработать твою загадочную квартиру. И приведи себя в порядок, ради Бога. Страшно смотреть.

– Знаю, – проворчал Смолин. – Не научился еще получать удовольствие от неприятностей.

Он снова вышел на балкон. Вернулось ощущение, что его держат на прицеле. Все правильно, вероятность того, что за вами наблюдают, прямо пропорциональна глупости ваших поступков. В десять с минутами он вышел из дома, сел в машину. Вереница авто вдоль здания, он наблюдал за ней в зеркало заднего вида. Включил зажигание, не спуская глаз с зеркала. У кого-то из выхлопной трубы потянулся дымок. Машина российская, неприметная, таких «девяток» в городе, как грязи. «Клиника, – думал Смолин, выворачивая руль, – люди постоянно куда-то едут. Не могут все на свете быть злодеями». Он отъехал от дома, не удержался, посмотрел в зеркало. Машина стояла, сизый дымок коптился из трубы. Он сворачивал за угол, обернулся, вытянул шею. Машина стояла, водитель никуда не спешил…

Это был обычный рабочий день, за исключением того, что работать он не мог. Богоявленского не было – начальство постоянно занимается своими делами. Он решил дождаться шефа, написал заявление о внеочередном отпуске «по семейным обстоятельствам», прикрыл его папкой с текущими делами. Время обеденное, но никто не спешил разбредаться. Каждый сидел за своим столом, ковырялся – кто в бумажках, кто в компьютере.

– История повторяется по спирали, – заметил Виктор. – но уже в виде фарса. Наш сотрудник снова встал не с той ноги.

– Мне кажется, он не вставал, – подметила Лариса.

– Или не ложился, – пробормотал Харчевский, делая выписки из компьютера в блокнот. – Оставьте парня в покое, а то завтра он придет на работу с пистолетом…

Он курил под лестницей – между адвокатской конторой «Богоявленский и сыновья» и сервисной службой известного корейского производителя. За спиной сновали занятые люди. Он угрюмо смотрел в окно – на загруженную парковку, с которой битый час пыталась выехать блондинка на белом седане. Самое точное определение: «битый час» – когда блондинка пытается выехать с парковки…

Он машинально вынул телефон, прощелкал несколько фотографий в «хранилище» снимков, уставился на ту самую, единственную, ради которой давно был готов на подвиги, но не подворачивалось случая.

Горячее дыхание обожгло висок. Он вздрогнул… и не сразу принял меры.

– Попался, голубчик… – зашипел Рудик Харчевский. – Вот она, живая причина нашего психического состояния… Хорошо лежит. А ну-ка, постой, – голос Рудика изменился, он вырвал телефон, поднес к глазам. – Где-то я уже видел эту детку… Ну точно, припоминаю… – Глаза коллеги заволокла пелена воспоминания. Смолин почувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться.

– Ты не мог ее видеть…

– Но видел. – Рудик почесал затылок. – Может, ошибаюсь, но… не должен ошибаться. У меня память на лица знаешь какая. Такую барышню трудно не запомнить.

– Короче, – Смолин захлопнул телефон, требовательно уставился на коллегу, – откуда ты ее знаешь?

– Не знаю я ее, – удивился Рудик, – просто видел.

– Где?!

– Ну, ты и псих! – Рудик отшатнулся. – В Караганде! Помнишь, пару месяцев назад мы ездили на пикник к Виктору? Крахаль, сосновый бор… Ты был с Альбиной, вы еще не рассобачились, делали вид, будто между вами все нормально. Поели, попили, потом все куда-то разбрелись. Я шатался по поселку, твоя Альбина вдруг откуда ни возьмись… Да не напрягайся, мы просто прошлись, поболтали. Она, конечно, дама… эффектная, но не в моем вкусе.

При чем тут Альбина? Мысли носились в голове, он не мог ухватить нужную. Альбина не при делах. Не ее епархия. Бред. Совпадения в жизни, конечно, случаются, но чтобы шанс на миллион, и вдруг сбылось…

– Продолжай, – настаивал он. Рудик как-то стушевался, видимо, понял, что хватил лишку. Уже прикидывал, как будет выкручиваться. Спасла Лариса – она спустилась с лестницы в тот момент, когда он уже хватал растерянного коллегу за грудки.

– Вот ты где… Харчевский! – Стекла ее очков гневно блестели. – Богоявленский пришел, рвет и мечет, срочно требует достать тебя из-под земли! Живо в коллегию! Телега прикатила на нас, и на тебя в частности! Не разрулишь до завтра – можешь попрощаться с работой.

– Минутку подожди, Лариса, – взмолился Смолин. – Ты что, присоединилась к международной конвенции по борьбе с табаком?

Но Рудик даже обрадовался.

– Потом поговорим, – буркнул под нос и умчался наверх. Смолин сплюнул. Лариса укоризненно посмотрела на него, потом на часы, на потолок.

– Ладно, Пашка, давай сигарету…

Все, что было в этот день, просто бесило. Он метался по замкнутому кругу, из которого не было выхода. Генка не отзывался, Вадик Кондратьев недоступен, Рудика Харчевского корова языком слизала. Злой Богоявленский слушать не хотел ни о каком отпуске «по семейным обстоятельствам». Работать, работать и еще раз работать! «Уволюсь», – мрачно думал Смолин, слоняясь по конторе. Каждые пять минут он звонил Рудику, но всемирный закон пакости работал, как отлаженный японский механизм. Абонент выключил телефон или находился вне зоны действия сети…

– Где Харчевский, Михал Михалыч? – теряя терпение, он всунулся в кабинет к шефу. Тот уставился на работника ошарашенным взором. Он одновременно говорил по двум телефонам – городскому и сотовому – и при этом что-то выстукивал на клавиатуре.

– Где Харчевский? – повторил он. – Куда вы его послали?

– Я сейчас тебя пошлю! – взревел Богоявленский, спохватился, бухнул в трубку «извините», в другую «это не вам», показал кулак и сделал выразительный жест: сгинь.

– Лучше не приставай к шефу, – посоветовала Лариса. – Он сегодня злой, как стая бультерьеров. Работай, Павел Аверьянович, а то загрызет.

– Где Харчевский? – в третий раз тупо повторил он.

– Ну, зачем, объясни, тебе Харчевский? – всплеснула руками Лариса. – В коллегии он, ты забыл?

– Но у него телефон не отвечает.

– Имею правдоподобную версию, – подал голос загруженный работой Виктор. – Рудик жаловался с утра, что забыл зарядить телефон, и как раз во время утреннего чаепития он у него в кармане с диким воем отключился.

Никогда еще рабочий день не тянулся такой черепахой. Он вырвался из конторы в начале седьмого, прыгнул в машину. Рудик проживал в Шевченковском жилмассиве, и чтобы туда добраться, пришлось собрать все пробки центрального проспекта! У Праздничного зала он снова начал насиловать телефон. Рудик отозвался с городского номера.

– Неужели ты жив? – не удержался от издевки Смолин.

– В смысле? – не понял Рудик.

– В прямом! – Еще немного, и у него бы отказали тормоза. – Давно пришел?

– Еще не разулся… А что не так? – вкрадчиво осведомился коллега. – Эй, а ты чего спрашиваешь? Мне сегодня не до глупостей, мы с Маринкой в ресторан идем…

– Не сбежит твой ресторан, – проворчал Павел, бросая телефон в барсетку. Меньше всего его интересовало, кто такая Маринка и по какому поводу поход в ресторан. Он пробился на улицу Кропоткина, но и тут движение было такое, что хоть стреляйся. Когда он выбежал из машины, уже темнело. Вознесся на четвертый этаж, позабыв про лифт, припал к дверному звонку. Ушел уже, паршивец? Ничего, он этого прохиндея и в ресторане добудет. Выбивать входную дверь, к счастью, не пришлось. Рудик был дома и, похоже, только проснулся. Зашаркали подошвы. Что-то стукнуло, перевернулось. Замок не сработал – дверь отворилась просто так. Рудик был, скорее мертв чем жив. Ноги у него подкашивались, он стоял, ссутулившись, упираясь рукой в стену, смотрел безжизненно, подбородок дрожал – казалось, его сейчас вырвет.

– Съел чего-то? – не понял Смолин, входя в квартиру. Взор коллеги сделался бессмысленным. Он отступил в сторону, дернулся кадык, Рудик сполз на пол, забился в конвульсии. Смолин пытался его подхватить, но тот выскользнул, корчился в ногах, пытался привстать, как-то выразить отношение к происходящему. Пополз к распахнутым двустворчатым дверям в гостиную. Смолин опомнился, схватил Харчевского под мышки, заволок в комнату, уложил на диван. Видимых повреждений на теле не было, если не считать здорового бланша посреди лба. Кто-то треснул его… а потом? Заставил выпить за здоровье?

– Рудик, подожди, не уходи… – бормотал он, озираясь. Рванул ворот, чтобы мог дышать. Но тому уже не требовалось. Он приподнялся, изогнулся, хватанул воздух, затих с вытаращенными глазами. Он припал к его груди. Тишина. Оторвался от тела, пробежался по квартире, сжав кулаки – не такая уж тут квадратура. В квартире, кроме мертвеца и одного живого, никого не было. Убийцы, как правило, не засиживаются. Он подлетел к Рудику – может, неправильно понял? Безуспешно искал пульс, приподнимал веки, проверяя реакцию зрачков. Кто его? Любая версия, вплоть до параноидальной: уж точно не коллеги из адвокатской конторы – все, включая Богоявленского, были на работе, когда он убегал. А вертолета у них нет, чтобы летать через пробки… Он лихорадочно огляделся. Рудик недавно пришел, толком не переоделся, а уже успел включить компьютер – мерцал в углу голубой экран. Что он там делал? Он бросился к компьютеру, сел за стол, схватил мышку. Все документы закрыты, куда он собрался? Он бегал по ярлычкам на «рабочем столе», открыл пару файлов. Обычные игрушки. С чего он взял, что Рудик собирался влезть во что-то нужное? Он уже забыл об их встрече в курилке… Черт, отпечатки на мышке! Он схватил какую-то тряпку с батареи, лихорадочно протер поверхность. Глупо. Он уже достаточно наследил. Бояться, впрочем, нечего, его отпечатков нет в полицейской базе, не участвовал, не привлекался, в порочащих связях замечен, но это не к полиции, а к Альбине…

– Тук-тук, Рудик? – прозвучал в прихожей мелодичный женский голос. Он чуть люстру не разбил макушкой. Отлетел от компьютера, заметался на носках. Плохо думается, если страшно. Он мог бы объяснить свое появление в этих стенах, ему довольно трудно инкриминировать убийство. Но почему трудно? Разве наша полиция когда-нибудь боялась трудностей?

– Рудик, тук-тук, – повторил приятный голос. – У тебя дверь открыта, ты не видишь в этом ничего особенного?

Счастливая претендентка, с которой Рудик собрался в ресторан. Никогда о такой не слышал. Свежее приобретение?

– Я пройду, ты не против? – кокетливо осведомилась девушка. Она уже подходила к двустворчатым дверям, а он отлетел за одну из створок (благо двери не отличались прозрачностью), втиснулся в узкое пространство, затаил дыхание.

– Ру-удик… – Она увидела его, лежащего на диване. – Ты уснул, красавица моя спя… – голос оборвался. Она ахнула, промчалась мимо Смолина, рухнула на колени. Все, что было дальше, он бы предпочел не слышать. Спящая красавица оказалась мертвой. Девица визжала, трясла его, лился бессвязный бред. Она умоляла Рудика не умирать, погодить немного, сейчас она вызовет «Скорую», врачи поставят укол… Она металась по гостиной, не видя телефона, хотя от стоял на тумбочке рядом с монитором, побежала в другую комнату, оттуда на кухню. Нашла параллельный аппарат, схватила трубку. Простительно в таком состоянии забыть про сотовый. Она что-то говорила, захлебываясь. Смолин выскользнул из-за двери, прокрался в коридор. Девица, лица которой он не видел, еще не вышла из кухни. Он добежал до приоткрытой двери, выглянул в подъезд. Никого. Вышел с колотящимся сердцем, сорвался, точно с привязи, двумя прыжками одолел пролет, затормозил, соорудил обезличенную физиономию, заставил себя отправиться дальше чинной неторопливой походкой…

Вадик Кондратьев проживал в так называемом «тихом центре», в стороне от толкотни и пробок. Он миновал темную аллею, пристроил машину в «кармане» у подъезда. Дверь, оснащенная домофоном, гостеприимно открылась, выпуская пожилую даму с собачкой. Он любезно придержал дверь, даже поздоровался, прыжками помчался к лифту. Горела красная кнопка, наверху в шахте что-то постукивало. Он прождал полминуты, ничего не менялось. Заскрипел зубами, побежал по лестнице, изрыгая ругательства. Обычная история – лифт, он вроде есть (и даже не сказать, что не работает) и в то же время его нет. Не один он был такой – через несколько пролетов он столкнулся с бородатым мужчиной. Тот неторопливо спускался навстречу. Местный интеллигент, не иначе. Элегантный темный плащ, кожаная кепка, окладистая бородка закрывала нижнюю часть лица, а очки в тяжелой оправе вуалировали верхнюю.

– Извините, – не вступая в дискуссию, кто должен первым посторониться, буркнул Смолин, обогнул господина и побежал дальше. Этого типа он точно не знал.

