Зорин Иван

Письмена на орихалковом столбе: Рассказы и эссе

Предположения

Тень, которую зришь, — отраженный лишь образ, и только.

В ней ничего своего, с тобою пришла, пребывает

Вместе с тобой и уйдет, если только уйти ты способен.

Овидий. Метаморфозы, кн. III

Кто заглянул раз в себя — тому уж не оторваться.

О, ненасытный! Так внутрь себя, словно в воду,

Глядит безобразный Нарцисс.

Псевдо-Овидий. К Превращениям, кн. IX.

О НЕВОЗВРАЩЕНИИ ДЖЕКА УОРФИЛДА

…Из стран заморских

Вещи-пилигримы.

Там, у себя они непобедимы,

А здесь сгореть готовы со стыда.

Р.М.Рильке

Это вовсе не тот подробный критический анализ романа, какового он, несомненно, заслуживает. Подробный анализ его художественных особенностей потребовал бы неизмеримо большего, скрупулезного труда и, возможно, большей литературоведческой компетентности. Но это и не рекламный проспект. И не набросок. Это скорее аннотация, где мы попытались в сжатой форме дать некоторое представление о его фабуле и структуре. Итак…

Действие разворачивается параллельно в трех временах и на двух континентах. К современному европейскому писателю детективного жанра случайно попадает журнал с комментариями некоего доктора Нормана к рукописному тексту конца восемнадцатого века. Опубликованная в журнале за 1916 год статья-комментарий доктора Нормана содержит лишь фрагменты оригинала рукописи. Из предисловия к статье писатель узнает, что обнаруженная доктором Норманом в архивах мореходной Уорфилд и К° рукопись принадлежит перу Джека Уорфилда-младшего и относится к периоду экспедиции последнего в selva oscura верховий Солимоинса. При беглом рассмотрении доводов доктора Нормана, трактующего необычное сообщение Уорфилда-младшего в духе сказок бочки, у писателя закрадываются сомнения в их убедительности. Не располагая посланием Джека Уорфилда (адресованным отцу — Уорфилду-старшему), писатель решает провести собственное расследование событий, произошедших на Амазонке двести лет назад. Он основывается на журнальном варианте комментариев доктора Нормана, попутно привлекая в поиск семейную хронику Уорфилдов и биографию самого доктора Нормана. Используя эти источники, автор ставит задачу по возможности реконструировать текст оригинала, по всей видимости, окончательно утерянного, а затем, анализируя воссозданный материал, аргументировать иную версию, пока лишь им смутно угадываемую. По замыслу писателя, его работа должна вылиться в новые, собственные комментарии к рукописи. Таково содержание первой главы книги, к концу которой читатель понимает, что писатель — и есть автор книги, а его произведение — читаемый роман, как раз и есть воплощение задуманного плана, то есть в первой главе писателем рассказана предыстория создания романа.

Вторая глава романа — суть вспомогательное отступление, где автор, цитируя выдержки и извлечения из истории дома Уорфилдов, как врач-психиатр, составляет как бы ретроспективный анамнез героя, жившего в восемнадцатом столетии. Почти физическое неприятие юным Уорфилдом философии гоббсовского «Левиафана», его патологическое нежелание становиться преемником на посту президента Компании и ряд других симптоматических фактов интерпретируются автором как проявление психастенических черт характера протагониста. Постепенно он убеждается также, что объект был скован страхом действия, типичным, по Жане, признаком меланхолии, которая усилилась после неудачной помолвки, расторгнутой благодаря вмешательству сурового патрона — Уорфилда-старшего. Конфликт произошел приблизительно за месяц до поспешного отплытия Джека Уорфилда в Южную Америку.

Следовательно, рассуждает автор, Уорфилд-старший, заставляя единственного наследника отправиться в столь рискованный вояж, свято верил, что лишь трудности и впечатления затеваемого им предприятия смогут исцелить меланхолический недуг сына. Такова истинная цель путешествия, а вовсе не коммерческая, как утверждается в статье доктора Нормана. Поведение же интраверта-инфанта, его столь быстрое и покорное согласие диагностируются автором как реализация бегства из конфликтной ситуации, и вот уже фрегат, принявший Джека Уорфилда на борт, выходит из дуврских доков.

Дальнейшее построение сюжета облечено в форму полемики автора с доктором Норманом, сквозь призму которой просматривается ход событий в реизложенной рукописи Джека Уорфилда[1]. Пятьдесят посвященных этому страниц — центральное, связующее героев, звено повествования — информируют читателя о следующем.

Завязка интриги традиционна — столкновение с индейцем среди алых цветов ватника над телом шафранового тукана, сраженного пулей и стрелой из духовой трубки. Агрессивный испуг, охвативший героя, исчезает после неожиданной английской фразы: «Успокойся, Джек Уорфилд, во всяком случае, ружье ведь тебя не подведет…» — иронично произнесенной, как кажется герою, экзотическим туземцем. Бесплодные попытки Джека Уорфилда обратиться к странному незнакомцу по-английски или на языке тупи, следуя за ним вдоль русла Жауари[2], тотем змеи на спине индейца, якобы отмечающий принадлежность к племени жури, таинственное приключение с аллигатором и, наконец, открывшаяся взору малока у подножия глинистого плато служат не лишенным привлекательности прологом к основной теме — теме Лэйзидримленда — утопической общины, куда попадает герой. Лэйзидримленд — название, придуманное Джеком Уорфилдом в первые дни пребывания в общине, хотя, по его признанию, оно недостаточно точно отражает ее дух. Лэйзидримленд — исходящий адрес его рукописи. Лэйзидримлендцы описаны им в стиле подобных сообщений Лакондамина как еще один латиноамериканский Naturvolk. Джек Уорфилд бытописует жизнь иеху, причем ряд аспектов их существования выглядит даже как утрирование свифтовских персонажей. Лишенные зачатков социальной иерархии, ритуальных обрядов и совместных культовых празднеств, они внешне представляются первобытнее самой первобытности. Но они — иеху добровольные, или дикари от разума. Анархия как адекватная форма выражения крайнего индивидуализма, отказ от объединяющей культовой атрибутики, как первого шага, ведущего к ужасам массификации, сведение к минимуму словесного общения, как, пускай, невольного, но разрушителя чужого внутреннего мира, эффективного инструмента манипуляции сознанием (что, в частности, приводит к отмиранию языка), табу на практическое претворение любых духовных изысканий, необратимо вызывающих и негативные последствия для членов общины, — все это логические выводы из основного закона для Лэйзидримленда. Лэйзидримлендская концепция бытия не нова. Развитие общины уподоблено серии шахматных цугцвангов, позиций, когда произвольный ход только ухудшает положение, следовательно, единственная возможность избежать краха — это застыть на примитивной стадии эволюции, laisser faire, laisser passer. Напрашиваются параллели с некоторыми восточными воззрениями (например, чань — буддистским принципом «недеяния» — увэй), но здесь искусственно-рационалистический запрет на действия, войдя в противоречие с естественной жаждой личностного самовыражения, со стремлением к самоактуализации, породил головокружительный феномен: третье, пограничное сну и яви состояние психики у лэйзидримлендцев. Рождение этой промежуточной составляющей — гигантской коллективной галлюцинации, сверхдлительной и устойчивой[3], избавило лэйзидримлендцев от деградации, к которой неминуемо привел бы запрет на деяния. Теперь же титаническими усилиями мысли поколений лэйзидримлендцев в эфемерной бездне создан orbis tertious бесплотных образов — трансформаций реальных творцов — призрачных игрушек, над которыми ставятся социальные, технические и прочие эксперименты. Боль прогресса оторвана от бытия и перенесена в гипнотическую даль.

Революции, войны и прочие общественные катаклизмы, постоянно происходящие там и иногда кардинально меняющие облик третьего мира, слабо влияют на размеренную жизнь колонии. Правда, изредка наблюдаются материализация образов и переходы их из страны грез в реальность. Так иногда вспыхнет близрастущая пальма как отголосок неудачного эксперимента: гибели надмира в атомном кошмаре; или вдруг откуда-нибудь появятся железные сигарообразные предметы, начиненные дьявольской разрушающей силой. Джек Уорфилд пишет, что «его новые сограждане всячески препятствуют подобным метаморфозам: возникающие предметы безжалостно уничтожаются ими». Например, вышеуказанные железные снаряды лэйзидримлендцы просто утопили в болотах. На заре общины появилась ересь, посягнувшая на принцип непретворения и утверждавшая, что социальные идеи должны конкретизироваться в переустройствах колонии, а технические — воплощаться в орудиях производства, что облегчит существование общины, поможет ей в борьбе за выживание. Но ересь не привилась, а еретики, согласно преданию, откочевали на запад, куда-то в Перу. Уж не их ли потомки, пишет Джек Уорфилд, пали жертвой встречи с г-ми Кортесом и Писарро? Таким образом, Лэйзидримленд вовсе не уставшая, закатная цивилизация, но цивилизация, избравшая совершенно иной путь: на котором нет места тараканьим гонкам людей ради… ради чего бы то ни было, а врожденные темные человеческие страсти не замыкаются на ближнем, а разряжаются на бесплотных игрушках иллюзорного мира, в детски-безобидной для ближнего игре.

Вот почему психастенический рай Лэйзидримленда Джек Уорфилд называет «счастливо открытой родиной своей души», вот чем мотивирует он свое решение навсегда проститься с меловыми берегами Англии. «Я всегда чувствовал собственную неприспособленность в нашем деловом мире, ощущая себя лишним в нем, и проклинал ту роковую ошибку, в результате коей я там оказался. Хвала провидению, направившему меня сюда! Здесь и только здесь я понял, что такое счастье!» Такова парафраза третьей и четвертой глав романа, где автор, опровергая доктора Нормана, считает рукопись Джека Уорфилда документальным подтверждением существования колонии Лэйзидримленд.

Однако Джек Уорфилд вернулся (и это ultima ratio доктора Нормана!), женился на леди Герненстайл и, объединив капиталы, возглавил Компанию, став ее третьим, наиболее энергичным президентом. Ведь именно он, заключив ряд выгодных сделок, добился крупных военных подрядов у правительства Питта. Именно его корабли разбили французский флот при Абукире.

И тут автор в духе арабских мистиков выдвигает версию о раздвоении души Джека Уорфилда. Действительно, если Джек Уорфилд, подлинный автор рукописи, будучи совершенно один в Лэйзидримленде, адресовал ее отцу, то на какого посредника он надеялся? Кто бы доставил рукопись в Англию? Ответ: для него было очевидно, что вернется другой Джек Уорфилд, двойник, который и вручит письмо. Интересно, какое правдоподобное объяснение придумал при этом тот второй Джек Уорфилд? Вероятно, окрестил рукопись плодом фантазии, посещавшей его в каюте долгими атлантическими ночами при возвращении в старую добрую Англию. А судьба настоящего Джека Уорфилда? Хотя кто из них двоих настоящий?

Косвенным подтверждением своей версии автор считает и внезапное исчезновение самого доктора Нормана вскоре после публикации статьи. Последний раз его видели в Макала, что в устье Амазонки, далее следы его теряются.

В post scriptum к роману писатель обнародует свое желание бросить опостылевший мир суетливых, жестоких реалий и отправиться на розыски чудесной колонии — Лэйзидримленд, и читатель понимает, что речь в романе шла о трех героях, непосредственно связанных одной цепочкой перерождений-смертей, или, скорее, об одном типе героя, двести лет назад уставшем, по тонкому замечанию одного француза, маршировать вместе с остальным человечеством и с тех пор одиноко бредущем в рефлексиях сквозь толщу времени, путаясь в лабиринтах злого, искривленного пространства.

НА МОСТУ

Не верь ему! Все, что он говорит, — ложь!

Акутагава Рюноске. В чаще

РАССКАЗ ВРАЧА

Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Господи, облегчи и помоги! Хвала Аллаху единому и справедливому!

Мое имя Абу-ль-Фарадж Али ибн Хусейн ибн Мухам-мад, и я лечу правоверных мусульман в Аль-Кархе[4]. Вот что произошло однажды, когда день уже клонился к закату и я заканчивал принимать больных, собираясь в мечеть, чтобы совершить пятничный намаз, а потом прочитать соответствующие суры Корана. В дверь робко постучали. Вошедший незнакомец назвался Абу-ль-Касимом аль-Джу-хани, после чего внезапно простерся ниц и, заклиная меня Аллахом, попросил выслушать его рассказ. Вот что он сказал:

«Я работаю машинистом на поезде, который ходит в Исфахан раз в неделю, и я опасаюсь за свой разум. Дело в том, что на полпути от Багдада в Исфахан лежит мост через горное ущелье, по дну которого течет бурная река. Это проклятое место! Каждый раз, когда мой паровоз подходит к мосту, на нем вот уже скоро год откуда ни возьмись появляется седой дервиш с клюкой, шагающий по шпалам между рельс. Видя его, я, конечно, каждый раз торможу, а когда мой помощник спрашивает меня, зачем я это сделал, то указываю на бредущего старца. Но — о, ужас! — мой помощник ничего не видит, а потому лишь смеется надо мной. Несколько раз я пытался схватить странного дервиша, но напрасно: он исчезал так же внезапно, как и возникал. Вы человек уважаемый, посоветуйте вашему вечному должнику, что делать, — я боюсь, что помрачился умом».

Выслушав удивительный рассказ машиниста, я стал задавать ему различные вопросы, в частности, попросил поподробнее описать внешность таинственного старика, и убедился, что он отвечает на них весьма разумно, как не мог бы отвечать человек с помутившимся рассудком. Тогда я заверил его, что нахожу его здоровье отменным, и рекомендовал скорее забыть происшедшее, сочтя его недоразумением. «А что же мне делать, если он вновь появится?» — спросил он. «Он больше не появится, — улыбаясь, как можно спокойнее ответил я, — А если появится, ну что же — не обращайте больше на него внимания, наезжайте как ни в чем не бывало». Довольный посетитель заплатил мне тридцать золотых динаров и удалился. Я же поспешил в мечеть, размышляя дорогой о призраках и миражах.

А теперь стражники кади пришли ко мне, говоря, что тот человек — убийца, что он задавил на своем паровозе дервиша. Они поведали мне, со слов помощника машиниста, что когда в очередной раз поезд подъезжал к мосту, то на нем действительно появился нищий паломник. Увидав его, помощник закричал: «Тормози же, тормози быстрее!» Но машинист лишь усмехнулся: «Ну уж нет, он ненастоящий, а я столько раз делал это напрасно», — и только прибавил пару.

Теперь он, дескать, в растерянности вопит в тюрьме, чтобы почтенный лекарь Абу-ль-Фарадж Али ибн Хусейн ибн Мухаммад объяснил такой его жестокий поступок, что он вовсе не хотел убивать дервиша, а просто следовал моим указаниям. Ну что ж, написав эти строчки, я подтверждаю тем самым правдивость слов Абу-ль-Касима аль-Джухани и надеюсь, что мудрый и столь сведущий в фикхе[5] кади[6] нашего города — да продлит Аллах его годы! — правильно разберет это невероятное происшествие и присудит этому простодушному человеку невиновность, ибо залогом тому служит его наивная открытость. Да сбудется на то воля Аллаха!

РАССКАЗ МАШИНИСТА

Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Да будет он милостив к Мухаммаду, пророку его, и к его священному роду, непорочному и благородному!

Мое имя Абу-ль-Касим аль-Джухани, и я хочу признаться в злодеянии, которое я совершил в 1280 году[7], когда работал машинистом паровоза на линии Багдад-Исфахан. Вот что толкнуло меня на это.

Очень давно, еще в пору моей юности, один человек из нашей деревни, которого звали Талха ибн Убайдаллах ибн Каннаш, хитростью лишил меня того скудного наследства, что оставили мои родители. А было так. Придя ко мне в дом, он сладкими речами расположил меня к себе, и мы вместе предались веселию и винопитию. Как же я жестоко поплатился, нарушив шариат! Когда выпитое уже стало смыкать мне очи, коварный Талха предложил мне сыграть партию-другую в нарды. И я не успел бы прочитать открывающую суру Корана[8], как это отродье Иблиса[9] — так ловко он умел метать камни! — уже выиграл у меня все деньги, всех баранов и всех коз, но главное — я проиграл ему свою молодую жену, свою красавицу Айшу. И потом весь остаток отпущенной мне Аллахом жизни я был вынужден прослужить в наймитах, проклиная своего врага и тоскуя по утраченному счастью.

Но вот однажды много лет спустя, проезжая на поезде середину пути между конечными городами моей линии, я вдруг увидел на мосту, расположенном там, сгорбленную фигуру дервиша. Это был Талха ибн Убайдаллах ибн Каннаш — я узнал бы тебя из тысячи, хоть ты так изменился, лукавый пес! — и я подумал, что он, наверно, живет где-то по соседству. И не ошибся, ибо на обратном пути увидел его выходящим из будки железнодорожного обходчика, которая расположена около моста. Тогда-то я и решил отомстить, больше за Айшу, чем за себя, — я задумал убить постаревшего Талху. Но торопиться мне было некуда — разве Аллах допустит раннюю смерть предателя? Разве он позволит ему избежать кары? — нужно было только тщательно подготовить убийство, чтобы самому выйти сухим из воды. Прошел год — целый год! — на протяжении которого я много раз нарочно тормозил паровоз перед мостом, указывая своему помощнику — а надо сказать, что мальчишка подслеповат — либо на уже сходящего к насыпи Талху, либо вообще на пустое место, пока тот всерьез не уверился в том, что у меня наваждение. Потом, якобы беспокоясь за свой рассудок, я (кстати, по совету своего помощника) и обратился к врачу, известному Абу-ль-Фараджу Али ибн Хусейн ибн Мухамма-ду, будто бы за помощью, а на самом деле, чтобы обеспечить себе впоследствии поддержку этого незаинтересованного свидетеля и добиться оправдательного приговора. Так и случилось. Этот добрый и уважаемый человек, отличающийся к тому же бесхитростностью, сразу же поверил в мою галлюцинацию, и потом на суде его замолвленное за меня слово оказалось для кади решающим.

Как ловко я все подстроил! Как внутренне ликовал я, стоя с потупленным взором меж стражников и как песнь гурий слушая признание своей невиновности: убийство посчитали несчастным случаем, приписав его воле небес! Хотя как знать, может быть, это в чем-то и так.

Велик Аллах! Случилось так, что свою месть я смог осуществить на другой же день после посещения Абу-ль-Фараджа ибн Хусейн ибн Мухаммада, задуманное мною наконец совершилось: мой разоритель, похититель моей жены жестоко наказан. Благодарение Аллаху! Теперь я должен бы возрадоваться удаче, но отчего же неизбывная печаль так тяготит мне сердце?

РАССКАЗ ДЕРВИША

Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Хвала Всевышнему! Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад пророк его!

Меня зовут Талха ибн Убайдаллах ибн Каннаш, и я пишу эти строки за день до смерти, ибо я знаю, что завтра колеса поезда переедут мое старческое тело. Наконец-то! Ведь вот уже много лет страшная болезнь, ниспосланная на меня Аллахом, заставляет меня страдать. Мои мучения невыносимы, и я подумывал даже о том, чтобы добровольно уйти из жизни, ведь год назад я уже совершил свой последний хадж, и теперь уже ничто не связывает меня с этим миром греха. Да, я подумывал об этом всерьез — да простит мне Аллах! — но вовремя вспомнил, что самовольно уйти из жизни — это значит прогневить Аллаха, усомниться в его всеведении, усомниться в могуществе его воли. Тогда-то я и стал разыскивать Абу-ль-Касима аль-Джухани, бывшего своего односельчанина, который, я знал, затаил на меня кровную обиду. Он жаждал моей смерти, ведь ему казалось, что я обманом выиграл у него и дом его, и жену, хотя это не так. Просто в тот день мне больше повезло, и мне не в чем раскаиваться. Кроме того, Айша когда-то была моей невестой и все время своего горького замужества не переставала втайне любить меня. Кстати, она-то и подсказала мне мысль сразиться с ее мужем в нарды. Да й к Абу-ль-Касиму аль-Джухани я был расположен настолько, что с удовольствием простил бы ему денежный долг, если бы это не навлекло подозрения, что главной ставкой с самого начала была Айша, что деньги я выиграл у него больше для отвода глаз, чем из нужды.

О, Айша! О, мой бедный цветок, почему ты так рано завял? О, горе! Почему судьба оказалась такой несправедливой к нам?

Вскоре после смерти несчастной Айши, опечаленный, я продал дом, раздал имущество нищим и стал дервишем. Посреди скитаний, словно в довершение всех бед, меня и настиг ужасный недуг, от которого нет спасения. Как избавиться от невыносимого бремени, как уйти от гнетущей тяжести? И вот тогда-то, разузнав, что человек, который меня ненавидит, служит на железной дороге машинистом, я поселился возле моста, лежащего на его пути, и стал думать, как бы заставить его убить меня. Я знал, что он трусоват и ни за что не решится тронуть меня, не имея твердых надежд на оправдание. Поэтому я и стал появляться словно привидение — попадая в поле зрения только Абу-ль-Касима аль-Джухани. Я разузнал, что его помощник подслеповат и не будет меня замечать. Одновременно я дразнил его, разжигая ярость, и пытался тем самым подсказать ему идею с галлюцинацией, дабы он смог заручиться благодаря ей оправдательным приговором.

Только спустя год этот тупица наконец вник и стал покорно следовать моему плану. Вчера он был у врача. Значит, завтра он покончит с моей мукой! И если бы даже я сейчас и чувствовал перед ним хоть каплю вины, то завтра моя кровь, омыв рельсы, искупит самую ее тень.

И еще: весь год я только уподоблялся призраку, завтра же я наконец стану им.

Да сбудется на то воля Аллаха!

РАССКАЗ ДЬЯВОЛА

Во имя врага Аллаха немилостивого, немилосердного! Да пребудет во веки веков проклятый за непокорность род его!

Некоторые называют меня Иблисом, многие — шайтаном, остальные — сыном тьмы, имена мои меняются с текущим от сотворения мира временем, но деянья мои — вечны. Я хочу поведать историю о том, как соблазнил прелестями преисподней трех когда-то послушных рабов Аллаха, трех верных слуг нашего Врага.

Они жили вместе в одном горном селении: Абу-ль-Касим аль-Джухани, его жена Айша и друг мужа — Талха ибн Убайдаллах ибн Каннаш и поначалу были счастливы в своем скучном неведении страстей. Тогда я вселил в сердце Талхи запретную любовь к Айше, который стал втайне томиться по ней и ждать своего часа. И вот однажды в деревне оказалась проездом певичка, и муж Айши пошел в чайхану посмотреть на ее представление. Певичка была очень красива, и много мужчин добивались ее расположения, поэтому Айша мне легко поверила, когда я под видом сплетницы-старухи нашептал ей об измене супруга. Как возревновала женщина! Как сетовала она на порочность мужа! Этим-то и воспользовался Талха. Утешая ее, он всячески клял ее мужа как недостойного ее любви, а под конец открыл женщине свою страсть, предлагая взамен себя. И Айша назло мужу уступила его домоганиям. Я же устроил так, что Абу-ль-Касим аль-Джухани сразу узнал об этом. Страшный гнев охватил его, но он решил скрыть его до поры до времени и стал думать, как местью неверной жене смыть с себя позор. И придумал.

Как-то, притворившись пьяным, он нарочно проиграл ее в кости ее же любовнику, правильно рассчитав, что после такого кошмарного унижения все, и даже любовник, будут только презирать ее. Движимый ненавистью к жене, Абу-ль-Касим аль-Джухани не остановился даже перед проигрышем (для отвода глаз) всего своего имущества. Сколь ослепительна ярость! Но он добился своего — пламя оскорбления сжигало теперь изнутри Айшу и вскоре свело ее в могилу.

Позже я наслал на Талху болезнь, дабы заставить его желать смерти и отвернуться от нашего Всесильного Врага, я же раскрыл ему глаза на историю с Айшой и на злорадство мужа, чтобы с удовольствием наблюдать, как он превращается в странствующего дервиша — так ему легче было разыскать подлого Абу-ль-Касима аль-Джухани. Разыскать, чтобы отомстить, пусть и ценой собственной жизни.

Тут мои козни прекращаются: события уже сами развиваются мне на потеху — так в горах, чтобы вызвать лавину, достаточно толкнуть сверху лишь один камень.

Обнаружив, что его бывший друг водит через мост паровоз, Талха стал являться к нему, искушая — и в этом он уподобился мне! — совершить убийство. Зная, как тот жаждет расправы, сдерживаемый лишь страхом наказания, он всячески внушал осторожному машинисту идею с привидением и врачом, показаниями которого он смог бы оправдаться после преступления. С каким наслаждением измученный болезнью Талха представлял, как его пугливый убийца наконец клюнет и отправится к врачу, будущее молчание которого он уже заранее купил за пятнадцать золотых динаров. Жизнь жертвуется им не зря — врага неизбежно постигнет суровая кара! И его коварный замысел наверняка бы удался, если бы не грязная душа лекаря Абу-ль-Фараджа Али ибн Хусейна ибн Мухаммада, которая алчно прельстилась тридцатью динарами Абу-ль-Касима аль-Джухани, оставленными им за визит. Так щедрость спасла последнего от острого топора палача. Но ей не спасти его от нас — демонов и не от ада!

РАССКАЗ БОГА

(откровение муллы из Аль-Карха)

Мы — Аллах! Мы — единственная истина на земле, и никакой другой истины на земле нет. Мы одни знаем природу вещей и подлинную суть человеков, ибо Мы сотворили этот мир и потому мир этот принадлежит Нам.

И вот Мы, Создатель, говорим: глупцы те, кто посягает объяснить этот мир другим людям, они только оскверняют этим и без того лживые уста свои. Не слушайте их, тех, кто облек истину ложью, не слушайте их те, кого Я облагодетельствовал, те, кого Я поведу по дороге прямой, а не по дороге тех, которые находятся под гневом, и не заблудших. А нечестивцы, которые прислонили ухо к чужим голосам, пусть же убоятся. Пусть убоятся они Нашего гнева, праведно обращенного на них, пусть убоятся они грозы Нашего наказания, ибо в страхе узнают тогда: Мы — Аллах!

ПРОЕКЦИЯ НЕСУЩЕСТВОВАНИЯ

Ларисе Нагуло

Местом действия драмы служит куцая территория, вычлененная из пространства южнорусского захолустья дырчатым плетнем, каштанами, пылью горбящейся улицы и побеленной стеной крымской мазанки, за которой — и это одна из немногочисленных перемен в декорациях — прячется комнатка, вызывающая синдром клаустрофобии: символ замкнутого и гнетущего, она навевает мысли о тюрьме или склепе.

Человека, снимавшего этот флигель за копеечную плату — харч, правда, отдельно — у полнокровного и ширококостного хохла, поначалу все называли г-н Ринизов (так он представился, составив из своих подлинных имени и фамилии анаграмму, эту тянущуюся из прошлого ариаднину нить, столь призрачную — он ощущал — в лабиринтах времени), а потом, когда ветрянка лживого побратимства заразила уже всех, — товарищ дачник, и его часто можно было увидеть сидящим в легком шезлонге, кричаще ломком, посреди огорода с репой и луком, закутанным в драный плед грубой шерсти, чьи клетки подобно комнатке рождают ассоциации с заключением («Нехай сидит пугалом», — думает тогда про него хозяин), и отражающим линзами очков солнце, которое медленно ползло к нему вдоль тропинки; затем от калитки с побуревшим, в ржавчине замком, оно переваливало его макушку и дальше, уже белесым, сморщенным карликом кололось пополам стволом кипариса.

Это его занятие нарушалось лишь скудной трапезой, тогда он переносил свой наблюдательный пост на веранду, где скрип кресла сменялся нудным жужжанием мух и зевотой хохла.

Так шли дни, бесцельные как солнце. Лишь изредка к вечеру, когда рано смеркалось и висящая в атмосфере нервозность гасла, он осмеливался спуститься вниз, к морю, привлекая внимание гуляющих хромотцой, суковатой тростью с засаленным резным набалдашником и нарочито широкими полями фетровой шляпы, почти соприкасающимися с крапчатым кашне — законченный образ уэллсовского невидимки. Но г-н Ринизов не читал фантазий англичанина и, не зная финала этой печальной истории, не подозревал, что давно является предметом пересудов: подобно страусу в песке, он верил, что скрылся. Ибо г-н Ринизов скрывался, пускай и в стеклянном доме.

И хотя у него не было личных врагов, а был всего лишь один противный ему образ, поначалу безликий и расплывчатый и потому именуемый им чересчур неопределенно как «чуждый дух», но который постепенно сгущался, кристаллизовался и со стадии личинки, подчиняясь неумолимости закона, вырастал, облекаясь в личину дьявольски беспощадного Вождя, далекого и высокого, тем не менее г-н Ринизов скрывал от него своего солдатского «Георгия», забрызганного топкой грязью окопов германской, куда с университетской скамьи его погнала самая загадочная из страстей человеческих — патриотизм, скрывал осколок крупповского железа в правой ноге, скрывал долгую, напрасную беготню по России, скрывал свои убеждения, скрывал их отсутствие, скрывал давящую изнутри пустоту, не способную прорваться наружу даже желчью. Именно эта опустошенность (позже французы нарекут ее: один — экзистенциальным вакуумом, а другой — тошнотой) и отгораживала товарища дачника от окружающих его людей, чего-то строящих и орущих, продающих и покупающих.

Когда летом, за струганным столиком, в саду на половине хозяина, где цвел миндаль и пахло яблоками — свежий аромат их по контрасту будил воспоминания о Петербурге, о скорби обернутых в гранит каналов и серых, в тон моросящим дождям, зданиям, или зимой, когда шуршащие листья мышами сновали по голой земле — стол тогда переносили на террасу, — и он играл в шахматы, аккуратно касаясь валких фигурок, ему на ум приходило сравнение, банальное, избитое, неотступно тревожащее: вот так же в угоду неведомым и жестким правилам, верно, и Бог движет фигурки людей, и тогда, отвлекаясь от кощунственности теологических параллелей, он давал ассоциациям развиться в ином направлении, представляя себя офицером, зажатым в углу сворой пешек, а Вождя — и с годами, благодаря вездесущности льстивых славословцев, образ этот, насыщаясь страхами, проступал в сознании все отчетливее и отчетливее — прорвавшейся в ферзи черной, как ночь, пешкой и теперь, как ночь над миром, господствующей над доской. И он понимал, что рано или поздно Вождь выследит его, как парящий в небе орел обязательно схватит забившуюся в щель мышь. В такие минуты маска старательной непроницаемости таяла у товарища дачника в промельках неизбывной грусти, и он непроизвольно косился на дверь: сегодня?

Как-то в одну из редких вылазок, проходя мимо городского собора, обращенного новой властью, охлократией, в лавку («Водворение торгующих в храм», — изрекал он про себя), ему вдруг припомнился довод Николая из Кузы[10], утверждавшего, что языческие народы, поклонявшиеся многим богам, не могли не верить неявно («implicite» — вынырнула откуда-то латынь Кузанского), они, дескать, знали, что их богов создал единый, стоящий за ними Бог, ибо народы эти не могли быть столь тупы.

«Народ, — подумал г-н Ринизов как-то протяжно, — возможно, римский викарий разумел космологическую болтовню Тимея[11], но ведь Платон — не все греки». Он криво усмехнулся. Из прогала церковных ворот какой-то пьяный блаженно ухмыльнулся в ответ. Для товарища дачника это был повод припомнить еще и столь претенциозное название своей так и незавершенной и далекой теперь, как сырость петербургских туманов, диссертации: «Сравнение морфологии истории», и ему стало стыдно. «Дым, — подумал он, отвернувшись, — все дым».

Однако маленькое происшествие всколыхнуло его. Знакомые с детства пушкинские слова о русском бунте — бессмысленном и беспощадном — застучали дорогой домой. «Бунт черни, бунт левой ноги», — писал он рьяно, махом набросав пару страниц, но потом застопорился, ибо увидел, что слова чересчур жалки, что они не в силах отобразить происходящее. Фальшь и отвращение овладели им. Боже, как все глупо! Он вдруг представил себя монахом в келье, ведущим летопись своего народа, безымянным и безликим по традиции православия, затем — хронистом католического средневековья, привносящим свое «я» в ход мировой истории, и наконец, в воображении его предстал человек, согнутый и доживающий свой век в грезах на берегу соленого, как слезы, моря, а когда он увидел эти грезы — грезы человека, который, в свою очередь, подсматривает сейчас его грезы о нем, то образы запутались, зациклились и, множась, побежали в бесконечность, а когда он невольно выстроил эту цепочку, в которой он сам — лишь одно из звеньев, его охватил ужас. Зациклившись, оцепеневший разум отказывался служить, и человек погрузился в усталое забытье.

Потом, с годами, подобные вспышки рефлексии и отчаянья случались все реже и реже, апатия и деперсонализация броней обволакивали человека, а душу ему разъедали метастазы одиночества. Но г-н Ринизов не учился психологии и не умел ставить диагнозы, просто он чувствовал себя старым и разбитым, но чувствовал это как-то отстраненно, будто во сне. Наивный, он не читал и датского мятежника[12], а потому не знал, что отчаянье — матерь философии и веры. «Помилуй мя грешного», — покорно, больше по привычке, нежели по страсти, шептал он. «И чиво тэбэ тильки трэба?» — недоумевал хозяин, когда горькая горилка, как стрелочник, переводила его угрюмую замкнутость в злое, агрессивное любопытство, и он, опрокидывая бутыль, наполнял другой стакан, осторожно отодвигая его от себя. Товарищ дачник пил мелкими глотками мутную жидкость, обычно опрожняя стакан наполовину, но молчал. Поначалу местный говор вызывал у него раздражение, потом — смех, а после он перестал замечать, что слова и мысли в его мозгу звучат совсем по-иному: он свыкся. А ведь сейчас, думал он, расслабляясь и обмякая, можно было бы сидеть в чайной, где-нибудь по ту сторону моря и ловить на себе тоскливые, докучливые взгляды женщины, сидящей напротив под нелепо белым среди чумазых лиц зонтиком, женщины, с которой он простился здесь, на пристани — длинное, белое, цвета траура римлянок, платье, волосы, собранные на затылке пучком, тощий, оседающий саквояж, — простился чересчур поспешно, чтобы с подобающей искренностью покаяться перед разлукой, простился, давя рвущийся наружу плач вымученными упреками, казавшимися заученными и подчеркнуто глупыми в вое дымившихся пароходов и грохоте приближавшейся канонады; можно было бы слушать хитрована перса, выдающего себя за бродячего цыганского барона, который за пару серебряных дирхемов, коверкая, споет что-нибудь из русского репертуара, слушать, как возрастающая при этом боль роет в душе глубокую яму, слушать чужую речь и как эхо от скал растворяет в шуме ленивого прибоя пронзительные крики чаек. Суета последних, впрочем, доносится и сюда, в его каморку с железной кроватью, на которой он часто лежит не раздеваясь, упершись сапогами в шарики на прутьях, — так что ехать было незачем. Незачем, незачем, незачем — вслух убеждал он себя, еще терзаясь сомнениями, а когда и эти спутники надежды пропали, то слово это, невзначай всплывающее в памяти, ставило г-на Ринизова в тупик — незачем? — и сознание, отвергая действительность, мечту, женщину в белом, всплеск чужой воды, сутолоку иноземных городов, начинало тогда проскальзывать в каламбуре: незачем, неза чем, незач ем…

Г-н Ринизов совсем не представлял себе райских кущ, зато подобно большинству людей уже здесь, на земле, интуитивно постиг ад, который каждому рисуется в своей ипостаси. Ад г-ну Ринизову представал вечностью ожидания, бездной томительного и никчемного предчувствия, постоянством гложущей маеты и бесцельности бдения: ведь и Сизифа больше, чем труд, мучает скука. По ночам, когда звездило и когда причудливые очертания осыпающейся с потолка штукатурки то и дело менялись, оборачиваясь фантастическими насекомыми — мерзкими и злыми, он слышал один и тот же вопрос, фразу, доводившую навязчивостью до исступления, — он так и не вспомнил, в уста какого своего страждущего героя вложил ее Достоевский: «А почему вы думаете, что там непременно что-то огромное, а вдруг комнатка закоптелая, а по всем углам пауки — и вот и вся вечность[13]». До умопомрачения варьируясь на все лады кошмара — от хохота и визга до меланхоличного шепота, она бешено крутилась считалочкой песочного человека[14], на мотив «кружись, куколка, кружись!», в такт дрожащему на стене фиолетовому пятну от листьев плюща: и вот и вся вечность, и вот и вся вечность… Тогда г-н Ринизов закрывал лицо коченеющими руками и в изнеможении валился на кровать. И ему зачастую виделся сон. Будто бы он в кромешной тьме силится что-то различить. Словно ослепленный полыхнувшей молнией, он вовсю таращит глаза, надеясь на чудо, и ему даже мерещатся выступающие остовы каких-то предметов, чье предназначение он вот-вот разгадает, но это — исчезающие во мгле химеры, и здесь он просыпается, дрожа от ужаса. Но эта реальность оказывается новым сном, и все повторяется. Повторяется до тех самых пор, пока, наконец, он не очнется, обливаясь холодным потом, в мертвенном мерцании яви, в мире, схлопнутом до дыры.

В каком году это случилось — прошлого давно не прибавлялось, и счет времени потому давно утратил смысл — за ним наконец пришли. На рассвете, как он сотни раз переживал этот час в своих снах, в наклонных лучах бледнеющей луны, льющейся сквозь тусклость стекла чересчур сказочно и чересчур монотонно, чтобы настораживать или пугать, явились двое. Скуластые, как у опричников или демонов, лица, прилизанные на пробор волосы, неторопливые и мягкие, как у хищных кошек, движения рук, достающих наганы из карманов кожанок, и никакой кровожадности: на сухих тонких губах лишь брезгливость, смешанная с гадливым отвращением, почти механическим, как у эльфов или гномов.

«Это не арест», — мысль шевельнулась вяло и обреченно, так и не развернувшись в предложение, в то, что они правы, что нельзя арестовать призрак или тень, что тень можно лишь освободить, обратив ее в тень тени, в тень тени тени, в ничто. А ради этого ничто тень сама отрешится от тени.

Изогнувшись на боку, г-н Ринизов еще успел подумать, как нелепо натягивать на голову одеяло, сквозь которое избавители эльфы будут сейчас стрелять в упор.

С диктатором мы не встретились. Я родился через шесть лет после его смерти. Но иногда, быть может, под влиянием рассудка, убеждающего меня в естественности этого, я зримо ощущаю его присутствие, его зловещую тень, отбрасываемую на мое время. Тогда во мне таинственно и возникает образ, о котором я поведал, как умел. Рационализируя, я считаю его суммой (или пересечением) подлинных фрагментов из читаемых или слышанных мною биографий, ибо не верю в метемпсихозу и меньше всего склонен копаться в корнях генеалогии и генетики. Однако если это всего лишь ретроспективный стереотип, зеркало, в фокусе которого сведена масса человеческих судеб и которое, следовательно, не отражает ни одной человеческой Судьбы, то почему он удивительно близок мне?

Изредка, скорее предаваясь математическим забавам, нежели философствуя, я допускаю, что исторические события нанизаны на ось века симметрично относительно его середины, иногда же — что душа хранит не только пережитое, но и отголоски давних бурь мира, как пустая ракушка рапана помнит шум моря, но чаще — что время не есть поток из прошлого в будущее, что оно — внутри нас, как еще не явившихся, так и уже ушедших, плещется единым реликтовым морем, морем, в чьих водах, подобно заглядевшемуся Нарциссу, каждый найдет свое отражение.

НОЧЬЮ, В ТИШИНЕ, С ПЕРОМ В РУКАХ

«Как же это в сущности нелепо: вот так, ночью, в абсолютном молчании водить пером, — подумал человек вслух, устремив утомленный взор в пространство. И продолжил, уже про себя: — Воистину человек, часами рисующий значки на бумаге, папирусе, пергаменте, бересте (дощечка со стилом — близнец тушечницы с кисточкой) — выглядит со стороны колдуном или сумасшедшим. Ему припомнилось признание блаженного Августина о том странном впечатлении, которое производил на всех его учитель, читавший про себя, — что же тогда говорить о таинстве человека пишущего. Воистину его действо отдает шаманством!

Бой напольных часов вернул его к реальности: к так и не разобранной кровати, к прямоугольнику тени от книжного шкафа, к пятнам электрического света на сиреневых обоях, чей рисунок, умножая суету и кривляние мира, до бесконечности повторял танец какого-то шута в балагане. Пахло фиалками. На стене, убедительно аргументируя бренность земного бытия, висела шкура медведя с оскаленной мордой.

Откинувшись на жесткую спинку стула, человек не без горечи и разочарования думал теперь о своем жалком уделе — уделе историка.

Вчуже черпая образы из копилки минувшего, которое само по себе звучит на все лады, этот злосчастный изгой обречен не иметь собственного звучания, как разделительные знаки в кириллице. Повелитель произношения, он — отсвет чужого света, отблеск чужого блеска. Его кабинет — кабина суфлера. Портной, шьющий из невидимой материи платье для короля, который всегда остается голым. Какое-то время он еще продолжал блуждать в лабиринте подобных умопостроений, где этимологии отводится роль большая, нежели философии, и куда необходимую для привлекательности долю парадокса привносят отвлеченные метафоры.

Потом, все еще глядя в отдаленный угол комнаты, где, сводя с ума, причудливо переплетались плясуны на обоях, он попытался собрать свои мысли, разбегающиеся стадом овец по полю. «Остановить их хоровод», — буквально так он выразился, вероятно, в такт череде танцующих арлекинов. Он попытался вновь сконцентрироваться на Амвросии Свет-лоозерском. На преподобном Амвросии Светлоозерском, святом чудотворце, чей образ он уже три года лелеет в сознании и старательно переводит на бумагу. Да, целых три года. И вот сейчас рассыпанная стопка испещренных листов — плод его заглядываний в прошлое на цыпочках своих мечтаний — переводными картинками валяется перед ним на столе. Куча листов таких же серых, как этот вспугнутый криками галок рассвет за окном, таких же тревожных и распадающихся. Прошлое («умонепостижимое прошлое», — как иногда сетовал он с пессимистическими интонациями Ясперса) — это ускользающая от нас вечность, ибо водой в воде времена растекаются во временах. В его умозаключениях опять засквозили нотки абсурда.

Сосредоточиваясь, он еще раз — уже в который, — решил прокрутить в голове пластинку скудных сведений. Вот их канва.

В лето от сотворения 7055 среди монашеской братии на Соловках объявился некий мирянин, происходивший родом из города Пскова, из весьма благочестивой семьи судейских стряпчих. (Почему-то ему он представлялся до болезненности худым, веснушчатым юношей с робкими глазами и нежным пушком на подбородке, чересчур стеснительным и скованным из-за мягкости своего нрава.) Здесь же, подвизаясь в послушничестве и смиренномудрии, новый поселенец был пострижен с именем Амвросий. В пору иночества он поражал всех и своего духовного наставника игумена Филиппа, впоследствии святого митрополита Московского, бла-готерпимостью и упорством. Видимо, поначалу обученный дома грамоте Амвросий служит у него переписчиком древних церковных книг. Однако в патерике Соловецкого монастыря имя его не значится. Нет его и в Четьи-Минеях преподобного Димитрия Ростовского[15], не попало оно и в Месяцеслов русских святынь Тальберга[16]. Достоверность источников о нем, увы, сомнительна.

«А вы не боитесь свернуть на нем шею? — вспомнил он отдававшее амикошонством предупреждение одного коллеги. — Ведь уже многие поплатились». Вот тогда-то наперекор он и взял диссертацией эту тему, может, по самонадеянности, может, чтобы доказать себе что-то. Но не только поэтому. Образ Амвросия-чудотворца привлек его сразу, он манил чем-то таинственным. Может быть, тем, что отрок, пришедший за тридевять земель в монастырь, был — как он предполагал, проецируя себя на этот образ — сызмальства ужален загадкой смерти? «Именно страх смерти превращается в христианский страх преисподней», — утверждал он с категоричностью, достойной зависти психоаналитика. А может, Амвросий притягивал его и чем-то другим. В его выборе было так много необъяснимого, что и сам он недоумевал.

Так порой, когда в его памяти вдруг представали упивающиеся невозмутимостью поклонники буддизма, чей бог — изменение, или аккуратные и строгие приверженцы Конфуция, чья религия — порядок, когда в памяти оживало говорливое племя антиков — всех этих философствующих героев и геройствующих философов, когда там мелькала вереница пророков — от иудейских до теософских — и само христианство переливалось бесконечностью оттенков ересей и сект, тогда он никак не мог уразуметь, почему же именно этот раб Бога Живого, пожертвовавший всеми страстями ради одной — страстной любви к Спасителю, постепенно превращался для него, эклектичного скептика, в чистое зерцало помыслов, куда он все чаще смотрелся с благоговением и трепетом. Иногда ему даже начинало казаться, что он видит там слегка искривленным собственное отражение. Но допускает ли подобное уникальность Божьих созданий? Навряд ли. Впрочем, это уже отступление в теологию, а событийное повествование требует краткости.

Амвросий вел летопись (наш герой совершенно справедливо приложил к нему эпитет «книжника» и несколько нескромно — «Нестора XVI столетия») бурного царствования Грозного. Но, к сожалению, труд его утерян. Под его пером застывало настоящее, однако Бог наградил своего верного раба и даром прорицателя. Так, известно его мрачное предсказание о гибели старшего царевича и мученичестве учителя Филиппа[17]. Известно также, что после их убийства, «неким писцом, в монашестве Амвросием» была произнесена проповедь о кротости и милосердии. (Однако как же трудно теперь осмыслить вложенное им в реченные тогда слова «кротость» и «милосердие» — ведь совсем другая эпоха. Разве что по наивности пренебречь искажающим воздействием времени?)

Тут историк, пугая вьющегося мотылька, несколько раз машинально щелкнул кнопкой настольной лампы из тяжелой бронзы. В мигающем свете скачки в мыслях стали еще неимовернее. Он вдруг подумал о том, какое из всех наказаний, уготованных грешному переписчику книг, было бы самым естественным. Такое: Бог превращает его по смерти в букву какого-нибудь текста. Это и есть достойный его ад — крохотная буква, стиснутая другими в слове, о смысле которого она даже и не подозревает. Силится угадать его. Но тщетно. Также тщился когда-то и бывший ею человек угадать свою роль в сочинениях неведомого Автора.

Здесь нить его рассуждений прервалась, ибо он поймал себя на явном влиянии Блуа и, гоня образы из чужих бездн, попробовал вернуться к фантазиям о своем визави. Продолжим.

По слухам, Амвросий глубоко чтил (мысленно он употребил «боготворил», но одумался — звучит кощунством применительно к монаху) одного византийца из Фессалоник, который, спасаясь от бесчинств турок, по благословению вселенского патриарха пришел на Русь. Будучи исихастом[18], он нес слово Божие облеченным в слова своего учителя — великого Паламы[19]. Амвросий составил его житие, где, отступая от агиографических канонов, дал оценку его творений. Но и оно не дошло до нас.

Тут историк подумал не без рационалистического раздражения: «А что в сущности Амвросий мог знать об этом богослове, который жил почти столетием раньше?» Разве то, что в церковных распрях паламит к удивлению всей православной общины поддержал оба раза Волоцкого[20]: как против жидовствующих[21], иконоборческих еретиков, так и против нестяжателей с реки Соры[22] — кому сейчас интересны эти подробности? — и что тот тоже был хронистом и всю жизнь, подобно ему, Амвросию, составлял агиографии. Наверно, ему. также было известно, что византиец исповедовал несколько необычный взгляд на Троицу и, как современные ему гении из католиков, предавался размышлениям об атрибутах Бога. Насколько умозрительными должны были они представляться православному подвижнику! Ну вот, пожалуй, и все. Быть может, и преподобный старец любил больше свою выдумку, нежели истину?

Взгляд историка упал на букет фиалок, умирающих в вазе напротив, и он решил, что прелый их запах совсем под стать дурману одолевающих его теперь сомнений. В реликте ночи дурным голосом заплакала птица. Он вздрогнул от этого древнего как мир реквиема по затворникам.

На стол, опалив крылышки, свалился зеленый мотылек. С неожиданной навязчивостью в голове зазвучал каламбур: «вместо аромата любовного лотоса его обрекли вдыхать смрад гниющего в словах логоса», от глупости которого он едва освободился. Избавление, как и всегда, нес привычный ход умопостроений. К тому же все звенья цепи почти восстановлены. Остается последнее.

Приблизительно за десять лет до кончины, призвав всех к покаянию, старец удалился в Светлоозерскую пустынь, в скит отшельника. Туда по ночам с опрокинутой чаши неба заглядывает горсть перламутровых звезд, от которых он около 7127 года и принял свое последнее причастие. Когда историк представлял себе, как, отрешаясь от всего земного, пустынник преображался, забываясь в непрестанной молитве православных аскетов, когда он воображал старческие руки, воздетые к небу, и взгляд, уже переставший быть от мира сего, его охватывал священный ужас, который историк благодаря своему поверхностному атеизму относил на счет суеверия.

И наконец, последний штрих, добавление в традиции русских житий.

Нетленные мощи чудотворца были обретены якобы при Алексее Михайловиче и хранились в открытой раке в приделе приходской церкви. Многие исцелялись, прикладываясь к ним. Когда однажды некий вор снял с его пальца железный перстень с печатью и попытался вынести его из храма, то, зашатавшись, упал замертво на пороге.

Историк проголодался. И действительно, диета не для исследователя прошлого: он ест не только за себя, но и вдобавок кормит своих призраков. Грустная шутка. Он было собрался уже пойти на кухню, где через форточку, квадратом, входит свежий воздух, — за бутербродами и сварить кофе покрепче, когда накатила пелена. В это мгновенье небеса отверзлись, и вместе с истиной ему открылась картина: кто-то, быть может, даже он сам, ночью, в тишине, с пером в руках сгорбился в углу кельи. Седые волосы склоненной головы собирает черный клобук. На столе символом чадит огарок свечи: вечно горящий светильник, с вечной мошкарой вокруг. Густая, подступающая отовсюду тьма словно протягивает к нему цепкие пальцы, кажется, будто это она, резвясь, брызгает чернилами на бумагу. Что же выводит там древний каллиграф? Еще чуть-чуть напрячься — и он уже различает строчку, в которую сиротливо свернулись буквы (о звездный миг, времена толкуют с временами!) — «Как это в сущности нелепо: вот так в полном молчании водить пером…» — так или приблизительно так подумалось человеку в монашеском облачении, с неизбывной печалью вдруг вперившему взор в пространство кельи. Но он тут же спохватился. По чьему наущенью вырвались у него эти слова? В испуге положил крестное знамение, насторожился: ведь многие, очень многие из плутавших так уловлены были в тенета лукавого. Но он не поддастся козням. Ибо верит: труд письма заповедан ему Господом, и сейчас, собрав воедино дух, он изгонит бесов уныния и своедумия! сейчас он стряхнет, как сон, этот соблазн, это возникшее перед его внутренним оком наваждение — их лживо глаголющего истукана с мерзким самописцем в руках, который сидит под неестественно сотворенным светом стеклянного колпака; этого идола, чью пагубность и суесловие он только по непростительной слабости и малодушию своему зрит уже полночи!

Схимник приблизил к свиткам изможденное постом лицо и, заклиная, трижды произнес: «Владыко Небесный, сохрани неврежденно от всякого чарования, обаяния и оплазнства[23] лукавого».

Страница перевернулась, перо скрипнуло дальше. Но после, когда всполошенная зарницами ночь торопливо пятилась на запад, он еще раз отрекся от видения, прочитав длинную молитву, оберегающую просящего от коварства отца всех искусителей.

СКАЗКА ПРО МЕШОК (Из Гоголя)

Мимо зевающих ртами парадных дверей каменных исполинов, мимо застывших в мерцающем свете магазинных витрин лакированных манекенов, мимо уныло повесивших носы уличных фонарей, мимо скособоченных урн, со дна которых по утрам вместе с мусором вытряхивают скорбный, схоронившийся там от липучих солнечных лучей вечер, — тщетно, свернувшись кошкой, затаился он, тщетно надеется переждать там своего часа, чтобы снова тогда выйти гулять по улицам в темном костюме своем, ибо не ведает он, что час этот давно уже занят, что изменчивое и сумасбродное, словно избалованная вниманием, но еще не привыкшая к нему молоденькая красавица, единственное удовольствие которой пока и состоит только в частой смене поклонников своих, что такое же вот непостоянное и взбалмошное время уже назначило на этот час скоротечное свидание свое другому обожателю из длинной-предлинной их очереди, которая, вздыхая и мечтая о ней, выстроилась в ее прихожей, — мимо великих и почитаемых людей, тоже водивших когда-то близкую дружбу с кокетливым временем, а ноне высокомерно попирающих мраморными ногами гранит своих пьедесталов или высокомерно гарцующих на бронзовых лошадях, так и норовящих раздавить тебя своими задранными копытами, людей, зеленеющих от досады на такое несправедливое с ними обращение, мимо расклеенных афиш, привлекающих неопытных обывателей яркостью красок своих — только подойди поближе, прилепись, прочитай неосторожно их приглашение: враз поплетешься туда, куда тебя зазывали, спрашивая себя дорогой: «И какого черта я туда плетусь?» — а сам уже входишь в растворенные настежь ворота, уже подаешь нехитрый гардероб свой усатому и строгому швейцару, который в душе непременно смеется над тобой: «Ну вот, принесла нелегкая еще одного ротозея, и какого рожна только сюда шляются!» — но виду не подает (не положено, служба-с!), мимо румяных, как их кренделя, булочников, мимо натурщицами обнаженных деревьев и мимо деревьев, кривляньем листвы похожих на мимов, всего этого мимо, под звуки симфонии трамваев и пешеходов, монотонное звучание которой нарушают лишь надрывные свистки регулировщиков, чьи полосатые и мелькающие в воздухе, как у жонглеров в цирке, жезлы так и подмывают нарушить столь аккуратно наводимую ими правильность движения, под окрики пьяных и скучную болтовню трезвых медленно бредет, еле влача по асфальту грузное свое тело, свинцово-грязный мешок.

Видите его визитную карточку — «50 кг нетто», проштампованную поперек толстого брюха с торчащими оттуда сквозь белила этих букв скрученными в спирали волосиками, видите его швы, прорехой разошедшиеся с левого боку, и кем-то небрежно насаженную на живую нитку заплатку, видите, как насупленно переминает он своими угловатыми ножонками, давя окурки и размазывая по асфальту чужие плевки? А как он пошатывается, словно только что покинувший берлогу медведь после зимней спячки, еще очень недовольный, что его так рано оторвали от грез, сладких, как лапа, которую он лениво посасывал, сердитый на то, что его разбудили и заставляют теперь заботиться непременно об огромном мохнатом теле, в котором он вдруг обнаружил себя? Ах, не видите! Ну да, впрочем, и как вам его увидеть, коли вы сейчас заняты чтением этих строк? Действительно, трудно увидеть. Это ведь я теперь наблюдаю за его маршрутом — так уж случайно оказалось, что нам с ним по пути — и вижу, как иногда вдруг кто-то выскочит, как оглашенный, из толчливого потока прохожих, все еще размахивая машинально локтями, как машет крыльями ветряная мельница, хоть и смолота мельником уже вся мука, или когда сломались внутри все жернова ее, а она все крутит и крутит их впустую, словно не замечая бесцельности работы своей, вот так же выскочит кто-то как ошарашенный из парилки суетливой толпы и столкнется нос к носу с мешком, да и опрокинет того с размаху навзничь — ой, как больно он стукнулся, ох, набил себе, верно, шишек! — и вижу я тогда, как из дырчатой раны с левого боку вываливаются — смотрите, смотрите! — несколько корявых картофелин, которые, неловко прыгая, как объевшиеся комарами лягушки, скатываются потом на мостовую, где и гибнут под колесами безжалостных машин.

«Извините», — в смущенье только и успеет буркнуть невнятно кто-то, прежде чем вновь раствориться в снующей взад-вперед толпе, а валкое чудище будет еще долго потом барахтаться, все силясь приподняться. Ну вставай же, вставай скорее, чего валяешься, чай, не мертвый, заругают, нельзя. Поднимается, наконец, поворотится прямо — ну, мешок мешком! — качнется кургузым своим туловищем, словно стряхивая засохшую грязь и дурность с ним приключившегося — а может, он так горюет по милым своим картошинкам? — да и тронется снова в путь, неуклюже, но с непостижимым для меня упрямством: одно слово — мешок, ни дать, ни взять мешок. И куда его только черти несут?

Вот он обогнул чей-то дом — и я следом за ним — и теперь в удивленье таращится на шипящую неоном рекламу, на ее огни, на изысканно одетых дам, которым их элегантные и услужливые кавалеры спешат открыть дверцы дорогих авто, дабы те, выпорхнув оттуда, поскорее ослепили бы мир красотою своею, на важных господ, что порфироносно ступают, держа под мышками руки дородных супружниц своих или, на худой конец, газеты, свернутые трубочкой и мятые, как вам, верно, покажется, но непременно свежие — а не верите мне, так попробуйте выхватить ее у него да разверните где-нибудь в укромном местечке, а хоть бы и на бульваре, на лавочке — сразу тогда убедитесь в моей правоте! — на розовощеких карапузов в колясочках, на которых никак не надышится их любимая маменька, только все и повторяющая: «Ах ты мой ангелочек, ах ты мой родненький!», до тех пор, пока чадо их не раскапризничается и не разревется милой рожицей своей от этих приставаний, и тогда она в испуге прикроет непроизвольно рот рукой и запричитает: «Ой, что я наделала, негодная, растревожила только своего маленького!» — и станет ласкать и утешать его; или до тех самых пор, пока однажды не услышит от него басом: «Ах, маменька, оставьте свои нежности, ведь я уже вырос», — и увидит она тогда в изумлении перед собой уже не дитятко свое, а здоровенного взрослого детину и вспомнит, как нянчилась с ним, со своим ненаглядным Васечкой или Петенькой, который почему-то так быстро норовит стать усатым Василием Ивановичем или бородатым Петром Аверьяновичем, и вспомнит она, как водила его когда-то гулять по бульвару, вспомнит, как однажды, расшалившись, он спрятался от нее, а она чуть не рехнулась от страха, все аукая его, вспомнит, как давно это было, а вспомнив, всплакнет потихоньку и неприметно в сторонке, — да уж, такие вот эти розовощекие карапузы; но что мешок? таращится на искрящиеся смехом, потому что молоды, девичьи лица, что приковывают к себе восхищенные и робкие взгляды идущих навстречу зачарованных юношей и завистливые, укоризненные взгляды чопорных старух, сухих, как суковатые клюки, на которые они опираются. А он-то чего на них глазеет? Ему-то куда до них? Эй, ты чего косишься? Хватит пялиться да глазенапствовать! Ишь, раскатал губищи, поди забыл, что мешок! Да и вообще, откуда ты взялся посреди нашего вавилонья и толчеи? Почему все не замечают твоего чужеродства? А может, ты сбежал из овощной лавки, где вам, мешкам, перепиливают тупым ножом веревочные ваши жилы вечные фасовщики, а может быть, уже и приказ грозный отдан самым главным из их компании: выловить, дескать, одинокий, шатающийся в праздном безделии — так его растак! — мешок, привести его под мои ясные очи! — и как ни утирай ты тогда пот со лба, как ни торопись и не бегай, все равно поймают тебя опричники самого главного и приведут к нему на расправу. И спросит он тогда разгневанно: «Ты почему убежал от меня; а не лежал смирно, как все, в лавке, как подобает лежать кулям, тюкам и прочим разным мешкам? Да как ты смел, холоп, ослушаться меня, меня — самого главного!» — и нахмурит при этом тяжелые и кустистые, как и положено суровому судье, брови свои. Небось задрожишь тогда, словно лист осиновый, глазенки выпучив, да уж поздно будет!

«Эй, серая, грубая материя, куда тащишься, камо гряде-ши? А? Чего молчишь? Спрашиваю, куда путь держишь?» Опять нет ответа. Лишь шепот трущейся об асфальт мешковины да неразборчивое чревовещанье перетряхиваемой утробой картошки. Жаль, а то бы разговорились, — даром что мешок.

«Посторонись!» — вдруг гаркнул над ухом кто-то отчаянный и могучий, гордо вышагивающий по столпотворенью. Поберегись его, мешок! Куда там: не успел посторониться и поберечься, и — бац! — опять его сшибли. Как же он грохнулся оземь, аж искры из глаз посыпались, аж застонал, бедный. Ах ты, увалень, ах, ротозейная твоя душа!

«И правильно, поделом ему досталось, не лезь, не суйся всюду, когда мешок! — криво ухмыляется могучий, продолжая чеканить шаг. — Мало еще тебе наподдали, вот теперь лежи на дороге, путайся у прохожих под ногами, глядишь, кто-то из них нет-нет, да и пнет тебя как бы невзначай, добавив скороговоркой: сам замешкался, как мешок, а еще мешаешься!» Да, досталось тебе на орехи, вон и картошки сколько рассыпал! Собрать бы ее надо, да вишь, машины проклятые — тьфу их! — уж и подавили всю.