Впрочем, так ли? Он остановился, словно вкопанный, двумя пролетами выше. Да, щеголеватую бородку и очки в оправе он точно не знал, но взгляд, которым его одарили… Он уже видел эти мрачные глаза, окруженные густыми бровями и шахматными клеточками мелких морщин. Где он их видел?.. Неважно. Опять не успел? Задержал дыхание, уставился вниз, в узкий просвет между перилами. Тишина, человек уже спустился, но дверь пока не открыл. Вернуться, схватить за грудки – где я видел ваши незабываемые глаза, уважаемый?

Он помчался дальше – оставалось освоить четыре марша.

Открыла Евгения, жена Вадика. Он вздохнул с облегчением. Не стала бы она так ехидно улыбаться, случись неприятность с мужем.

– Здравствуй, Евгения, – сказал он, тяжело дыша. – Не буду представляться, расшаркиваться, извини, верительные грамоты оставил дома. Ты отлично выглядишь.

– Спасибо, – усмехнулась Евгения, освобождая проход, куда он немедленно устремился. Маленькая лесть всегда спасает, давно подмечено.

– Дома твой ловец заблудших душ?

– Дома. – Евгения поморщилась. – В кабинете работает, – ткнула подбородком. – Сплошные посетители у него сегодня вечером. Тебя еще тут не было…

– Стоп, – Смолин застыл. – Какие еще посетители?

– Разные, – бросила Евгения и стала загибать пальцы, – сначала был сосед, ему понадобилось ведро для шампанского. Потом приехала сестра – занять денег. Потом пришел коллега из больницы – не знаю, о чем они говорили. Потом пришел еще один – незнакомый, сказал, что по важному делу. Уединились в кабинете. Вежливый, борода такая сексуальная, правда, улыбаться не умеет. Потом пришел ты. Я думала, бородатый вернулся – может, забыл что-то. Он ушел минуту назад…

Он весь похолодел.

– Вадик не выходил из кабинета?

– Нет, – растерялась Евгения. – Тот ушел, вежливо попрощался, сказал, что Вадик ему здорово помог…

Он забыл, что надо разуться, отпихнул обомлевшую Евгению, ворвался в кабинет.

Опять не успел! Подмигивал компьютер, телевизор в углу приглушенно передавал вечно неутешительный прогноз погоды. Вадик Кондратьев сидел за рабочим столом, лицом в клавиатуре, руки безвольно висели. Из горла сочилась кровь. Глаза Вадика были раскрыты, что не оставляло сомнений в его новом статусе…

– Минуточку… – нахмурилась Евгения. До нее не доходило. Потом она ахнула, зажала ладошкой рот. Потрясенно уставилась на Смолина. Горячий пар ударил в голову. Пришелец изложил какую-то просьбу, скорее всего надуманную. Вадик зарылся в компьютер. Посетитель оказался сзади – взглянуть на японские нэцкэ, коих Вадик расплодил целую коллекцию, и перерезал психиатру горло. Жене не навредил. Гуманист… Он бросился прочь из квартиры. Негодяй еще близко, не уйдет. Он вспомнил, где видел эти глаза. Угрюмый тип на «Х-5», приезжавший к Кире на улицу Бакинских комиссаров! Голосила Евгения, но он уже прыгал по ступеням. Уж в этом убийстве его никак не обвинят (разве что у Евгении свалится крыша). Он выбежал во лвор – сплошная тьма, центр называется, лабиринт аллеек – и ни одна не освещена, лишь под козырьком подъезда иллюминировала тусклая лампочка. Он отбежал от дома, завертелся на асфальтированной дорожке. Заработал мотор, зажглись фары, одна из машин, припаркованных у дома, стала выезжать задним ходом. Он бросился наперерез, но она уже выехала, развернулась. Он заметался, бежать к своей машине поздно, уйдет гад… Он припустил пешим ходом, надеясь, что водитель притормозит на повороте, и ему удастся вытащить его из машины. Идея оказалась сыроватой, машина ушла, не сбавляя скорости, он встал, тяжело дыша. Габаритные огни растаяли за кустами, он остался один в кромешной темноте.

Повернулся, чтобы бежать к своей машине. Не тут-то было. Ошибка вышла. Не за той машиной он погнался! Сноп света ударил по глазам, ослепил – водитель злонамеренно включил дальний свет. Еще одна машина катила от дома по узкой дорожке. Он заметался в свете фар. До столкновения оставалась секунда, когда он неуклюже взгромоздился на бордюр. И все же машина зацепила его крылом. Промчалась мимо. Ударило в левый бок, он покатился по жухлой траве, изобилующей пеньками и пустыми бутылками, воткнулся в кустарник, и… абонент стал временно недоступен.

Сознание он потерял не от удара машины, а от контакта затылка с твердым предметом растительного происхождения. Сколько времени он провалялся в кустах? Сгреб в кучку разбросанные клочки сознания, ужаснулся, вспомнив ВСЕ. Затылок горел, не хотелось к нему прикасаться. Левый бок превращался в саднящий нарыв. Славно он проводил осенний вечер… Он медленно вставал, ощупывал себя. Он мог ходить и худо-бедно соображать. Жадно закурил, примостившись под плакучим тополем, стал прислушиваться. Обрывки голосов прилетали с порывами ветра. Он помнил, что когда вломился к Кондратьевым, часы в прихожей показывали восемь вечера без нескольких минут. Три минуты спустя его сбила машина. Он отыскал на запястье часы, включил подсветку. Девять вечера… и несколько минут. Какая прелесть…

Он добрел до дома, где произошло преступление, встал за деревом. Полиция, судя по всему, приехала быстро. Уехала еще быстрее. Тело увезли, свидетелей опросили стахановскими темпами. Интересно, опросили даму с собачкой?

Местные жители толклись у подъезда. Большинство, как водится, пенсионеры. Охали, сетовали на разгул преступности, на то, что полиция занимается лишь констатацией факта, а на что-то большее у них зарплаты не хватает. Злорадствовал воинствующий атеист, он всегда был уверен, что предназначение жизни на земле – поставка душ для того света. Из разговора явствовало, что в одной из квартир на седьмом этаже убили ответственного квартиросъемщика, вроде бы врача, полиция уже была, опросила соседей, супруге убиенного сделалось плохо, и «Скорая», прибывшая с традиционным опозданием, увезла ее в больницу, а пустую квартиру опечатали…

Подниматься в квартиру он не стал. Бедная Женька. В одно мгновение – было все, а стало ничего. Он закрыл глаза. Почему убили Харчевского? Почему убили доктора? Они курили с Генкой на балконе, было чувство, что в него целятся. Целиться можно не только стволом, но и… микрофоном. Могли подслушать разговор с Кондратьевым насчет анализа вещества. Кому-то не понравилась фраза, что он постарается узнать, кому был продан редкий препарат…

Связно мыслить он не мог. Чувствовал себя куском говядины в мясорубке. Он дождался, пока сплетники разойдутся, забрался в машину, покатил прочь. Остановился у травмпункта. Доволокся до стойки регистрации, выпал в осадок.

– Хотите зарегистрироваться, молодой человек? – оторвалась от «Основ судмедэкспертизы» перезрелая заочная студентка.

– Мечтаю, – простонал он.

– Вам к хирургу?

– Девушка, милая, еще минутку поболтаем, и можно к прозектору…

Дежурный врач, по счастью, разбирался в своем деле.

– С кем бодались? – жизнерадостно поинтересовался он, любуясь «засиняченным» боком пациента.

– Машина сбила, – признался Смолин. – А вот это пенек, – он осторожно прикоснулся к саднящему затылку.

– Ну что ж, давайте посмотрим ваш пенек, – проурчал доктор, разворачивая массивную лампу из старого советского железа. – Вы в полиции уже были? Протокол о наезде составили?

– Не был, доктор, – сокрушенно признался Павел. – Водитель сбившей меня машины оказался недостаточно воспитан и скрылся с места происшествия. Номер не заметил по причине отсутствия фонарей в нашем городе. Доктор, ну ее к лешему, эту полицию. Сделайте что-нибудь, а то я сейчас скончаюсь у вас на руках…

Сорок минут спустя он снова мужественно крутил баранку. Повязка поперек туловища приносила дополнительные страдания. Могло быть хуже, доктор сделал обезболивающий укол, промыл рану на голову, забинтовал и отпустил с миром. Вера в традиционную медицину не окрепла, но и не упала. Дорога плясала перед глазами, глаза закрывались. Он съехал в поселок Лазурный, выбрался из машины, постоял, наполняя легкие свежим воздухом с запахом тины, двинулся дальше. Затормозил у ворот, позвонил в бронзовый колокольчик. Подождал, повторил звонок. Вспыхнул свет на веранде, мелькнула тень за ажурными занавесками.

– Кто это? – осведомился хрипловатый мужской голос.

– К Князевым, – скупо отозвался Павел.

– О, господи… – пробормотал мужчина. Послышался встревоженный женский голос. Мужчина что-то пробормотал, успокаивая жену. Хоть эти двое живы, – машинально отметил он. Хотя какая ему забота об этих двоих? Оживить бы тех, предыдущих. Вспыхнул свет над головой. Может, и камера наблюдения имеется?

– Вы кто? – За калиткой стоял мужчина в халате поверх пижамы, настороженно рассматривал пришельца с перевязанной головой.

– Командир полка, – пошутил Смолин, – пилот первого класса. Голова обвязана, все такое… Я адвокат, господин Князев. Моя фамилия Смолин. Павел Аверьянович Смолин. Вот, пожалуйста, удостоверение. А что касается моего экстерьера, пусть вас не смущает, с каждым может случиться. И с вами может случиться… и практически с любым.

– Что это значит? – нахмурился мужчина.

– Поговорить надо, – сказал Смолин. – Пустите хотя бы на веранду. Не бойтесь, не нападу. И хамить не буду. Чистую правду скажу.

Мужчина колебался. Ну что ж, первое впечатление не обмануло (да и второе). Максим Князев – интеллигентный, образованный и воспитанный человек робкого десятка, ведущий добропорядочный образ жизни.

– Проходите, – решился мужчина.

На веранде было комфортно, горел свет. На плетеном столике стояла ваза с сушеной икебаной, бонсаи выстроились вдоль окон.

Появилась женщина – хорошенькая, невысокая, с большими выразительными глазами. Она куталась в махровый платок.

– Вы кто?

– Адвокат, – хмуро пояснил супруг. – Цель визита пока не ясна.

– Вы ранены? – Большие женские глаза сделались в полнеба. – Вам требуется помощь?

– Спасибо, – он вежливо улыбнулся. – Современная медицина уже оказала мне помощь. Не хочу вас задерживать, господа, мне действительно неудобно… однако прошу внимательно выслушать. Максим Леонидович Князев?

– Да, это он, – опередила женщина. Князев глянул на нее как-то странно.

– Уже тридцать девять лет, господин адвокат.

– Кира Ильинична Князева?

– Да…

– У вас есть сын Данила Максимович? Примерно восемь-девять лет.

– Послушайте, зачем вам наш сын? – начал раздражаться мужчина. – Наш сын спит, держу пари, что сегодня вы его не увидите. Выкладывайте, что вам надо, и уходите. Мы хотим спать. Завтра на работу.

Женщина обняла себя за плечи, смотрела на пришельца с тревогой. Интуиция ей подсказывала, что гость не ошибся воротами.

– В нашем городе есть улица 26 Бакинских комиссаров, – вкрадчиво начал Смолин. – На этой улице в аварийном бараке проживает женщина тридцати с небольшим лет. У нее странная болезнь. Она считает, что проживает не в бараке, а в хорошем новом доме, в красивой, модно отделанной и обставленной квартире. Она уверена, что у нее есть машина, много денег и всего такого, что необходимо современному обеспеченному человеку. Она не видит, что творится у нее под носом, а творится такое, что… лучше опустить. Она живет в своем мире. Но этот мир ею не выдуман. И персоны в нем не взяты с потолка. Она убеждена, что ее зовут Кира Ильинична Князева, у нее есть сын Данилка, который в данный момент отдыхает у свекрови в Тасино. У нее есть муж Максим Князев, директор крупного рекламного агентства под названием «Реалком». Но отношения с мужем как-то не складываются. У мужа есть любовница, и у нее есть любовник… которого, разумеется, нет, поскольку он лицо, существующее в ее воображении, но женщину в этом не убедить. Каждое утро ее муж уходит на работу, вечером возвращается, они вынуждены делить постель, а она хлопочет по хозяйству, смотрит телевизор, болтает по телефону с подругами. Повторяю, ничего такого в действительности нет. Много дней она не выходит из дома, пребывает в сомнамбулическом состоянии, но внутри нее другая жизнь, которую поддерживают стойкое внушение и медикаментозное вмешательство. Вы понимаете, что я хочу сказать? Я мог бы продолжать, но суть, мне кажется, вы схватили. Вопросов к вам могло не возникнуть, называй она себя как-нибудь по-другому. Но, увы, это не розыгрыш, не шутка, справки о вменяемости у меня при себе нет, но прошу поверить на слово – я вменяем. Она считает себя вами, Кира Ильинична. – Он резко повернулся к женщине. Та вздрогнула. – Меня интересует лишь одно – как вы можете прокомментировать мои слова?

Царило тягостное молчание. Женщина недоверчиво, немного испуганно смотрела на сумасшедшего адвоката. Мужчина сглотнул, закусил губу. Скрипнули зубы. Смолин молчал, супруги переглянулись.

– Вы в своем уме? – дрогнувшим голосом пробормотал Князев.

– А разве я не сказал? – удивился Смолин. – Я адвокат, уважаемые, не прокурор. Я никого не вывожу на чистую воду. Я спрашиваю, как бы вы прокомментировали мое заявление, точно зная, что вас не разыгрывают?