Эх, мешок, мешок, все-то тебя шпыняют, кому не лень, думаю я, отвернувшись, чтобы не зреть жалких его попыток подняться в который раз — о, беспомощность! — и скоро ты, пожалуй, так вовсе растеряшь груз драгоценной своей картошки и превратишься сначала в обыкновенный пустой мешок, и люди добрые недаром станут тогда говорить про тебя: «Ну вот он и обмяк, совсем как мешок!» — а потом уже пустят по рукам ветхую твою мешковину, и превратишься ты вскорости в пыльную и драную-предраную тряпку, и главное, вот ведь что обидно, никак тебя не уберечь от этого, как не уберечь от могучих и отчаянных, шагающих напролом столпотвореньям, такая уж, видно, твоя мешочья судьба, — отмучился бы уж поскорей, что ли…

Задумавшись так, я ненароком и потерял мешок из виду. Навсегда потерял. Не пойму, правда, как же это случилось. То ли он сам тем временем скрылся, то ли это я в задумчивости ушёл прочь от заколдованного мешка. А в самом деле, чем бы я мог ему помочь? Да и какая разница, ведь у меня своя дорога, своя тусклая, как у всех, жизнь, и мне не до какого-то там мешка, бредущего в одиночестве мимо дверей каменных исполинов, мимо застывших в обреченных на неудобство позах лакированных манекенов и мимо повесивших в унынии свои длинные носы уличных фонарей. Как он там? Все бродит? Не знаю. Можно лишь гадать. А гадать — занятие пустейшее. Правда, намедни мне сказывали — подождите, кто же это был? даст Бог памяти, я сейчас его обязательно вспомню, ан нет, не вспомню, ну да Бог с ним — так вот, он мне и сказывал, будто бы видел мешок — впрочем, можно ли ему верить? — уже за городом, что прибит он гвоздями и поднят огородным богом на кресте, что, намокая слезами холодного осеннего дождя, который обмывает разбросанные внизу трупы листьев и бьет вздыхающие и лопающиеся в лужах пузыри, он еще чуть колышется при ветре, пугая тем самым каркающих на грядках ворон, стаи тоскливо летящих галок да кривую собаку хозяина, которая, задрав к небу морду, протяжно воет совсем по-волчьи не то на свисающий с этого грустного лилового неба мешок, не то на зыбкую и обманчивую в своей печали луну.

ПИСЬМЕНА НА ОРИХАЛКОВОМ СТОЛБЕ[24]

Зое Булатовой

…Истинное название нашего острова и страны, разместившейся на нем, тщательно скрывается. Разгласившего тайну ждет наказание, куда более суровое, чем казнь. Произнесение его вслух карается отлучением от последней, предстоящей всем нам мистерии, а это означает исчезновение, уничтожение временем — забвение. Поэтому я осмеливаюсь дать лишь версию, лишь предположительную этимологию, одну из бесчисленных гипотез нашего самоназвания — «обреченная волнам». Смутная иносказательность этого эпитета приближает (равно как и удаляет) лишь к части правды, лишь к части ее части, умалчивая о непостижимости целого. Ибо такова извечная суть слов. Впоследствии Бог иудеев, отвечая рабу своему, так же ограничится тетраграмматоном, священное и грозное имя Бога мусульман будет непостижимой тайной для них самих, а египетская Исида получит власть над ужаленным змеей Осирисом, узнав его подлинное имя. Да, так будет. И мне ведомо, что будет так.

Греки, следуя заблуждению Платона, чьему родственнику нечестивые уста жрецов Саиса внушат лживые представления о нас[25], будут помещать нас западнее столбов Геракла, в океане переменчивых течений и буйных ветров. Другие народы, следуя заблуждению греков, будут считать, что наши шлемоблещущие воины сражались с прадедами афинского мудреца за десять тысяч лет до его рождения и будут называть нас Атлантидой, иные же Лемурией, страной теней и несправедливо искать нас в океане, чьи бури будут столь же несправедливо считаться тихими. Кто-то обнаружит наши следы рядом с Индией (и это не более верно, чем все остальное), как с настоящей, так и с той, которую нарекут по ошибке. Кто-то попытается считать нашей родной стихией ледниковые шапки гор, упертые в небо, кто-то — мертвые, зыбучие пески пустынь. Но ближе всех к истине окажутся ацтеки из племени нагуа, величающие наш остров «лежащим посреди вод», и финикийцы, поклонявшиеся нам как мраку ночи, ибо только бездна ночи сродни темной бездне океана…

…Землю нашу населяют диковинные для остальной ойкумены твари, «не звери и не птицы», пернатые змеи и другие, которые позднее переселятся в воображение заморских народов. Так в рощах с жухлой листвой обитает феникс, роняющий жемчужины, проглотив одну из которых, получит зачатие царевна Поднебесной империи, увидевшая его однажды во сне: бесклювый, со слабо развитыми крыльями и хрупким позвоночником — наши дети забавы ради ловят его руками. Он принадлежит к той породе фениксов, что выбирают местом ночевки теплые пепелища, угли догорающих костров, на которых тут же впадают в тяжелый сон — их тела мертвенно окостеневают до тех пор, пока фениксы вновь не пробуждаются и не восстают. Иные животные приобретут впоследствии преувеличенные размеры. У греков стимфалиды окажутся птицами, осыпающими путников стрелами своих бронзовых перьев, в действительности же они — насекомые, встреча с которыми, по нашим поверьям, приносит удачу, а наши розо-пестрые и зеленочешуйчатые мотыльки превратятся в арахн — серых, грязных пауков, ткущих паутину времени: словно разорвав какой-то невидимый кокон, жертва предстанет вдруг своим палачом. Птицей Рух, птицей мечты или, что в нашем языке синонимично, птицей благородной глупости мы называем саламандру за ее тщетное стремление вознестись

на небо вместе с дымом, растворившись предварительно в языке пламени. Гордые гаруды, которые будут парить у индусов в воздухе, выслеживая и истребляя скользких и увертливых змей, — это тонкорунные блеющие животные, которые кормят детенышей молоком и пасутся на наших лугах с красной травой, чьи кольчатые извивы, быть может, и послужат причиной ее превращения в нагов — ползучих, гремящих броней чешуи рептилий. Лишь вражда их не претерпит изменений. Подобные метаморфозы кажутся мне куда удивительнее тех, что поведает миру римский изгнанник[26]. Ведь и наше воображение, особенно у низших сословий — пастухов и землепашцев, тоже заселяют уродливые чудовища: ужасные карлики, которых отвратительное в своем коварстве Солнце присылает на землю сидящими верхом на лучах и с которыми прекрасные, одноглазые, лишенные губ и зубов кекропы[27] вместе со слепыми своими собратьями эльфами каждодневно выходят на битву за власть над миром. Иногда я думаю, что и они перекочевали сюда к нам из какой-то загадочной, глубже погруженной в древность реальности, а туда, в свою очередь, из еще более седой старины. И так до бесконечности. Когда я пытаюсь представить себе эту невероятно сплетенную, как ожерелье снов, цепочку, разум мой цепенеет.

Мерзкие скорпионы, хищные гарпии и колючие кустарники, чей ядовитый укус вызывал галлюцинации и мучительные страхи, цапли бену[28], хохочущие шакалы и павианы, пантеры и василиски, так терзавшие нас при царе Автохтоне, были искоренены его преемниками.

Пища наша — нектар и амброзия, состоит из подтухающего мяса пресмыкающихся, приправленного горечью красной травы, и кислого, с дурным ароматом, сока триффидов[29] — злых и безжалостных растений-треног, что словно раненные в лапу псы хромают, гоняясь за мухами, и удовлетворенно ухают, пожирая рыжих ящериц и нечистоты. Даже чечевица спартанцев, их черная похлебка кажется нам недопустимой роскошью, ибо в обычае у нас презирать еду…

…когда Платон, потакая больше своей страсти к софистике, чем стремясь упорядочить знания о нас, припишет нам в пращуры Эвинора и Левкиппу, а в матери — Клито, то он не будет даже подозревать о том, что просто возвратил нам подаренные нами же миру мифы о двуполом существе, гермафродите-прародителе или о порожающих Вселенную близнецах: Диоскурах у орфиков, убившем и убитом братьях у римлян, или о двойнике египетского фараона Ка. Вторя учителю из Эллады, поколения его учеников навяжут нам — нам, учителям учителей! — в отцы какого-то жалкого бородача с трезубцем. Когда я задумываюсь об этом, то меня охватывает смех. Иногда же — суеверный ужас. Утратив опору, я стараюсь обратиться к ревнителям традиций, к нашему ортодоксальному учению.

Конечно, мы знаем, что мир не имеет начала и конца. Точнее, что он имеет их бесчисленное множество. Наша космогония, которая в какой-то форме найдет продолжение у джайнов[30], обходится без демиурга, без расчлененного и раскиданного по свету гигантского организма первого человека, без изогнутого дугой небосклона, распластанного тела богини. И мы не верим, что время подобно полету пущенной прямо стрелы, мы понимаем — оно циклично. Пара вселенских часов — образ, который с таким терпением назидается в наших школах, — отсчитывает его периоды, стрелки в них, вращаясь, движутся от «хорошо» к «плохо» через промежутки с мириадами делений, и когда обе они совпадут, показывая «плохо» — а это случится уже совсем скоро, — наступит конец света, наступит его новое начало. И повторение произойдет внутри пространства нашей пирамиды, где вершится история, — джайны нарекут его кармическим, — а в той части пространства не-мира, куда нас поглощает смерть, в той внешней к пирамиде мгле, которая лишена даже геометрического образа, там времени нет.

Одна из наших сект, добивающаяся популярности путем опримитивления религии, отождествляет мир с нашим островом, а не-мир — с остальной Вселенной.

Государство наше действительно разделено на группы и кланы, но эллин привнесет в его устройство слишком много черт от своей правильной идеи — быть может, и в созданной им путанице заложен некий недоступный нам, людям, знак? — и его чересчур жесткая структура наверняка сломала бы наше государство, как крепнущий скелет младенца лишает его гибкости, все ближе продвигая к смерти.

Я, и пусть мое имя не будет трепаться в сплетнях потомков, принадлежу к привилегированному классу художников, к элите, как определит нас Платон. Но я не ремесленник, кладущий краски на обожженную глину амфор и ваз. Инструментом, помимо алмазного резца на орихалке, мне служит фантазия, которая всегда равносильна предвидению, а материалом — будущее. В словах этих содержится нечто большее, чем поэтическое бахвальство. Ошибается тот, кто воспримет их как пустую метафору или как выраженье без смысла, вроде «тоска плиты» или «жар черствого бегемота». Неторопливо вырезая сейчас на орихалке значки слов, я ощущаю, как творю этим один из бесчисленных вариантов будущего, как, фиксируя его, я тем самым задаю ему направление, фигуру, в которой оно позже застынет, я ощущаю свое могущество и понимаю, почему каббалисты будут потом учить, как с помощью тридцати двух путей премудрости, куда войдут двадцать две буквы еще не сложившегося еврейского алфавита, Бог обнаруживает явно свою бесконечность. Я, простой писец на орихалке, чье искусство позволяет узреть всю толщу веков, вижу числового бога пифагорийцев, которого сначала все забудут с той же поспешностью, с какой две с половиной тысячи лет спустя будут ему молиться — в причудливых извивах грядущего много возвратных ходов, — я вижу, что стойкость нашего народа унаследуют римляне, неукротимость — гунны, а ироничную отрешенность — нубийцы, чью культуру заново откроет миру в эпоху железных птиц и железной привязанности к вещам один англосакс. Мне видится, как передача сокровенных знаний впоследствии таинственным образом будет связана с получением трижды величайшим героем Юга изумрудных таблиц, а героем Севера — рун[31]…

…Наши наделенные ясновидением жрецы — каста голубокожих и зеленокожих, в подражание которым египтяне будут рисовать своих богов цветными, усердно развивают эсхатологию, науку о ближайшем локальном светопреставлении. Это единственная наука, которая процветает у нас в последние годы, ибо все чувствуют назревание катастрофы. Жрецы пророчествуют, что когда содрогнется земля и наши храмы без крыш не уберегут нас от хлынувших вод, когда молитвы станут такими же напрасными, как доспехи, когда от жуткого взрыва сотрясется само небо, вот тогда-то в раскатах этой катастрофы и родится эхо, которое будет звучать в мире после нас. Северные люди изобразят позже нашу гибель как гибель своих богов, когда в день последней битвы задрожит древо жизни, когда злые волки пожрут один — солнце, а другой — луну, когда попадают все звезды и асы — будущие боги, которых мы скоро уже явим собой, гибнут, жертвуя собой.

Южному мистику с Патмоса[32] наша гибель откроется как видение со снятием шестой печати. Я могу даже различить слова, в которых он запечатлеет свой ужас. Но ни мрачное, как власяница, солнце, ни сделавшаяся, как кровь, луна не заставляют мое сердце трепетать, ибо дар предвидения ниспослан нам в равной мере с мудростью — первое без второго трагично, как будет трагична судьба вещей женщины из Трои.

Нам известно даже (это случится значительно позднее), что «в 6-м году кан, 11 мулук, в месяце зак[33] началось страшное землетрясение без перерыва до 13 куэн. Это произошло за 8060 лет до составления этой книги», что именно так выведет острое стило из бронзы под рукой невозмутимого индейца майя, а потом один галл обнародует его текст как ребус: «Страна Глиняных Холмов, земля My, была принесена в жертву». И мы знаем, что это будет правда о нас, как будет правдой и многое другое, искаженное (или подчеркиваемое) нелепостью деталей. Мы знаем также, что убранство нашего острова — это убранство капища, чьи алтари испытают вскорости холодное прикосновение рыб и обжигающую слизь медуз…

…Некоторые еретики утверждают, будто бы кто-то один из нас спасется, дабы послужить прототипом вавилонянину Атрахасису или семиту Ною, строящему ковчег, согласно сложенному в нашу честь мифу о потопе. Но мы не верим. Ведь нас учат: хотя ветер надувает паруса кораблей в наших гаванях, мы, люди лунного света, должны готовить жертвоприношение. Мы знаем, что нас ждет, и потому, как учат нас жрецы, — мы боги. Ибо только боги способны добровольно принести себя в жертву. Фригию в этом позже убедит искалеченный Аттис, а остальных — Распятый на Кресте.

… Я уже вижу, как наша кровь ложится пятнами на быстротекущее время, раскрашивая его письменами, означающими наше бессмертие. Это не будет даже воскресением, ибо мы, в сущности, ведь никогда и не умирали. И я спрашиваю себя: существую ли я, безымянный резчик на орихалке, или существует лишь предание обо мне, а я существую в этом предании? Но усталость и безразличие мешают мне искать ответ. Ведь не все ли равно, есть ли я теперь, в настоящем, или обречен на рождение только в будущем, которое для меня уже прошлое?

ЛИКИ ЯНУСА

Повинуясь движению Солнца, уродливая тень века девятого медленно ползла по календарю и уже падала на век, завершающий первое тысячелетие Распятия. Казалось, что круг неразмыкаем: все те же древние, как мир, страсти швыряли род человеческий по все тем же древним подмосткам.

Звездными ночами в мрачных теснинах гор и фьордов седовласые скальды, в которых тогда на время вселился гений слепого рапсода, уже слагали свои саги буйным ватагам Рыжих, Хитрых и Железных Рук, грабившим с одинаковой беспощадностью как тщедушных потомков легендарного бритта[34], так и недостойных наследников христианнейшего из Каролингов[35], но скандинавское слово «vaeringjar» еще не проникло через греческое «βαραγγοε» и русское «варяг» в язык арабов и латынь. Это случится чуть позже, когда, ломая копья, кости и местные наречия, толпы северян высадятся на Сицилии — предмете распрь латинян и сарацин. Некие мудрецы в сирийской пустыне уже измерили кривизну меридиана, вычислив тем самым длину пояса совершеннейшего из пифагоровых тел — шара Земли. В цифры индусов уже ввели знак «нуль», знак ничто, с помощью которого, однако, можно изобразить и бесконечность. А в Багдаде, центре Вселенной, халиф Мутадид[36], последняя жемчужина в ожерелье Аббасидов, уже оплакивал закат своего дома, предчувствуя, как сообщают об этом его хроники, свою близкую кончину.

В Поднебесной китайцев черные вороны — уйгуры и тангуты — доклевывали останки династии Тан, а в историю стран Леванта затравленным верпем на миг ворвалось болгарское чудовище.

Азия, неумолимая и безжалостная Азия опять растворила пасть ужасных ворот между Уралом и Каспием и с упоением извергла из чрева своих степей новых всадников, злобно хохочущих, с тугими колчанами на впалых боках неутомимых лошадок. В ураганном натиске, под копытами этих косматых кентавров, которые, выпрашивая победы у своих кривозубых богов, приносят им в жертву петухов и младенцев, средь огня и крови уже пали со стоном моравские славяне, перед этой ниспосланной народам за грехи Божьей карой склонились гордые маркоманы, наказанные соприкосновением с ней, бежали громадные авары и глумливые аланы, содрогнулись обе Империи, грозное имя мадьяр было у всех на устах. Их дикие, согнанные печенегами с исконных кочевий орды вели могучие Арпады, князья, пока еще не принявшие из рук папы королевского титла. Мстя за позор от печенегов, эти зычные вожди, еще не вкусившие германского меча и горечи поражения на Лехе, словно бешеные псы, приказывали жечь все вокруг. Рушились планы римского иерарха по истреблению в Паннонии заразы злокозненных ариан, отрицавших божественную сущность Сына, и следов мерзкого язычества: всюду низвергая Крест, венгерский аркан хищно свистел над бумажным корабликом Европы.

Многие ждали конца света, ибо заря Клюни[37] еще не остудила тогда милленаристских чаяний[38]. В мертвых городах трубными ангелами выли волки, голод и черная оспа рисовали повсюду картины Страшного суда, а король-чума делал тогда солнце мрачным, как власяница, а луну — как кровь. Коварная секта богумилов[39] тогда еще не возродила бациллу манихейства, от Церкви еще не отложились восточные схизматики[40], и тьма времен еще должна была кануть в Лету, прежде чем распрямился ухмыляющийся карлик Средневековья.

В угрюмых дебрях придунайских лесов, в скиту, ютящемся посреди зловонья болот, старец Само, сменивший монастырь бенедиктинцев на обитель отшельника, рясу на рубище, поучал переписчика свитков Зеннона, инока, недавно принявшего аскезу и, как все неофиты, особенно страдающего от соблазна прелестью, напоминая ему слова апостола язычников[41]: «не наблюдай царств, рушащихся вокруг тебя» и другие, еще более таинственные и вдохновенные слова его Учителя: «Царство небесное внутри вас». Проповедуя так, схимник потрясал козлиной бородкой и пергаментом со священными письменами. Тусклая лампада, чадящая на стене, изредка вспыхивала чуть сильнее, и тогда выхватывала из тьмы его пронзительные взгляды и притулившуюся в углу землянки могучую фигуру Зеннона. Инок смиренно возражал: «Разве удел светочей — приспосабливаться к миру, щупая его из темноты кельи тараканьими усиками книг, разве не деяния позволили Савлу, сменив имя, очиститься от крови Стефана, и разве не сам Милосердный Спаситель опоясался мечом Великого Карла, уничтожившего идолов на гнусных капищах саксов?» Само раскусил затаенное во фразе презрение, но парировал достаточно традиционно. Он привел тезис о греховности мира, где правит князь, а не царь, тем самым незаметно для себя чуть было не впав в опасную ересь павликиан[42], и произнес непременные: «Ибо сказано: борись со злом, но избегай зла», указав здесь на тонкость в понимании слова «избегай», толкуя его не столько как активное неделание зла объектом, сколько как пассивное «убегание» от него субъекта. Потом он долго говорил о непротивлении злу. Зеннон, опираясь на слова «не мир, но меч принес я вам», сказал, больше по задору, чем по разумению, что видит в миссии невинно закланного Агнца и миссию Воина. Он нимало не смутился ни присутствием праведника, ни тем, что для Само данная версия звучит кощунственно. Уязвленный такой непочтительностью, Само, возможно чересчур поспешно, возводит ее до надменности нрава. «Ступай обратно в киновию[43]», — суровый вердикт не заставляет себя ждать.

Задев при выходе шкуру медведя, на которого он по весне охотился с рогатиной, Зеннон еще успевает бросить вместо прощания, вторя Иакову, но исказив цитату тем, что привнес в нее обиду: «Вера без дел мертва». Его молодое упрямство раздражило Само. Почти негодуя, он задыхался гнилостным воздухом землянки, вышагивая по ней, и в который раз перебирал доводы, доказывая свою правоту висящей лампадке. Но вскорости он уже пересилил себя, заставив гневаться на свою гневливость.

Именно в ту же ночь ему привиделась во сне казнь. Деревянный, грубо сколоченный помост. Зигзагообразная линия толпы. С усталым безразличием сутулый палач нагибает жертве голову — непокорную голову Зеннона, надевая на нее слепой мешок. Вот сейчас он взмахнет своей остро отточенной секирой, обрекающей всех на вечную слепоту — он уже готов. Кажется, что его зловещая фигура выросла до невероятных размеров. Следует глухой удар — свершилось. Теперь палач преображается в кривляющегося идиота, а после — в шутовскую палочку. Само хотел было криком прекратить кошмар, когда в капле дождя, смывающего с плахи кровь, он вдруг увидел свое мелькнувшее отражение. Он еще успевает поразиться отрешенности своего вида и даже понять, что и сам находится тут же, рядом, среди равнодушного, молчащего в безучастии окружения, прежде чем проснулся. После, каясь в грехе помыслом, он долго молился, шевеля запавшими старческими губами. Заговоренная, боль постепенно стихала. Прошло несколько дней.

Изводя плоть постами и перечитывая назидания малых пророков, где он находил подтверждения своей правоте, подвижник все еще крепился, но он чувствовал, как на потеху дьяволу в душу к нему заползал червь сомнения.

Их следующая встреча произошла наяву. Это случилось в Трансильвании, на торговой площади города влахов, где посреди гомона и пыли один невежественный македонец, звеня веригами и обнажая под лохмотьями сыпучий мел проказы, на свой лад толковал изреченное Богом: «Блаженны нищие духом». Вставляя знак препинания, разрывающий идиому и усиливающий интонации творительного падежа, он вульгарно улавливал здесь лишь очередное указание на примат бедности над богатством. Убежденный, что на него снизошло откровение, он с экстатическим воодушевлением пытался поведать миру свою жалкую истину. Слушая его, один из присутствующих, хазарский иудей, не вытерпел и поначалу скромно упрекнул его в извращении перевода, затем туманно намекнул на суеверие, которое есть внутреннее дело в доме евреев, а под конец, уже бряцая железной саблей, договорился до того, что вот также, мол, и все христианство есть не более, чем плод дурно понятых еврейских метафор, что оно слишком куцо и убого перед смыслом Писания. Свое заявление он сопровождал оскорбительным смехом. Все — и стоящий поблизости Само — оторопели от подобного святотатства, растерянность сковала всем язык. Лишь какой-то юродивый калека истерично хохотнул. И тут кто-то атлетически сложенный, в черном шлеме рыцаря прекратил богословский диспут, свалив богохульника пощечиной. И хотя человек этот тут же исчез, а завороженный Само разглядел лишь кольчугу на его широкой спине, он узнал в нем Зеннона. Позднее, пока толпа после короткой расправы в исступлении еще терзала труп иудея, искушенный в экзегетике Само, облокотясь на посох, разъяснял испуганному македонцу потаенный смысл Нагорной проповеди. Он взирал на теперь старательно прикрытые струпья и терпеливо повторял заученные годами слова, но думал он при этом о поступке ретивого инока: он видел в нем знамение для себя. Рядом блаженно улыбался юродивый.

Минул ряд лет, и вот канва тех событий, которые произошли за этот срок в жизни Зеннона.

Он попадает в плен к сарацинам. Те продали его дальше — на галеры. Перепилив весельную цепь, он бежит, проткнув кинжалом ухмыляющееся лицо надсмотрщика, вероотступника из греков, находящегося на службе у мусульман. Ржавое кольцо, приковывавшее его к борту корабля агарян, он с тех пор браслетом носил на запястье. Это его талисман — удача повсюду сопровождает его. По возвращении он, предводительствуя отрядом рейтаров и кнехтов, отбивает речной набег викингов, причем их свирепый конунг Долгорукий Кнут, дядя покорителя Сицилии Роберта Гвискара, графа Апулийского, сам знаменитый берсеркер, пал под ударами юного героя — сраженный Давидом Голиаф. По деревням женщины с благоговением шептали перед алтарем его имя, имя, овеянное множеством легенд. Говорили, будто бы он так отважен, что поселился в лесу, где жил огнедышащий дракон, и якобы тот, гремя чешуйчатыми крыльями, тут же улетел за синие горы Карпат. Зеннона даже стали именовать храбрым Георгием из Задунайя. Говорили также, что богатырскую силу он черпает из чаши, подаренной ему одним затворником, у которого он раньше ходил в послушниках, и что волшебное зелье оберегает его от дурного глаза, кривлянья упырей и оборотней. Действию этого зелья приписывали, например, чудо избавления от вурдалака, когда тот, как рассказывали, под жуткие визги болотных кикимор набросился на спящего витязя. Впрочем, и в менее экзотических подвигах брани (а их хватало с лихвой — недаром же разбойничьи шайки повсюду трепещут его) все усматривали вмешательство Провидения. Вокруг него — ореол славы, и никто не догадывается, как трагична его судьба — судьба отверженного, монаха-расстриги, призванного идти по жизни с мечом, а не с четками, как с терпением стоика, а точнее со смирением христианина, он влачит свой тяжкий жребий — жребий грубого, беспощадного воина — отвергая тишину и мир кельи, куда так стремится его душа, никто и не подозревает, в чем же состоит его главный подвиг. Ступая по уготованной ему стезе, он бессонными ночами утешается неисповедимостью Господних путей и тем, что Бог все равно проводит каждого по стезям Своим. Меж тем молва о ратных подвигах Зеннона — это скудное воздаяние за его страдания! — наполнила весь Юг и коснулась ушей Само. «Горе тому, из чьей жизни исчез смысл! — по-прежнему, воздев руки к молчащему небу, ораторствовал тот ex cathedra нотр-дамов Андрианополя и Фессалоник. — Что же останется тогда у несчастного?» Но теперь ему всюду чудился голос: «Сама жизнь», и голос этот принадлежал Зеннону. Тогда Само онемевал. Мнительный, как все подлинно религиозные люди, он узревал в этих словах знак Божий, указывающий на забродившую в нем закваску фарисея. «Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плеча людям, а сами не хотят и перстом двинуть их», — жалил он себя священными словами и, молясь вечерами, уже называл себя лицемером, ибо только «они говорят и не делают». Втайне надеясь обрести прощенье, он пишет в Фессалониках трактат против осквернивших свои уста хулой на Богородицу несториан, по утверждению которых Дева Мария родила человека, но не Бога. Осужденная пять веков назад, в Эфесе, эта гидра вновь подняла голову за византийской границей.

Ополчась на их дерзостного ересиарха, он приводил то известное место из Евангелия от Луки, где Мария отвечает Елисавете[44]: «Ибо отныне будут ублажать Меня все роды, что сотворил Мне величие Сильный», вторя Дамаскину, противопоставлял предназначение Марии и Евы[45], а в качестве ветхозаветного пророчества о Марии как о Царице по традиции приводил сорок четвертый псалом Давида[46].

Здесь же, в Фссалониках, возможно под впечатлением блестящих побед Зеннона, освободителя от ненавистного ига иноверцев, он произносит свою знаменитую речь в защиту воинов Христовых[47], которые понесут свой крест на сверкающих щитах только пару столетий спустя. Памфлет «Против симонии», написанный несколько напыщенным слогом, который, вероятно, воспринимался людьми его века как страстность (если у нас достанет смелости судить об их вкусах), так и остался незаконченным. Ибо об эту пору объявилась некая лукавая секта, которая обосновалась в церквах и хитроумными доводами принялась смущать умы пастырей. Ей уже аплодировала и всегда готовая к бунту чернь. Искоренить на Теле Христовом эту опухоль вызвался Само. Поначалу его авторитет и красноречие возвратили многих обратно в церковное лоно. Тогда глава сектантов предложил ему состязание: по древнему обычаю, уповая на Бога, испытать правду огнем. Ссылаясь на ответ Христа дьяволу «не искушай Господа Бога твоего», что в параллели не могли не счесть — и он понимал это — дополнительным оскорблением, Само отверг предложение, добавив, что он раб Христов, а не варвар. Его тут же упрекнули в маловерии, иные — в трусости. Он смолчал. Тогда многие опять отшатнулись от истины.

Он взошел на костер пасмурным утром, проведя несколько дней в смятении духа, и даже не взглянул на костер противника, все еще лживо о чем-то вещавшего сверху. Пока занимались сырые бревна, он творил молитву и, все еще сомневаясь, надеялся услышать голос, убеждающий его в том, что он правильно исполнил долг, что этот полыхающий костер и есть его Голгофа. Быть может, прежде чем ветер развеял пепел по серому от дыма пейзажу, он его и услышал. И быть может, это был голос доблестного Зеннона, минувшей ночью сложившего свою голову в стычке с унграми. Но Само не дано было узнать, что он на несколько часов пережил своего злополучного ученика, как не дано было узнать ему и того, что перед смертельной сшибкой Зеннон видел во сне белые волосы своего наставника и там же, во сне, в глубоком почтении перед его чистой мудростью — но кто знает, не примешалась ли сюда и зависть? — с плачем преклонил колени. А если бы узнал, это послужило бы достойной наградой его спокойствию и мужеству. Здесь земная часть истории героев заканчивается, остальное — у Бога.