– Никак, господин адвокат, – огрызнулся мужчина. – Здесь нечего комментировать.

– Вздор какой-то, – фыркнула женщина.

Иного он не ожидал. Но очень любопытно было наблюдать за их реакцией. Женщины притворщицы – об этом знают все, и даже женщины. Но настоящая Кира отнеслась к его словам так, что он начал сомневаться в ее знании предмета. Либо талантливая актриса, либо… А вот Князев что-то знал. Притворщиком он был посредственным. Он смертельно побледнел. Скрипнула дверь, на пороге возник заспанный взъерошенный мальчуган в смешной пижаме. Он двигался, как лунатик, судорожно переставляя ножки в мохнатых тапках. Протер глаза, поднял голову.

– Мам? Пап?.. – ткнулся в ноги отцу, обхватил их. – Почему вы тут стоите, я спать хочу… Пойдемте спать… А это что за дядя?

– Послушайте, – не выдержал отец семейства, – если у вас все, может, оставите нас в покое? И рассказывайте свои басни в другом месте, договорились? В противном случае мы вызовем охрану поселка, и тогда, боюсь, у вас надолго отрежет…

– Ухожу, спите спокойно, – улыбнулся Смолин. Он направился к выходу, обернулся на пороге. – А признайтесь, Максим Леонидович, вас расстроило все, что я наговорил? Не удивило, а именно расстроило. Вам есть что скрывать, не так ли? Спокойной ночи. И вам, Кира Ильинична.

Женщина, чье имя, не к ночи будь помянуто, он помянул, стояла, съежившись, куталась в платок, исподлобья смотрела на мужа. Ей и в голову не приходило, что у мужа от нее есть тайны. Ну что ж, остаток ночи им будет о чем поговорить. С каким бы удовольствием он послушал их разговор…

Уже в машине он подумал, что ночной беседы может не состояться. Если Князев действительно испугался… Умница, – похвалил он себя, когда после получасовой борьбы со сном и окуривания салона на веранде вспыхнул свет. Сновали тени. Он приоткрыл окно. Захныкал ребенок. На крыльцо выбрался человек с тяжелыми сумками. Собирались Князевы впопыхах, инициатива мужа у семейства не вызвала восторга. Супруга недовольно ворчала, Князев огрызался. Прочувствовал! – возликовал Смолин. – Страх заел человека. Решил сменить среду обитания. Чует угрозу, но не может понять, откуда она. Несколько минут спустя отворились ворота, выехала машина. Он поставил свой «Аккорд» через дорогу, по диагонали, свет фар ее не коснулся. Князев закрыл ворота, впрыгнул в свою «Хонду», машина покатила к переулку. Смолин запустил двигатель. Высший пилотаж – ехать в ночь глухую, не включая фар, но он решил попробовать. Уж доберется как-нибудь до шоссе, а там можно и включить…

Он должен был учесть, что сегодня все работает против него. Князев торопился, он не мог за ним угнаться. В поселке без фар еще терпимо – дорога ровная, ограничена бордюром из белого камня. Но когда выехали за пределы обитаемой зоны, удача отвернулась. Машину трясло, он не видел дороги, двигался по наитию – за красными огнями. Дорога пошла в гору, Князев сбросил скорость, он практически уперся в него, тоже применил плавное торможение, и все равно машину повело вбок. Пришлось сдавать задним ходом. Князев взгромоздился на шоссе, уже уходил в отрыв. Он мог уже включить фары, но по инерции двигался без них. Еще немного… Он вывалился на трассу, крутанул баранку, поддав газу – перебор: колеса не успели встать прямолинейно, правое зависло над водостоком, машина с левым рулем могла бы справиться, но тут добавился вес водителя… машина обрушилась правым боком в кювет, смялся бампер. Смолин ударился грудью о рулевую колонку. Ну, полный абзац…

Сознания в этот раз он не лишился. Включил заднюю передачу, выжал полный газ. Двигатель взревел, машина даже не дрогнула. Он нащупал в бардачке фонарик, вывалился в водосток, сел на колени, стал рассматривать, что же он такого натворил. Правое колесо висело над канавой, машина уперлась в землю нижней частью кузова. Без посторонней помощи не выбраться. Какая помощь в час ночи? Он тоскливо смотрел на шоссе. Габаритные огни Князева таяли в ночном мареве. К черту. Он сегодня не жилец. Добрался до задней дверцы, вскарабкался на сиденье. Собрал последние «отжимки» из организма, заблокировал двери, включил габаритные огни и уснул в нелепой позе на заднем сиденье.

Разбудил его дождь, барабанящий по крыше. Обливались грязью машины. Он вытянул затекшую ногу, уныло глянул в окно. Одиннадцать утра. Неплохо отдохнул. Состояние мерзейшее, но он был жив, и это отчасти радовало. Перед глазами застыло слово из трех букв. Еда.

На завтрак были несколько глотков протухшей «Пепси» и предпоследняя сигарета. Он дождался, пока ливень сменится монотонным дождиком, выбрался из машины. С третьей попытки повезло. Остановился автокран, водитель не побрезговал сотенной купюрой и за пару минут выволок Смолина из кювета. «Жить будешь», – похохатывал водила, сматывая трос.

Кузов помялся, но без фатальных последствий. Сотовый работал.

– Ну и где ваша милость обретается? – ехидно осведомилась Альбина. – Сидишь за решеткой в темнице сырой?

– А хочется водки со свежей икрой, – подыграл Смолин. – Ты несправедлива, дорогая. Прошлой ночью я спал дома, но тебя там не было.

– А сегодня наоборот. Будем чередоваться, караулить квартиру. Я надеюсь, дорогой, что когда-нибудь от тебя, наконец-то, станет пахнуть приличными женскими духами.

– Нет, сегодня никакого адюльтера, – возразил Смолин.

– Тогда где ты был?

– Читай криминальные сводки. Возможно, мелькнет знакомое имя. Позволь вопрос, дорогая. Тебе знакома фамилия Харчевский? Это мой коллега. Его вчера убили.

Несколько мгновений супруга растерянно молчала.

– Ало, ты в эфире?

– Это не ты его убил? – выдавила Альбина.

– Нет. Но вчера он помянул твое имя в связи с одним запутанным уголовным делом. После чего скончался.

Пауза была длинной. Непростительно длинной. Забыла, наверное, решил Смолин и добавил к сказанному несколько фраз. Пикник на даче Виктора, «случайная» встреча с Харчевским…

– Послушай, дорогая, не взрывайся. Меня не волнует, о чем вы говорили, как долго отсутствовали – а отсутствовали вы не менее часа, и кто из вас первый начал распускать руки. Скажи мне лишь одно – о чем тебе говорит женское имя Князева Кира Ильинична?

– Ни о чем, – быстро сказала Альбина. – Дорогой, я как-то не совсем…

– Ты хорошо подумай.

– Некогда мне, – разозлилась она. – Где, ты думаешь, я сейчас нахожусь? – Альбина с треском разъединилась. Судя по часам, любезная супруга находилась на работе.

Этот день он провел как в тумане. Пытался дозвониться до Генки Миллера. Гнобили предчувствия. Если и с третьим дружком произошла трагедия… Через справочное он дозвонился до Центрального РОВД, потребовал у дежурного срочной связи с оперуполномоченным Миллером.

– Кто говорит? – хмуро вопросил дежурный.

Шифроваться смысла не было. Если его разыскивают в качестве подозреваемого в убийстве Харчевского (а также в качестве свидетеля по убийству Кондратьева), то никак не в Центральном районе.

– Адвокат Смолин. Дело в том, что Миллер – мой старинный приятель…

– Вышел Миллер.

– Когда будет?

– Весь вышел… Ладно, не волнуйтесь, это шутка. Подстрелили вашего дружка, – сообщил безрадостное известие дежурный офицер. – Жить будет, не переживайте, пуля пробила плечо, он лежит в госпитале МВД и страшно ругается. Вчера вечером Миллеру сделали операцию. Прием посетителей пока ограничен.

– Ну, мать его… – только и нашелся что сказать Павел. – А обстоятельства случившегося?

– Спецоперация, – пояснил офицер. – Вчера после обеда весь отдел бросили на задержание особо опасного преступника. Старый крановый завод на Кировке – злодей отсиживался в заброшенном цехе. Стукнул бомжа по доброте душевной, тот и настучал… Начал отстреливаться во время захвата, зацепил двоих наших. Послушайте, уважаемый, вы уверены, что вы адвокат, а не журналист?

Циничная мысль пришла в голову: уж лучше так, чем насмерть. Следующий звонок – в справочное «Скорой помощи». Назвал фамилию, имя, примерные обстоятельства драмы.

– Да, была такая, – певчим голоском сообщила птичка на проводе. – Кондратьева Евгения Александровна. Сердечный приступ. Доставлена в 21–30 в четвертую городскую больницу. Вы ей муж?

Смолин вздрогнул. Муж теперь только с того света может позвонить.

– Я ей родственник. Скажите, пожалуйста, девушка, а есть сведения о ее состоянии?

– Все в порядке, не волнуйтесь. Больную уже перевели из палаты реанимации в общую палату. Но лучше повременить с визитами. Женщина находится под строгим наблюдением специалистов, ей ни в коем случае нельзя волноваться.

Он вышел из машины, чтобы размять кости… скрутила боль в левом боку, и очнулся он уже под колесами от резкого гудка клаксона. Водитель притормозил, но, обнаружив, что бедолага шевелится, поехал дальше. Ехать в больницу не хотелось наотрез. Стиснув боль зубами, он добрался до поста ГИБДД, где его остановили, проверили документы, дали подышать в трубочку и сжалились. За постом он сделал передышку, чем немедленно воспользовалась Альбина.

– Ты где, дорогой? – проворковала она миролюбивым тоном.

– В городе, – прохрипел он. – Назвать широту и долготу своего местонахождения?

– Не хочу за тобой следить…

– И не надо, – нашелся он. – Настоящая женщина должна следить за собой, а не за своими мужчинами.

– Не ерничай, Павел. Хочу сообщить приятное известие: к нам возвращается моя мама.

– Да, приятно, – подумав, согласился Смолин.

– Не мог бы ты малую часть сегодняшнего дня, например, вторую, провести дома? Она прибудет в шесть…

– На Финляндский вокзал? – шутил он из последних сил. – В пломбированном вагоне?

– Нужно навести порядок, закупить продукты, помыть, наконец, пол…

– И потолок…

– Какие несмешные у тебя шутки. Короче, ты будешь дома? – Альбина исчерпала терпение.

Сказать «нет» сил уже не нашлось. Он твердо знал, что дома сегодня не появится ни при каких обстоятельствах, но зачем расстраивать супругу?

– Посмотрим, дорогая…

– В котором именно часу ты посмотришь?

С каких это пор она стала такой пунктуальной и требовательной? Он ответил, что не знает, и полностью выключил телефон. Полезных звонков все равно не дождешься. Иных уж нет, а те далече… Он проехал, заговаривая боль, через весь город, припарковал машину у недавно перестроенной гостиницы «Обь», расположенной в километре от Речного вокзала в живописном прибрежном месте. В фойе вошел, почти не сгибаясь. Улыбаясь из последних сил, заказал номер на восьмом этаже, снял из банкомата энную сумму, задумался, не снять ли девочку – а этого добра в фойе было предостаточно, и все ему улыбались, решил повременить, засел в кафе.

– У вас волчий аппетит, – заметила официантка, когда он заказал третью порцию отбивных. – Если бы все наши клиенты ели с таким удовольствием, мы бы работали уже на Багамах.

Он дополз до места, позвонил по имеющемуся в номере телефону, заказал бутылку виски и что-нибудь уместное в придачу. В «рисепшен» посчитали, что самое уместное – несколько чутких фей. Он топил в алкоголе печаль и грусть, когда в номер вторглась компания не обремененных комплексами девиц, одна другой страшнее, и заявили, что они всегда готовы. Барышни смеялись, галдели. А он не был готов к веселью. Насилу их выпроводил, последнюю пришлось выталкивать, не стесняясь в выражениях. Принял очередную дозу, а когда добрел до ванной, обнаружил там еще одну – она успела спрятаться и избежала позора выдворения. Путана сидела на краю ванны – в выразительных колготках (и, собственно, больше ни в чем), на голове шлюшки красовался рыжий парик. Дама курила, пуская к потолку колечки дыма.

– Ты клоун? – ужаснулся Смолин. Хорошо, хоть бутылку прихватил с собой – немедленно припал к ней, чтобы все увиденное обрело хоть какие-то очертания приличия.

– Привет, – улыбнулась путана. Ее верхние зубы были широко расставлены, образуя щель, похожую на пробоину от пули, благодаря чему девица напоминала рыжего зайца. – Меня зовут Варвара. В смысле, Барбара. Ты уже дошел до кондиции?

– До какой, Барби?

– До нужной, – шлюшка заразительно захохотала. Со знанием отечественных комедий у нее все было в порядке. – Прими душ и пойдем в постельку.

– Пойдем, – промямлил он, – но только в том случае, если ты мне за это заплатишь.

Грусть не тонула, всплывала, он заказал вторую бутылку, надеясь отключиться. Варвара крутилась под боком, хихикала, ласкалась. Убираться восвояси ей претило категорически. Он смирился с ее бурным соседством. Что она с ним делала, он не помнил, очнулся на рассвете, на краю постели – еще немного, и произошел бы обвал. Полюбовался на два использованных презерватива, лежащих под кроватью вместо тапок, отполз, уткнулся в потное женское тело, в ужасе подпрыгнул, побрел в ванную. Когда вернулся, призрак проститутки продолжал преследовать, уже не спал, сидел на кровати, намекая ужимками, что прелюдию расставания надо провести «по-человечески». Он застонал и рухнул в кресло. Она его поняла, собралась, как прилежный новобранец.

– Скажи, Барби, – поднял он голову, – ты когда-нибудь снимаешь свой парик?

– Так это же не шапка, – резонно откликнулась девица. – И с чего ты взял, что без парика я буду краше? Знаешь, что под ним? – Она взялась за свои «волосы».

– Не надо, – испугался он, – я верю тебе. Надеюсь, это не тиф.

– И все равно ты забавный, – подумав, изрекла Варвара. – С тебя две тысячи, мальчик. Немного, согласись. С тех, кто мне не нравится, я беру четыре.

Он безропотно отдал деньги. Проститутка оказалась «честной» – не обчистила его за ночь.

– Ладно, болей, – буркнула она, чмокнув его в щеку. Вихляющей походкой направилась к двери.

Тоска разыгралась не на шутку. Похмелье рвало. Старые раны заявляли о себе дружной болью во всех местах. Он закутался в одеяло, уснул, зарядив будильник на два часа дня.

Он проснулся в два часа дня. На следующие сутки. Встал, привел себя в порядок, спустился в фойе, оплатил проживание еще на сутки вперед, заправился в кафетерии. Вывел машину с парковки и покатил, собирая пробки, на улицу Бакинских комиссаров. Странное чувство преследовало его. Он должен был вновь оказаться в этом месте, провести там какое-то время, подумать. Не бывает безвыходных положений, бывают люди, которые в них верят. Должна появиться ниточка…

Он подошел к двери и застыл, испытав страшное волнение. Рука потянулась к ручке, но стала ватной, тяжелой (бывает тяжелая вата?), липкий пот заструился по спине. Засада в доме? Или все нормально? Он толкнул дверь, вошел. Будет то, что будет, и ничего другого. Он готов. На одном дыхании он проскользнул коридор, остановился, не зная, что и думать…

Женщина, стоящая у окна, обернулась. Она не узнала его. Он сам ее не узнал. Другая одежда, другая осанка, другой взгляд. В ней не было прежней беспомощности. Было… что-то другое. Холодной волной окатило. Стало трудно дышать. В ее красивых глазах мелькнула растерянность.

– Кира? – выдавил он. – Ты здесь? Подожди… мне не чудится?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Она была в своем репертуаре. Как всегда, ничего не помнила. Она не знала этого парня! О чем и сообщила дрожащим голосом. Она никого в этом мире не знала! Его физиономия вытянулась от удивления, ослабли объятия, она прошептала, что они (объятия) ее не напрягают, даже в целом устраивают, он обрадовался и зажал ее в тиски. Они стояли у окна, он захлебывался, говорил о ней такие вещи, что волосы вставали дыбом…

Она верила. Но кроха недоверия оставалась. Он распинался в чувствах. Он был ее любовником, она сгорала от любви к нему, ждала его с нетерпением каждый день, млела от счастья. Какая прелесть. Ко всему прочему он был женат.

– Напрягись, – шептал он, – вспомни меня…

Она тужилась, скулы сводило от напряжения. Боялась пукнуть.

– Ты изменилась, – бормотал он. – Ты несколько дней не принимаешь свои таблетки, и вот результат. Ты не сходишь с ума, не испытываешь никакой двойственности, ты просто ни хрена не помнишь…

– А я могу вспомнить?

– Не знаю… по правде говоря, скептически настроен. Над тобой трудились специалисты. Твою память просто ампутировали – как ногу. А загрузили всякое барахло. Но если нельзя вспомнить, то можно узнать, согласись?

– А как мы узнаем?

– Понятия не имею. Сейчас нам не нужны ни психиатры, ни суггесторы, требуется всего лишь распутать детективную историю.

– Ты умеешь их распутывать?

– Нет, но имеются начальные навыки. Быстро уезжаем отсюда.

Они тащились по городу на скромной «бюджетной» иномарке. Он путал педали, руль валился из рук. Интересно было наблюдать за этим человеком. На его лице отражалась вся гамма положительных эмоций – от робкого недоверия до щенячьего восторга. Он смотрел на пассажирку, а не на дорогу, глаза мечтательно сияли. С одной стороны, это было приятно – неужели в нее, как в чипсы, добавлен усилитель вкуса?

– Расскажи все сначала, – попросила она, – да помедленнее. И не гони, держись правой полосы, мы же не торопимся попасть в ДТП…

Он рассказывал – прыгал с пятого на десятое. И снова волосы вставали. Кто она? Зачем она? Сколько нервных клеток потеряешь, если начнешь все это осмысливать? Подвижек в памяти не было. И город, как выяснилось, она не знала. Не жила она в этом городе. Все эти причудливые здания, шумные проспекты, громадный оперный театр на центральной площади ей ни о чем не говорили. Она знала лишь название мегаполиса, несколько центральных улиц, знала те места, где ее носило в последние дни. Вырвались из центра, ехали берегом полноводной реки, свернули к многоэтажной гостинице с названием кратким «Обь». Он объявил, что здесь живет, а теперь они попробуют пожить вместе. Предложил ей посидеть в фойе, сам помчался в кафетерий, подпрыгивал, стоя в короткой очереди, бросал в пакет цветные обертки, ежесекундно искал ее глазами – чтобы не похитили. Он был забавный…

Он ввел ее в номер, как в роскошные султанские апартаменты. Обстановка, мягко говоря, был не очень.

– Здесь проводятся показательные оргии? – удивилась она.

Он смутился, принялся подбирать какие-то тряпки, заправлять постель. Сбивчиво бормотал, что прошлые сутки прошли под знаком «Белой лошади», в номер ломились посторонние, но он был тверд и непоколебим. По природе своей он однолюб (интересно, что на это сказала бы его жена?). Не успела она оглядеться, как в номер вторглась «посторонняя» вульгарная девица с лошадиным лицом и в ослепительном рыжем парике. Сказала «ой», сделала добродушное лицо, осведомилась, как насчет секса втроем, и по-свойски рухнула в кресло. Он вскипел, вытряхнул ее из кресла, погнал к двери. Она кричала, что так не честно, но возмущение было наигранным, украдкой она подмигивала.

Он закрыл дверь, забаррикадировал ее зачем-то стулом и стал изображать невинность.

– И часто ты прибегаешь к услугам жриц любви? – спросила она, сдерживая смех. Он возмущенно заявил, что к услугам жриц любви никогда не прибегает, хотя убежден, что в этом нет криминала, поскольку пригласить в гости проститутку – не больший грех, чем заняться мастурбацией. Она свела коленки и стала рассказывать о том, что было с ней в последние два дня. Получался динамичный боевик с элементами колхозной жизни.

– А ты уверена, что все именно так… – Он смотрел на нее огромными квадратными глазами.

– О чем ты сейчас думал? – перебила она.

Он смутился. Потом признался, что первой была мысль о буйстве фантазии. Не по причине патологической лживости, а… он долго молчал, подбирая сочетание слов, способное не сильно травмировать ее неокрепшую психику.

– Галлюцинации, ложная память, – подсказала она. Он зарделся. – Все это было бы кстати, но как объяснить одежду, купленную в провинциальном универмаге? А вот эти слезы? – Она выуживала из карманов остатки наличности. – А мою легкую хрипотцу – которая легка лишь по причине моего здоровья и усилий бабы Кати? Почему я оказалась в том бараке после того, как меня похитили из него? Если не помнишь, похитителей убили. Если не веришь – обратись к знакомым в полиции, тела, должно быть, нашли…

– Ты абсолютно нормальна, – изумленно бормотал он. – Я поражен, что женщина в твоем состоянии может за себя постоять…

– А раньше была ненормальна?

– Ты всегда была нормальной. В своей реальности – не в моей.

– Кстати, рецидивы не исключены, – пробормотала она. – Иногда на меня накатывает. Всплывают образы, в которых нет смысла. Когда я закрываю глаза, их становится больше. Когда засыпаю, в пограничном состоянии между сном и явью они идут буквально в психическую, не могу от них избавиться, пока не засну…

– Со временем все будет нормально. Ты помнишь человека, который пристрелил твоих похитителей и гнался за тобой на озере?

– Не помню. – Она решительно замотала головой. – Не видела его лица. И говорил он тихим вкрадчивым голосом. Но если услышу, обязательно узнаю. Вот только… прости, не хотелось бы его еще раз услышать.

– Можно я тебя поцелую?

– Можно, – она смутилась. – Но не переусердствуй. Не забывай, что я тебя плохо знаю.

За окном темнело. Ее клонило в сон. Он вызвал горничную с комплектом чистого белья, всучил ей банкноту. Та вытягивала шею, чтобы посмотреть, что тут происходит, но он решительно ее выпроводил. Постелил постель, отвернулся, пока она прыгала под одеяло, составил впритык два кресла, соорудив подобие спального места. Они лежали и смотрели друг на друга.

– Странно, – шептал он. – Это ты и не ты.

– Может, в прошлый раз была не я?

– Не может. Существует такая штука, как запах женщины…

– Это не запах потных подмышек? – насторожилась она.

Он засмеялся. Женщина засыпала. Но вскоре проснулась – непривычно без видений. Он смотрел на нее – мечтательно, меланхолично.

– Неудобно тебе там, – посетовала она. – Топай сюда, так и быть, потерплю. Только руки не распускай и полностью не раздевайся, а то прибью…

Она проснулась от аромата свежего кофе. Аромат был ускользающим, дразнящим, она отправилась за ним, вытянув шею. Открыла глаза, расставаясь с нормальным человеческим сном. Перед глазами покачивалась чашка, а за чашкой, в качестве нагрузки, смеялись глаза. Она глотнула, потянулась.

– Больше не уходи. Мало ли что…

Помимо кофе, он купил зубную щетку и немного утренней еды.

– Кстати, объясни, – сказала она, – по какому праву я проживаю в гостинице, не имея паспорта?

– Я дал на лапу администратору, – гордо сообщил он. – Сказал, что паспорт ты потеряла.

– А я его потеряла?

– Конечно. Твой паспорт находится у того, кто все это затеял. Нужно найти человека, и ты снова станешь полноценной гражданкой.

– Без памяти.

– Да ну ее, эту память, – отмахнулся он. – Не думаю, что в твоей биографии избыток ярких событий, достойных того, чтобы их помнить. Начнешь жизнь с чистого листа.

Она задумалась. Выходит, родилась она не в роддоме, как все нормальные люди, а на грязном полу прыгающего по ухабам фургона, а «акушерами» были двое не очень чистоплотных парней, которых впоследствии убили. Вздохнув, она побрела в ванну.

– Почему у тебя ни разу не звонил мобильник? – спросила она, возвращаясь, обмотанная полотенцами. Он облизнулся, покосившись на нее.

– Мобильник отключен. Глупо, но я решил, что полезной информации уже не поступит. Двое, способные ее поставить, уже мертвы, третий получил пулю и лечится в больнице. Общаться с коллегами по работе, супругой, полицией, тещей, которая наверняка звонила не меньше десятка раз…

– Но ведь не все злодеи. Кто-то будет волноваться, искать тебя, решат, что ты попал в историю, обратятся в органы…

– Возможно, ты права. – Он активировал мобильник. Несколько минут изучал список входящих вызовов, морщился, раздраженно покачивал головой.

– А вот этот номер я не знаю… Хорошо, полюбопытствуем… Добрый день. Вы звонили по этому номеру… Кто? – Он нахмурился, потом подобрел, даже сдержанно улыбнулся. – Здравствуйте, Владимир Иванович… Боже, в Бельгии сейчас ночь, я вас разбудил, прошу прощения… Уже встали? Ах, еще не ложились… Спасибо, что решили позвонить. Не сказать, что все в порядке, произошли события, заставившие вашу пациентку поменять мировоззрение… Нет, она прекрасно себя чувствует… Нет, она не принимает препарат, у нее ясная память. Настолько ясная, что она ничего не помнит, кроме событий последних двух дней… Да уж, представляю, как вы удивлены. Нет, к врачам мы больше не обращались. Вы считаете, есть смысл?.. Хорошо, мы подождем вашего возвращения, утолите свое профессиональное любопытство… Хорошо, я постоянно буду держать ее под наблюдением. Вы скоро возвращаетесь?..

Несколько минут они сидели неподвижно. Каждый думал о своем. Потом он подошел к окну, отогнул шторку, посмотрел вниз. Он молчал как-то странно.

– Что-то не так?

Он пожал плечами, что-то буркнул насчет разыгравшейся паранойи. Пересек номер, выглянул в коридор. Тщательно заперся, снова подался к окну, затем к другому.

– Не могу понять, – задумалась она, – твои движения спонтанны или в них есть скрытая логика.

– Нужно найти другое место, – скупо поведал он.

– Чем тебе не нравится это место?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Не нравится. Неприятное покалывание под лопаткой.

– Но ты сказал, что здесь безопасно.

– Все меняется. Прости, ни в чем не уверен. По городу разгуливает убийца, имеющий голову на плечах, и кое-кто еще… В этом городе не так уж много гостиниц, где может остановиться человек с паспортом. Предлагаю перестраховаться.

– Куда поедем? – вздохнула она, вытаскивая плащ из шкафа.