Вот они: Само и Зеннон, книжник и воин, едва не канонизированный Клермонским собором мученик и простой рубака, их образы могут служить выражением бесчисленных аллегорий, из коих Старость и Молодость — самая банальная. Подобно Инь и Ян, существующим только в нерасторжимой паре, каждый из них стремился занять место другого, каждый хотел прожить чужую, запрещенную ему жизнь и каждый был для другого строгим судьей. В этом их суть. И если мир дольний есть всего лишь текст, смутно проступающий из мира горнего — а так считали Блуа и Сведенборг, то не отводилась ли Само и Зеннону в нем роль букв, противостоящих друг другу, как всеобъемлющие альфа и омега. А кем они были в действительности — как знать? Несколько строк о них встретились мне в одном старинном фолианте с ворохами богословных комментариев, и они, подобно фениксу, снова обрели реальность: сейчас, одиннадцать веков спустя, для гаруспика[48], в ничтожестве гадающего о былом по внутренностям книг, воскреснув, они оба возвысились до символа. Так и из упоминания Эйнгарда[49] о некоем Хруодланде, префекте бретонского рубежа, убитом «среди прочих» басками в ущелье Пиренеев, когда тело павшего рыцаря сомкнулось с небесным архетипом, родился верный Роланд. Это ведь и есть истинная цена истории. Ибо что же еще мы знаем о прошлом, кроме того, что мы ничего о нем не знаем.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭЛЕН

Теперь тревожная грусть давай, давай, напрасно так рано выпроводил Катю с ее чуточку капризным, чуточку колким «когда же ты наконец с ней разведешься?», прощальная фраза, полувопрос-полуутверждение, без надежды, с почти уже механической горечью и механическим поворотом на высоких каблуках замшевых туфель. И там и там — шпильки, подумал я, профессионально сопоставляя слова, и тут же усмехнулся себе — ишь оценщик слов, одернулся, ибо она приняла бы улыбку за ответ, ну что ж, может быть, это было бы и к лучшему, откуда мне знать когда, вон ведь выставляю ее, значит, страх уже впитался в кровь, как впитался в нее выпитый за годы алкоголь, и я опять рефлекторно продолжаю сравнение до абсурда, до точки, до истины: пьяница и трус, да-да, пьяница и трус, ну да ладно, пускай, лишь бы она побыстрее ушла, не дай Бог им столкнуться, не дай устроиться сцене в тесноте прихожей, бр-р, осторожней, надо бы еще выпить, невыносимо терпеть, когда же прибывает этот чертов поезд, она говорила в двенадцать, но чего: ночи или дня, надо же — забыл, пропади все пропадом, за столько лет не выучить привычек жены, наверно, все-таки на ночь глядя, так чаще, словно нарочно, словно назло, значит, уже скоро — без четверти, а все же напрасно так рано ушла Катя, эх, Катя, Катя молодая, прозрачная Катя с ее наивным «когда же ты с ней разве…», все по программе, просто и ясно, банальная, банальная как мир программа, но лучше не концентрируйся, лучше плесни себе еще дряни покрепче, вот так, хорошо, когда же ты все-таки явишься, а? может быть, это тоже ход с твоей стороны, ход в нашей длинной-предлинной партии — дескать, сиди, томись, вспоминай прелюдией встречи нашу лавстори, перебирай ее, как четки, от первых, еще слепых восторгов до передай, пожалуйста, бутерброд, до как спалось, милый — уже из ванной, когда за шумом душа не разобрать ответ, вот так, шаг за шагом вспоминай ее всю целиком — о, утонченный садизм! — или все же брось, не надо, не накручивай сам, случайно, поезд, ну задержалась, бывает, о-ля-ля, как же ты ее все-таки ненавидишь, как ненавидишь, прямо по Сартру: любовь и ненависть сплелись в букет, садомазохизм обыкновенный — подать под вечер с джином и льдом, вот так, как сейчас, фу, першит в горле, надо бы разбавить, но уже лень тянуться к сифону, да и какая разница, ведь сейчас придешь ты и, едва освободившись от саквояжа и мокрого пальто — отчего это в твой приезд на улице всегда идет дождь? — сразу: как писалось, милый, вижу — расслабляешься, упрек зарыт глубоко, из фразы торчит лишь кончик ядовитого корня, не подкопаешься, не придерешься, не посмеешь, ничего, дорогая, спасибо, как здоровье мамы? глухим, чуть заискивающим голосом мыльных опер, а внутри — спрячь жало! вопль, который душит, душит, душит, в общем, дурность постановки совершенная, и тебя мутит от нее, джина, садомазохизма, мокрого пальто, тошнит от собственной вежливости-слабости, ну да ладно, хватит грез, сейчас ключ корябнет замок и нервы, приготовились? — раз, два, три, кто не спрятался, я не виноват, ой, бутылка не спряталась! — поздно, идет искать, а ведь раньше, в самом начале лавстори, чем сидеть дома и маяться, потащился бы на вокзал, за тридевять земель, не выдержал бы, рисуя дорогой встречу: ах, Элен! как же я ждал тебя, как ждал, развивая тему в бесчисленных вариациях, а теперь вот совсем другое: ну чего она там так долго возится, вечно копается, наверное, опять оторвалась вешалка у пальто, конечно, мокрого, конечно, оторвалась вешалка и пришить ее было негде, значит, лишний повод к раздражению, значит, вот сейчас ты выльешь на меня все сразу: дождь, вешалку, финал надоевшей лавстори, вон поворачивается дверная ручка — сейчас, сейчас… Но — к черту, успел еще опрокинуть, успел, пока бесконечно медленно, пока отвратительно бесшумно распахивается створка устрицы мира, словно поддетая ножом, оголяется комната, где сам я сижу посредине такой беззащитный и голый, как стакан, только что опорожненный, как стекло, поставленное мной зябнуть на стол, главное — вовремя отобрать тепло у ближнего, грустная, грустная параллель, зато теперь внутри жжет и на все наплевать: давай, давай, входи, я готов, так и есть: наглухо драпированное платье, силуэт, на мгновенье заслонивший ржавый свет из прихожей и поглотивший сразу полпространства устричного дома, но ведь это так естественно, еще успеваю сообразить я, раз обещал делить радость и печаль, хлеб и постель, верность и скуку, раз поклялся делить их пополам, значит, отдавай теперь полпространства, и длинные, худые руки, белеющие кольцом на темном фоне драпа, переплетены, словно тонкая веревка, словно удавка на шее, ну вот, опять, стыдись ассоциаций, ведь еще ничего не случилось, пока не за что, пока лишь мокрые волосы, где крашеная в рыжину проседь — твои каренинские уши, а что во мне играет их роль для тебя: неряшливый галстук, сорт сигарет, ярлыком приклеенная к нутру шутка, ее отсутствие? интересно, но пора отвечать «спасибо, ничего, как здоровье мамы?», пора улыбаться и думать в очередной раз о пошлости твоей матери, этой увядающей провинциалки, которая требует еще визитов вежливости, непременно с цветами, лучше с гвоздиками, «знаете ли, в их букете есть некие строгость и шарм, вы чувствуете? ах, как мило, доченька, поцелуй же скорее свою мамочку», и уж совсем приторно, жест в расчете на глазеющих соседей: «а вы, г-н писатель, не стойте букой, несите лучше чемоданы в дом», впрочем, это было давно, на заре лавстори, когда судьба еще могла капризничать капризами твоей матери, но не отвлекайся, сварить кофе? конечно, буду рад, иди, займи себя, иди, насыпь пустоту и отчужденье мелкими ложками в турку, может, мы и перестанем тогда разгребать их песок, может быть, когда закипит кофе и ты разольешь его по чашкам, мы сумеем утопить в них все возникшее между нами пространство, как это бывало раньше, но вряд ли, теперь ты просто пьешь его большими глотками, отставив в сторону сантименты и мизинец, пьешь молча, если не считать ту шаблонную чепуху, которую еще как-то умудряется при этом извлекать из нёба твой язык, отскакивая и обжигаясь, пьешь до горечи, что за тысячелетия скопилась на дне, пьешь, чтобы потом аккуратно поставить чашку на блюдце, жмурясь как кошка, но не от удовольствия, а от того — и я думаю об этом каждый раз, когда вижу твою старательность, — чтобы не дай Бог не заглянуть внутрь и не увидеть нелепости разгадки нашего бытия в холмах кофейной гущи, вон она притаилась, но не бойся, я не укажу тебе на нее, подыграю, мы оба сделаем вид, что ее там нет, а потом, ах, вот оно уже и наступило это потом, ты скажешь, нет, уже говоришь, деланно-сонно-зевая: Боже, как я устала, и я, как и должно быть, почувствую вину за твою усталость, непришитую вешалку, за то, что еще не притронулся к кофе, нарушив тем самым совместность ритуала, и от смущенья предложу тебе выкурить на ночь, чиркнув по коробку спичкой и поднеся серный факел к твоему лицу, нет, лицам, и ты даже не подозреваешь, как я хочу, чтобы они сейчас вспыхнули все, все сразу, или ты все же подозреваешь, любовь моя, вон как вздрогнули твои руки, расплескав по столу черную жидкость, о, как я хочу, рыдая над тобой, тушить своими слезами этот пожар, но поздно — огня уже нет, есть только дым, сизый дым, который напрасно ест глаза, и ты права, да-да, уже действительно поздно, но я еще посижу покурю.

Огромная кровать, ампир, на которой недавно была Катя, и от этого мне сейчас немного стыдно и злорадно, наше оскверненное ложе, где ты с детской отрешенностью раскинула руки, плети рук, эй, попридержи-ка свои ассоциации, поверх белого флага простыни, и слова, такие же бессмысленные, как и наяву, слетают с твоих уст, скользя по ту сторону сомкнутых век, по ту сторону неведомого мне сна, и я могу прикоснуться к тебе, как прикасаются к вещи, покорной и легкой, ведь ты совсем рядом, но далека до бесконечности, воистину во всей Вселенной что живое еще так далеко от меня? о, это — одиночество вдвоем, мы километрами отделены друг от друга, когда вместе, ибо между нами лежит пресловутый меч, выкованный из упреков, недомолвок, обид — извечных компонентов сплава лжи, но все, хватит, ты вернулась, это главное, и теперь, ведь ты так хочешь, правда, хочешь, все пойдет по-прежнему: скрипучее колесо, колеблющийся маятник, наша никудышная жизнь, ведь ты вернулась, еле-еле ворочаю я языком, уже ватным, прежде чем погрузиться в отдельную кабину своего сна, где по стенам — я знаю — будут метаться тени, иные, отнюдь не похожие на твою, мою или тень Кати, они будут безумствовать там, танцуя передо мной, и только передо мной они будут водить свои исступленные хороводы, и мне все же ужасно интересно: а что же сейчас показывают в твоей кабине? но это навсегда останется для меня тайной, потому что мне никогда не добудиться тебя, даже если я захочу, ибо я знаю, что твой кофе чересчур отдавал снотворным, вот ты и вернулась, я дождался, спи, Элен.

Он проснулся утром, когда солнце яичным желтком уже размазалось по шторам, и обнаружил во рту — сухость, рядом — кусок смятой пустой постели, в голове — рой клещей, порожденных нестыковкой прошлого и настоящего, клещей, которые кусали: куда делась Элен? Он испугался. Вчерашнее вначале мелькало мучительно, бликами: Катя, маета ожидания, оторванная вешалка, Элен, но вскоре, проступив отчетливо, заставило напряженно вслушаться: нет, никого, только капли кухонного умывальника буравят тишину.

Кап, кап, кап… Уберите этот кошмар, конечно же, ты не могла встать и уйти просто так, исчезнуть бесшумно, нет-нет, это не в твоих манерах, да и слишком рано, а ты ведь любишь поспать, особенно сейчас, с дороги, впрочем, о чем это я? ведь если… о, Господи, да заверните этот проклятый кран, нет-нет, безумие, но ведь даже и тогда… глупости, этого не могло произойти, не могло бы, не могло бы никогда, так что же случилось? что случилось после того, как ночью с детской отрешенностью ты раскинула руки — что я еще тогда подумал про них? — поверх вот этой простыни, а я, раздавив в пепельнице окурок, брезгливо, словно виноват он, словно его пеплом, а не пеплом лжи я посыпал себе голову все время нашей короткой, уныло тянувшейся беседы, пришел сюда, к тебе, подглядеть твои сны, ну конечно, ты потом просто ушла незаметно для меня, под утро, пока я блуждал в лабиринтах похмельных грез с нависшим потолком, как же тяжело он давит, вот и пропустил момент, и не мудрено, но, конечно же, ты вскоре вернешься опять: из магазина, от парикмахера, шляпника, куда ты еще там пошла, давай же скорее, Элен, видишь, как мне плохо, я жду, и прости меня, прости, Элен, хоть ты никогда и не узнаешь, за что, я каюсь, каюсь, каюсь, кап-кап-кап, нет сил встать, завернуть, куда же ты запропастилась, пожалуйста, возвращайся, только скорее, не заставляй меня думать, что схожу с ума, что общаюсь с призраками, не заставляй верить в колдовство и волшбу, которые особенно нелепы посреди этого чересчур прозаического утра, когда неотправленным письмом валяешься на кровати в обнимку с никчемностью и психозом под жуткую капель умывальника и головную боль, тогда они нелепы чудовищно и мне страшно, я боюсь, боюсь, боюсь их, прекрати мой кошмар, Элен, твое возвращение будет моим возвращением назад, в реальность, в наш удобный дом, да-да, вот сейчас ты придешь, я чувствую, как бородка ключа успокоительно корябнет замок, и тогда, спасенный, я рывком отброшу растерянность, одеяло, вздор минувшего, и вскочу тебе навстречу, как прежде, Элен…

Она стояла в прихожей и, сосредоточенно складывая пополам негнущуюся материю, пыталась приладить пальто на трехногую табуретку, потом оставив затею, тряхнула поблескивающими от влаги волосами («На улице светло, — подумал он, — где же она ухитрилась зацепить дождь?») и произнесла меланхолично, вместо приветствия: «Видишь, оторвалась вешалка, — и тут же добавила, комкая слова скороговоркой, как будто опасаясь — или ему только показалось? — что ее опередят: — Все-таки выгоднее приезжать в ночь, как всегда, а так, заполдень — весь день разбит, — и потом, уже безалаберно задвигая ногой саквояж под шкаф: — Ну как ты тут без меня, дорогой?» Господи, неужели я перепутал поезд, неужели все смешалось — полдень и полночь, не может быть, да этого не может быть, и мне захотелось крикнуть тебе: не ври, не ври. не ври, ты и на этот раз была верна привычке, ты уже побывала здесь ночью, я знаю это, ведь ты уже раз приходила вот так с дождем, скукой, оторванной по дороге вешалкой, ты приходила, и это не может быть моим дежа вю — мысленно уже кричал я — это не может быть дежа вю, хоть все детали повторяются как в калейдоскопе, но одной из них уже нет, одна не совпадает, ведь я хотел отравить тебя, Элен, зачем же ты врешь, но вопль застрял где-то внутри, пескарем залег на дне, забившись в ил. Я сдержался, ибо вообразил, и вообразил отстраняясь, всю дешевую комичность ситуации: из дверей спальни жалкий невропат в пижаме, с дрожью в голосе и руках упорствует перед женой в своем навязчивом бреду, доказывает ей существование фантомов, объясняя, как и почему хотел убить ее, мягко, по-семейному формулируя мотив — не сошлись, мол, характером, ну хорош, ничего не скажешь, я представляю, как, внутренне ликуя, ты в артистическом недоумении вскидываешь брови и произносишь тем елейно проникновенным тоном, от которого тут же замерзнет моя дрожь, тоном, который ты бережешь специально для меня, своего врага: «Успокойся, милый, ты просто много работаешь, надо отдохнуть», и уже через паузу, все с тем же участливым выражением лица замечаешь как бы вскользь: «Кстати, а как насчет психоаналитика?», нет, Элен, тебе не одержать очередной победы, ты не будешь торжествовать в нашем великом противостоянии, я не дам тебе козыря, уж лучше пускай галлюцинация, сумасшествие, шизофрения, я почти смирился с мыслью о привидении. Чрезвычайно медленно, словно крадучись, она прошла на кухню, поправляя на ходу свое наглухо задрапированное платье и скользнув невзначай взглядом по смятым в пепельнице окуркам, по зеленому стеклу бутылки, пускающей на стену зайчика, по черной жидкости, давно остывшей на столе, спросила почти равнодушно: «С каких это пор, дорогой, ты пьешь кофе сразу из двух чашек?»

СЦЕНАРИЙ

«…действия этого человека внушали явные подозрения. Я не стал ждать, зная по опыту, чем это чревато. Я молча двинул его ногой в пах. Он осел, корчась от боли. Прежде чем лакированный ботинок вырубил человека окончательно, его перекошенный рот успел издать истошный вопль. Поганец! Этого оказалось достаточно. В подъезд, едва не оторвав дверную ручку и впустив за собой ночь, ворвались те двое, что дежурили на улице под дождем. Бедные ребята — они так вымокли! За пару секунд, которые требовались им для того, чтобы перепрыгнуть лестничный пролет, который отделял их от меня и от их валявшегося теперь без сознания кореша, я успел узнать их. Это были крутые мальчики из Восточного округа. Вон тот недомерок с косым шрамом на подбородке, который успела оставить дубинка Энтони Чиве-ра, старого копа, прежде чем ее хозяин растянулся на мостовой с тремя маслинами в животе, известен среди своих дружков гангстеров под кличкой Чарли-на-все-руки. Мерзкая серая крыса. Его ремесло — обирать все, что имеет деньги, — от простака за карточным столом до сейфа национального банка. На его счету минимум два трупа. Но это так, между прочим. Другой, с квадратной челюстью и низкими, сведенными воедино бровями, тоже профессионал, ас своего дела. Это Милашка Гром — самый хладнокровный и безжалостный убийца к востоку от Ист-ривер. Если бы мне пришлось выбирать между встречей с ним и шипящей от ярости коброй, я без колебаний предпочел бы кобру. Выкрикивая ругательства, они на ходу выхватывали оружие, словно соревнуясь в скорости: Чарли — кастет, Гром — нож. А может, они пробовали тягаться в скорости со мной — Алленом Бруком, честным налогоплательщиком и добропорядочным гражданином Соединенных Штатов? Тогда напрасно. Ведь сидеть сложа руки, дожидаясь неприятностей, не мой стиль. К тому же я хоть изредка и бранюсь сам, терпеть не могу сквернословов. Я приводил себе еще кучу побудительных причин, толкнувших меня на это, пока мой кольт непринужденно выплевывал с колена пулю за пулей. Финка Грома звякнула о мрамор: рука с простреленной, а точнее с отстреленной кистью — как ни крути, 45-й калибр есть 45-й калибр — уже не могла держать ее. Взвыв от боли, он, однако, еще бежал по инерции вперед. Я врезал ему рукояткой меж ребер, вложив в удар всю силу. Но этого и не требовалось: Милашка моментально сложил пополам свое гигантское тело. Таким он мне нравился больше. Ребром ладони по шее я мягко уложил укороченного Милашку на каменный пол. Спи, детка, бай-бай. Чарли свалился еще раньше — первая же пуля, угодив в середину скошенного лба, раскроила его узкий череп. Однако я не смог отказать себе в удовольствии всадить в подонка лишнюю унцию свинца. Пускай я разорюсь, но для такого мерзавца не жалко — угощаю. Недоносок был так юрок, так мастеровит: какая незаменимая утрата для неутешного мира уголовников! Рядом в луже крови хрипел Гром. «Эй, парень, собирался небось сегодня хвастать в кабаке, как ухлопал Брука, а дело-то вон как повернулось, — обратился я к нему с ехидцей, — Ничего, малыш, бывает». Он никак не отреагировал, видно, еще не пришел в себя. Я оглядел их: ни дать, ни взять распластавшиеся на паперти калеки. Ну что ж, сегодня для мира, и для Аллена Брука в частности, не самый черный день: троица отъявленных негодяев изъята из обращения. Двое — на время, один — навсегда. Для кого что лучше — не берусь судить. Наверное, это дело характера. И привычки. Досадно признавать, но я допустил грубую ошибку, предаваясь размышлениям на эту вечную тему: тему тюрьмы и могилы. Ибо пока я пришел к окончательному выводу о ее избитости, первый бандит, очнувшись, незаметно перевалился на бок и довольно ловко сработал ножницами. Да, ублюдок чисто провел прием, ничего не скажешь. Я не успел увернуться от захвата, и материя на моем плаще треснула. К несчастью, это были не самые крупные мои неприятности. Кроме того, я налетел виском на стену, и перед глазами у меня поплыли круги. Бедняга, ты поступил непростительно опрометчиво, мне было почти жаль себя. Это конец. Вне всяких сомнений, этот вонючий шакал сейчас прихлопнет тебя, как муху на стекле. Но в последний момент, падая, я инстинктивно отшвырнул пистолет. Вы скажете: чудо. Но везет сильным — думаю я всегда в таких случаях: тяжелый кольт угодил ему в переносицу. В результате он замешкался ровно на ту долю секунды, которой хватило, чтобы мой каблук, опускаясь, опять погрузил его в спокойствие бессознанья. Прежде чем, сникнув, нырнуть в небытие, он как-то забавно хрюкнул. Возможно, в иной ситуации это и показалось бы мне смешным, но не сейчас. Для верности я добавил ему кулаком в солнечное сплетение. Осторожность не повредит. Даже задним числом. Итак, война объявлена. Но кто противник, хотел бы я знать. Ясно, что не эти: чересчур мелкие сошки. Но ведь кто-то подослал ко мне этих горилл. Я должен любой ценой вытрясти из них его имя. Кем бы ни был их работодатель, а денежки свои он на сей раз потратил зря. Правда, ему ничто не мешает нанять кого-нибудь покрепче, чтобы выпустили мне кишки. Славная перспектива, есть от чего загрустить. А может быть, здесь какая-то ошибка? В мои намерения входит выяснить, что все это значит. Непременно выколочу из пострадавших. Пока же я прокручивал варианты. Плата по старым счетам? Вряд ли. Обычно такие ребята с ответом не тянут, но я не помню, чтобы с кем-то поссорился за истекшие двадцать четыре часа, да и трудно кому-то насолить, не выходя из дому, не говоря по телефону…»

Последняя фраза была зачеркнута, а вместо нее появилось: «Да-да, произошла какая-то чудовищная ошибка, им нужен другой, а я вовсе не хочу пасть жертвой нелепого недоразумения. Но что это? Господи, нет, он собирается стрелять в упор…»

«Ну все, перегрелся, хватит на сегодня», — решил человек, укутанный в плед теплой шерсти, и снял очки. Выдернув из каретки лист недопечатанным, он с детской небрежностью отправил его в стопку на столе, даже не перечитав. «Боже, сколько их, однако, скопилось за сутки, — и ужаснулся: — За сутки!» Брезгливо отодвинул в сторону машинку. Откинувшись в кресле, потянулся во весь свой невысокий рост. Зевнул. Потом, преодолевая усталость и зябкость, покинул уют клетчатого пледа и отправился на кухню — варить кофе к бутербродам. Вскоре там стукнул холодильник. Чиркнула спичка. Жуя, он еще умудрялся мурлыкать себе под нос какой-то модный мотивчик. Поужинав, составил посуду в мойку и, подойдя к окну, долго вглядывался с высоты пент-хауса в огни районов, расстилающихся к востоку от Ист-ривер. Утомленный, он все еще не мог отключиться, продолжая механически выстраивать в голове ходы дальнейших сцен и положения, в которых будут оказываться его герои. В прямой ассоциации с этим он подумал, что и копошащиеся там внизу люди также действуют по сценариям. Только начертаны они неведомой им рукой. Сравнение это показалось ему не столько кощунственным, сколько банальным. «Кроме того, в отличие от литературы у них всегда остается выбор». Но его изнуренное сознание уже попало в ловушку дурной метафизики. Он подумал, то ли в шутку, то ли всерьез, что верно и обратное: каждому сочиненному сценарию уготовлено реализоваться, найдя исполнителей для своих ролей. Впрочем, и это не ново. Он старался прогнать эти странные мысли, но они упрямо возвращались. В той или иной форме. «А вещие прорицатели? — недоумевал он. — А старик Казотт[50], узревший казнь короля и предсказавший собственную смерть? Быть может, пророк — отчасти шаман, предугадывая, он накликает свою судьбу, недаром же многие народности убивают своих поэтов. Впрочем, это уже абсурд». Ему стало страшно. Поняв, что перенапрягся, решил отвлечься: спуститься туда, вниз, в гущу разыгрываемых ролей — проветриться. В прихожей, прежде чем обуться, он счистил грязь с черных лакированных ботинок, нацепил плащ и не сразу попал в рукава ветхого, тронутого молью пальто. Еле заметные проплешинки стыдливо прикрывала шляпа.

Обремененная свертками соседка, неуклюже переминаясь, корябала бородкой ключа дверную скважину. Ее букли нервно подрагивали. «Добрый вечер, миссис Симпсон, вам помочь?» Закашлялся — не простудиться бы. «О мистер Брук, вы так любезны, как всегда, несносная дверь». Дверь, и в самом деле проклятая: повозишься, позлишься, на этот раз, охнув, открылась уже через пять минут — не срок. «Миссис Симпсон, вам следует смазать замок. У вас найдется масло?» Благодарная улыбка. Ничего не скажешь — милая старушенция. И уже чуть позже, когда он поднимался с корточек, протягивая обратно скользкий пузырек: «А куда вы собрались на ночь глядя?» — «Да вот хочу подышать тем смогом, который у нас по старинке именуют воздухом». — «О, надеюсь, остроумие защитит вас от уличных приключений — там стало почти так же опасно, как и на страницах ваших книг, где действует ваш роскошный однофамилец». Вот тебе и Божий одуванчик! «Не волнуйтесь, моя персона, к сожалению, уже давно не представляет ни для кого интереса». Он почти не лукавил. Особенно, что касалось сожаления.

Нажимая на кнопку лифта, он вдруг почувствовал прилив какого-то необъяснимого возбуждения. Спускаясь, машинально поправил перед зеркалом кашне, расправил сутулость плеч. Консьержка отсутствовала. Вместо нее какой-то бритый затылок возился с почтовым ящиком. И тут неполадки? Или он достает оттуда газету? За его широкой спиной в твидовом пиджаке не разглядеть. Ежик его волос был мокрым — видно, на улице дождь. Когда позади двери лифта уже мягко сомкнулись, спина стала медленно поворачиваться. Газеты в руках не было. Зато были оскал на мрачном и жестоком лице и повадки хищного зверя.

И тут, обреченный, Аллен Брук внезапно осознал, что через мгновенье ему предстоит выбор: ведь ДЕЙСТВИЯ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА ВНУШАЮТ ЯВНЫЕ ПОДОЗРЕНИЯ…

ПАЛОМНИК

Так куда идем мы?

Все туда же — домой.

Новалис

Свитки нижеследующей рукописи были обнаружены мною в архивах библиотеки одного из восточных городов. Поначалу я предположил, что она принадлежит перу легендарного византийца, из-за скудости располагаемых о нем сведений вошедшего в историю под прозвищем Псевдо-Овидия[51]. Однако явные позднейшие наслоения и как следствие — грубые анахронизмы и стилевая разноголосица, которая особенно слышна в финале, указывают на апокрифичность рукописи. Поскольку текст впитал многочисленные вставки и дополнения, установить теперь авторство, идентифицировать его хотя бы гипотетически, а также хотя бы приблизительно датировать его, представляется нам невозможным. Кроме того, рукопись содержит лакуны столь многочисленные, что можно говорить скорее о фрагментах литературного изложения, нежели о целостном документе истории.

…Сейчас я уже не помню, кто первым сообщил мне о существовании Города. Я не знаю, был ли сообщивший моим другом или недругом, не знаю, было ли священное имя Города произнесено невзначай или за кажущейся случайностью таился скрытый умысел. Господи, как давно это было! Возможно, из того же источника я услышал, что Город находится где-то на юге всех известных нам стран, что он отделен от остальной ойкумены онемевшей далью вечерних морей и морем зыбучего песка, чьи песни слушают по ночам высокие зеленые звезды да змеи, выползшие из дюн менять кольца своей чешуи. Я узнал также, что Город населяют отважные храбрецы — те, кто бежал по каким-то причинам со своих родин и сумел добраться до этого края света, что вавилонское смешение языков в нем преодолевают патриархальный уклад и система почтенных цехов, где ремеслами руководят Мастера. Спокойствие и размеренность царят в нем, спокойствие и размеренность — единственное, чего требуют его граждане от вновь прибывавших, взамен даря неофитам постижение природы вещей.

Конечно же, я не верил в существование Города, я не поверил этой сладкозвучной песне сирен, сочтя певца шарлатаном. Как может существовать уголок тишины посреди рокота вселенной, как может оставаться спокойной капля, когда волнуется море? Тем более сейчас, думал я тогда, в бурю.63 года Креста, когда дикие орды иноверцев сотрясают границы мира, когда алчные полчища кочевников налетают отовсюду словно саранча, полоняя подданных Императора, и когда в самой Империи — разлад, когда еретики и язычники голодными волками рыщут по ее просторам, грабя и терзая честных богомольцев, разоряя церкви нашего рожденного Девой Спасителя.

Но, может быть, именно сомнения и заставили меня распорядиться седлать скакуна, ибо я ромей, говорящий по-гречески, но я и эллин: в моих жилах течет кровь предков — философов и воинов, а это кровь любопытных. Я меценат, знаток и покровитель искусств. В моих подвалах скопилось достаточно талантов золота — достаточно, чтобы не презирать богатство, и достаточно, чтобы душа не прилеплялась к нему. Я скорее горд, чем тщеславен, и моему сердцу так мила свобода!

…Должность ипата при дворе регентши — вот что уготовила мне судьба, и я должен был бы вскоре покинуть родные

Фессалоники — ведь я дал клятву. Да, я дал тюремщикам клятву, но как же мне претят интриги! Плести сеть коварства ближнему и ради чего? Нет, быть царедворцем, видно, не моя стезя, так не почетнее ли искать химеру, искать, быть может, совсем не веря в ее существование, ведь таков удел истинных философов.

Приставленный ко мне соглядатай — о, как мерзки нравы в Империи, о, вездесущность доносчиков! — мой же вольноотпущенник, живущий на половине челяди, попробовал силой задержать меня у ворот виллы. Подлый раб! Мой кинжал изуродовал ему лицо…

…Вот уже много дней пути отделяли меня от дома и от возможной погони. Как-то ввечеру, сидя за столом в приграничной корчме — мой угол освещался настенным факелом, — я думал, почему философ обречен на вечную муку беспокойства, на муку искать в земном существовании какой-то смысл, отличный от него самого. Какой рок, словно злой рок алхимиков, вынуждающий их гоняться за секретом философского камня, тяготеет надо мной? О, горький удел пилигрима, сетовал я. Но предаваться дальше печали размышлений мне не позволили. Я услышал возглас: «Вот он, клятвопреступник, вот он, нарушивший букву закона!» — и тут на меня напали посланцы Императора, гонцы из его священного корпуса, и мне опять пришлось обнажить меч. Убийц было трое. Их действиями руководил жирный колхидянин, центурион из пятой турмы бессмертных, и они прыгали вокруг меня, как мохнатые обезьяны. Их движения слились с мельканием теней от факела, удвоившего их количество. Потом, уже умирая, колхидянин шептал сокровенное имя своего бога, остальные — проклятия…

…Позже я старался выбрать дорогу, ведущую на юг, да видно, правдива поговорка латинян: все дороги действительно ведут в Рим, и вскоре я, воспринявший эту метафору буквально, оказался в Вечном городе, где молился, созерцая вечные раны Распятого на Кресте и вечные муки предавших Его. Глуховатый наместник Св. Петра удостоил меня аудиенцией, и я наблюдал дрожь его старческих рук, благословлявших меня. Кто был им тогда? Какой по счету Пий или Григорий? Там же, в Риме я попросил у неба помощи и в ту же ночь получил во сне знамение. Я увидел бегуна, внезапно поворотившего вспять, и другого — рассекавшего воздух спиной. И оба атлета — это я видел отчетливо, будто с трибуны огромного цирка — бегали по кругу. И хотя они постоянно возвращались к началу, то и дело опять пускаясь в свой бесполезный путь, их лица, казалось мне, выражали довольство. И тут я услышал голос: «Ты найдешь, что ищешь!» Я хотел еще крикнуть: «Обрету ли я там счастье?» Но не успел.

Пробудившись, я попробовал истолковать сновидение, предавшись медитации, как учили меня в детстве мудрые маги из далекой страны тысячи слонов и тысячи зонтиков, жующие своими распухшими губами красный пенящийся лотос. Бегуны — это твои мысли, круг — символ замкнутости и непостижимости, голос — о, этот неописуемый, приводящий в трепет голос! — либо разрывает круг, либо, наоборот, обрекает тебя на вечное и бесплодное движение. Но вскоре, запутавшись в схоластике гипнософистов, я оставил тщетные попытки и в почтении склонился перед тайной загадки.