– Не в этом дело. – Он боязливо покосился на дверь. – Я обзавелся странной фобией: боязнью выходить из гостиничного номера. В коридоре никого нет, но от этого моя фобия только обостряется. Хорошо, если это сезонное… – Тут на его физиономию улеглась печать просветления, он кинулся к местному телефону, набрал номер, помеченный на корпусе, понизил голос. – Девушка, мне бы Варвару. Она не работает, надеюсь… – заулыбался, подмигнул мне. – Здравствуй, ласточка. Узнала?.. Живенько собирайся, топай сюда – при полной амуниции. Никому не говори, куда пошла. Да, страшное горе, девушка бросила, ты должна утешить. Захвати верхнюю одежду, вдруг поедем куда-нибудь?

В дверь замолотили буквально сразу. Рыжее недоразумение внеслось при полном параде, сверкая нуждающимися в ремонте зубами. Скинула апельсиновую курточку.

– Ты? – физиономия разочарованно вытянулась.

– Вернулась, – она старательно сдерживала смех.

– Ну уж да… – вздохнула Варвара, укоризненно глянув на Павла. – Такие парни на дороге не валяются…

– Прости, подруга. – Павел сунул ей в кулак несколько тысячных купюр. – Как насчет разнообразия? Поработать чем-нибудь другим… – Он отвел ее в уголок и что-то зашептал. Девица выслушала, заморгала. Он кивнул – не ослышалась.

– А ты уверен, что мне нужны проблемы?

– Трудно, да, – вздохнул Павел. – Без проблем в этом мире никак. А кому сейчас легко? Но риск стоит денег, согласись, Варвара. Итак, дорогие дамы, – объявил он, – вам придется поменяться одеждой. Не волнуйтесь – только верхней. Плюс, Варвара, твой неподражаемый парик. Диктую свой номер – он должен быть у тебя под цифрой «1». Выйдете из гостиницы – и направо, мимо парковки, к шоссе. Перед выездом на трассу есть киоск. Там ждать. Все. Проедешь с нами, Варвара, до ближайшего укромного местечка, там переоденетесь. Вернешься ножками, это полезно…

– Минуточку, – возмутилась Кира, – а никому тут не приходит в голову поинтересоваться моим мнением?

Поразительно, как он догадался? Ее трясло от страха, когда они с Варварой вышли из номера. В коридоре – никого. В фойе между крыльями здания кто-то был… Столик дежурной по этажу, сама болтала по телефону, у подоконника прохлаждались двое. Из номера в левом крыле вышла разнополая парочка. Покосились, джентльмен скабрезно хихикнул, дама ткнула его в почку. Прибыл лифт, исторгнул парня в охотничьей штормовке.

– А ну, шевели колготками… – шипела Варвара.

Двери еще не закрылись. Она оттолкнула зависшего «охотника».

– Подвинься, добытчик… – влетели в лифт. Варвара надавила на кнопку, уставилась на «напарницу» испуганно и неприязненно.

– Куда я попала?

– Не знаю. Может, ты объяснишь?

– Страшно, – призналась проститутка. Она бледнела, кусала губы. – Ничего, подруга, полпути, считай, позади. Приземлимся в фойе, по сторонам не зевай, морду ящиком и к выходу. Да сделай ты, ради бога, лицо попроще! Посмотри на себя!

– Сама на себя смотри. Ничем не лучше…

В холле было многолюдно. Кто-то ржал им в лицо, Варвара извлекла из плаща кулак, сунула грубияну под нос. Они двигались по прямой – к дверям, оборудованным датчиками. Сновали люди. Кто-то входил, кто-то выходил. Кто-то смотрел на парочку.

– Чего они таращатся? – бурчала Варвара, шныряя глазами по сторонам. – Мы похожи на восходящих телезвезд?

Лучшего способа привлечь к себе внимание они, конечно, выдумать не могли. Варвару окликнули, она отмахнулись. Прошли «врата», выпали на крыльцо. Справа парковка, машины, люди, люди… Варвара летела как на крыльях – Кира едва поспевала за ней. Парковку еще не прошли, как она почувствовала обжигающий взгляд. Не больше не меньше! Так и экстрасенсом можно стать… Отпустила Варвару, обернулась. Гостиница большая, сложно понять, что тут происходит. У крыльца разгружался фургон, подъехала иномарка, водитель через окно ругался с владельцем битой «Нивы», занявшим его место.

– Знаешь, что я подумала, подруга, – встала, как вкопанная, Варвара. – Не пойду я с вами, езжайте одни. Одежду после заберу, надавлю на «единичку» и свяжусь с твоим парнем. Ты давай, топай, посмотрю за тобой…

Она сделала несколько шагов, обернулась. Варвара отступила за «Камри» у обочины, яростно жестикулировала – мол, двигай. Отправилась дальше, еще двадцать шагов. Невозможно не обернуться. Не вообразила она этот взгляд! С крыльца спустился статный субъект в темном плаще, деловито шагал за ней. Он смотрел ей в глаза! Неприятно смотрел, злонамеренно, лицо незнакомое, но ей уже казалось, что она его где-то видела…

Она пустилась вприпрыжку. А толку? Встала – апеллировать к случайным прохожим. Не было прохожих. Впереди киоск, выезд на трассу – далеко. Отыскала глазами Варвару – та выглядывала из-за машины. Все поняла. Тряслись руки – она выуживала телефон. Субъект приближался, перешел на легкую рысь. Она понеслась быстрее лани, задыхаясь от страха. Обернулась на бегу – он тоже бежал. Но тут из-за «Камри» высунулась «элегантная» ножка Варвары. Преследователь споткнулся, покатился через бордюр на проезжую часть. Умница! Засверкали пятки. Когда он вскочил и начал озираться, Варвары уже след простыл. Резкий гудок, мужчина отпрыгнул. Иномарка отлетела от гостиницы. Заскрипели тормоза, встала рядом, и распахнулась дверь.

– Падай! – рявкнул Павел.

Они свернули во дворы, потом еще раз, встали за гаражами, и вероятность, что объявится хвост, стала такой, что ей можно было с радостью пренебречь.

– Перелезай ко мне. – Она перелезла, врезав локтем ему по уху. Он смотрел на нее с любовью.

– Снимай парик, чудо в перьях…

Она смутилась, стащила воняющую потом «шапку». Он взял ее лицо в ладони, нежно поцеловал. Она издала урчащий звук, повергший саму же в недоумение.

– Повторить? – прошептал он.

– Да уж, это тот случай, когда можно еще, – разрешила она. – Но не заходи слишком далеко.

Похоже, он зашел. Она списала это на стресс и не стала калечить второе ухо. Насытившись горячей плотью, погрозив кулаком малолетним «подглядывающим», которые с хохотом разбежались, он откинул голову. Со стороны могло показаться, что он уснул.

– Нет, я не сплю, – сказал он, открывая глаза, – просто думаю. Я должен сделать важный звонок… – Он выхватил телефон, как шашку, нетерпеливо постукивал пальцем по колену, пока проходило соединение.

– Говори, я выйду…

– Это не любовный разговор, – возразил он.

– Все равно я выйду, – она вышла из машины, села на лавку, вокруг которой валялись собачьи экскременты, стала наслаждаться тишиной, покоем, почти деревенскими запахами.

– Его зовут Виктор, – сказал Павел, присаживаясь рядом, – коллега по работе. В данный момент он работает. У Виктора есть дача, где никто не живет. Станция Крахаль, час езды, плюс пробки. Я не стал объяснять, зачем мне нужна дача, хотя он спрашивал. Нормальный парень, не бойся. Ключ от дачи, как и все нормальные люди, хранит на крючке в туалете. Пару дней мы можем там пожить, никто не приедет. Просит нарубить немного дров для шашлыка, если я еще не разучился держать топор…

– Тебя не хватились на работе?

– Меня уволят, – признался он. – Начальство рвет и мечет. Но это не беда. Продам квартиру, открою частное сыскное бюро, заработаю кучу денег, куплю квартиру…

Он зачем-то комментировал свои действия – первый признак неустойчивости психики. Она уже знала, что они едут по улице Кирова, свернут на Ленинградскую, освоят индустриальную зону, переулок имени предпоследнего партсъезда… Но вдруг он замолчал, его одолела задумчивость. Он въехал во двор подозрительного дома, похожего на общежитие (так и оказалось), попросил подождать, запереться и не выходить из машины.

– Здесь живет один знакомый, – задумчиво сообщил он, – парень много лет проработал в информационном центре ГУВД, компьютерный гений, способен добыть информацию, которую затруднительно получить даже министру. Почему я раньше о нем не подумал? Рабочий день закончен, гений может быть дома…

– Компьютерный гений, владеющий информацией, живет в общежитии? – не поверила она.

– У него имеется один недостаток, – рассмеялся Павел. – Он честный. Много лет ему обещают квартиру, он терпеливо ждет. Впрочем, моему знакомому грех жаловаться на жилищные условия: отдельный вход, звукоизоляция, две комнаты, санузел, коммунальные услуги оплачивает МВД…

Он вернулся через полчаса. Еще не сел в машину, а она уже знала: что-то случилось. Павел был растерянный, бледный, подходил неуверенно, кусая губы, нерешительно взялся за дверную ручку. Появилось странное ощущение, что он не хочет садиться в машину. Но он сел, как-то тихо, ничего не сказав. Завел мотор, отвел глаза.

– Узнал что-нибудь?

Он покачал головой.

– Нет.

– Что-то случилось?

– Нет…

Но она видела, что это не так! Было достаточно времени, чтобы немного его узнать. Этому парню не свойственна беспричинная смена настроений. Он был не просто расстроен, он был подавлен. Медленно повернулся, с трудом состроил улыбку. Он смотрел на женщину другими глазами.

– Нет, действительно все в порядке. Поехали.

Он выехал на дорогу, молчал, смотрел в одну точку. Она разволновалась. Пыталась его растормошить, но он не поддавался, ссылался на «мигрень». Несколько раз он косился на нее, но быстро отводил взгляд. Она ничего не понимала…

Ну что ж, решила она, будет желание, сам расскажет. Они медленно двигались в потоке машин, покидающих город. От монотонной езды слипались глаза. Она проснулась, когда натужно заскрипели ворота. Павел сел за руль, стараясь не смотреть в ее сторону. Машина въехала на квадратную бетонную площадку, встала у сарая, оснащенного дверью с крючком. День прошел, не успели оглянуться…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Женщина, которую он любил пуще жизни, подозревалась в убийстве двух мужчин – отца и сына с говорящей фамилией Неживых – и уже два месяца разыскивалась столичной полицией. Больше того – она сама не так давно работала в полиции…

Рома Пустоян, старый знакомый по армейским сборам и пивным застольям – большой, бородатый, добродушный – был уже дома. Вернее, он из дома никуда не уходил – по причине холодного пива и больного горла.

– Умираю… – просипел Роман. – Проходи, садись, будь как дома, вернее, как в больнице…

Большое общежитское помещение, отваленное от щедрот полицейского начальства, было забито оргтехникой, приборами непонятного назначения, опутано проводами. Рома Пустоян был холост и пользовался уважением в различных слоях общества – удивительно, что в этот скорбный час у его кровати не оказалось сердобольных граждан.

– Ты по делу? – выдавил Роман, зарываясь в подушку.

Павел кратко изложил проблему – имеется женщина, чье лицо он знает. Нужно выяснить, не заявляли ли в России или ближнем зарубежье о ее исчезновении.

– Смешной ты, – просипел Пустоян. – Сколько их – баб, состоящих в розыске? Тысячи и тысячи, мой неутомимый, но недалекий друг…

– Облегчим поиск. Возраст – от тридцати до тридцати пяти. Время пропажи – от месяца до года. Трупы – не интересуют. Найденные – тоже. Национальность… м-м, славянка.

– Нет такой национальности, – проворчал Роман. – Лучше бы за горилкой с перцем сбегал.

– Прости, не могу. Рассчитаюсь, но в другой раз.

– Горе ты мое… – заворчал бородач, выбираясь из своего лежбища. – И почему я не хочу спрашивать, на кой хрен тебе это надо?

– Работа, Рома, работа.

– Да мне по барабану… – Роман взгромоздился за компьютер. Засветились несколько мониторов. Он лихо застучал по клавишам, вводя исходные данные. – Программа, милый друг, загляденье. Полная систематизация по всем параметрам. Хочу получить за нее Нобелевскую премию. Но вряд ли дадут, уроды… На, сиди и разбирайся, шестьсот кандидатур по всем просторам необъятной. Мать честная, сколько баб пропало…

Чувства такта за годы службы в МВД Пустояна не лишили. Поскрипывая и подвывая простуженным нутром, он убрался на кухню – заваривать чай с малиной. Смолин выключил лишние мониторы, повернул к себе самый маленький, приготовился к затяжному поиску. Всплывали лица – улыбающиеся и серьезные, худые и пухлые, интересные и не очень… Сердце рухнуло на «претендентке» под номером 275. С монитора прохладно смотрела Кира…

Он практически не помнил, как ушел от Пустояна. Стоял в подъезде, прислонясь к стене, переживал все заново. Официальное фото, лицо невыразительное, молодое, другая прическа, другой взгляд… Звали ее не Кира. Женщина по имени Лидия Васильевна Бурлакова, сотрудница отдела по борьбе с экономическими преступлениями Северо-Западного округа столицы, адрес регистрации город Москва, Донская улица, дом, квартира… Разыскивалась по подозрению в убийстве граждан Неживых, проживавших по схожему адресу, только номер квартиры убиенных незначительно отличался – похоже, разыскиваемая женщина проживала с ними на одной лестничной клетке. Убийство произошло два месяца назад, улики недвусмысленно указывали на Бурлакову, которая бесследно исчезла. Поиски по горячим следам результата не дали… Гражданка Бурлакова заочно уволена из органов и объявлена в розыск…

Все происходящее напоминало бред воображения. Сотрудница полиции просто исчезла. Во время задержания проявлять осторожность, преступница имеет хорошую подготовку, обладает выносливостью, отличается умом и сообразительностью, непредсказуема, способна менять личину… Она не была беззащитной хрупкой женщиной. Не с той связались! Оттого и выдержал организм, справилась с испытаниями, успешно распутывала клубок и сама могла прекрасно справиться…

Дача Виктора Плотникова располагалась в двух верстах от станции Крахаль, по соседству с сосновым бором и журчащей на перекатах Инюшкой. Небольшой кооператив, практически без охраны – не считать же таковой престарелого сторожа, не вылезающего из своей хаты, которая с краю. Он был здесь месяца полтора тому назад – злосчастный пикник в кругу супруги и коллег, когда он выпил лишнего, Рудик Харчевский имел «случайную» прогулку с Альбиной, и она же везла домой перебравшего Смолина…

Она проснулась от скрежета ворот, зевала, протирала глазки.