…В Провансе на торговой площади, где бичуют преступников, я присутствовал при казни молодой колдуньи. Она была катаркой[52] и все время вопила, что в перевернутом мире, куда все мы попадем рано или поздно, будет безжалостна к своим нынешним судьям, которые будут отданы там в ее власть, что, мол, тогда они падут жертвой ее воли и огня. Злость исказила ее черты, когда стражник, пробормотав: «Ведьма!», поджег сучья ее костра. Я ускакал прочь, прежде чем раздались стоны — эта единственная исторгнутая болью истина…

…Нет нужды описывать подробно мои странствия — еще много бедствий выпало на мою долю, еще множество воплей коснулось моих ушей! — да и каверны памяти уже, к счастью, поглотили большую часть испытанных тягот, лишь их перечисление заняло бы долгие страницы, а потому остановлюсь только на некоторых эпизодах.

На постоялом дворе Кордовы меня укусила короткой шерсти собака с брызжущей из пасти слюной, и я, опасаясь заразы бешенства, которой меня могло наградить это, самое философское, по утверждению Платона, животное, лечился обильными возлияниями в трактире, щедро тратя содержимое последнего захваченного из дому кошелька. Я лечил подобное подобным, ибо разве опьянение не подобно безумию?

Мои собутыльники, чье буйное веселье было под стать их упрямой жестокости, пираты Средиземноморья, отдыхающие на суше от разбоя и крови (о, какими грязными подвигами хвастались эти исчадия ада, с каким упоением произносили они имя своего адмирала — Барбароссы, этого новоявленного турка, этого позора моего отечества!), уверяли меня, чередуя священные клятвы со сквернословием, что Город, который я ищу, находится в пустынях Африки. Они же, эти дети сатаны, вероятно, и перевезли меня, мертвецки пьяного, в трюме своего корабля от одного столба Геракла к другому. Может быть, поначалу вознамерившись продать где-нибудь на невольничьих рынках Алжира или спрятать в одном из разбойничьих гнезд, свитых ими в прибрежных скалах, но скорее — в шутку. Во всяком случае, когда хмель из моей головы испарился, я увидел немилосердное, белое, как мрамор, солнце, стоящее надо мной в зените, и море песка. «Каждая песчинка — это частичка времени, — подумал я. — Сколько же мне шагать по ним, прежде чем я встречу Город?»

…Где-то в Тунисе, посреди возбужденной толпы берберов один прокаженный мавр, сверкая белками глаз и кривым ятаганом, кричал, что он, дескать, познал Бога. Я возразил, мол, этого никому не дано. Тогда, звеня колокольцами, он в исступлении взмахнул булатом, и мы долго бились, прежде чем мой клинок заткнул его лживую глотку. Арабы вокруг заулюлюкали, но, устрашенные, расступились, пропуская меня…

…Когда кувыркание ветра стало все менее заметным и когда все реже и реже стали попадаться колючие, как судьба, кустарники, тюрбаноносные и невозмутимые, как их верблюды, бедуины, а также гибкие, скользкие, как мысли богословов, змеи, вот тогда-то я вдруг неожиданно и узрел Город. Сердце затрепетало — обретет ли оно здесь то, чего жаждет столько лет?

Янтарное солнце стремительно садилось, и тени высаженных вблизи Города кипарисов — эти тянущиеся к чугунным воротам пальцы, — лизнув замки, исчезли, словно испугавшись проникнуть за их черту. Мне почему-то припомнилась примета, считавшаяся дурной в Империи Жёлтых, — нужно остерегаться, дабы твоя тень не попала в гроб, который вместе с покойником уже заколачивают могильщики. Проходя меж двух башен — в этот час я был единственным пришельцем, — я заметил, что стало прохладно: палящий зной как будто разбился о стены, и я понял: пустыня кончилась, начинался Город.

…По улицам разливалась разноплеменная речь. Насколько я мог судить по ней, здесь соседствовали бургунды и лангобарды, саксы и италики, иберийцы всех мастей, а иногда я различал и кельтскую брань. Борозды морщин над клювом выдавали в прохожих свевов и данов, широкие скулы — русов, а неприкрытое лукавство и кожа грязного золота — басков. Несмотря на буйное соцветие варварских народностей, я ни разу не встретил ни черных, как ночь тартара, эфиопов, ни курчавых пожирателей нечистот — гарамантов, закрывающих лицо черными тряпками. Их отсутствие среди населения здесь, в сердце Африки, поразило меня. Я не заметил также ни мечетей, ни синагог, ни церквей, ни капищ, ни языческих храмов с их заблудшими жрецами, отправляющими культ у алтаря идолов. Я нигде не видел нищих калек, столь привычных моему взгляду, и я не смог бы отличить во встречном плебея от персоны всаднического сословия. Также я не обнаружил в огромном Городе никаких часов — ни на башнях, ни водяных, ни солнечных, ни малейшего намека на отсчет времени. Уж не хотят ли горожане так побороть его неукротимый нрав? Перечисленные обстоятельства крайне удивили меня.

Тщетными оказались мои надежды повстречать здесь и своих соотечественников. Правда, уже ближе к ночи, когда ущербленная луна положила на мостовые свой бледный свет, мне почудилось, будто в толпе мелькнула гнусная ухмылка того моего знакомца, что когда-то поведал мне предание о Городе. Но я счел это наваждением, игрой обманчивого ума и, плутая в лабиринтах мрачных переулков, старался поскорее избавиться от этого неприятного, как укус ножа, ощущения.

В дверях дома из неестественно синего кирпича, сложенного в форме фазаньего хвоста, стоял косматый человек, который жестом приглашал меня войти. «Гостиница», — решил я и не ошибся. Внутри было тихо как в погребальной урне, стены, испещренные какой-то причудливой геометрией и силуэтами гадких гигантских насекомых, пахли дьяволом…

…Хозяин обратился ко мне на гортанном языке рыжеволосых[53]. Приветствуя меня, чуть поклонившись, он тряхнул при этом козлиной бородкой и висящей в левом ухе серьгой и назвался Ван Орином, фламандцем. Блюдя этикет гостеприимства, я тоже представился, заметив, что в разговоре предпочитаю латынь. Хозяин незамедлительно перешел на язык цезарей и, указав на горбатое, странного плетения кресло, любезно предложил мне выкурить кальян. Я согласился, и пока ароматный дурман, очищаемый водой в изогнутом на турецкий манер колене, проникал ко мне в грудь, зажигая в мозгу радугу галлюцинаций, я вспомнил признания одного курильщика опиума, англичанина с французской фамилией[54] и отверг утомительную утонченность его видений, таких же фальшивых, как и его фамилия. Тело Ван Орина меж тем опустилось в кресло напротив. «Точно паук в паутину», — подумалось мне.

С чего началась наша беседа? Кажется, я спросил, почему названия их Города, такого богатого, такого могущественного, нет ни на картах путешественников и мореплавателей, ни в книгах историков. Я спросил также, как зовутся его жители и какому правителю они подчиняются. В ответ он произнес какое-то загадочное слово. «Приют усталых путников — так приблизительно переводится оно на твой язык, македонец». «Или пристанище нечистивцев и бродяг, — решил я про себя, а вслух, больше из вежливости, нежели из любопытства, спросил: — Неужели, бесконечнозначимое имя вашего Города отбрасывает на каждый язык свою тень, в каждом — у него своя проекция?» «О, да, — Ван Орин кивнул. — Как и три сами по себе ничего не значащие буквы в слове «Бог», в сущности, служат лишь камертоном, настраивая душу каждого на ее внутренний лад, так и тайное имя нашего Города звучит каждый раз по-разному для каждого пришельца. Неизменное само по себе, оно изменчиво, как время, и им вполне может оказаться, например, «аум», «ундр», «выход из пустыни», «цветок персика, распустившийся после дождя» или другое произвольное слово».

Про себя я отметил, что Ван Орин говорит не от души. Его речь отдает духом ранних немецких мистиков, а не искренностью. Это раздражило меня, но я попытался обратить все в шутку. «Я, кажется, понимаю — слова звучат иначе по-гречески, иначе по-латыни, самый же предмет существует независимо, как говаривал когда-то ваш сосед — Гиппон-ский епископ[55]. Главная же сущность вообще внесловесна, оставаясь всегда единой, она лишь прячется под разными именами, будь то Атман индусов, Сущий иудеев, Аллах обрезанных детей наложницы, коллективное бессознательное германского доктора[56] или, — я не сдержал улыбку, — тайное имя вашего Города».

«Или тайное имя нашего Города, — эхом повторил Ван Орин очень сосредоточенно, очень серьезно. Потом, помолчав, мягко добавил: — Я не хочу кощунствовать, чужеземец, но заменив в твоей религии слово «Господь» на «время», мы вернемся к ахейцам, чтущим Крона, или к персам, поклоняющимся Зурвану».

Я даже не успел оскорбиться бесстыдством его невежественных сравнений, так быстро он продолжил: «Как язык математиков не в силах выразить жужжание шмелей или рев бегемотов — он чересчур беден для этого, — так и естественной лингве, хоть она и гораздо шире, никогда не отобразить сути вещей». — «Но люди привыкли нарекать вещи именами и тысячелетиями обсуждают их». — «Потакая больше порочной страсти играть в слова, — он перебил меня, — или это слова играют в человеческие мнения, что, впрочем, одно и то же», — тут он брезгливо фыркнул, так фыркают, облизываясь, те загадочные животные, которых привозят к нам бенгальские купцы.

Чувствуя неловкость, я сказал: «Конечно, речь поэта и речь мусорщика одинаково ничтожны перед небом». Тут он вставил: «Или одинаково велики». — «Конечно, все — игра в бисер, но более или менее искусная». «Что есть искусство? — он смерил меня взглядом Пилата, а потом разразился монологом: — Вспомни того искусника, который ловко метал просяные зерна сквозь игольное ушко, и вспомни ироничное распоряжение того остроумного, но неглубокого правителя, который приказал дать этому фокуснику в награду пару мер проса, дабы тот вдосталь наупражнялся в своем прекрасном искусстве. Глупец правитель увидел здесь лишь суетность ухищрений и отсутствие пользы! Да ведь и сам он, мятущийся посреди мира со своей армией, столь же суетен! — Коралловые глаза Ван Орина вспыхнули огнем фанатизма, но это был фанатизм особый, фанатизм бессмыслия[57]. — Зачем писать пейзажи, если есть закаты, зачем слагать стихи, если есть звезды, зачем мудрствовать о Боге, если Он есть? Ведь это сулит лишь разочарование и боль. В нашем Городе, напротив, занятия ума приносят спокойствие и смирение. И хотя на первый взгляд труд наших мыслителей — сизифов, но ведь и достижения остальных, присмотритесь, — достижения Сизифа. — Здесь его сложенные доселе в кулак пальцы разжались, и ладонь очертила в воздухе полукруг, словно апеллируя к настенным орнаментам. — Прав тот галл, говорящий, что все мы — жертвы великого абсурда[58], но мы отнюдь не великие жертвы абсурда, тут он заблуждался. Итак, чем занимаются люди нашего Города? Наши поэты, подобно древним афинянам, сочиняют стихи, по прихоти варьируя их размер так, что концы строк рисуют различные предметы: яйца, топоры, крылья, профили наших почтенных граждан, наши астрологи составляют гороскопы на мельницы, коз, полевых мышей или на ползущую по травинке букашку, наши математики считают количество комбинаций, в которые могут сложиться буквы кириллицы, или количество капель выпавшего в четверг дождя…» Я быстро спросил Ван Орина о роде его деятельности. Он усмехнулся, потом торжественно продолжил: «О, мое искусство — это великое искусство составления палиндромов. Искусство, столь слабо развитое в Европе, где его считают лишь пустой забавой и которому с таким упоением предаются в Китае, и недаром: ведь оно таит глубокий символ…»

Он еще что-то говорил, но я уже не слушал. Я думал, зачем проделал путь длиной в молодость — о, тяготеющий надо мною рок! — неужели только затем, чтобы все свелось к нелепой шутке, чтобы трагедия человека, словно перевертень, обратилась фарсом? Конечно, я не хочу остаток жизни опьяняться искусством Города — их забытье все равно что скучное забытье этого опиумного кошмара. Сознательно заблудиться в деревьях, даже не доходя до леса? Ну уж нет. Завтра я буду возвращаться из добровольной ссылки.

…Недавно кто-то сообщил мне, что степняки обратили Фессалоники в пепел, но известие меня нисколько не смутило. Я узнал также, что регентша умерла и новый император благоволит ко мне. Но мне все равно, ибо вот уже двадцать три года я живу в Городе. Выводя последнюю фразу, я подумал, что все еще не забыл о времени, как это ни странно. Я принадлежу к секте палиндроманов, к школе Ван Орина, и достиг на этом поприще успеха: недавно я поразил учителя — или он только сделал вид, что поразился? — открытием самого короткого перевертня: «Я». Как бы то ни было, Ван Орин похвалил меня.

ДРУГОЙ, ТОТ ЖЕ САМЫЙ[59]

И.Арбисману

Беспорядок, царящий в душе и в комнате, оправдан: завтра предстоит защита диссертации— «вручение индульгенции на последующую лень», как шутил он про себя.

Шлифуя предложения, он в очередной раз перелистал свою работу — кирпич в полтысячи страниц, где выяснялись причины краха миссии Исидора. Того самого Исидора, митрополита-еретика, который стремился навязать православной Руси времен Василия Темного[60] — ослепленного собирательством земель московского князя Василия Васильевича и ослепленного за это позже своим кузеном Шемякой[61] — позорную унию с папой, к которой склонился во Флоренции Иоанн Палеолог[62], злосчастный византиец, обложенный как медведь в берлоге, турками, этими «обрезанцами-собаками», как назовут их позже венецианский мавр и Шекспир.

Итак, завтра, предсказывая прошлое и фантазируя на тему эпохи, известной потомкам больше как приложение к гению Рублева, придется защищать тезисы, внушенные записями давно умерших людей, ворохами из разрозненных воспоминаний, нужно будет защищать мысленные диалоги с этими призраками, которые, пугая навязчивостью, вертятся в мозгу, защищать непрерывно всплывающие в сознании обрывки чужих фраз и видений — эту непременную отрыжку интеллекта — и, наконец, защищать годы, искалеченные архивной пылью, амбициозностью дискуссий, библиотеками, подавленными зевками и тусклыми семинарами с их паучьей возней и ломотой от неподвижного сидения. Фу!

Пространство комнаты уже наполнил вечер, растворяя лепнину на потолке, стены с висящими картинами — его робкое подражание дзайхицу[63], «покорное следование следованию за кистью», карандашный автопортрет, названный в духе китайцев «портретом в тысячу линий», и огромные шкафы для книг, эти поглотившие бездну премудрости сосуды данаид. Где-то на этом кладбище чужих мыслей, как называл подобные хранилища Федоров, погребены и труды его предков, завещавших наследнику вместе с выпуклым лбом и рыжими волосами еще и стезю историка. Ведь если верить семейному преданию, — а разве можно сомневаться в усвоенных с детства истинах? — то его прадед вместе с Шевыревым и Бодянским, правда, настроенный не столь славянофильски, оппонировал самому Грановскому при защите магистерской диссертации о средневековых западных городах.

Его деда по материнской линии, профессора университета и, возможно, той кафедры, где ему предстоит быть спустя ночь, за блестящую эрудицию сравнивали с Мирандолой[64].

«Изведал мудрости ты долы

И почерпнул в них свет.

О, русский Мирандола:

Готов на все ответ!» —

вспомнил он строки бравого и по-студенчески наивного посвящения деду и, усмехнувшись, подумал, что завтра придется защищать еще и фамильную честь.

Зачем? Покидая фантомы и мир, где русские князья из гнезда Калиты боролись со скукой сладким дурманом медовухи, суматошной беготней по бескрайним просторам своих лоскутных владений, междуусобицами и вялыми, похожими на драки уличных мальчишек, хроническими стычками с ордынцами, в которые выродились к тому времени свирепые побоища Бату-хана, он моментально предавался мукам земного ада — рефлексии. Что он им всем, этим гекубам? И что они ему?

Рождая подходящие метафоры и эпитеты, как обычно возникли нехитрые мысли о том, что его душа, заключенная в монастырь хилого тела, предпочитает созерцание — действию, умопостроения — реальности (точнее, отождествляет первое со вторым), что его собственная история бедна событиями и пресна в пересказе и о том, что она порядком надоела самому сочинителю. Но, считая себя искушенным в психологии, он объяснил их прозаично: боязнью провала.

Вспыхнувшая на столе лампа, грациозная, как собака фараонов, заставила тени предметов Гулливерами метнуться по углам. Он зажмурился и, настраиваясь на предстоящий бой, несколько раз заклинанием произнес вслух: «Я готов, господа Черные Шары! К барьеру!» — после чего отложил рукопись в сторону и, стремясь утопить остатки тревожной дурноты, снял с полки первую попавшуюся книгу.

Ею оказалась антология раннего христианства, где апологеты церкви тасовали — так ему казалось — существительные Отец, Сын и Дух, по произволу склеивая их хаосом глаголов. Погрузившись, он поначалу внимательно следил за бесконечностью возникающих комбинаций, пока не ощутил всю кощунственность видений в откровениях о Небе лишь грамотно структурированного синтаксиса.

Книга захлопнулась, так и не смыв скверны предчувствий. Встал. Заглушая неприятный звон в ушах или, быть может, подсознательно выбирая антипод духовному чтению, включил радио. Когда-то модный Высоцкий исполнял под гитару стилизации блатных песен. Сделал в такт им несколько кругов по комнате. Не помогло. Тогда, не придумав ничего лучшего, он решил довериться сну — этому мудрому психоаналитику природы, этому лекарю измученных душ — и принял таблетку веронала.

Мертвыми сибаритами, напоминая о бренности учения Эпикура, валяются на оттоманке подушки. Уже раздевшись, он вдруг сообразил, что для последиссертационного чествования, которое по традиции — и не ему ее отменять — выльется в сумбур банкета, ему необходимо снять со счета наличные. Ну да ладно, утром: клонит в сон. Или все же сейчас? Надо бы…

Стемнело. Накрапывал дождь. На ступеньках он ленивой собакой сворачивался в лужи. Пустеющий зал банка на углу Стромынки и Егерской улицы, где он держал деньги, залитый искусственным фиолетовым светом («Точно в мертвецкой», — мелькнуло у него в голове), показался до странности незнакомым. Позже он припомнит, как с усилием прогнал это ощущение.

Девушка в окошке сосредоточенно пересчитывала банкноты. Над ней по пыльному стеклу, конвоируемая парой «С» в надписи «КАССА», ползла муха. Перпендикулярно стойке развернутая парусом газета прятала обладателя коротких узловатых пальцев, обнимавших ее.

Дальнейшее произошло необъяснимо. Если, конечно, не принимать в качестве объяснения констатирующий термин психиатров (о, жалкий удел всех терминов!): «лунатизм наяву» или проще: рассеянность.

Проиграв в уме все формальности процедуры получения денег и потому, видимо, считая их уже совершенными, он в сомнамбулической уверенности приблизился к окошку вплотную — муха при этом взлетела — и машинально вместо чистого бланка выдернул оттуда пачку сторублевых купюр.

Все смешалось. В коктейле мгновений всплывают и тонут: изумленное лицо девушки, рывок человека из-за газеты, свист рассекающего воздух кулака, удивление, холод кафельного пола на щеке, вой сирены, боль, резиновые дубинки охраны, блеск и скованность наручников («браслеты», как крикнули рядом), промельк лилового неба, тряска и скачки милицейского «козла», нервная дрожь и, наконец, апатия как реакция защиты.

Это тупое безразличие выветрилось только в кабинете начальника участка, куда, размыкая сталь на руках и представляя: «Покушение на ограбление банка, шеф!» — его втолкнул сутулый сержант с гуцульски вислыми, печальными усами.

Он обвел комнату отстраненным взглядом. Желтая масляная краска, которая лупилась на стенах, въевшийся запах табака и мерное жужжание пропеллера под потолком в разводах подчеркивали ее казенный вид.

Помимо хозяина, дебелого, с двойным подбородком капитана, откинувшегося на стуле и скрестившего пальцы на животе, здесь находился стриженый ежиком крепыш в стеганке, складки лица которого перемежались многочисленными мелкими шрамами, колючками щетины и глаз.

«Документики», — не то попросил, не то потребовал капитан неожиданным фальцетом, отрывая передние ножки стула от пола и раскачиваясь. Тот, кому инкриминировали разбой, уже собрался было ответить, что, отлучаясь из дома на полквартала, паспорта с собой не берут, но тут стриженный с наглой ухмылкой, обнажившей осколки гнилых зубов, перебил его: «Э, да это Савелий Глов! Привет, Ирландец».

Он оторопел. Злорадные интонации, звучавшие в голосе, вытащили из детской памяти, как в суде каторжники опознавали Жана Вальжана, одного из отверженных героев Гюго. Почему вдруг именно это?

К горлу терпкой ежевикой подступала дурнота. Кто такой Глов? Сознание противилось воспринимать реальность. На миг ему почудилось, что он спит в Сокольниках в своей уютной квартирке, накрывшись с головой душным одеялом, а весь этот дикий и нелепый сон — всего лишь плод расстроенных нервов и чересчурной дозы веронала. Тогда он молчанием решил прекратить его. Напрасно. Кошмарный спектакль разыгрывался уже без его участия.

Капитан распорядился сверить отпечатки с данными компьютера («Идентифицировать личность», — так он выразился, старательно выговаривая слова), а пока, щеголяя перед публикой, принялся пересказывать досье Глова.

Тот, которому присваивали эту жестко сбитую фамилию, внутренне напрягся и, пока пальцы ему мазали чем-то липким, наблюдал, как сухие факты протокола слагают в голове череду образов, мельканием похожую на клип.

Кадрам аккомпанирует хриплый голос Высоцкого: «По равнинам, по-над пропастью, по самому по краю я коней своих нагайкою стегаю, погоняю, погоняю…» — и рефрен: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…» А под него фальцетом: «Савелий Глов — клички «Левша» и «Ирландец» — рыжий, юркий подонок, кумир сокольнической шпаны семидесятых годов, отметил свои десять лет кражей, четырнадцатилетие — изнасилованием, совершеннолетие — убийством. Последнее и будет стартом. Ссора у пивного ларька. Крутой чужак, вынимающий из-за пазухи нож. Разбитая «розочкой» бутылка водки. Жестокие в пьяной нерасчетливости удары. Кольцо обступивших. Матерщина. Крупным планом: гримаса бешенства и боли, кровь, красящая пузыри пивной пены, танец предсмертных судорог. Потом бегство, травля и страх («я коней своих нагайкою стегаю…»), топот погони («погоняю, погоняю…»), тупик и обреченность («чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю…») и сразу перескок (клип как клип): серый ватник зоны, лесоповал, мелькание лагерей: Чудь, Подмеленная, Коми («чуть помедленнее, кони»), побег в пургу («по равнинам, по-над пропастью…»), обмороженные ноги и дополнительный срок, волчьи законы «особо опасных», удаль нового побега, блатные кутежи на малинах вперемежку с беспределом и смертный приговор заочно. Он ждет рецидивиста — буквально «за ним вышка бегает» — уже семь лет: столько Савелий Глов числится в розыске. Мелодия оборвалась, клип кончился, капитан смолк. Облик его не выражал ничего, кроме усталости и тоски.

Того, кому в продолжении клипа предлагали роль вора в законе, совершенно успокоила подобная несуразность. Про себя он уже успел окреститься Псевдо-Гловым («Псевдо-Дионисий[65], Псевдо-Пселл[66], Псевдо-Глов…» — каламбурил ум) и теперь, предвкушая и усиливая комизм развязки, крикнул: «Не шей мне дела, гражданин начальник!»

В возникшей паузе он отметил источники: свое всеядное любопытство и монографию Чалидзе «Уголовная Россия», благодаря которым может сносно ботать по фене. Затем он стал думать о блатном жаргоне, чью остроту оттачивали поколения зэков, так же старательно, как их руки — заточки.

Сзади вошли. «Все сходится, шеф. Перед вами действительно Глов», — доложил кто-то в спину. Он обернулся. Дверь уже затворялась. Услышанное молнией парализовало его. Он силился возразить, выдавить из себя что-то про роковую ошибку — и не мог. Слова не наполнялись звуком. «Точно во сне», — отметил краешек его сознания.

Рыхлый капитан меланхолично махнул рукой и, кивнув не без брезгливости на иуду в стеганке, приказал увести обоих.

Тьма камеры предварительного заключения ударила по сетчатке фантастикой пуантилистических картин, но он не замечал этих цветных мурашек: чудовищность недоразумения раздавила его. Прижавшись к стене, он медленно сполз на корточки и замер. В голове, звеня звеньями, сплетался круг: дурные предчувствия, диссертация, мятежный митрополит Исидор, банк, провал в пустоту и, наконец, зловещий силуэт Глова.

Отвлекаясь, он попытался сосредоточиться на красоте парадокса. Не помогло. (Чуть позже он усмотрел в абсурде фабулы параллели «Процессу» Кафки, но, приободряясь, решил, что он не какой-то там Йозеф К. и не даст себя зарезать как собаку. Что-то определенно подсказывало ему это.) Тогда он предался воспоминаниям о своих исторических штудиях, и время словно поворотилось вспять.

Мимолетно всплыл приводимый в «Кибернетике» Винера пример: существо с противоположным нашему течением времени, где логический поток следствий меняется с причинами, шлет нам сигнал. Контакт с таким существом невозможен[67]. Вот так же невозможен он, подумалось ему, и между сиамскими близнецами: сидящим сейчас в камере и тем, кто завтра будет защищать диссертацию. Время в их внутренних мирах течет в разные стороны. Им никогда не встретиться, блуждай они в тумане пространства хоть вечность.

Не будучи ни христианином, ни мусульманином, ни буддистом, ни даже каким-то конкретным язычником, он стал молить Бога и всех бесчисленных богов, включая и того «неведомого бога», которому, как говорит апостол Павел (Деян. 17, 23), афиняне на всякий случай поставили жертвенник (теперь он скорее следовал лукавой логике греков, нежели религиозному порыву), избавить его от кошмара неопределенности и раздвоенности. Он молил Всевышнего разрубить сиамских близнецов. Губы его жевали бессвязные слова и беззвучные слёзы. И Бог, чьи вкусы и помыслы непостижимы людям, внемлет этим неумелым и жалким мольбам. Или внемлет им Сатана?

«Извиняй, кореш, что заложил тебя, — прошептали рядом. — Не было мазы: все равно начальничек расколол бы. — Он узнал голос стриженного. — Нас тут двое блатных — фраера не в счет, и обоим вышак ломится. — Заминка. — И легавых двое… Соображаешь? — Шепот убедительно оборвался. Чувствовалось, как крепыш собирается с духом. —

Вот перо — я заныкал, — ему в бок уперлась рукоятка ножа. — Иди покличь их, Левша».

Савелий Глов чуть помедлил, взял в левую руку нож, потом выпрямился в полный рост и, оскалившись, сделал в темноте шаг навстречу Судьбе.

Отзвуки и отголоски

РЕКВИЕМ ПО ХУДОЖНИКУ

За две тыщи томов легли,

за две сотни увечных статуй.

Э.Паунд. Хью Селвин Моберли

Забранное решеткой окно отделяло боль от серости: боль человека — от серости дождя, боль одиночества — от серости толпы, боль гения — от серости эпигонов. Притулившийся в углу комнаты умывальник каплями отсчитывал вечность, ту ритмически совершенную вечность, что окутывала когда-то вавилонян и хеттов, греков и провансальцев, рапсодов и скальдов, трубадуров и миннезингеров. Поэт, сгорбленный каталкой кресла и тем, что за неимением лучшего зовется мудростью, перечитывал посреди этой несколько искусственной, но ничуть не таинственной замкнутости и тишины, посреди этого казенного кусочка космоса свое лучшее произведение — семь рифмованных строф, посвященных любимой когда-то женщине. Томик «Избранного», словно взъерошенный страницами птенец, кричал в гнезде из его пальцев. О, эти мертвые звуки букв — напрасные, как колокольцы без языков! Горечь и сожаление владели Поэтом.

«Как, — с отвращением думал он, — неужели я вдохнул аромат семи цветших до меня тысячелетий, неужели я вдохновился семью десятками собственных жизней и океаном своего внутреннего времени только для того, чтобы выдохнуть эти семь увядающих бутонов? Какое нелепое воплощение груды времен, какая наивная поза для массы застывших веков!» Здесь на какое-то мгновение Поэта привлекло сравнение времени и слов, в его сознании смутно проступил мостик, их соединяющий. Вот он. Слово, как мимолетный день, — само по себе ничего не говорит и ничего не значит, произвольное и случайное, оно одинаково доступно всем, как праздник ярмарки. Любая фраза — что сентенция, еще слишком неустойчива, словно год, непохожий на год, ее, зыбкую, как флюгер, легко переменят желание экзегета или обстоятельства. И лишь язык, обороты и обертоны речи отпущены человеку целиком, как жизнь, и, как жизнь, они тоже предстают в образе Пути, где паузы — не минуты отдыха, но минуты осмысления, где темп, модуляция и длительность — лишь части непрерывного движения и где провалы междусловия, быть может, важнее самих суетливых слов, этих возникающих при движении ударов и толчков..

Но мелькнувшее в проблеске сравнение так и умерло на стадии эмбриона. Чересчур неуклюжее, чересчур категоричное, чересчур отдающее календарем — творцу недосуг было шлифовать минерал до бриллианта, ибо он снова вернулся к своему chef d'oeuvre миниатюры, как восторженно кричало когда-то его окружение, и к обязанности вербализовать свою меланхолию — злосчастная жертва слов, муха, бьющаяся в их паутине, паук, ткущий их гибельную сеть.

«Вот она, — думал Поэт (или это думала Старость Поэта?), уткнувшись в танец типографских знаков, указателей на дороге его Времени и Судьбы, тире — прямо, запятая — поворот, восклицательный знак — звездный миг (или миг ослепленья?), — вот она — кристаллизация любви, тот идеал, то божественное чучело, которому до самоотверженья поклонялся Стендаль, грустный, утонченный Стендаль, вот она — ветка Ортеги-и-Гассета, корявая хворостина, опущенная в соляные копи влюбленной души и причудливо обросшая там кристаллами совершенства, вот она — его стихотворенная Галатея, слепок прекрасной натурщицы, отображение ее изящества, такое жалкое, такое ничтожное… Да-да, ничтожное, ибо истинная цена слов — ничто, да и цена этой истины для него также ничтожна — всего-навсего жизнь!» Эти мысли породили дрожь рук, дрожь рук передалась книге. Он продолжал сетовать: «За что прокляты люди, для которых любить женщину — и, может, недаром пошляки окрестили это сублимацией? — значит всего лишь любить строки о женщине, в чем вина этих утопших в словах и утопивших в них свою любовь? О небо! — взывал он. — За что прокляты те, кому жизнь предстала суммой ежедневных мыслей — никчемные созерцатели, наблюдающие этот никчемный, давно опостылевший хоровод? За что прокляты те, кто предпочел мечту действительности, — тут у него всплыл термин «бегство», — кто предпочел иную реальность, где царица — воображение, той, чей синоним — необходимость? И что им из того, что эта иная реальность открыта для них везде, что она всепроникающа, как Бог, что она и сейчас со мной — здесь, в желтом доме: какая глупая, жестокая игра, глупая и злая…»

Спотыкаясь и падая, то с хулой, то с мольбой на устах Поэт еще долго бродил в лабиринтах отчаяния, ослепший от невыплаканных слез, оглохший от подавленных стенаний, пока в успокоении не заставил себя подумать, что подвиги дела и подвиги духа будут меряться все же на единых весах, что великий Алия, этот непререкаемый авторитет ислама, конечно, прав, и чернила мудреца столь же священны, как и кровь мученика, что прав он хотя бы потому, что писать кровью можно, только постоянно обнажая затягивающиеся раны («писать кровью» — именно так говорил Заратуштра! — вспомнился Поэту жесткий императив), а потом уже, чуть позже, когда в тигле его подсознания некий древний фригиец переплавился с откровением одной русской поэтессы, он, разрезая скорбь безмолвия, прошептал как-то старательно убежденно: «Прикосновение Мастера обращает сор в золото!» О могущественный, о всеведущий, о искушенный: ты — поэт!

Книга захлопнулась, он сомкнул веки. Повторив заклинание, прислушался к себе. Бесы уныния и сомнений исчезли — теперь они возникли в облачениях гордыни и внутренней болтливости, затеяв беседу, изобилующую парадигмами и ремисценциями — этими ловкими фигаро, этими лакеями лживых ободрений.

«Нет, чтобы быть пророком, мало быть пессимистом, — лукавый голос скривил афоризм в назидательство, — нужно быть еще и упрямым учеником, учеником Чародея, учеником Вечности, нужно закалить себя бесчисленностью попыток. Твое ремесло — твой крест, твой горб, твоя тень. Рембо, которому рука с пером претит не меньше руки с плугом, попросту мальчишествует, ибо, — голос продолжал морализаторствовать, — никто не властен над молнией, удел наш — разложить сучья для костра и ждать. Так советовал Элиот, так до него учили индусы. Умение пребывать в ожидании и не томиться — дар пророка, именно смирение отличает его от нетерпеливых, именно смирение — апогей жертвенности — и есть дар жреца. Жреца религии, искусства или философии. Впрочем, искусство — инакоформа философии, — слова детскими кубиками уже привычно переставлялись им, их комбинации рождали мысли, а те вновь возвращались скользить змеями в извивах языка. Да, искусство — это инакоформа философии. А философия — инакоформа искусства. Философия же и искусство — это формы инако… инако… инако… инако…» Некоторое время он еще упорно ловил окончание: бытия, сознания, мыслия, — пока не открыл глаз и не обнаружил себя среди вещей, которые намного старше их названий, пока не вернулся к реальности — необходимости, пока не уперся взором в решетку, отделяющую боль от серости.

В равномерном кошмаре капли по-прежнему долбили умывальник — стук, стук, стук… Вот она, единственная мелодия, вот он единственный рефрен. Так стучит в бездне твое сердце, так стучится смерть в дом обреченного. К чему эти причитания? Все ведь и так знают: жизнь банальнее бормотания калеки в кабаке, жизнь — скучная притча юродивого. Вот и усталое время кривится в тусклой усмешке — мол, все течет в этом мире, лишь кран пошлости всегда пребывает незакрытым, вон и пространство иронично съежилось, уступая место серой будничности.

По улице медленно ползет заблудившийся автобус. Стена дождя плашмя повалилась на булыжники мостовой и, разбившись в ручьи, прогоняла порхающих воробышками прохожих. Вот они прыгают посуху — скок, скок — как расчетливо, как опасливо!

И тут Поэт вдруг отчетливо увидел смысл происходящего и вздрогнул, ибо острота и резкость видения — всегда острота и резкость боли. Подобрав с сырой улицы нужную метафору, он внезапно узрел в ситуации трагический символ (или за него это делаю я?): слова — те же камушки, что положены кем-то в мутный поток бессознанья, дабы ты аккуратно ступал по ним. Осторожней, прилежней, не сорвись за грань — в безумье тьмы, не забрызгай в сумашествии свое белое, выутюженное поколениями чужих страдальцев платье и смотри не забудь, что любой шаг в сторону, в область духа — это Голгофа!

123

БУСИНКИ

Мариэтте С. Чилингаровой

Быть может, под впечатлением той египетской ночи, чья история знакома мне благодаря поэме Брюсова, когда царица соблазнительниц Клеопатра оказалась отвергнутой рядовым легионером, который не поддался ее чарам и, завернувшись в походный плащ, провел последнюю в своей жизни цочь на жестком полу возле ее ложа, демонстрируя ровным дыханием совершеннейшее безразличие, что в данном контексте воспринимается как апогей презрения к этой красивейшей из женщин, а наутро, идя на казнь под злобное визжанье одалисок и хихиканье шепелявых кастратов, под градом ругательств и сквернословии на персидском, иврите, ранней латыни и греческом, поддерживал, как Атлант, своей гордой осанкой честь и несгибаемость воли populi Romani; быть может, под впечатлением этого эпически героического поступка вот уже несколько дней кряду в голове и на языке у меня вертится одна и та же фраза. Впрочем, это даже не целая фраза, а лишь обрывки какого-то предложения, его матрица, след, его структурный костяк и, главное, интонация, с которой она должна звучать. Правда, ее возникновение я с большим основанием приписываю все же не какому-либо всплывшему в памяти литературному эпизоду — это лишь повод, а определенному комплексу неполноценности, склеенному из уязвленной гордости и ущербного самолюбия, который развился в детстве на почве слабого здоровья.

Наконец, ее появление можно объяснить и простой случайностью. Но как бы там ни было, чтобы избавиться от ее назойливого присутствия, я решил, меняя исторические подмостки[68], набросать короткий цикл жанровых сценок, куда бы она вкраплялась в той или иной своей форме.

Так, внимая терапевтическому совету Эриксона[69], я надеюсь освободиться от навязчивости, погрузив ее в могилу бумаги. Хотя и без психоаналитиков ясно, что писать — это значит заворачивать надоедливые, мучающие неуловимостью образы в нечто более осязаемое и чужое — в слова, которые затем как сор выбрасываются вовне, принося избавление. Да, подобное умение врачует. Так излечился от болей Юпитер, выпустив из себя Минерву.

Повествование в нижеследующих миниатюрах, нанизанных бусинками на нить моего настроения, будет носить схематичный, этюдный и несколько наивный характер, а их фабулу будет отличать незамысловатость, ибо они больше мой каприз, нежели искусство.

СТЫЧКА

Пусть воображение перенесет нас на Антильские острова XVII века, рисуя картины в духе Сабатини, Фаррера[70] и других королей пиратского романа.

Сиеста. В воздухе корчится зной. Таверна «Счастье моряка», что на Черепашьем острове, вперила тоскующий взгляд разбитых окон в Атлантику. Ее чрево с утра наполнено вольным сбродом.

Пропахшие табаком и порохом флибустьеры и их щеголяющие брабантскими кружевами подружки, дезертиры с испанских галионов, французских фрегатов и английских каперов, забывшие свои нации ради нации Веселого Роджеpa, чья родина — палубы их кораблей, охрипшими от брани и пьянства голосами непрерывно требуют кувшины теплого кислого вина и жгучего рому. Сбившись с ног, разгоряченные рабыни-мулатки покорно прислуживают гостям. Получая под общий хохот бесчисленные шлепки по едва прикрытому заду, смертельно уставшие, они отвечают на них вымученной улыбкой. Душно.

Около входа, застыв на корточках и источая сладковато-прелый запах старости, нищий слепец меланхолично играет на губной гармонике. Рев полутора дюжин луженых глоток заглушает мелодию. В углу безногий поет что-то заунывное и протяжное. На его широком левом плече в такт пританцовывает облезлая макака. Время от времени он опускает посиневшие, с паутиной красноватых прожилок и тяжелые как судьба веки, и перед его внутренним взором встает тот роковой абордаж торговца, под которого маскировался военный корабль Рейтера[71], внезапно вывесивший на грот-мачте зловещую метлу, и последовавшая затем кошмарная резня. Тогда калека всхлипывает, заставляя неловко переминаться обезьянку.

Многие, чертыхаясь, играют в ландскнехт или взывают к дьяволу, кидая кости.

В углу напротив — одинокая, худощавая фигура, склонившаяся над дичью, явно контрастирует с окружением бродяг, как роза на фоне кактусов пустыни. Едва пробивающиеся усики, аккуратно подстриженные на манер испанских идальго, выдают в человеке молодость, а бледность впалых щек и какая-то блуждающая отрешенность в глазах — опустошающую погруженность в себя, опасное проникновение в бездну внутренних переживаний и размышлений («интравертированный тип личности», — как определил бы Юнг). Он не по годам сутул, почти горбат, что тщательно прячет под опрятностью камзола. Еду он запивает водой.

Теперь об антигерое в динамике развития конфликта.

Внезапно в распахнувшуюся настежь дверь, таща за собой изнуряющую уличную жару и припудренную креолку с плоским телом и злыми ниточками губ, вваливается, пошатываясь, огромный детина с огненно рыжей бородой. Пригнувшись, чтобы не задеть косяк, он на мгновенье заслоняет собой проникший следом свет.

«Входи, детка!» — обернулся гигант к своей спутнице — при этом некоторые уставились на панцирь черепашки, который амулетом болтался на ее смуглой шее, прикрывая чересчурное декольте, — потом обвел собравшихся мутным, осоловелым взглядом и, облизнув сухие губы, прорычал с порога: «Эй, найдется в этом проклятом кабаке, чем промочить горло?!» По тому, как толстый хозяин, прихрамывая, бросился сам выполнять заказ, чувствовалось, что верзила пользуется уважением, а это в здешних местах равносильно репутации забияки и бандита. Иные поворотили голову в его сторону и опасливо приветствовали: «Какими ветрами, Краснобородый?» Тот презрительно пренебрег приветствиями. Кабатчик суетился и, наливая кружку, чуть расплескал терпкую жидкость.

— Э, да у тебя сегодня пташки залетные, — обратился к нему Краснобородый, заметив среди завсегдатаев молодого человека.

— Это… сеньор студиозус… проездом… из Севильи… — задохнулся в гнусавом шепоте трактирщик.

— Да неужели? — мрачно усмехнулся гигант. — А я — Ван дер Варден из Амстердама! И ты же знаешь, что я не терплю, когда на моем стуле сидят испанцы!

— Что вы, что вы… он безобиден как ягненок… пьет только воду… — испуганно затараторил хозяин, — и сейчас он, конечно, уступит место… герр Вардену…

Рваная тряпка, заменявшая полотенце, змеей сползла с его плеча. Из вымытой тарелки на шершавое лицо прыгнул солнечный зайчик. Трактирщик зажмурился.

— Проучи юнца, Краснобородый! — вдруг исступленно, с неожиданной кровожадностью крикнула креолка и по-птичьи тряхнула кудрями. Посыпалась пудра и перхоть.

Голландец обернулся.

— Ты права, детка, вода чересчур пресна для мужчины. Эй ты, хромоножка, грогу, да покрепче! Клянусь нонешним благословенным 1658 годом, я заставлю этого католического святошу залпом осушить адский напиток гезов!

На секунду воцарилась тишина. Было слышно, как, сморкнувшись, хихикнул калека. Не мог не слышать угроз и юноша. Но молчал. В облике его таилась какая-то потусторонняя печаль, о которую все оскорбления разбивались яичной скорлупой.

Между тем, разжигая в себе ярость и соблюдая архетипический кодекс обязательного нахождения вины у жертвы, рыжий взревел:

— Кажется, он что-то бормочет про «голландских собак»? Видит Бог, мое ангельское терпение лопнуло!

Все. Он убедил себя. Его мясистое лицо побагровело, подчеркивая множество мелких шрамов.

Зажатый столиком в углу, юноша представлялся жалким и затравленным. Он встал и, отвесив поклон, смерил громилу оценивающим взглядом. Потом с невозмутимой вежливостью произнес:

— Сеньор, вы намного сильнее меня. Я признаю это. Может быть, теперь, когда ваша храбрость удовлетворена, вы не будете доводить дело до греха? К тому же я не испанец.

Поздно. Тут так не принято. «Незнакомец струсил, он просит о пощаде — значит, он обречен», — решили все и застыли в предвкушении расправы. Только слепой, нервно дергая за рукав соседа, нелепо вопрошал: «Приятель, что там происходит?»

Такая откровенная беспомощность жертвы взбесила голландца: чужая слабость всегда пробуждает в человеке хищника и садиста.

— Да я раздавлю тебя мизинцем! — сплюнув ржавую слюну, процедил он сквозь лошадиные зубы и вразвалочку, походкой матерого морского волка двинулся вперед.

Смакуя ситуацию, он не торопился — куда спешить? Наверное, вот так же своей неотвратимостью наслаждается смерть, приближаясь к людям.

Щуплый юноша с сожалением вздохнул, медленно поднял из-под стола черной кожи саквояж, довольно долго рылся в нем, извлекая при этом на свет тисненые золотом книги, потом, видимо нащупав нужную вещь, замер и, близоруко сощуриваясь, выжидательно посмотрел на приближавшегося врага. Тот находился уже футах в десяти и, повинуясь мелькнувшей догадке, выхватывал из-за пояса охотничьей куртки дамасской стали клинок. Вот блеснуло острое, как бритва, лезвие. Но он так и не успел обнажить его целиком. Кусок свинца величиной с грецкий орех, застряв в бычьей шее, опрокинул тело навзничь.

Кипевшая в нем ключом кровь, найдя теперь выход, хлестала фонтаном из перебитой аорты, сворачиваясь в лужу на грязном полу.

Кто-то взвизгнул. Ахнув, запричитали шлюхи. Молодой человек машинально сунул еще дымящийся пистолет с серебряными нашлепками в баул и снова склонился над тарелкой. Смесь брезгливости и скуки промелькнула на его лице. Многие перекрестились, запив знамение ромом. Опять заныл калека. Разгул в корчме продолжался. Посредине, тупо моргая, растерянно озиралась креолка. Мимо нее, обливаясь потом, мулатки волочили вон громадный труп Краснобородого.

МАЛЬЧИШКА

Принято считать, что мир ребенка менее жесток, чем тот мир узаконенных джунглей, которые окружают взрослого человека, что времена Дэвидов Копперфильдов и Оливеров Твистов давно канули в Лету. Но это заблуждение. Мир детей беспощаден так же, если не больше. Бытующее мнение о промелькнувшем в детстве, а затем исчезнувшем куда-то рае, набоковский миф о колыбели, которая качается над бездной, складывается, мне кажется, из суммы ретроспективных иллюзий, посещающих нас в минуты грусти, ностальгии, поддерживающей нас в минуты отчаяния, нас, выросших такими одинокими и несчастными.

Мальчишка был мал, хил и веснушчат. А может, он имел слегка оттопыренные уши, непропорционально большую голову, близорукость, подправленную выпуклыми лизнами очков, или какие-нибудь иные отклонения от эстетических норм детской толпы — эти детали не суть важны. Добавляя к его внешности каплю природной робости, мы вылепливаем готовый образ — ходячий предмет для насмешек.

Декоративным фоном нашему герою служит одна из московских окраин. Допустим, Сокольники шестидесятых, славившиеся в те годы — я хорошо помню это, ибо сам оттуда родом — мещанскими слободками, утопающими в садах бревенчатыми домиками, начиненными, как пирог изюмом, многодетными семьями заводского люда, типичными московскими двориками во вкусе Поленова — эдакими общими патио на русский манер: с голубятнями, с сохнущим на обвислой веревке между покосившимися шестами бельем, со старухами на лавочках, с мусором и летящим тополиным пухом, с непрестанным стуком доминошных костяшек днем и неумелыми-переборами гитар по вечерам, с вечными рытвинами, где после дождей скапливалась вода, которая, затягиваясь ряской, превращалась в тухнувшие лужи, с бесконечными все отгораживающими заборами и лазейками в них, — двориками, рождающими ощущение замкнутости и скуки. Славились также Сокольники тех лет обилием ларьков, низвергающих ниагары пива в данаидовы глотки жаждущих и украшаемых сценами постоянных потасовок. Славились тоской, поножовщиной, блатными, шпаной, неприязнью к чужакам, пьянством, застывшим временем, крутыми нравами и моралью захолустья. А над всем этим кружил черным вороном призрак тюрьмы. Я знавал, например, женщину, всю в морщинах и печали, чьи трое сыновей так ни разу и не собрались вместе под материнской крышей до самой ее смерти: хотя бы один из них непременно отбывал срок.

Нетрудно представить, что волчьи законы, царившие в среде подростков, превращали жизнь мальчишки в ад. Инстинктивно он чувствовал, что в своих накрахмаленных рубашках и лакированных, тщательно зашнурованных маменькой ботинках он навсегда останется для сверстников учительским сынком, недавно переехавшим в их округу чужаком, так и не сумевшим приладиться к их миру, что он навсегда останется недоступным их суженному сознанию, ограниченному территорией Сокольников и вечными унылыми разборками, и потому ненавидимым; что при встрече ему обязательно придется выдержать лавину изощренных издевательств, на которые так щедры озлобленные дети. Именно поэтому он старательно избегал случайностей, выбирая окольные пути в школу. («Ты просто не лезешь на рожон», — успокаивал кто-то внутри.) Отказался от прогулок по вечерам («осторожность не повредит»), по механизму замещения предпочитая им чтение о приключениях смельчаков и наслаждаясь мечтами или «грезами вживания», если использовать терминологию Элиаса Канетти[72]. И он мучился. Признаться родителям? О нет! Ведь герой должен сам расправляться с врагами, а кто жалуется и ябедничает — тот трус, и позор ему! Но как победишь их, когда в тебе всего сотня фунтов и ты не вышел ростом? «Значит, я трус», — думал мальчишка, но смириться с подобной мыслью никак не мог. («Рвущая на части амбивалентность», — диагностировал бы психолог.)

Болезненная фантазия уже рисовала ему, как, окруженный их сворой, он, цепенея от страха, пытается выдавить из себя жалкую улыбку и терпеливо сносит все оскорбления — лишь бы не били! О, как они будут глумиться над ним, и как, презирая себя, он будет униженно просить пощады. Фу! Это будет ужасно, ужасно, ужасно…

Сколько раз эта отвратительная сцена являлась в кошмарах, и он тут же, испуганно вздрагивая, просыпался с чувством тревоги и стыда. И он ждал (невыносимо и томительно ожидание, уж лучше бы скорее!), как однажды с неизбежностью ночи это произойдет и наяву.

И произошло.

Пунцовое солнце забилось под грязный подол грозовых облаков. Опускались сумерки. В опустении насупилась уличная утварь: урны да фонари. Один из фонарных столбов обступала их стая. В центре, облокотившись о бетон, лениво и авторитетно сквозь дым дешевой папиросы цедил слова вожак. Вместо серого вещества у него было серое, одутловатое лицо с невыразительными, как у крысы, серыми глазками, выглядывающими из-под надвинутой серой кепки, и серенький титул уличного короля. Ему внимали. Безусловно. Как можно внимать кому-то лишь в детстве.

По противоположному тротуару шел мальчишка. Сердце его бешено колотилось. Зацепят или нет? Ему уже слышался окрик: «Эй ты, конопатый! (в ином варианте: «ушастик» или «очкарик») Поди сюда!» Что делать? Бежать, еле переставляя ватные ноги? Бежать или… Эх, проскочить бы! Господи, пусть они еще поболтают — авось не заметят. Да-да. Осталось ведь совсем немножко… Он уже поравнялся с ними. Еще чуть-чуть… Но вдруг ноги сами развернули его под прямым углом, и он шагнул на узкую мостовую.

Грянул гром, и крупные капли полетели с неба вниз.

— Эй вы, паршивцы! — бросил мальчишка на ходу. — Все кучкуетесь? — Голос сорвался на фальцет. — Чтобы я вас, голодранцев, тут больше не видел!

Фраза прозвучала чересчур книжно, а поза выглядела чересчур картинной и фальшивой. Но подействовала. Может, именно поэтому. Те оторопели. С какой стати? Воспользовавшись паузой, мальчишка растолкал окружающих, вплотную приблизился к главарю и, ухватив того за ворот рубахи щуплыми руками, рывком оторвал от столба. Раздался треск материи. Посыпались пуговицы.

— Ты меня понял, горластый?!

Папироска вывалилась на асфальт. Кто-то из свиты поднял ee и бережно затушил огонек.

— Так понял?

— Понял… — съежившись, промямлил король улицы.

Сверкнула молния. Мальчишка ликовал. Это был триумф, миг победы, его звездный час! Что-то сгорбленное наконец-то выпрямилось в нем. И не беда, что, оправившись от замешательства, они крепко отлупят его, ибо он не станет просить пощады и не будет звать на помощь, лежа на мокром асфальте, а будет упрямо и молча отбиваться, напрягая сжатые худые кулаки, кусаясь и царапаясь, как кошка. Ведь это случится потом! И долгая, долгая уличная война будет тоже потом.

А затем пройдет еще много лет, и один рано поседевший мужчина в критические минуты своей жизни будет часто вспоминать этот вечер, когда кровь и волны хлеставшего дождя начисто смывали с его души пленку клейкого, как рыбий жир, страха.

Накрывшись пуховым одеялом, с примочками, наложенными охающей нянькой на бесчисленные синяки и ссадины, мальчишка улыбался. Ему было ни капельки не больно и совсем, совсем не страшно.

ИСКУШЕНИЕ

Ветер, норовистый и шершавый, как черствый хлеб, терся мочалкой о покатые спины мокрых крыш и рвал в клочья бурый лондонский туман, висевший над городом осенним вечером, скажем, 1892 года. Трясутся в лихорадке ставни на окнах, сквозь которые непогода, завывая апокалиптическим зверем, пробует ворваться в дома.

В яркой, по контрасту с чернотой ненастья, комнате юная леди с классически красивой внешностью, словно сошедшая с портретов аристократок Лоренса[73], в задумчивости вяло теребит клавиши рояля. Ее сверстница кузина чуть хмурит живое личико, укутавшись пледом в глубоком кресле и держа на коленях нераскрытую книгу. Сводчатый потолок гулко отражает звуки.

— Да нет же, милая Лиззи, уверяю тебя! Джеймс влюблен в меня по уши, — продолжила диалог красавица, кокетливо тряхнув русалочьими волосами. — Он просто игрушка, которой я могу вертеть, как хочу.

— Ну так уж и игрушка, Барбара, — больше из чувства протеста и зависти, нежели сомневаясь, возразила подруга. — С виду он очень гордый.

Барбара мгновенно повернула табурет.

— Хочешь пари, Лиззи?

Припудренный греческий носик воинственно приподнялся. Глазки вспыхнули озорством.

— Собирайся, едем вить из него веревки. Сейчас же. Доказательства — по ситуации!

— Но ведь уже поздно и не совсем прилично… — попробовала капризничать Лиззи.

— Приличия потому и существуют, что ими так приятно пренебрегать, — на ходу парировала Барбара.

Ее хрупкая фигура с осиной талией выражала непреклонность и властность.

Покуда кэб, везший девушек, впитывал на набережной сырость Темзы и тащился, сопровождаемый кашлем кэбмена, по Риджент-стрит к серому дому с туфовым бордюром, в одной из его получердачных квартир время клонило голову перед безжалостным мечом скуки. Молодые джентльмены сидели за столиком, на зеленом сукне которого хаотично обмахивали друг друга карточные веера. Игра явно не клеилась, и казалось, что сукно окрашивает в свой цвет и стены, и абажур вокруг лампы, и воздух, и ветки хвои в вазоне, и тоску.

Джеймса уже давно тяготило присутствие гостя. Глядя на Майкла, бывшего сокурсника по медицинскому факультету, он не без раздражения думал о том, что рано или поздно, но с неизбежностью сурового закона годы превращают друзей в приятелей, приятелей в знакомых, а тех — в призраков и мертвецов. Да и вообще, кто мы друг другу? Промельк, блик…

Майкл же в эгоистическом неведении, пуская кольца сигарного дыма и лениво ворочая языком, перебирал четки вечных тем: о смысле человеческой жизни, вернее, о ее бессмысленности и пустоте, об одиночестве, смерти, метемпсихозе, о Боге, грустном жребии смертного, о душе и царящей вокруг бездуховности, пересыпая свою речь отступлениями в область этики индусов-традиционалистов, правоверных мусульман и христианских ортодоксов, а также сравнениями буддистской кармы и римского фатума.

По этому симптоматическому набору псевдофилософских рассуждательств Джеймс безошибочно поставил другу профессиональный диагноз — острый приступ «полихандрита» и почти простил ему навязчивость. Чтобы отвлечься от монотонно звучащего гимна меланхолии, он подошел к камину и, шевеля кочергой глазастые угли, переключился на мысли о Барбаре. Боже, как страстно он любит ее! Это наваждение. Ради этой избалованной и взбалмошной девушки он готов пожертвовать всем. Всем? А что у тебя есть, маленький и невзрачный интеллектуал? Свежеиспеченный выпускник Оксфорда, врач без практики и наследства, ты так же далек от эталона викторианства, как Земля от Сириуса. А пытаться покорить сердце красавицы одной только преданностью безнадежно и глупо. Рабу никогда не добиться успеха. Даже верному. Так почему в ее присутствии ты становишься податливее воска?

Вдруг Майкл возвысил голос и с неожиданным пылом принялся декламировать Бернса. Джеймс повернулся и с любопытством прислушался. Про себя он отметил, что стихи, где рифмуется «кровь», «свобода» и «любовь», либо до банальности пошлы, либо гениальны. Эту его мысль и оборвало настойчивое дребезжанье дверного колокольчика.

Последовавшие сцены не требуют описания. Они не суть важны, к тому же их без труда дорисует читательское воображение[74]. Важна лишь развязка интриги.

— Ну нам, пожалуй, пора, — заявила Барбара, вставая и подмигивая Лиззи. — Надеюсь, Джеймс нас немного проводит.

И тут же:

— Прощайте, Майкл, — приковывая того к месту.

В прихожей она скороговоркой шепнула Лиззи:

— Подожди меня на улице, скоро я вынесу свидетельство его покорности.

— Но это будет нечестная игра! — успела выпалить ее кузина.

— Ну и что? Игра без подвоха мертва, как муляж.

Оставшись с Джеймсом, Барбара вдруг крепко прижалась к нему, обдав тонким ароматом духов и девичьего тела. Неожиданно прильнула к губам. Потом нежно и восхитительно безапелляционно проворковала:

— Джеймс, милый, выгони, пожалуйста, своего занудливого Майкла. Я хочу вернуться и остаться с тобой… только с тобой… наедине…

Он растерялся. Горячая волна уже захлестывала его.

— Но, дорогая… — хрипло начал он, и отчаянная борьба исказила черты его лица. Он взмок.

— Никаких но, никаких оправданий, милый! Я не слышу их. Выбирай: либо я — либо он.

И добавила после паузы:

— Ничего, он проглотит.

Что-то хищное проскользнуло в ее тоне. Мужчина инстинктивно отстранился и пристально, как-то совсем по-иному посмотрел на возлюбленную.

Время тянуло жвачку тишины. Было слышно, как босыми ногами малыша или вора по крыше зашагал дождь.

С минуту — вечность — Джеймс колебался. Потом серьезно поклонился и очень сосредоточенно подал ей манто.

Перечитав написанное, я окончательно и не без грусти убедился, что все три романтические, или, лучше сказать, откровенно сентиментальные и надуманные, формы продиктованы мне одним чувством — они плод его сублимации — чувством ущемленного достоинства, которое, как колючий репейник, расцветает в душе так рано и так буйно под нещадно палящими в этом дарвиновском мире лучами жестокостей и обид.

ЛЮДИ, ВРЕМЯ, БОГ

Похоже, что это случилось, когда в Египте с толпами диких персов бесчинствовал Ахеменид Камбис, тот, что осквернил себя кощунством убийства Аписа, бога всех «пи-ро-ми», всех доблестных людей, убийством бога, который на этот раз явился свету в облике черного бычка с избражением орла на спине и жука под языком. Или все же это было чуть позже, когда на равнине Желтой реки в Поднебесной империи, среди сражающихся царств, в пыли провинциального Цюйфу в год смерти безумного властелина персов, в день осеннего равноденствия родился Учитель десяти тысяч поколений, тот самый, который в забытье упоительных грез досточтимых мудрецов древности, давно постигших, что мир этот творился в отсутствие его создателя, ибо творить означает воображать, а воображать — значит отсутствовать, привнес повседневность действия, действия на фоне непреходящего Деяния, тот самый, которого все, коверкая имя не меньше смысла его учения, будут впоследствии звать Конфуцием. Вероятно также, что это произошло и тогда, когда один слишком удачливый самосец, платя дань капризам своего божества, бросил в воду драгоценный перстень, изумив этим поступком не только эллинов, но и египтян, и когда колена иудейские, убоявшись пророчеств Аггея и Захарии, заложили краеугольный камень, что глядит семью очами, в дом Господень, дом истинного Бога — Га-Шема. А может быть, эта история случилась и в иные стародавние времена — как знать? — ибо ведь что такое время, ведает только Всевышний.

Сидели тогда некие мудрецы из детей Израилевых, и толковали они смысл Моисеева Писания. Быть может, был среди них и сам Иисус сын Иоседеков, тогдашний иерей, и Зоровавель, сын Салафиилев, правитель Иудеи, а может, участники принадлежали уже к чистой секте рабби Баал Шем Това и звались хасидами? Про то никто не знает, да и довольно имен: ведь они все равно сотрутся в памяти, а в руке у Господа нас вряд ли будут различать по именам.

Итак, сидели еврейские мудрецы, как испокон веков заповедано сидеть богоборцам: тряся седыми пейсами и обсуждая завет своего народа с Богом. И вдруг заспорил самый младший из них, а было ему тогда, говорят, сто двадцать лет, со старшими своими товарищами об одном труднейшем месте Торы: мол, снизошло на него откровение, и он, дескать, теперь один понимает тайный смысл священных слов. А те, древние, древние, как сама Тора, законники упрекнули его в излишней горячности и поспешности, подразумевая под ними пагубную страсть нововведений. Наверное, именно так и обстояло дело. Раздосадованный же младший из мудрецов якобы сказал тогда: «Если я прав, то пускай воды этой реки повернут вспять!» А надо заметить, что рядом тек Нил, или Дунай, или еще какая река, и вот ее воды действительно потекли вспять. «Это ничего не доказывает, — возразили мудрецы. — Какое отношение имеют воды этого низменного ручейка к столь возвышенной теме? Он не достоин даже течь рядом, ибо своим шумом мешает течению нашей беседы». Тогда младший из старцев закричал в сердцах: «Пускай в подтверждение моих слов падут стены этого дома!» И стены дома стали рушиться, грозя погрести под собой собравшихся. «О, нечестивые стены! — обратились к ним остальные мудрецы. — Как же вы осмелились столь грубо прервать диспут о Божественном?» И стены, наклонившиеся уже, замерли устыженные. Говорят, они с тех пор там еле-еле держатся, постоянно падая. «Видишь, наш младший брат, и это вмешательство силы ничего не доказывает». Тогда, сраженный их упрямством, тот, уже не зная аргумента сильнее, призвал в свидетели Бога, а сам в ужасе пал ниц. Тут грянул гром, и небеса отверзлись. Приблизилась буря, и все услышали из бури грозный голос: «Кто смеет спорить с любимым избранником Моим?» Подняли головы мудрецы (а дом был без крыши) и узрели Его Самого. И вопросили они тогда совершенно спокойно: «О, Сущий, Ты дал нам Закон, разве Ты можешь еще что-то добавить к нему?»