– Рот порвется, – пожаловалась она, когда он помог ей выбраться из машины.

– Сейчас найду тебе кровать, – пробормотал он, – потерпи немножко.

В доме не было ничего ценного. Три крохотные комнаты, окна наглухо задернуты занавесками, половицы протяжно поскрипывали. Две кровати в дальней комнате – аккуратно заправлены. Подпол, лестница на узкий чердак.

– Может, все-таки объяснишь, что случилось? – прошептала Кира, заглядывая ему в глаза.

– Ничего не случилось. – Он отвел взгляд.

– А все-таки?

– Давай я положу тебя спать, – он повлек ее в дальнюю комнату, снял с нее апельсиновую курточку проститутки, кое-что еще, откинул покрывало.

– Сильно не раздевайся. Ночь будет холодной, я попробую растопить печку, но не знаю, будет ли от этого прок…

– Хорошо, не буду раздеваться, – ее голос слабел, стресс и усталость делали свое дело – она опять стремительно засыпала. – Но когда я проснусь, ты обязательно должен рассказать, в чем дело…

Он закрыл дверь, несколько минут постоял на крыльце. Стемнело. Грядущая ночь будет холоднее, чем вчерашняя – уже морозец чувствовался. Он прислушался. Тишина царила в поселке. Где-то за бором постукивал поезд. Он спустился с крыльца, заглянул в сарай на обратной стороне подворья. Посветил фонариком, захваченным из машины. В сарае было прибрано. Стеллажи с автомобильными и лодочными деталями, слесарный верстак, разобранный мотор от плоскодонки, практически новая ручная газонокосилка, компактные тиски на верстаке, под верстаком еще одни – мощные, для установки на горизонтальные поверхности при помощи специальных зажимов. Груда досок слева от двери. Он побродил по сараю, вооружился сплющенной на конце водопроводной трубой, побрел на воздух.

Он порылся под крыльцом, нашел несколько березовых чурок, поволок их на кухню, где имелась печка. Слазил наверх, выдвинул заслонку из печной трубы. Спустился, глянул в спальню. Кира спала, прерывисто посапывая. Он постоял, как безутешный родственник над гробом, на цыпочках удалился. Сидел на крыльце, таращась в звездное небо, жадно курил. Пошел топить печку – разгулялся ветерок, обещая неплохую тягу. Он отстрогал от чурки перочинным ножиком несколько щепок для растопки, сунул в печь, скомкал, сунул туда же полуистлевшую газету.

Шороха за спиной он не слышал. Обрушился удар – предметом «с ограниченной поверхностью» – и все пропало, шеф…

Пару раз были всплески сознания. Его куда-то волокли – ноги стучали по ступеням. Он слышал приглушенные голоса. Мужской и женский. Он даже выстроил логическую цепь, прежде чем снова отключиться. Мужчина и женщина… Он боялся себе признаться, что в деле замешана Альбина. Но разные глупые события… Харчевский помянул этот дачный поселок, связав его с Альбиной и с женщиной, которую он продолжает любить. Они никак не могли быть связаны, но в чем тогда дело? И все уже видится иначе – ироничное отношение к причудливому адюльтеру, странные взгляды супруги, звонок сегодня утром, когда она просила его приехать домой – якобы для поддержания морального духа тещи. Он готов был съесть свой палец, что не было в городе никакой тещи! Как его выследили в гостинице? Разговор с доктором Разумовским, якобы сидящим в бельгийском отеле. Из разговора явствовало, что Кира находится рядом с Павлом. «Черный плащ» проверил все гостиницы, зафиксировал постояльца с нужной фамилией. При чем здесь доктор Разумовский? Казалось, ни при чем. Но это Вадик Кондратьев вывел Павла на доктора Разумовского. Тот самый Кондратьев, что сейчас находится в морге. Стоит искать связь? Или она сама найдет Смолина, когда он начнет соображать? А Виктор…

С Виктором – полная ерунда. Он не связывал это дело с коллегами по работе. Не бывает таких совпадений. Поэтому ничто не дрогнуло в душе, когда он просил у Виктора приюта. Какой же ценный подарок он преподнес злодеям, отчаявшимся поймать Киру…

Затекла нога, он хотел перевернуться на спину… и взвыл от боли. Отдышался, пришел в себя, начал думать, что бы это значило. Приподнялся, вгляделся в царящую вокруг серость. Тоска, поручик… Он лежал на полу в сарае, из мрака проступали очертания слесарного верстака, стеллажи, забитые нужными в хозяйстве вещами, крохотное оконце, из которого разливалась серая мгла. Он лежал на боку, а нога была зажата стационарными тисками. Чтобы вытянуть ее из тисков, нужно очень постараться. Или иметь ножовку, чтобы отпилить ногу…

Он сел, потянулся к зажатой голени – снова крушащая боль. Отдышался. Типичное упражнение на растяжку – кончиками пальцев достать… хотя бы до колена. Всю жизнь у него скверно тянулись мышцы. Он вернулся на исходную, согнул вторую ногу, заерзал, подбираясь к тискам.

– Не нужно, Паша, – произнес под боком тихий мужской голос, – не сможешь – рукоятка с тисков снята. А будешь упорствовать – по голове получишь.

Он вздрогнул, начал покрываться мурашками. Человек поднялся, заскрипели половицы. Он что-то щелкнул в щитке над входом, загорелась тусклая лампочка. Человек внимательно разглядывал пленника.

– Ты заставил нас поволноваться, Павел. Объясни, ради бога, как тебя угораздило втрескаться в мою протеже?

– Вопрос, конечно, риторический, Михал Михалыч, – скрипнул Смолин.

– Конечно, – вздохнул Богоявленский, – чего только не случается в жизни, нам не дано предугадать и принять упредительные меры.

Руководитель адвокатской конторы «Богоявленский и сыновья» степенно прохаживался по сараю. Поскрипывали доски. Его непросто было узнать. Глухая куртка, кепка надвинута на нос. Смеялись злые глаза.

– Вы тоже преподнесли сюрприз, Михал Михалыч, – проворчал Смолин, принимая относительно приемлемую позу. Покосился по сторонам – как назло ни одного предмета, похожего на оружие. – Мой звонок Виктору был крупной ошибкой. В страшном сне не мог представить, что он ваш сообщник…

– Виктор? – Богоявленский засмеялся. Повернул голову к двери, крикнул: – Дорогая, у тебя все в порядке?

А когда он успел спеться с моей женой? – изумился Смолин.

Скрипнула дверь – всунулась очкастая мордашка… Ларисы Малинович. Дальше порога она не пошла, приветливо помахала Смолину.

– Как дела, коллега? – спросила не очень громко.

– Терпимо, – буркнул он, оправляясь от изумления. Альбина? Да она просто золото…

– Все хорошо, Миша, – прощебетала Лариса. – Я привязала ее к кровати, она почти не дергается. Но злю-ющая…

– Следи за ней. Не хотелось бы начинать все заново.

– Счастливо, Пашенька. – Лариса помахала пальчиками и убежала в дом.

– Вот это да… – пробормотал Павел.

– Занятно, да, – согласился Богоявленский. – Такова уж жизнь, хрен в ней разберешься без бутылки. Лариса любит меня, грех этим не воспользоваться. Мы скрывали отношения, ни у кого даже в мыслях не было. А Виктор ни в чем не виноват. Разве что в излишней болтливости – Лариса умеет вытягивать информацию, когда чует, что можно поживиться…

– Мы чего-то ждем, Михал Михалыч? – перебил Смолин.

– Ждем. – Богоявленский посмотрел на часы. – Скоро прибудет парочка специалистов…

– Черный плащ? – расстроился Павел.

– Черный плащ? – шеф засмеялся. – Нет, Паша, господина Скрипника больше не будет. Он переусердствовал – видимо, мечтал о чем-то большем. Скрипник совершил ошибку, решив бежать впереди паровоза. При слове «специалисты» в моем голосе не было иронии, Паша. Эти мастера своего дела. Они не убийцы, нет-нет, не думай…

– У вас есть время обо всем рассказать.

– С удовольствием. – Богоявленский присел на верстак, извлек из барсетки трубку, кисет с табаком и принялся неторопливо набивать курительное приспособление. – С чего начнем, Павлуша? Ты же знаешь, я примерный семьянин… – он снова с удовольствием засмеялся, – в одной из своих жизней. Супруга, дочь Елена, обучающаяся в одном из престижных вузов столицы. Считаешь, бес в ребро? Да хоть бы и так, – он понизил голос. – Пятьдесят один год… не самый безнадежный возраст, согласись? Возможно, с Ларисой у нас что-нибудь и выйдет, возможно, нет. Но дело не в этом. На первом курсе университета у меня был страстный роман. Девушку звали Римма Бурлакова. Ну, ты помнишь анекдот: одно неловкое движение… Беременность, решительный отказ делать аборт, родилась дочь Лида…

– Лида – ваша дочь? – Он погружался в холод. Когда же кончатся эти откровения?

– Не будем заострять печальные обстоятельства. Мои родители – царство им небесное – были те еще старорежимные штучки – меня изолировали, поехали к Римме, заплатили ей приличные деньги, чтобы оставила сына в покое. Не любили они Римму. А сыну прочили безоблачное юридическое будущее в стране победившего социализма. В те годы мне не хватало смелости пойти наперекор родительской воле. Римма поняла, что ей не светит, бросила учение, забрала дочь, уехала. Но все эти годы как-то умудрялась держать меня в поле зрения. ОНА – акцентирую, а не Лида. У Риммы никого не было – ни родителей, ни братьев, ни сестер. Но сметливостью девушка обладала, извернулась, прописалась в Москве, подцепила итальянского бизнесмена – тот как раз возвращался на родину из рабочей поездки в Тольятти. Влюбила в себя, бурный роман, происки КГБ… а на дворе, между прочим, 84-й год, Лиде уже исполнилось семь. Но все закончилось благополучно, любовников оставили в покое, потрепав немного нервы, счастливое замужество, перестройка, все такое, неплохой домик на севере Италии. Римма нигде не работала, но судьбу дочери определила. Лида закончила в 99-м университет в Женеве – информационные технологии, работала по специальности…

– Хотите сказать, она знает французский?

– И немного итальянский, – кивнул шеф. – Она бы и сейчас их вспомнила, но нужен толчок. К сожалению, в нашей глубинке народ предпочитает матерный русский. В 98-м году, когда Лиде исполнился 21, скончался отчим. Для Риммы это был серьезный удар – тяжелый нервный срыв, депрессия, пристрастие к спиртному. Через год она выбросилась из окна. А перед этим в припадке отчаяния написала письмо твоему покорному слуге, где рассказала о своей жизни, поставила в известность, что у меня имеется обеспеченная дочь… Когда я приехал в Женеву, Риммы уже не было в живых. Познакомился с Лидой, мы много беседовали, я убедил ее, что мне ничего от нее не надо. А та уже стала обладательницей состояния, ни детей, ни родственников – у отчима, как выяснилось, с наличием родни тоже было напряженно – единственный ребенок в семье… в общем, понятно. Мне действительно в то время от нее ничего не надо было. План не созрел. Пару лет спустя Лиде надоела чужбина, она продала фирму отчима, деньги рассовала по счетам, переехала жить в Москву, купила квартиру на Донской улице, писала, что собирается замуж.

Богоявленский сделал паузу – он слишком увлекся говорильней, трубка потухла. Чиркнул спичкой, раскурил, надувая щеки.

– Но замужество не состоялось. Была какая-то трагическая история, связанная с этим парнем… в общем, поворот в сознании, и она оказалась на службе в МВД. С ее образованием Лиду там оторвали буквально с руками. Борьба с экономическими преступлениями в области высоких технологий – и неплохо, как ни странно, справлялась. Хакерство, компьютерные мошенничества, приходилось и на захваты выезжать – отсюда неплохая физическая подготовка… Звание через пару лет – лейтенант милиции… хм, теперь уже полиции. Работала не за зарплату, понятно. Никаких роскошеств, вела уединенный образ жизни, с людьми общалась мало… План возник несколько месяцев назад, когда я случайно узнал, что Лида продолжает обладать состоянием в полтора десятка миллионов долларов…

– Ого, – не выдержал Смолин, – и вы решили избавиться от родной дочери.