Говорят, что конец этой истории таков. Спустя сколько-то времени — а сколько его всего отпущено, ведь нам, грешным, не дано знать — некто встретил на дороге Илию — так передают, — и тот поведал, что там, наверху, отнеслись благосклонно к тому, что дети так всерьез пытаются встать вровень с Отцом.

HOMO SCRIBENS[75]

…И гордый гоголь быстро несется по нем…

Н. Гоголь. Тарас Бульба

Мрачна, величественна и загадочна фигура ночи. Великолепная, она стоит неподвижно, как торжественный и немой сфинкс, как сокровеннейший памятник Божеству, врытый по самое свое основание в землю, так что тщетны все усилия сдвинуть с места хоть на вершок эту тьму-тьмущую громадину. Как жалок человек в сравнении с этим молчаливым и грозным исполином, как же он мал и ничтожен! А что день? Расфуфыренный и напомаженный кривляка, франт, который вышел прогуляться по Невскому да заодно щегольнуть новым фраком, сшитым в долг у наимоднейшего портного в надежде на незнамо откуда должное свалиться на него наследство. Впрочем, почему незнамо? а хоть бы, например, и от тетушки его, добрейшей и почтеннейшей Авдотьи Никитишны, помещицы богатейшей, что

вот-вот должна преставиться в энском уезде эмской губернии — в самом деле, почему бы и нет? почему бы ей и не преставиться, как положено всем другим? да вот, вишь, беда: черти-то, тьфу их, никак не берут старую перечницу! и теперь, упиваясь быстротечной радостью своей, которая, ох, как скоро кончится — ведь знает он! чувствует это мелкая глубина души его! — сыростью долговой ямы и затхлым, гнилостным запахом тюрьмы, и потому спешит насладиться, как увядающая кокетка последним балом своим, и потому, подгоняемый, торопливо кланяется направо и налево, вздымая фалды, вертясь и вихляя перед проходящими кавалерами и, в особенности, дамами, которые, от души смеясь над ним, помахивают в ответ ему своими обманчивыми ручками, а он, словно ничего не замечая, рад-радешенек продолжить театральный и комичный путь свой, до тех пор пока не столкнется и не разобьет себе лоб о бесконечно тяжелый постамент ночи. Вот что такое день на фоне ночи. Да, вот что это такое. Он лишь трепетная тень ее, лишь суетный и обморочно бледный силуэт ее на Божественном полотне мироздания! Хотя и у него, как у всякой дамы, есть свои прелести — не правда ли? — как изумителен, например, в своем сказочном танце италийский рассвет! И мы воздадим по заслугам таланту художника, столь искусно набросавшего его краски на небесный холст, но все же это только работа шаловливого и незрелого ученика, а отнюдь не мастера, который меж тем рачительно приберег основные силы и все умение свое для иной, великой картины — картины ночи, где смогла бы воплотиться в полной мере вся замечательная мощь его, и потому не сравнить ее достоинств с бликасто солнечным этюдишком дня.

Ночь. Ты бредешь, сгорбившись, в ее чреве, спотыкаясь и падая в кромешной тьме. В обнимку с одиночеством ты плутаешь во мраке, путаясь в лабиринте улиц и мыслей. Эй, кто ты? Откуда? Куда идешь? Нет ответа. Лишь шорохи всевидяще слепой ночи да исписанных при догоревшей, как жизнь, свече, а после скомканных в бумажные шарики листков, которые катит по пустыне тротуаров и мостовых холодный бессмысленный ветер.

Что же ты бродишь как призрак, когда все вокруг давно спят? Зачем ты пугаешь и будишь их? Разве ты что-нибудь здесь потерял? Не знаю. Быть может. И что же? Наверно, я потерял тут свою жизнь. Фу, ты! Забавно-то как! Значит, ты ее все еще ищешь? Значит, ты ее еще не обрел? Свою — нет. А взамен-то хоть что-то нашел? Так, всяческую чушь: пару метафор, необычных доселе сравнений, синекдох дюжину ловких' да с десяток фантазий. Как мало! И все? И все. Значит, ты странник, пришел в эту длинную-длинную, как коридоры чиновников, где все часы уже давно показывают, что присутственное время истекло, и служилый люд второпях снимает с вешалок замызганные шинельки свои, чтобы побыстрее освободить помещение сего важного департамента, который, пустея, будет теперь погружаться, как медведь зимой, в долгую беспробудную спячку, значит, ты явился в эту длинную и жуткую ночь только затем, чтобы отыскать здесь нечто неуловимое и мимолетное, как розопестрая бабочка, которая вот только что под утро разорвала непрочный кокон и расправила чудесные крылья свои, или то недоступное, что неведомо где и существует, как цветок папоротника, что каждый раз на Ивана Купалу неутомимо ищут еще пока полные надежд и веселья, еще не растратившие их в бешеном и изнурительном хороводе чубатые парубки и ясноокие дивчины? Ты пришел сюда, ожидая встретить то, что непременно завянет днем, что замнут и затаскают грубые чужие руки, то, что скоро, скорей даже, чем ты сам думаешь, сотрется в общем гомоне языка. Ведь как жадно, словно огонь новые поленья, пожирает он все, что ни попадется ему! И как злобно хохочет при этом искристое пламя! О, да! И все это вместо собственной жизни? Ах, как все это глупо! И печальное, как когда-то Нарциссу, вторит тебе из угрюмого леса каменных зданий гулкое эхо: «Глупо…»

И подумай-ка, действительно ведь глупо. Ужасно глупо, словно безумный, на белые и мертвые, как волосы седого казака, страницы наносить письмена души своей. Ведь даже с частицей твоей души они будут все равно мертвы. Мертвы! Эх, Николай Васильевич! Сжечь бы в раскаленной докрасна печке все эти мертвые души! А? Страсть как хочется! Сразу и без мучений. Без проклятой стариковской слезинки, что медленно ползет вдоль уныло повешенного в нездешней печали, сиранодебержераковского носа и, стекая, капает на скрипучие половицы, без всяких этих постыдных всхлипов и гаденьких, словно бы сморкаешься, рыданий. Одним махом! Или нет? Может, не стоит? Может, все-таки не надо? Э, да бросьте Вы, пройдет! Пройдет, разлюбезный собрат, Николай Васильевич! Ах, Вы наш гомо скрибенс! Вон уж

слышно, как скрипнуло перо Ваше — обмакните его скорей в чернильницу, а родись вы чуть восточнее, так опустите кисточку в тушечницу да заверните историю так, как заворачивают пироги на ярмарке в Сорочинцах — так славно умеют заворачивать пироги только у нас на Руси, когда все вокруг стоят обалделые, разинув рты, да чешут затылки, словно приговаривая: вот эдак завернул! завернул, так уж завернул! — да заморочьте бедные головушки всем этим Ев-лампиям Никаноровичам и Аристархам Феофилактовичам, которые только и делают, что чаевничают, откушивают, потчуются да изволят почивать, как в свое время, в отрочестве заморочили Вашу драгоценную голову истории всяких там Геродотов и полибиев из какой-то древней, говорят, Эллады. Ишь, выискались щелкоперы да папирусомараки греческие!

«Да что толку морочить-то? — спросит вдруг кто-то недовольным голосом и нахмурит строгие брови свои. — И так все кругом врут!» Но не поддавайтесь, милый Николай Васильевич! Не поддавайтесь! Лучше очертите вокруг себя мелом, и да оградит этот круг Вас от страшных подземных голосов, от сурово насупленных бровей и глаз, которые скрываются под железными веками! Только, Бога ради, не отвлекайтесь!

О, я и так вижу, как Вы криво усмехнулись в тонкий рот свой, выводя: «И гордый гоголь быстро несется по нем…» — я-то знаю, что Вы тогда подумали острым умом своим.

Ну что ж, неситесь, Николай Васильевич! Плывите по волнам буйного своего воображения, и пускай Вас подгоняет ветер из словец, которые позаковыристей, и ни с чем не сравнимых оборотцев речи! Пусть пронесетесь Вы гоголем по незашелохнувшемуся речному зеркалу мимо сереньких уток-качек, мимо краснозобых курухтанов, мимо куликов и мимо злобно притаившегося в густых камышах охотника, который, как ни целится, обязательно даст промах и в досаде на неумелость и всем очевидную бессильность свою будет потом еще долго кричать и ругаться, дабы тщательно скрыть их, и будет, топая сапогами в болотной жиже, плевать Вам вслед, пороча и критикуя Ваш изысканнейший полет! Счастливого Вам пути! Счастливого Вам пути и там, где, наверное, уже не встретишь никаких охотников, где уже нет ни куликов, ни звонких лебедей, ни всяких иных птиц, что водятся здесь в тростниках и на прибрежьях, нет там, наверное, и дорог, по которым летают птицы-тройки с отчаянными ямщиками, перед которыми все расступаются, ни бричек со степенными кучерами, от которых редко когда дождешься окрика: «Эй, залетные!», нет ни Миргорода с его развешенными на плетнях глиняными горшками, ни пасечника Рудого Панька, ни галушек в сметане, нет даже самой Святой Руси, а есть только одна ночная мгла, которая заволокла и заполонила собой все тамошнее пространство.

Чу! Слышите, как в этой раскинувшейся над миром, распростертой, словно гигантское бездыханное тело, тихой, но и не украинской только, а даже выходящей далеко за бескрайние пределы украинские, ночи кто-то опять скребется? Гомо скрибенс! Исполнись высшей силы и переложи эти ветхие, как платьишко титулярного советника, буквы в новом порядке, настрой их на новый лад так, чтобы слова, как опытнейший в импровизации музыкант, сами нажимали на педальки и клавиши, что торчат в мозгу у читателя, заставляя их наигрывать ему изнутри ту единственную и дорогую, словно колыбельная песнь, под которую баюкала его в люльке любимая матушка, вечно юную и магическую мелодию, да так зачаруйте его трепетными звуками ее, чтобы, остолбеневший и обомлевший, он только и смог, что промолвить самому себе потаенно и в изумлении: «В искусстве — Бог!»

ПРИТЧА О ПОИСКЕ И НАХОДКЕ

Я вижу сон. Какие-то люди усердно трудятся в горах. Они скалывают породу и роют ямы, образуя около себя холмики из щебня и вытащенной земли. Потревоженные камни, цепляя друг друга, бесшумно валятся в пропасть. Вокруг хищно нависают скалы. С неба роняет перо стервятник. Как на маскараде, согбенные фигуры призраков выряжены в костюмы разных эпох, цвет их кожи разнится, но каким-то чудом мне все же удается понять, что это единое племя. Все они уже давно изнемогли от усталости, однако продолжают работать, подчиняясь суровым обычаям племени, не смея ослушаться приказаний вождя — жестокого и безликого. Это я также понимаю, хотя их действия и кажутся мне почему-то бессмысленными, хотя они почему-то и напоминают мне слепцов, копошащихся в поисках оброненной монетки. Подручные вождя суковатыми палками по мокрым спинам подгоняют нерадивых (на мгновенье я становлюсь одним из них, испытывая всю неимоверность ужаса перед болью) и гортанными окликами поощряют расторопных. Свирепые псы! Повсюду скверно бранятся на незнакомом мне языке или даже языках — их не требуется различать, чтобы различить ругательства. То и дело вспыхивают драки. Из-за неосторожного движения, лишнего куска надвинувшейся тени (палящий зной, который занозой торчит в воздухе, словно олицетворяет холодный пот моего кошмара) или просто так. Наконец я догадываюсь, скорее всего по той суетливой озабоченности, которую все больше сменяет безнадежность: люди что-то ищут. Но что? Может быть, воду, роя колодцы, или руду, копая длинные и извилистые, как само время, лабиринты шахт? Да и кто они — старатели, разорители гробниц, каторжники, — мне не разобрать, Только они ничего не находят. Я убеждаюсь в этом, когда вижу, как вождь, чья графика лица по-прежнему скупа, а взор источает тьму, созывает сходку. Он говорит, а я как-то понимаю его, будто бы уже и сам стою в собравшейся толпе: «Теперь вы верите, что здесь ничего нет, кроме риска погибнуть? Теперь вы понимаете, что нужно спускаться в Город и вернуться к своим прежним занятиям?» Люди — и я в том числе — согласно кивают в ответ и, манекенами, удаляются. Лагерь пустеет. На сцене остаются двое. Один — чахнущий от старости, чье лицо мне никак не удается рассмотреть, потому что, как я догадываюсь позже, это я сам, и другой — присутствующий пока незримо — малолетний ребенок. Он потерялся во время сходки, и мужчины, грубые и властные мужчины, строго-настрого запрещают старику возвращаться в Город без него. И вот старик, роль которого я веду, зная, что карой за неповиновение будет смерть, бродит в беспомощности между комьев земли, попеременно аукая и взывая к судьбе, что больше, однако, походит на вой. Постепенно надежды его тают. Вскоре он обреченно опускается на колени: ему не найти ребенка. Значит, старик должен умереть. Пускай, он слишком стар и слишком устал от жизни, такой ничтожной и такой злой, — пускай! Так уже смирившись со всем, он вдруг видит мальчика. Мне показалось, что в него превратилась брошенная кем-то корзина для земли или кирка. Тот сидит на корточках в одной из ям — тут мое сознание опять поскальзывается во сне, вызывая образ могилы, — и играет матово-желтой проволокой, то сворачивая ее кольцом, то снова разгибая. О, неискушенность, ведь это золото! Пронзенный стрелой страха старик — или я во сне? — вздрагивает: а вдруг кто-то еще сейчас видит их? Кто-то посторонний. Вдруг кто-то еще. А внутри уже лесным пожаром бушует алчность. Несмотря на смятение у него достает хитрости выманить у мальчишки драгоценную игрушку и с улыбкой — чего она стоила, мне довелось почувствовать — проглотить. Все. Улика исчезла. Без следа — ветерком на воде. Но тут мальчик вынимает из-за пазухи второй кусочек желтого металла и предлагает знаками, дескать, съешь и его, если голоден. Старик немеет. То ли от страха быть замеченным, то ли от детской непосредственности. Едва справляясь с собой, он вместо отказа приставляет большой палец к лохмотьям на своем животе: больше нельзя, заболит, а после, еле шевеля сведенными судорогой губами, вопрошает: «Откуда это?» Чересчур торжественно, чересчур с пиететом. Томительная пауза. Кусая грязные ногти, малолетка не отвечает. Тогда не без лукавства старик добавляет, уже совсем беззвучно, но выразительно артикулируя: «…у тебя, отважный искатель?». Это срабатывает. Польщенный, тот молча, словно слепца тянет его (меня!) за рукав: тут недалеко.

Дорогой старик уже представляет, как, найдя клад, вернется домой могущественным господином, как избавится наконец от необходимости терпеть грубость соплеменников и сносить обиды от свирепых подручных вождя или, что еще лучше, уедет в соседний Город, где никто не знает его прошлого и не посмеет отнять его богатства. Он успевает также подумать о том, что из всех искавших обладать сокровищем звезды избрали именно его — дитя не в счет, повезло — и он ликует: только бы добраться до клада! За выпуклым и гладким, словно обкатанным рекой или временем, валуном, прямо посередине стоянки — и как это раньше не заметили ее? — зияла дыра. Размеры ее то и дело меняются: от широкого прохода до маленького отверстия. Улучив момент, старик протискивается туда за юркнувшим проводником и тут же — о, диво! — зажмуривается от нестерпимого блеска, от висящего в воздухе марева, красного, как жар в раскаленной печи. Внутри пещеры, по стенам, высятся тяжелые слитки красного — о, загадки снов! — золота. По ее дну, извиваясь, течет ручеек, который из-за блеска золота похож на струящуюся кровь. Сокровищ так много, что эпитет «неисчислимые» приложим к ним буквально. Воистину будет счастлив обладающий ими!

И тут (ведь обман присущ сну как полосы — тигру, как пятна — леопарду) старик вдруг понимает, что сам он уже

настолько дряхл, что не в силах даже поднять громадину слитка, что, подразнив, боги опять обрекают его на нищету. И, задыхаясь, он рыдает — то ли от жадности, то ли от жалости к себе.

Я же вижу еще больше. К моему неописуемому ужасу — здесь мы разделяемся со стариком — я вижу, что он замурован в ловушке, ибо отверстие сзади него теперь прекращает пульсировать, сузившись до лазейки, которая впору разве ребенку. Ребенку, который удивленно смеется рядом.

Его смех — мое последнее ощущение от сна. Еще танцующему на зыбком пограничье реальности, мне чудится, что я вот-вот разгадаю его символику. И точно: в мерцающей глуби мелькает какое-то таинственное слово — быть может, «Бог», — повергающее меня в трепет, ибо оно объясняет — это я хорошо помню, хоть и не в силах воспроизвести его, — почему пещеры с их ослепительными, как вдохновенье, кладами приоткрываются лишь плачущим от немощи старикам да невинным по несмысленности младенцам.

ЭСКИЗ[76]

«Солнце смеялось. И море смеялось. И небо тоже смеялось. Лукаво и соблазнительно смеялась Мари, и Джон вдруг неожиданно опять возжелал ее: уже в который раз сегодня! Так же неожиданно при полном штиле легкий бриз надул паруса, и яхта неслышно заскользила по водной глади. Почти обнаженная и разомлевшая от предвкушения удовольствия Мари послушно подалась вперед».

Обычное начало обычного «розового» романа. Обычный бравурно-игривый стиль, отдающий шаловливой легкостью и пошлинкой. Местами присущая языку гривуазность усугубляется предложениями, перегруженными синонимами, что придает ей оттенок простоватой напыщенности. Шероховатость фраз, необработанных, как в прозе Платонова, топорщит ткань реальности. Нагромождение плеоназмов, зачастую неловкая инверсия, воспринимаемые как наивность дилетанта, призваны создать обманчивое впечатление искусственности и старомодности.

Дав некоторое представление о тоне романа, я расскажу, каким мне видится сегодня, теплым весенним вечером 1992 года, его содержание. В будущем оно, возможно, претерпит изменения: я надеюсь развить сюжет, дополнив его новыми отвлекающими ходами и сценами, окрашенными эротической символикой.

Пока же предлагается почти голый скелет.

Пусть действие разворачивается у берегов Азорских островов — там, где Европа склонила к Африке косматую голову Пиренейского полуострова — или же Гавайских, Соломоновых, Бермудских, Антильских или каких-нибудь иных далеких островов, чей образ стал стереотипом, прочно переплетясь в сознании с экзотикой, жарой, павианами, колибри, летающими рыбами, пряностями, доступными, как зной, женщинами, сладострастием, коричневыми или оливковыми туземками, наркотическим дурманом, лотосом, рептилиями, пестрыми цветами, ленью, бабочками, похотью, истомой, развратом, замкнутостью и отсутствием течения времени.

Нечто вроде «Тайпи» Мелвилла. Или «Ноа-ноа»[77] Гогена.

Такая неопределенность выбора места действия естественно влечет за собой свободу и условность времени действия. Пусть оно происходит в шестидесятые годы XX века, а его длительность сжата в сутки.

Как уже стало ясно, декорациями спектаклю будут служить корабельная палуба и морская даль.

Последующие страницы наполняются слегка утомительными перечислениями (или даже подробным описанием) любовных положений и поз — обязательное для подобного жанра требование. Правда, тут оно должно выполняться нарочито обыденно, дабы вызвать скуку и подчеркнуть тем самым разительный эмоциональный контраст с возникающей в дальнейшем ситуацией.

Здесь, например, фигурируют «соленые брызги», «сладостные стоны», «судороги блаженства» и любовные игры, целиком заимствованные из Кама Сутры, — все картинно, картонно, ненатурально.

Фоном, или темой, оттеняющей сексуальные страсти, выступит ретроспекция, которая может быть подана как воспоминания героев.

Сентиментальная история их любви должна выглядеть схематичной и традиционно банальной.

Скажем, она — скромная служащая банка, привлекательная секретарша, миловидная машинистка или еще что-то в этом роде, живущая мечтой о принце, круто изменившем бы ее опостылевший мирок; он — пресыщенный светский лев или внешне сухой, педантичный делец, одномерный, с комплексом трудоголика и закрепощенный серьезностью человек (в этом случае она может оказаться его новой секретаршей), тоскующий ночами по очаровательно свежей и преданной Золушке.

Впрочем, их встреча и обрушившаяся вскоре, как удар убийцы, любовь, перерастающая в бурный роман, ни у кого не должны вызывать интереса. Кроме, разве что их самих. Развиваясь по утомительным для домохозяек канонам, их взаимное влечение преодолевает все препятствия и коварные интриги (ломая, к примеру, классический треугольник) и выливается, наконец, в романтику свадебного путешествия, в медовый месяц на яхте.

Пока все подчеркнуто типично. У читателя создается впечатление пресной идиллии. Подозрения и нетривиальные ходы в сюжете возникнут позже. Пока же — психологическая прелюдия.

По натуре оба они сладострастники, и вначале кажется, что Данте поместил бы их во второй круг своего ада. Позже, однако, выясняется, что героине больше подходит седьмой круг чистилища флорентийского скитальца, где томится согрешившая скотоложеством Пасифая, мать «позора критского» — Минотавра. По некоторым штрихам читатель догадывается, что подсознательно Джон уже давно ее чем-то не устраивает. Так, «в самый захватывающий момент их интимной близости она всегда закрывала глаза, и перед ней во всей своей обнаженности вставал образ не Джона, а какого-то другого, безобразного существа, олицетворяющего силу, достоинство и мощь мужского начала». Или в другом месте мы читаем: «Он был чересчур нежен и мил для утоления звериной страсти, бушующей, как разъяренная тигрица, в ее столь хрупком на вид теле, но она боялась признаться в этом даже себе».

Из последующих глав мы узнаем также о таинственных и грозных предвестниках грядущих событий. Внезапные и мощные, словно вызванные ударами хвоста левиафана, всплески за бортом, сотрясающие яхту толчки и вслед за ними мириады всплывающих вокруг пузырьков («всюду спокойное, море бурлило и кипело около яхты, все покрытое мелкими водоворотами и воронками, как будто здесь только что погрузился огромный дырчатый резервуар с воздухом»), пронзительные, предвещающие беду, крики птичьих стай, вдруг слетевшихся из ниоткуда и теперь «низко кружащих и тучей застилающих солнце от разомлевших Джона и Мари». Возникшее напряжение висит в атмосфере, страх и ожидание чего-то неотвратимого нагнетаются, как в фильмах Хичкока. Наконец, после изнурительной, изматывающей нервы паузы, в наступившей тишине следует разрешение.

Отливая тусклым цветом фиолетово-зеленых водорослей и цепляясь за борт бесконечными присосками, усеивавшими его тело, на палубу, упорно карабкаясь через борт, начинает медленно выползать многофаллосное, словно ожившая статуя мифического создания у ранних римлян, безжалостное чудовище: какое-то отвратительное, невероятных размеров морское насекомое, студенистая многоножка. Холод и жестокость глума, источаемые парой блекло-коричневых глазных впадин, придают гигантскому спруту некоторые черты осмысленности. Своей тяжестью он круто накреняет яхту — она почти ложится набок, — и струйки воды с упругого, лоснящегося туловища стекают обратно в море.

В общем-то это затертый веками прием человеческой фантазии — вспомнить хотя бы морские истории средневековья в пересказе северянина Олауса Магнуса[78], или на тысячелетия раньше и на тысячи миль южнее: разгневанные божества моря у финикийцев, топящие корабли и похищающие людей в подводное царство, — но здесь он будет употреблен несколько иначе.

Загадочный осьминог, мифический кракен[79] выступает как новое воплощение мирового зла, как преображенный Моби Дик, как символ ада и демонизма, но в этом новом варианте злодеяние совершается потому, что порочным желанием уже давно коренится в душе героини. Его торжество предопределяется ее выбором[80].

Упрямое, как смерть, приближение туши животного, острый запах рыбьего жира, короткая схватка, бессильные укусы револьверных пуль, сопротивление обреченных (опять мелькает мелвилловская параллель о фатально трагическом исходе борьбы со злом — Моби Диком), вопль отчаяния, в котором, однако, звучат нотки призыва и мольбы. Весь последующий эпизод несет отпечаток извращенности, зоофилии и утонченного садомазохизма.

Это промежуточная кульминация. Она иллюстрирует известную сентенцию: соблазнитель соблазняет уже соблазненную. И нельзя ей противиться искушению!

Как у Шекспира выглядит психологически убедительным то, что горбатый Ричард, убивший отца и мужа леди Анны, парадоксально легко обольщает ее, так и в описании дальнейших сцен должен достигаться эффект отталкивающей привлекательности — несколько затасканный, но точный оксюморон, — передающий состояние, которое пробуждается в Мари при виде надвинутой над ней по-рубенсовски мясистой массы, «властно обвивающей ее своими влажными и длинными конечностями».

Полузадушенный, еще хрипящий Джон, злобная похотливая ухмылка осьминога, «излучающие непристойность прикосновения к ее телу скользких, бесконечно гибких щупалец, требовательно беспощадных и проникающих всюду», порождают в ней одновременно ужас и покорность, разжигая грубую плотскую страсть в духе развлечений на оргиях Калигулы. Эссенция возбуждающего коктейля по-голливудски: садизм и секс. Апогей насилия и вожделения.

Фантазия читателя расцветает благодаря обилию рассыпанных в тексте метафор. Столь ярко и красочно выраженную смесь сладостных мук с отвращением — «ощущения омерзения и распутного блаженства стремительно сменяли в ней друг друга, мелькая, как лапки семенящей сороконожки» — трудно донести в сухом пересказе.

Кроме того, остается неясным: то ли материализовался рожденный ее воображением призрак (что отдает дурной мистикой), то ли происходящее — олицетворение ее подсознательной тяги — на самом деле галлюцинация, сон и происходит не наяву, а лишь в ее представлении. Или, наконец, самое простое в искусстве решение в лоб: все это реальность художественного произведения, нечто вроде захватывающего правдоподобия сказки.

Повествование должно быть построено достаточно умело, чтобы нельзя было дать однозначного ответа.

В замаскированной форме здесь также разбросана масса несуразностей, нестыкующихся, казалось бы, противоречащих друг другу деталей. Так, посреди сияющего солнечного дня на Мари, от чьего имени теперь в завершающих главах (умышленно, дабы усилить эффект сопереживания) ведется повествование, вдруг накатывает душная, давящая мгла. Иногда ей отчетливо кажется, что Джона не существовало никогда. (В основной версии Джон постепенно приходит в себя, а спрут исчезает: «Что это было?» — «Наваждение, милый…») Порой и окружающая обстановка растворяется во тьме, исчезая, как мираж. Главная и побочная линии пересекаются, сливаются и как будто подменяют друг друга.

И все переворачивается. Ибо по этим туманным намекам читатель, увязывая и примиряя противоречия, в какой-то момент вдруг приходит к тщательно скрываемой от него доселе мысли о том, что все представленное со страниц романа было всего лишь грезами Мари. Но вовсе не той счастливой и юной красавицы, супруги Джона, а какой-то иной женщины, чей образ, а точнее праобраз, едва начинает проступать только теперь, в конце, сквозь выдуманную ею же самою лживую проекцию себя на несуществующую красотку Мари. Отталкиваясь от обратного, читатель с уверенностью подозревает (и это подлинная кульминация), что ею вполне может оказаться и уродливая старая девственница — так под румянами прячется дряблая кожа, — которая корчится под одиноким одеялом, обливаясь терпким потом неразделенного оргазма.

Вот и вся конструкция: тема, материал и фабула.

Не знаю, чем привлек меня этот сюжет. Может быть, тем, что в его парадоксальном для бульварного романа финале, в его развязке в духе черных мистификаций Бирса[81] мне чудится горький, ироничный символ собственной жизни, как наглядный пример шелеровской[82] сверхсублимации.

Все же остальное, включая гротеск психоанализа — фигуру спрута как фантастического сгустка похоти, — должно послужить камуфляжем этой аналогии.

Да и вообще весь роман задуман мною как мрачная карикатура, пародия, как жутковатый шарж на modus vivendi любого затворника: будь то писатель, художник, философ или какой-нибудь иной жалкий ваятель образов.

Ибо ведь сказано, что в мире нашем «лучше видеть глазами, нежели бродить душою[83]».

ЛОВУШКИ ИЗ ПОТЕРЬ

Как-то дождливым осенним вечером Иосиф Арбисман, наделенный, как все художники, особой остротой видения и восприимчивостью, в приватной беседе, мерно льющейся вместе с тягучим и терпким вином из наших бокалов, ввел категорию «потерь».

Если Шопенгауэр заставляет нас понимать мир через волю, Фрейд — через сексуальность, а Хейзинга и карточный шулер — посредством игры, то искренняя увлеченность моего приятеля заставила меня на какое-то мгновение увидеть его сквозь призму утрат.

Я хорошо помню грустный каламбур — его интонации навсегда переплелись в сознании с неизбывной печалью еврейской улыбки, — которым он предварил тему: «Зорин, это у человечества существует множество языков, а у времени он один. Это шершавый язык потерь».

Длинная пауза, последовавшая за этим, помнится, еще навела меня на мысли о Цицероне, точнее о том, какую оценку давал его красноречию Монтень, и я, признаюсь, с затаенным неудовольствием уже ждал привычных «esse videatur[84]», которыми развивают подобные тезисы, в записи выглядящие особенно банально. Но как я ошибся! Он заговорил, и, употребляя излюбленную идиому евреев, это было надо слышать.

Лишенный возможности передать подкреплявшие его речь мимику и жесты, которые выражали несомненно больше произносимых при них слов и которые придавали еще трепетавшим при рождении образам завершенную форму, я постараюсь коротко изложить ходы и фабулу фантастического рассказа, сложившегося в моей голове под влиянием экспрессивности его монолога и, отчасти, винных паров.

Рассказ этот, являясь, конечно, жалкой пародией живого слова, все же может служить какой-никакой иллюстрацией концепции «потерь». С незначительными отклонениями»— за их незначительность я ручаюсь — вот он.

Некто (повествование ведется от первого лица), до болезненности замкнутый и одинокий, страдающий к тому же опасной погруженностью в себя, начинает замечать пропажи, таинственные исчезновения из своей жизни. Поначалу они столь незначительны, что едва проступают в суетливом калейдоскопе будней. Однажды в гостях, разделяя скуку хозяев, он играет в шахматы и намеренно ставит партию так, чтобы решить ее исход страстным комбинационным ударом. (Возможно, что, преломляясь, так сублимируется окружающая скука?) Противник, как слепой, послушно следует его планам, и на доске возникает желанная позиция. Она уже таит в себе, он знает, эффектное завершение, выигрышный ход, чье изящество вызывало бурю детского восторга. Да, он знает и теперь силится вспомнить его. Но память словно отказывает ему. Пытается отыскать его за доской. Тщетно. Тогда, не выдержав, обращается к сопернику. «Тихий ход?» — тот лишь удивленно вскидывает брови.

Томимый скверным предчувствием, герой лихорадочно роется в шахматных справочниках. Пока он еще верит, зрительно восстановив страницу с тем ходом, отмеченным парой восклицательных знаков, в его существование. И действительно, вскоре он разыскивает т у страницу. Ход на ней отсутствует. Мелочь, пустяк, каприз памяти. Но герой слишком мнителен, чтобы не обратить на это внимание. Ему здесь мерещится некий знак.

Следующий акт переносит нас в огромную, затемненную залу. Множество молчащих людей, заполняющих ее, подчеркивает неуютную обособленность каждого — это одиночество в толпе. Дают оперу, которую протагонист не слышал уже много лет. Он весь — предвкушение той дивной арии, ради которой, как ему всегда казалось, и сочинено это произведение. Но он ждет напрасно. Ария исчезла. Как со сцены, так и из либретто. На этот раз ему хватает благоразумия не обращаться к соседнему креслу: ведь он уже смутно о чем-то догадывается.

В дальнейшем черты отвлеченности стираются — потерянные детали пейзажа становятся все осязательнее, примеры исчезновений — все обыденней. Утрата ими вычурности призвана сделать их близкими любой душе. Так, он уже давно не замечает усатых и толстых жуков — куда они делись? — которые раньше, пробуждаясь к маю, нелепо кружились в нежной зелени весны и, жужжа, бились под рукой, когда он мальчишкой ловил их. А ведь их призраки вместе с испытанной тогда радостью продолжают жить где-то в воронке подсознания. Или нет? Или ему это только кажется?

Отметая как несуразное предположение о том, что он подвержен чувству, обратному deja vu, чувству, которое психологи относят на счет переутомления и усталости, протагонист справедливо полагает, что шахматный ход, оперная ария и майские жуки являются лишь элементами чего-то большего, что постоянно исчезает из его мира, что они — части какой-то мозаики, которая меркнет для него.

Утраты меж тем нарастают лавиной, теперь он обнаруживает их на каждом шагу. (Возможно, впрочем, что поток их постоянен, а взгляд героя становится пристальнее.) Мир вокруг него сужается, беднеет. Краски тускнеют. «Вначале, когда ч е г о-т о много, расстаешься легко, незаметно, — прояснял это состояние Арбисман, вращая бокал в ладонях, и рубленый строй фраз странно контрастировал с мягкой влагой его взора, — горечь проступает, когда остается мало, когда в душе, как в колодце, показывается дно».

Терзаемый сомнениями, снедаемый ностальгией по прошлому, мучимый страхом протагонист постепенно осознает, что вор — само время, что оно с первого вздоха обкрадывает индивида, и что он теперь бьется, как, впрочем, и все («просто другие меньше рефлексируют по этому поводу», — думает он), в сотканной временем паутине потерь и что сама смерть есть лишь частный, предельный случай пропаж. Таков страшный в своей неумолимости закон, который постигает герой, испытывая на себе его действие.

В этом месте легко поддаться искушению исказить дух философии потерь, облекая его в вульгарное и прагматично насмешливое «утраченные иллюзии», или пряча в дымовую завесу «старости». Суть ее лучше определить от противного. Если у Платона душа постепенно «припоминает», то душа «человека теряющего» — непрерывно «забывает». Герой одновременно боится и ждет новых исчезновений, как ждет больной все новых признаков своей неизлечимой болезни.

Такова тема hominis predentis, такова тема рассказа. Остается лишь уточнить время и место действия. Да нужно ли?

Интересную своей противоположностью и несколько парадоксальную мысль, в духе суфиев, высказала мне одна дама (находившаяся, как я думаю теперь, под влиянием Джалаледдина Руми[85]), когда я, передавая ей этот сюжет, дошел до финальной фразы, которая тогда прозвучала так: «Теперь я смиренно слежу за пропажами и тихо жду, когда исчезнет мое собственное, вконец опустошенное я. И тут, перебивая минор завершающего аккорда, моя знакомая заявила с уверенностью пророчицы или — чего здесь было больше? — безапелляционностью женщины: «Неправда, вот когда пропадет все лишнее, тогда-то и останется подлинная сущность оголенного я!»

А позже мы расстались. Навсегда пропали друг для друга. И я даже не знаю, с такой же философской невозмутимостью отнеслась она к нашему разрыву, как отнеслась когда-то к утратам выдуманного мной литературного героя[86].

Когда сейчас, по прошествии стольких лет после разговора с Арбисманом[87], я решаюсь разработать возникшую тогда фабулу, мне почему-то хочется изменить ее финал. И здесь мне видится несколько версий.

По первой из них — правда, это скорей литературный ход, а не версия, — это были дневниковые записи (в поданный материал тогда необходимо внести исповедальный оттенок и хронологию), которые некто, назовем его на сей раз Лостманом[88], больше для определенности, нежели привнося сюда символ, вел в пору пылкой юности, про которые начисто забыл и которые теперь (здесь в повествовании совершается естественный переход от первого лица к третьему) перечитывает в зрелости. И герой, уже умудренный опытом, переосмысливает написанное с позиций пережитого. В одном из вариантов данного финала он даже не узнает своего почерка. Подобная развязка, однако, мне представляется чересчур поверхностной и до дурноты реалистической, чтобы претендовать на правдивость.

По другой версии пропажи и вызванные ими гнетущие ощущения, исчезновения, отдающие сказочностью и волшбой, поселившийся в душе ужас потерять окончательно все чувства, непрестанно притупляемые какими-то колдовскими чарами, рвущая горло тоска и медленно, но неизбежно, словно перед началом какого-то иного театрального представления, меркнущий свет — все это атрибуты кошмарного сна, после которого потрясенный протагонист встречает явь. Философии в этом случае отводится роль служанки литературы, с ее постоянными наваждениями и галлюцинациями.

В третьей гипотезе, к которой я все больше и больше склоняюсь, все наоборот: явь выступает как сон наизнанку. Действительно, ведь если мы, как считали древние греки и китайцы, всего лишь герои чужих сновидений, то почему бы Сновидцу, управляющему в отличие от людей своими сновидениями, и не возвратить нам однажды утраченного? Ведь даже в наших неумелых снах возможны возвраты прошедшего, которое, казалось бы, утеряно навсегда. Так рассуждает герой — или я — в финале. Под влиянием идей монаха Петра Дамиани[89], считавшего, что для Бога возможно сделать Небывшее Бывшим (а значит, Он способен вернуть ему и прошлое), герой, подобно Кьеркегору, потерявшему Регину Ольсен, ждет чуда повторенья[90].

Абсурд, проступающий в такой концовке, обнадеживает. Ведь вернул же Господь Иову его пропажи![91]

Трактуя в этом ключе свои наблюдения и загадку исчезновений, протагонист решает, что Бог пока еще только делает Бывшее Небывшим. На этом он и успокаивается. Ибо цели Бога недоступны смертным. Или же этими объяснениями довольствуюсь я, наполняющий ими своего героя, я, перечитавший недавно у Шестова об экзистенциональности Кьеркегора, а также «Другую смерть» у Борхеса, где как раз и повествуется, как благодаря Божественному вмешательству на скрижалях стирается запись Бывшего, с тем чтобы потом заменить ее, сделать Небывшее Бывшим?

Наконец, комбинируя и переплетая версии, можно предложить еще одну — их симбиоз. Если жизнь — сон, а смерть — лишь пробужденье, то, быть может, там, за гранью, за напрасно пугающей чертой и наступит повторенье. Быть может, там и вернется обладание вновь распустившейся красотой, красотой, так поблекшей при жизни. Еще проще переформулировать последнюю гипотезу в терминах метемпсихозы, дав тем самым очередную ветвь финала, согласовав ее, скажем, с индуистской сансарой[92]. Когда ты рождаешься вновь, то мир, как подсолнух, поворачивается к тебе стороной чувственной; когда близок к смерти — костенеющей, где царит боль утрат и пропаж[93]. И так до бесконечности, в замкнутом цикле.

Бедняга Лостман! (имя опять воскресило полные бессильной грусти глаза моего меланхоличного приятеля, зачавшего в беседе твой образ). Неужели тебе суждено провести остатки скудеющей жизни в холоде и аскетической отрешенности восточных учений? Ах ты, умничающий никчемник, неужели тебе так никуда и не деться из своей сжимающейся скорлупы? Ах, Лостман, Лостман — совсем пропащий…

Итак, перечисленные варианты развязки интриги сейчас лежат передо мной. Но я не знаю, какой предпочесть. Ведь выбирая любой из них, я обречен создать законченного Лостмана.

А это значит — навсегда потерять его.

ЛЕГЕНДА О ТРУСЛИВОМ И АЛЧНОМ СНОВИДЦАХ

Сказывают, что это случилось во времена правления Желтого Императора. Жил тогда один человек по имени Фуань-ди. Служил он мелким чиновником при сборщике податей и, будучи большим книгочеем, очень кичился тем, что он — благородный муж и следует во всем мудрым наставлениям Кун-цзы[94]. И вот однажды этот человек увидел во сне Смерть и сильно испугался. Испугался настолько, что, проснувшись, тут же решил бежать из своего родного города Ляояня куда глаза глядят. Велев жене собираться, он нагрузил на запряженную ослом телегу — а надо заметить, что жил он бедно — нехитрый скарб, посадил туда детей и отправился в путь через южные ворота к другому концу Поднебесной, в долину Желтой реки. Три дня и три ночи ехали они, и уже много-много ли отделяли их от дома, где хозяину во сне явилась Смерть. По-прежнему вставало и опускалось красное солнце, по-прежнему ослик упрямо вез их вперед, а жена кормила досыта по-прежнему безмятежно игравших детей, и суеверный глава семейства постепенно успокоился. Встречные паломники указали им бамбуковыми посохами на пыльную дорогу, которая вела в торговый город — тогдашнюю столицу империи, и они двинулись по ней. Вскоре они увидели вдалеке высокие стены из белого камня и башни, на которых развевались стяги с изображением хвостатого дракона. Фуань-ди понадеялся, что за этими крепкими стенами его минует всяческая опасность, и стал уже думать о том, как откроет в городе лавку и разбогатеет. Когда он переезжал горбатый мостик, переброшенный через опоясывающий столицу ров, он посмотрел вниз, и у него закружилась голова — то ли от высоты, то ли от мечтаний. Тогда он решил, что, придя на постоялый двор, первым делом выпьет рисовой водки. У кованых ворот, по бокам которых словно восковые фигуры стояли стражники с пиками, его караулила Смерть. «О, Фуань-ди, — сказала, издеваясь, Смерть. — Воистину ты оказался благородным мужем — я ведь все медлила идти за тобой, так вот ты сам пришел ко мне».

Когда Желтый Император выслушал во дворце удивительный рассказ женщины о том, как ловко Смерть прибрала ее господина, он рассудил так: «Муж твой был чересчур суетен — ведь судьбы все равно не избежать, а потому нам, людям, должно принимать ее, какая она ни есть. Так советовал Учитель, да, видно, муж твой чтил его законы только наружно, а в душе посмеивался над ними, за что и был наказан». Потом повелитель мира по непревзойденной щедрости своей к пришельцам одарил ее ларем черного лака для поющих сверчков, инкрустированным перламутром, и тремя веревками медных монет: «Раз печальное событие произошло в моем городе». И, внимая, все вокруг восхищались умом и мягкосердием великого императора.

Меж тем в ближайшую же ночь брат Фуань-ди, тоже чиновник, но не слишком честный, склонный к мздоимству, увидел во сне, как умер его брат и какие сокровища получила вдова из рук императора. Вместе с пробуждением от сна в нем пробудилась и жадность — он захотел овладеть долей богатства. Будучи искушенным в толковании снов и прорицаниях, он догадывался, что Смерть поначалу ниспослала на Фуань-ди своего младшего брата — кошмарный сон, дабы, потревожив, выбить его из привычной колеи, понял он и то, что нынешний его сон о снах Фуань-ди — это испытание на покорность судьбе — его судьбе корыстолюбца, ибо он был совсем не глуп. Запрягая в телегу осла, он смело шагнул ей навстречу через южные ворота Ляояня: и действительно, ему нечего бояться, ведь упорствуя в злонамерениях, он всего лишь верен своему Пути и Предназначению.

Те же странники указали ему своими бамбуковыми клюками ту же пыльную дорогу в столицу. Те же стяги развевал над ней ветер.

Когда брат Фуань-ди переезжал через горбатый мостик, он увидел поджидавшую его у ворот Смерть, и та крикнула ему: «А, ну вот, наконец, и ты!» И тут изумленный брат Фуань-ди вдруг сообразил, что оказался в ловушке, что все его грезы о богатстве служили лишь приманкой и что за какие-то тайные грехи он был обречен с самого начала. Но в чем состояла его вина перед судьбой, он так и не сумел понять — у него закружилась голова, и он свалился в ров.

После стражники мимо Смерти пронесли его во дворец, где, немного проболев, посреди аромата садов и треска цикад он и умер, поведав перед кончиной свою историю Желтому Императору. Тот на этот раз высказался перед приближенными в следующем духе:

«Этот человек, наоборот, до конца следовал Судьбе, но его удел — удел презренного вора — изначально оказался дурен. Он же нисколько не старался исправить его, но, нарушая заповеди Учителя, слепо потакал злу. И небо покарало его». После чего император распорядился похоронить обоих чужестранцев рядом, соблюдая симметрию и соответствующие почести, ибо «несчастье опять приключилось в моем городе». И все вокруг славили тогда неизреченную мудрость властелина Самарры[95].

ОБ ОДНОМ ТЕКСТЕ ПЕДРО ЭРНАСТИО ДАЛГЛИША

Речь пойдет о «Dreaming» (сновидение или лучше — состояние сна[96]), новелле, опубликованной им в 1979 году, незадолго до смерти, и теперь незаслуженно забытой. Она примечательна во многих отношениях. Хотя бы уже тем, что появилась на свет после сборника Данлопа «Philosophical Essays on Dreaming»[97], казалось бы, положившему конец страстям, бушевавшим вокруг этого вопроса с незапамятных времен.

В трактате Чжуан-цзы сказано, как однажды китайский философ увидел во сне бабочку и, проснувшись, потом долго решал: то ли это он только что видел во сне бабочку, то ли это спящая бабочка видит теперь в своем сне его, китайского философа. Картензий, сидя как-то у камина, вспомнил, что уже как-то раз видел все это во сне, и это воспоминание об иллюзиях сна заставило его подумать: а что если он, Картензий, лежит теперь в кровати и ему просто-напросто снится, будто он размышляет, сидя у камина. Этот случай Декартом описан в его «Первом размышлении», где есть такая фраза: «Я вижу, что не существует никаких определенных указаний, опираясь на которые, мы смогли бы ясно отличить явь от сна». Нечто схожее утверждает и Рассел, рассказывая, как во сне переживал видение разрушенной церкви, и что переживание это было внутренне неотличимо от того, как если бы он видел эту картину наяву. «Также мне часто снится, что я проснулся. Действительно, однажды я видел сон об этом сто раз на протяжении одного сновидения, — пишет он, и далее: — Я не верю, что сейчас я сплю, но я не могу доказать, что я не сплю».

«Dreaming» по теме близка перечисленным парадигмам, ее также наполняет дух этого древнего, как мир, сомнения. И если последняя категория вкупе с тайной, пугающей, противоречивой, а потому постигаемой лишь интуитивно, в целом присуща творчеству Далглиша, впрочем, как и любого подлинного художника, то нигде этот сплав так не органичен, как в этой столь незначительной по объему вещице. Литературные приемы, благодаря которым ему удается создать напряженную атмосферу интеллектуального триллера, добиться эффекта прикосновения к космическому, эффекта ужасающего и одновременно завораживающего, здесь достаточно искусны, чтобы не бросаться в глаза и не портить впечатления. Мистификация и логика реалиста перемешаны на страницах рассказа, наверно, с неменьшей тщательностью, чем испанская и шотландская кровь в жилах его автора.

Мне кажется — впрочем, это всего лишь частное мнение — что замысел рассказа был навеян автору нашумевшей в свое время кинолентой Бунюэля[98][99], а именно тем эпизодом, где герои поочередно просыпаются, в результате чего обескураженный зритель обнаруживает, что предыдущие кадры запечатлевали лишь сон — так обыгрывалась там идея о вложенных друг в друга снах[100]. Но если у Бунюэля их матрешка двурядна, то Далглиш, решая задачу средствами литературы, удлиняет ряд до трех.

Композиционно произведение состоит из трех вставных миниатюр. Это истории, которые вложены в уста сновидцев. Повествование каждый раз ведется от первого лица. Интересно отметить, что главный герой не просто отсутствует, но все протагонисты, а их, как уже было сказано, трое, расположены абсолютно симметрично по отношению друг к другу. Их роли могут быть отождествлены с геометрическим образом равностороннего треугольника, где они — безликие точки вершин, чья нумерация условна[101].

Итак, действие рассказа происходит в непрерывных грёзах. Его сцена — подмостки снов, его картины — это сновидения героев[102], которые одновременно и сновидцы, и действующие лица как своих, так и чужих сновидений. Передам коротко фабулу произведения. Конечно, это будет только его голая схема, куда привнесен элемент детектива.

Некто (I), чье имя sub rosa[103], охвачен невероятной тревогой — таково вступление.

Постепенно становится ясно, что он болезненно боится (II), чьим преследованиям вроде бы подвергается. Поначалу (II) — это просто зловещая тень, потом — силуэт на фоне неба, который является (I), затем силуэт обретает черты человека в бежевом плаще, чье лицо уродует косой шрам. Пожалуй, единственная примета, которая фигурирует в рассказе[104]. Некто (I), подозревает, что тот хочет убить его. Однако мотивы задуманного преступления до конца остаются невыясненными. В тексте намекается на какие-то совместные дела в прошлом, на какой-то долг, на то, что (I) был якобы нечист когда-то на руку и что его ждет неминуемая расплата. Для читающего все эти причины не суть. Важно, что сам герой знает о них (или ему только кажется, что знает) и в испуге пытается скрыться. В суете привокзальной толпы, почему-то на сей раз неподвижной (но (I) не обращает внимания на парадокс — он чересчур торопится), у своей любовницы, чей загородный дом пустует, и т. д. Сценическое пространство, меняясь, остается условным, его отличают камерность и декоративность. И наконец, после длительных псевдофилософских рассуждений, вкрапленных в ткань произведения — в собственной кровати, уйдя от навязчивости преследования в сон, эту заслонку от внешнего мира. В сущности повествование и сводится к описанию этих его попыток, — но тщетно. Судьбу не обмануть. Его повсюду находят, несмотря на старания, — в этом суть интриги. По всему чувствуется, что ему уже не спастись, что он был обречен изначально, что близится трагедия финала. Однако по некоторой неестественности в описаниях, по некоторой их карикатурности читатель начинает догадываться, что описываемое — сон. Это сделано не без умысла. Когда, наконец, в обезлюдевшем трактире — скупо обставленная мизансцена — «убийца» настигает «жертву», молниеносно запустив руку в карман плаща (хотя и не достав ничего смертоносного и таким образом не подтвердив обоснованности опасений на свой счет) — в этот миг читатель уже подготовлен к традиционной развязке. Вот сейчас вынут ключ к нехитрой разгадке — «здесь протагонист очнулся, благополучно избавившись от кошмара». Давно предвкушаемая кульминация. Но данная версия — ложь.

Тут видение и в самом деле исчезает, но случается это лишь потому, что в действительности пробуждается (II), а не (I), и все пересказанное до сих пор оказывается, таким образом, его сном. И читатель вдруг уразумевает, что страхи жертвы оказались страхами, которые терзали убийцу — так их трансформировал сон. На этом кончается первая миниатюра. (II), пробудившись, склоняется считать свой сон шутливой игрой подсознания, отвлекаясь от которой, он окунается в будничность дневных образов. В частности, в библиотеке, куда он направляется работать (над чем — не сообщается, абсурдность, типичная для Далглиша, который не уступает в этом Кафке), (II) заказывает книгу некоего ранее неизвестного ему автора, чью новеллу «Dreaming» прочитывает не без увлечения — забавный штрих[105]. Но вдруг он замечает, что его с неотступностью маньяка преследуют. Некто (III), таинственный незнакомец, чей облик внушает ему страх, вроде бы беспричинный. Вначале он подозревает какую-то чудовищную ошибку, потом, вспомнив свой сон, начинает думать, что тот был предуведомлением ему, неким вещим знаком. Это, казалось бы, приемлемое истолкование сна в качестве его нужности для построения сюжета представляет на самом деле лишь новое ловкое отвлечение. Ибо, хотя в дальнейшем, исключая незначительные мелочи, события из сна повторяются, но здесь также ощущается некая бессмысленность происходящего, чье описание произведено как-то отчужденно, как-то чересчур натянуто и фальшиво, а потому и финал второй миниатюры также легко предугадывается, уже не удивляя. Он и в самом деле тот же, что и у первой. Только роли чуть смещены: (I) превратился в (II), а (II) — в (III), чей сон, очевидно, и был поведан, а предыдущий сон, сон (II) оказывается, таким образом, всего лишь промежуточным сном или сном во сне.

Так постепенно сплетаются в цепь звенья новеллы, так проступает ее алгоритм, обозначается поразительная формула ее структуры. Третья история почти детально совпадает с двумя первыми. Она также стартует с пробуждения (III), этого нового фигуранта, да и события разворачиваются весьма похоже. Опять, после уже поднадоевших и нелепых сцен бегства и погони, где роль «убийцы» исполняет теперь некий злонамеренный инкогнито, все тот же плащ, все тот же шрам, все тот же оставленный ему в наследство реквизит, после подобного описания, правда, сокращенного, дабы не слишком утомлять, возникает ощущение, что и это — чей-то сон. Приученный уже к аналогии читатель, скучая, конечно, ждет в качестве разрядки пробуждения этого персонажа, пока постороннего и введенного крайним в вереницу сновидцев. И дожидается. Кто-то, очнувшись, обрывает и этот сон.

Однако в заключение, Далглиш, который по ходу действия все чаще и чаще привлекает форму иносказания, делает туманные намеки на то, что и это пробуждение не есть пробуждение de facto, пробуждение, с достоверностью разрешающее собой всю ситуацию, пускай и вычурно, а оно, так догадывается читатель, лишь пробуждение во сне первого из действующих лиц, его мимолетное пробуждение к другому, более глубокому сну. И хотя ясно, что сон этот будет в точности совпадать с только что изложенным, по самому смыслу рассказа понятно, что он ему не идентичен. «Так разнятся все одинаковые капли нашей гераклитовой реки», — используя оксюморон, передает где-то в прощальных абзацах эту мысль Далглиш. И этот головокружительный поворот возвращает нас к исходной точке. Изящно зацикливая сюжетную линию, он обращает всю конструкцию в бесконечность, герметически замкнутую, потенциальную бесконечность, углубляющуюся при каждом новом прочтении новеллы. Он заставляет читающего вечно блуждать в колесе, нет, в жутком лабиринте снов!

На публикацию «Dreaming» критика отозвалась — как и всегда в случаях появления чего-нибудь значительного — рядом осторожных недомолвок[106]. Кое-кто обнаружил в этой новелле лишь авторскую неудовлетворенность, его запоздалые претензии на гениальность. Последнее же редко прощается. «Шокировать — пожалуй, основное назначение этого монстра, выползшего из-под пера Далглиша», — писали тогда в обычно сдержанных «Спектейторе» и «Литературном приложении к «Тайме». Некоторые, как ни прискорбно упоминать об этом, не увидели здесь ничего, кроме причуды ума, подтачиваемого старостью. Многие, увы, очень многие узрели в ней фрейдовскую символику и только, иные нашли здесь отзвук оригинальных доктрин Герберта Куэйна[107], а кто-то окрестил ее «обыкновенной штучкой эстета», поспешив причислить к архиву литературных экспериментов[108]. Но ни то, ни другое, ни третье, на мой взгляд, не соответствует истине. Ведь здесь выражено нечто совсем иное. Согласно английской поговорке, писать — это значит отражать мир в словах (The world in the words). Если это действительно так, то Педро Эрнастио Далглиш, опираясь на метафору сна, отразил сумрачность и непознаваемость мира. И еще он отразил ту порожденную им печаль, которая царит в сокрушенных сердцах всех смертных.

Тексты постороннего

О ЗАМЫСЛЕ, ЕГО ВОПЛОЩЕНИИ, ИЛИ О ТАЙНЕ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ОТВРАЩЕНИЯ

В Сутта Нипате поэтично и трогательно сказано: «Я хочу говорить о печали». Я же в эссе с таким барочно длинным названием хочу говорить о ненависти. О той ненависти, которая проступает в завуалированном качестве сквозь наивную радость созидания и творчества.

Наступает такой момент в работе, причем обязательно, когда я начинаю вдруг люто ненавидеть свое произведение. Это для меня, кстати, и является главным критерием его завершенности. Конечно, не в каком-то объективном смысле его совершенства (когда принято говорить несусветную чушь, мол, нельзя ни добавить ничего, ни убавить, что, очевидно, неверно: всегда возможно что-то исправить и переделать так, что форма произведения — о, если бы сказал кто-нибудь, что такое вообще форма! — не очень-то и почувствует внесенные изменения, просто одна из бесчисленных форм или, лучше сказать, мыслеформ, того единственным образом сложившегося в голове произведения, станет всего лишь чуточку иной, в пределах допустимой ошибки различения, то есть в пределах разрешающей способности нашего понятийного аппарата), а рождается чисто субъективное ощущение завершенности, идущее от усталости, что ли.

Вещь мне опротивливает настолько, что даже вспоминать ее тошно. И страшно. И жутко до отвращения. Иногда мне думается, что я выпускаю из бутылки своего сознания на свет Божий джина, какого-то беса, который в первую очередь начинает пожирать своего хозяина. Как чудовище Франкенштейна. И еще. Мне страшно перед Господом (да простится мне упоминание Имени Его всуе!), и потому я постоянно сомневаюсь в угодности Ему своих «детенышей», которые будут жить в е ч н о (и дело тут вовсе не в пустом бахвальстве, «душа в заветной лире мой прах переживет», а скорее в какой-то всемирной копилке типа ноосферы Вернадского или интеллектуального свалочного пространства тейярдистов, где и сейчас хранится, я уверен, александрийская библиотека, ведь действительно же «рукописи не горят!», и где табели о рангах важны, но и не очень, ибо понятия эти чересчур уж человеческие, чтобы претендовать на подлинное существование) где-то в ином пространстве, пространстве мыслеформ, быть может, сея добро, — но червь внутри подсказывает, что чаще зло! — наподобие изображения старика-ростовщика из гоголевского «Портрета» и рисунков господина Чарткова (отметим чисто гоголевский намек в произношении его фамилии).

Возможно, и Гоголь — кто теперь скажет? — ощущал нечто сродни этому чувству, сжигая финал своей поэмы. Клянусь, я испытываю порой подобные же позывы, но что-то сдерживает меня. Скорее всего, мне вульгарно жалко своего затраченного труда, а значит, жалко себя, и мне немного стыдно за подобную слабость.

Кстати, если не ошибаюсь, братья Гонкуры также признавались, что «почти физически» ненавидели свои произведения в течение какого-то срока после их создания. Правда, они не мотивировали истоков своей ненависти. Интересно, испытывает ли роженица подобные чувства, хотя бы в амбивалентной форме (я читал у зоологов, что детенышей некоторых животных и рыб, например мальков аквариумных гуппи, забирают от матери сразу после родов, дабы она не пожрала их). Эпигоны г-на Фрейда наверняка что-то думают по этому поводу. Существует, однако, и несколько иной, отличный от психоаналитического, подход к анализу возникающей в подобных случаях ненависти.

Вторя гностикам, Дэвид Юм пишет, что мир — это всего лишь неудачный набросок (то есть невоплощенный замысел!) какого-то ребячливого бога, примитивный эскиз, брошенный им на полпути. Это место из Юма любит цитировать Борхес, и действительно, подобное обобщение совсем в его духе. Кстати, устами одного из героев, писателя по профессии, Борхес также высказывается о замысле и воплощении, правда иронично: себя мы обычно судим по замыслам, других — по реализации.

Но вернемся к Юму, как к отправной точке. А что если мир, мир, сотворенный из хаоса, есть сам бесконечномерный и подвижный хаос, попросту застывший в неловкой позе трехмерности? Тогда становится ясным, почему столь плоска и неудачна эта его отлитая форма, эта его скристаллизованная и убогая в своей завершенности модель.

Леонардо да Винчи, как пишет Фрейд, Леонардо-исследователь, так страдал от невозможности передать на холсте видимое им совершенство (отсюда его медлительность в работе, отсюда множество его незавершенных эскизов), что в конце концов, спасаясь бегством от этого чувства, целиком посвятил себя наукам естественным, изучающим «правильные законы».

И еще один пример, еще одна ассоциация на тему замысла и реализации формы. Великий плакальщик Хайям начертал такие строки, обращенные к Аллаху: «Ты плохо их слепил? Но кто ж тому виною? А если хорошо, ломаешь их зачем?» Горький упрек. Но он легко снимается, если, презрев кощунственность, допустить даже для Бога невозможность выполнения в полной мере своего, естественно, совершенного замысла. Быть может, податливая глина оказалась слишком ненадежным материалом, быть может, выбор ее оказался неверен.

А что если таков закон? Какой-то жестокий императив, из которого, очевидно, и проистекает ненависть творца к своим творениям. Будь то Бог, «ломающий людей», или Крон, пожирающий своих приносимых Реей новорожденных младенцев, как символ всепоглощающего времени вообще, или времени, страдающего все тем же парадоксальным комплексом ненависти и потому уничтожающего все свои творения, или Гонкуры, ненавидящие по завершении свои произведения, или жгущий остатки «Мертвых душ», в чьем названии сиюмоментно мне грезится не общепринятый, а узко контекстуальный символ мертворожденного, а вернее умершего для автора в процессе своего рождения проbзведения, шизотимичный Гоголь, и много, много других, включая сюда и Данилу-мастера из сказки Бажова, вдребезги разбивающего чашу (без явных на то причин, ведь она — шедевр в чужих глазах!) с криком (или шепотом): «Не то, не то…», — слова, знакомые любому Мастеру.

Итак, везде в перечисленных (и в массе передуманных за время их написания) случаях мне чудится одна и та же причина. Один и тот же закон вражды замысла и реализованной формы. Вероятно, я открываю велосипед, кропая эти строки. Но я никак не могу — о, безграничность авторских притязаний! — смириться с тем, что бурлящее во мне от единственно возникшего образа или группы образов чувство непременно неодназначно (или совсем не так!) выльется на бумагу (быть может, долгие занятия математикой, чей искусственный язык гораздо беднее и уже естественного и допускает значительно меньшее количество толкований и трактовок (вспомним Гете[109]), внушило мне ощущение однозначности в реализации плана).

По поводу замысла и формы упомяну также гениальную (правда, слегка затасканную) формулу Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь!» и не менее известный начальный фрагмент его стиха: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…» В них — прямое созвучие моим мыслям. Вернее, тому изумлению, которое влечет открытие принципиальной