– Звучит неважно, согласен, – допустил Богоявленский, не меняя тональности. – К счастью, я так и не воспылал к Лиде отцовскими чувствами. У нас с ней нет ничего общего, даже внешность… Признайся, глядя на нее, ты никогда не мучился вопросом, кого она тебе напоминает? Лида – вылитая мать. Но тем не менее она моя дочь. История банальна, как ржавый гвоздь. Деньги, деньги, еще раз деньги. Счета, недвижимость в Швейцарии, все законно. Женщина меланхоличная, к деньгам интереса не испытывает. Есть такая порода людей, даже в наш меркантильный век. Она стеснялась своих денег! Она просто не знала, что с ними делать! Держу пари, ее коллеги и немногочисленные знакомые даже в курсе не были, что она миллионерша! Ужас, у тебя укладывается в голове – миллионерша-милиционерша? Да эту даму в зоопарк надо… Я предложил ей, на свою беду, стать… м-м, как бы это выразиться, распорядителем ее состояния. А то какой с него толк? Лежит, ничего не делает, а деньги, как известно, созданы, чтобы делать другие деньги. Увы, мое партнерство Лида отвергла, раскусила, был большой скандал… Скажи, Паша, тебя волнуют технические подробности моей операции? Опытные специалисты из «Кащенко», доморощенный гипнотизер, парочка непризнанных, но гениальных фармацевтов, работающих в связке с коллегами из страны-изгоя. Похищение из квартиры под покровом ночи, подложные документы, перевозка «больной» в Сибирь под «патронажем» опытной медсестры. Какое-то время она должна была провести «растительную» жизнь, пока не уладятся беспокойные дела в Швейцарии, где, как на грех, всплыл пронырливый дальний родственник отчима, о котором не знали. Некто сеньор Вазаретти, троюродная вода на киселе, неразборчивый в средствах владелец сети автозаправок… Убивать Лиду я не собирался. Убить и предъявить свои права на наследство? Опасно. А так – банальное похищение с определенными мерами безопасности.

– Женщина невменяема, нуждается в опеке… Вы продуктивно провели июльский отпуск, – усмехнулся Павел, – даже загореть умудрились. На даче, должно быть, последние дни судорожно вертелись на солнце. Минуточку, – вспомнил он, – почему Лида в розыске? Ее разыскивают в связи с убийством ее соседей – отца и сына Неживых.

Богоявленский поморщился.

– Это не она, успокойтесь.

Волна облегчения пронеслась по телу. Но что это даст? Умрет в отличном расположении духа?

– При выполнении задач произошли ошибки. Скрипник перестарался. В момент изъятия Лиды из квартиры эти двое алкашей учинили дебош, который выплеснулся на площадку. Они все видели, правда, вряд ли что-то поняли. В общем, Скрипник… произвел оперативное вмешательство, не подумав о последствиях. На ноже, которым зарезали алкашей, полицейские нашли отпечатки пальцев пропавшей Бурлаковой.

– Господи, да откуда на ноже ее отпечатки?

– Нож Скрипник схватил на кухне – первое, что попалось под руку. А сам орудовал в перчатках. Смазанные «пальчики» Лиды сохранились. Их сравнили с большинством отпечатков, найденных в квартире… в общем, глупая, досадная и едва ли все не испортившая история. Пришлось ее прятать. Нужно было что-то придумать. Придумали – сорок тысяч долларов, и дело задвигается в дальний угол. Полиция ее уже не ищет, хотя формально Лида в розыске. Доказать невиновность… докажем, но позднее. Но тут дошла информация, что Киру разыскивает тот самый «дальний» сеньор Вазаретти. Нанял детективов, которые дошли до Сибири. Самому хоть удалось не засветиться… И ищет он ее явно не за тем, чтобы погладить по головке. Погибает Кира – и все ее состояние отходит родне без вариантов. «Неофициальный» отец – не вариант. Поэтому следовало ее упрятать как можно надежнее. Трущобы на задворках мегаполиса, куда уж надежнее? Славно поработали «специалисты», сделав из нее симпатичное комнатное растение…

– Да уж, вас не волновало, что голова Лиды может просто не выдержать. Внушили бог знает что, подкармливали таблетками…

– Не дави на совесть, Паша, она у меня в другом месте. Способ не идеальный, согласен. По плану, когда угомонится полиция, когда успокоится в лучшем из миров дальний родственник из Женевы – а на это тоже требовалось время, – проводится официальное медицинское обследование, которое выявляет степень невменяемости Лиды. Проводится генетическая экспертиза, выявляющая отцовство, включаются юристы, не отличающиеся финансовой дремучестью, и деньги – то ли двенадцать, то ли пятнадцать миллионов – начинают работать. Ты не представляешь, сколько я УЖЕ на это спустил. А тут еще твое вторжение в чужой монастырь. Три недели Лида жила на известной тебе улице под присмотром Скрипника – когда-то неплохого психолога в структуре ФСБ…

– А Князев?

– С Князевым мы когда-то начинали бизнес. Потом пути-дорожки разошлись, но я всегда держал его на привязи. В 2000 году этот трусоватый, но представительный тип по пьяному делу изнасиловал малолетнюю девочку, чему потом крайне удивлялся, поскольку никогда не замечал за собой склонности к педофилии. Милиция насильника не нашла, но образец спермы педофила до сих пор хранится в вещдоках, и кто-то точно знает, чем занимался пьяный Князев в теплый майский вечер после корпоративной вечеринки, когда решил срезать через параллельный двор. Наша жизнь, Паша, это такая свалка мерзких вещей… «Мозговед» сказал, что для поддержания женщины в «законсервированном» состоянии… ну, чтобы раньше времени окончательно не тронулась рассудком, ее сознание надо поместить в комфортную виртуальную среду, желательно в сознание реально существующего человека. Приводил какие-то выкладки, грузил умными словами. Никто с ним, собственно, не спорил. Она должна была забыть ВСЕ, особенно свое полицейское прошлое. Стать ДРУГИМ человеком. Князев оказался под рукой – я решил, что дополнительный поводок не помешает. Естественно, он испугался, как же, он теперь добропорядочный коммерсант, примерный семьянин, плюнуть некуда, чтобы не попасть в добродетель… Ты бы видел, как грузили в Лиду информацию. Песня. Не видел бы сам – в жизнь бы не поверил. Работали со слов Князева, жену не вмешивали, любовника сочинили по ходу – должно ведь в жизни женщины быть что-то светлое и радостное… Занимательный раздел медицины. Знаешь, как это происходит? Специалист, владеющий гипнотической речью, ведет с пациентом долгие беседы. Меняет интонацию, темп речи, вставляет скрытые команды. Важны поза, ритм дыхания, модуляции голоса, жеста, построение фраз. Нужно притвориться, что дышишь, думаешь, живешь точно так же, как пациент. Рано или поздно пациент начинает верить специалисту, воспринимать внушаемые мысли как свои собственные. Путь в подсознание открыт… Состояние Лиды поддерживали препаратами. Скрипник контролировал, он даже взял несколько уроков у психотерапевта и мог самолично проводить короткие сеансы внушения, приезжая к ней…

– Кто такая Василиса?

– Подруга реально существующей Киры. Вернее… мертвая подруга. Погибла в начале весны в автомобильной катастрофе. Познакомилась с хорошим мужчиной, воплотила мечту, поехали на пикник, и на первом же прямом участке, когда пешеход бросился через разделительный барьер… От сидящих в салоне остались лишь фрагменты.

– Почему я оказался в этой истории? Мы же не будем говорить о совпадении?

– Вот именно, – разозлился Богоявленский, слез с верстака и начал вышагивать по сараю. – Не только наша жизнь, но и наше сознание – полная лажа и неразбериха! Это дело настолько занимало мои мысли, Я САМ дал Харчевскому не тот адрес, по которому он должен был отправить тебя! Дело Гангреевой висело над душой, а у меня все Лида из головы не шла. Я был погружен в себя, переживал, выстраивал варианты развития событий. Вызвал Харчевского, продиктовал адрес: улица 26 Бакинских комиссаров… И даже не дошло. Уже потом, когда тебя там засекли, я стал вспоминать. Вместо улицы 28 Героев-панфиловцев, я назвал улицу 26 Бакинских комиссаров. Хотел сказать одно – сказал другое. Машинально. Звучит похоже, согласись. У Талысиной дом 17, квартира 17, но дикция у работников по понедельникам та еще, тебя понесло в восемнадцатый дом, в восемнадцатую квартиру…

– Но я потом нашел Талысину…

– Да, я помню, ты рассказывал. Ты спросил у соседки про Татьяну, проживающую в квартире напротив. Ты не называл фамилию. Ты сказал – Татьяна. Там действительно проживает разведенная Татьяна по фамилии Сурикова, которая уехала на Алтай. Разумеется, я стряхнул с тебя это дело, перекрестился. Но тебя стали регулярно замечать на улице Бакинских комиссаров… Глупо, черт возьми.

– Глупо, Михал Михалыч. Что случилось на пикнике? Июль текущего года, вы вышли из отпуска, мы пили водку и ели шашлык на этой самой даче. Вы тоже здесь были. Смеялись, пили, рассказывали, как хорошо в Индии, где вы, оказывается, не были…

Богоявленский схватывал на лету.

– Мир тесен, Паша. Мир невероятно тесен. У Харчевского была хорошая зрительная память. Лиду доставили из Москвы в этот дачный кооператив. Временно. Совпало так, что у одного из «мозговедов» – талантливого психотерапевта – дача в этом поселке, он согласился временно приютить слабоумную женщину. Жены нет, забор высокий, он мог ее наблюдать, тешить свое профессиональное самолюбие… Улица Лосиная балка, вблизи бора. Ей дозволялось выходить из дома, подходить к ограде. Назовем это состояние «ждущий режим». Был человек, который за ней присматривал… Ты в курсе, что существует масса техник, позволяющих менять сознание людей? На даче с ней работали, вводили в гипнотический транс, задавали программу. Вряд ли Лида сможет вспомнить тот печальный отрезок своей жизни. Потом ее увезли в другое место. А почему ты решил вспомнить тот пикник? Неужели на нем?..

– Ничего особенного. Лариса подслушала нашу беседу в курилке под лестницей, когда Рудик узрел в моем телефоне фото Лиды, оперативно вмешалась, прогнала Рудика, а уж вечером…

– Да не нужно было этого делать! – взорвался Богоявленский. – Скрипник совсем слетел с катушек! Существуют же иные способы! Да, неприятно, Харчевский вспомнит, где видел Лиду, начнете копать, кому принадлежит дача, что на ней происходило. И куда вас заведет любознательность? Собственно, и второго твоего дружка, дипломированного психиатра, не было нужды убирать. Да, он вышел на моего «специалиста» по пересадке душ – отследил путь доставки редкого препарата – ну и что? Препарат не запрещен, доказать ничего невозможно… Хорошо, он твоего опера оставил в покое – парень сам подхватил бандитскую пулю…

– То есть вы не давали санкции на устранение моих друзей?

– Конечно нет. Скрипник понимал проблему в меру своей испорченности.

– Вы его убили?

– А вот это, Паша, не твоего ума дело. – Богоявленский, казалось, немного смутился.

– Не проще было убить меня?

– Проще, – простодушно согласился шеф, – но два убийства в одной конторе одно за другим – звучит подозрительно. Какой смысл тебя устранять, если ты во всем признался своему закадычному оперу? Мы искали Лиду, мы землю рыли, чтобы ее добыть. Лариса подала идею – нужно просто отслеживать тебя. Влюбленные – они как дураки и пьяницы, им везет, они обязательно встретятся! У тебя еще есть вопросы?

– Два вопроса, – подумав, подсчитал Смолин. – Зачем направили Садюка ликвидировать Лиду? Вы в своем уме были?

– Кого? – не понял Богоявленский.

Пришлось объяснять.

– Это не мы. – Богоявленский даже как-то забеспокоился. – Тема, кстати, интересная. Если помнишь, я говорил про типа, норовящего прикончить мою дочь. Некто господин Вазаретти. Он, видимо, нанял не только частного сыщика. Специалисты подсказали, кого тут еще можно найти… В любом случае, мы поступили правильно, когда изъяли Лиду из ее халупы, чтобы временно поселить в деревне Пальменка…

– И прикончили похитителей.

– Да и черт с ними. Общество не многого лишилось. Никто не ожидал, что Лида проявит прыть. Мозг человека – сложное устройство, никогда не угадаешь, на что он способен… Известий от Садюка заказчику не поступило, какое-то время он, стало быть, решил выждать…

– Меня вы тоже убьете?

– Это последний вопрос? – насторожился Богоявленский. Он ненароком приблизился, стоял буквально в метре.

– Да.

– Будь спокоен, тебя не убьют. Но над головушкой поработают. Заодно проверят одну научную гипотезу. В лучшем случае ты просто забудешь, что с тобой было… за отчетный период. В худшем… честно говоря, не хочу тебя обнаде…

Он рванулся, чтобы схватить Богоявленского за ногу. Затея могла бы прокатить, но от боли потемнело в глазах, он закричал, Богоявленский отпрыгнул, разозлился.

– Скотина ты, – процедил он сквозь ухоженные зубы, – не успокоился еще?

Ярость ударила степенному адвокату в голову. Он ударил пленника под ребро острым носком. Боль швырнула Павла на спину. Он стиснул зубы, чтобы не закричать, а Богоявленского уже несло, он потерял контроль над собой, врезал по виску. Сознание понеслось со скоростью пули…

Он долго и болезненно приходил в себя. Открыл глаза – все было мутно, плавало, двоилось. Кто-то сидел рядом с ним на коленях, вытирал ему платком кровь с лица. Он приподнялся, стал усиленно моргать. Увидел глаза Киры, заволновался. Нет, она не Кира, ее зовут…

– Я знаю, как тебя зовут, – прошептал он.

– Отлично, – вздохнула она. Наклонилась, поцеловала его в лоб. – Ты мне когда-нибудь обязательно об этом расскажешь…

Он встал на колени, потряс головой. Боль и просветление шли в ногу. Они сидели на полу в сарае. Неподалеку кто-то находился, усердно кряхтел, ворочался. Яркости в глазах пока не прибывало.

– Ты кто? – спросил Смолин.

– Конь в пальто, – сварливо отозвался знакомый голос. – Меня зовут Виктор.

– А где тот парень, которого зовут Михал Михалыч?

– Оглянись.

Силы так называемого добра явно перегибали палку. Нога Смолина уже не покоилась в туго зажатых тисках (хотя и болела, как последняя сволочь). Свято место, однако, не пустовало. Вместо его ноги в тисках теперь находилась… голова Богоявленского. А тело мелко дрожало.

– Здорово, – не совсем уверенно заметил Смолин, – хотя и цинично. Наши в городе?

– На даче, – уточнил Виктор.

Он с подозрением покосился на меланхоличную парочку. Успели подружиться?

– А Лариса? – напрягся Смолин. – Она работала на Михал Михалыча…

– Утилизирована, – вздохнул Виктор. Кира (она же Лида) как-то судорожно всхлипнула.

– Господи, – схватился Смолин за голову, – может кто-нибудь объяснить, что тут было? Да, я понимаю, вы объединили усилия, изувечили нашего дорогого шефа…

– Он первый начал, – буркнула Лида.

– Звонил я тебе, – скупо объяснил Виктор. – Телефон молчал. Не по себе стало. Лариска слышала нашу беседу, я повесил трубку, она давай нагло интересоваться, где ты, как ты. Дома вспомнил все, взвесил. Твое поведение слабоумного, отсутствие на работе, нервозность Богоявленского, смерть Рудика Харчевского… В общем, не знал что думать, решил, что ты мне сам расскажешь, проворочался полночи, сел, поехал…

– Спасибо тебе, – совершенно искренне поблагодарил Смолин. – Ты настоящий друг.

– Спасибо, – Виктор крякнул, поправил очки. – Я тронут. Машину оставил за поворотом, добрался пешком, проник на дачу. Твоя зазноба лежала связанной, я ее развязал. Она описала в двух словах свою мучительницу. Знаешь, твоя подруга умеет классно составлять словесные портреты…

– Она и французский знает, – похвастался Смолин, – а еще итальянский со словарем. И в полиции работала.

– Ерунду не говори, – буркнула Лида.

– Что вы сделали с Ларисой? – хмуро спросил Смолин.

– Я ее убила… – она заплакала.

– Лариска отлучалась в туалет. Вошла, рассвирепела, – поспешил на выручку Виктор, – заехала мне в челюсть, я и полетел. А твоя зазноба не растерялась, я видел, как они дружно душили друг дружку. Твоя проигрывала, они катались по полу, Лариса треснулась головой о ножку кровати – косточка тонкая оказалась. Как у младенца.

Лида тихо плакала. Он погладил ее по плечу.

– Не расстраивайся, – прошептал он. – Теперь, как честный и порядочный человек, я тоже должен кого-то убить.

Все трое повернулись, посмотрели на голову в тисках.

– Может, мне тоже кого-нибудь убить? – неуверенно предложил Виктор. – Не хочу быть рядом с вами белой вороной…

Смолин поднялся, пошатываясь, добрался до выхода. Свежий воздух вскружил голову, он прислонился к косяку, чтобы не упасть. Побрел через подворье – в дом. Поднял валяющийся у печки фонарик, отправился дальше. Остальные волоклись за ним. Лариса лежала, разбросав руки, поблескивали стекла очков, рот был удивленно приоткрыт. Под головой расплывалась лужа крови. Той же кровью была заляпана ножка кровати. Он развернулся, потащился обратно. В сарае их поджидал сюрприз. Рев разъяренного буйвола, страшная, несокрушимая сила атаковала вошедших! Адвокат Богоявленский выдрал голову из тисков, был страшен, как атомная бомба, глаза блестели, рот перекошен, кровь текла с разбитых висков. Вытащить пистолет из недр куртки он не успел, набросился на Виктора, который вошел первым. Виктор, кувыркаясь, отправился в угол. Шаг вперед, новая затрещина, и Лида покатилась под верстак. Третий шаг, он сунул руку во внутренний карман… Смолин ударил наотмашь – доской, выхваченной из кучи. Он понял уже позднее, что доска была оснащена огромным ржавым гвоздем. Удар пришелся по верхней губе, Богоявленский рухнул, как подкошенный.

В оглушительной тишине Смолин искал Лиду. Та выползала из-под верстака, отплевываясь грязью. Зашевелился Виктор – все в порядке, мягкая посадка, даже очки не пострадали.

Богоявленский был решительно мертв. Гвоздь пробил губу, застрял в черепе. Глаза сверкали яростью. Вытаскивать доску из трупа, видимо, смысла не было.

– Кто плохо закрепил? – пробормотал он, падая на колени.

– Все, – пролепетал Виктор, – хватит. Теперь я точно должен кого-то убить… Пойду, может, встречу в ночи свою несчастную жертву…

Он побрел, покачиваясь, к выходу.

– Ты в порядке? – спросил Смолин.

– Я прекрасно себя чувствую, неужели не видно? Кстати, если тебе интересно – перед твоим пробуждением я вызвал полицию. Сомневаюсь, что они разгонятся до космической скорости, но скоро в принципе подъедут. Я буду где-нибудь неподалеку…

Он обнял любимую женщину, у которой стучали зубы, прижал к себе. Она молчала, зарылась мордашкой ему под воротник…

Последующие события он помнил плохо. Полицейские подъехали на двух машинах, часть из них погналась за «Газелью», водитель которой хотел встать у ворот, но при виде характерно окрашенных машин пустился наутек (не иначе «мозговеды»). Пробивалась мысль, что придется долго и нудно объясняться со стражами законности. Какое-то время их подержат в камере, используя в качестве боксерской груши, но все закончится благополучно, если Фемида не переусердствует, если хватит сил выдержать и это испытание, если люди в погонах окажутся именно теми, о ком он подумал…

ЭПИЛОГ

Она томилась в заточении. Темница была не сырой, решетки отсутствовали, но свободы отчаянно не хватало. Два шага налево – опушка, четыре направо – магазинчик доисторического ОРСа, где, кроме «Доширака» и газированной химии, ничего не было. А еще дом – добротный сруб со ставнями изнутри, окованной дверью и экстренной связью с «центром». В промозглый ноябрьский день она грызла кислые яблоки и читала в подлиннике Жорж Санд. Вчера она из паззла собирала Вселенную, позавчера слушала сводки районного информбюро, два дня назад – таращилась в телевизор, где за помехами можно было разглядеть захватывающие погони, жаркие перестрелки, разгоряченных девушек (женский биатлон), очищала от снега дорожку от крыльца к туалету. Не жизнь, а мечта. Для человека, у которого в Швейцарии зарыта куча денег, самое подходящее занятие.

От изящной французской прозы отвлекло утробное урчание подъехавшего к дому автомобиля. Условный сигнал – два коротких гудка. Прибыл товарищ из «центра». Можно не хвататься за старую охотничью берданку, не захлопывать ставни, не выстукивать тревожную депешу… Она прильнула к окну. Посетитель с сияющей от счастья физиономией пробежал по очищенной дорожке, обстучал ноги на крыльце, разразился нетерпеливым стуком. Она зависла, давая ему время потерять еще немного нервных клеток. На дворе ноябрь, листья облетели, снег выпал, курицы уже не поют… а она все здесь. В глухой деревне самого северного района области – то есть на Крайнем Севере. Примерно месяц назад после посещения людей в белых халатах, одного из которых Павел уважительно величал Владимиром Ивановичем, после странных бесед и двухдневного «лабораторного обследования», она вспомнила ВСЕ. То есть абсолютно. Все свои ипостаси. Первую, вторую, третью… Размеренную жизнь в симпатичном пригороде Женевы, маму Римму Яковлевну, смешного отчима Петро, подружку Пенелоп, у которой папа оказался настоящим сексуальным маньяком и сел в тюрьму, учебу в пригороде Женевы, старого козла Шельмана, оказавшегося ее отцом и тоже маньяком. «У вашего мозга удивительный запас прочности, – похвалил Владимир Иванович, – вы сильная женщина, это вас и спасло». Она вспомнила, как была женой Гусько… тьфу, «женой Князева» (любое воспоминание на эту тему портило нервную систему), как шарахалась по лесам от демона с пистолетом, опять же оказавшегося отцом… впрочем, последних воспоминаний она и не лишалась.

– Ты негодяй, – заявила она, когда он возник на пороге и полез целоваться. – Ты взвалил на мои плечи груз ожидания.

Пару раз она позволила себя поцеловать, потом пустилась в бега. Он настиг ее в районе спальни, повалил, применив запрещенный прием. Снять кожаное пальто он, видимо, посчитал излишним. Зачем? Она и в пальто его любила.

– Чем занималась, любимая? – он смотрел на нее, как девушка на бриллиант.

– Думала, – призналась она, – что я такая молодая и богатая, зачем мне муж?

– А мне нужны твои деньги? – удивился он.

– Даже миллиончика не попросишь? – расстроилась она.

Он пожал плечами.

– Я неплохо зарабатываю. В следующем году собираюсь менять машину – довольно с меня двадцатого века. Разведусь с женой, проведу успешную рекламную кампанию…

– Ты еще не развелся?

Он как-то съежился.

– А мы куда-то спешим?

Она рассмеялась.

– Признайся, тебе точно не нужны мои миллионы?

Вместо ответа он решил снять пальто. Потом еще кое-что. Потом с нее. Он самым бессовестным образом уходил от ответа…

Они никогда не говорили про миллионы. Он приезжал через день, тратил деньги на бензин, плутал проселочными дорогами, чтобы его не выследили. Он скрывал ото всех – даже от приятеля из полиции – место ее «схрона». Жизнь научила. Привозил цветы, продукты, книги, развлечения, на жалобные причитания, что она без пользы растрачивает последние молодые годы, просил еще немного подождать. Полиция и люди из частного сыска вот-вот выйдут на след беспринципного родственника папы Петро, и последняя угроза ее безопасности развеется, как прах над морем. Обвинение в убийстве Неживых с нее уже сняли, паспорт нашелся в рабочем сейфе Богоявленского, при желании она может вернуться на работу в полицию (но она же этого не хочет, правильно?)… Она всегда с нетерпением ждала его приезда, бегала от окна к окну, прихорашивалась, примеряла французское белье, которое в замшелой русской избе смотрелось лучше некуда.

– Любопытная новость, – сообщил Павел, важно попыхивая сигаретой (этот ритуал частенько завершал активную фазу любовных отношений), – в пригороде Турина найден окаменевший труп человека по имени Франческо Вазаретти. Троюродный брат господина Петро Мазини – твоего любезного отчима. Этого парня, собственно, и подозревали в происках.

– Никогда о таком не слышала.

– Но самое интересное, что убили его еще в конце сентября. Тело найдено на стройке, под фундаментом – как водится, случайно. Убийство совершил, видимо, некто, связанный с Богоявленским, – еще не зная о его безвременной кончине. Поздравляю, дорогая, теперь у тебя не осталось никого, кто мог бы покуситься на твои миллионы.

– Кроме тебя.

– Кроме меня, – согласился он. – А будешь говорить обидные вещи, встану и уйду. Зимуй тут…

– Прости. – Она вцепилась в него. – Я же вижу, не слепая. Ты сделал для меня так много, не зная ни про какие миллионы… Постой, – дошло до нее, – если господина Франческо Вазаретти лишили самого дорогого в конце сентября, то что я делаю в этой глуши?

– Здесь свежий воздух, здоровая экология… – начал он глумиться.

– Выходит, с конца сентября моей жизни УЖЕ ничего не угрожало! – прозрела она.

Он отодвинулся на всякий случай, сделал невинное лицо.

– Ну, вроде того, дорогая. Прости, ошибочка вышла. Мы можем собрать твои вещи.

Она не стала учинять дебош на корабле. Закрыла глаза. Шквал эмоций. Как же это называется, забыла… весь мир в кармане?! Что же делать, куда податься?!

– Знаешь, дорогой, – она повернулась и посмотрела ему в глаза, – я, кажется, разобралась в перипетиях этого странного дела – насколько это позволительно бывшей слабоумной, – но не поняла одного.

– Чего? – Он сделал заинтересованное лицо.

– Почему в твой первый визит я приняла тебя за своего любовника? Ты вошел, я тебя узнала… непонятно.

Он что-то замямлил про свою располагающую внешность, чувственную ауру, широкую и глубокую душу, но она приложила палец к его губам.

– Я вообразила, что у меня есть любовник. У меня на самом деле был любовник, похожий на тебя?

– Ты была не собой, ты была Кирой Князевой.

– У настоящей Киры есть любовник? По имени Павел?

Он удивился.

– Не думаю. Но если есть… то это не я.

Они лежали, о чем-то думали. Загадки никогда не кончатся. Нужно вставать, бежать паковать чемоданы. Ведь так интересно, что же будет дальше…

Content

Алексей Пронин
Время жестких мер

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЭПИЛОГ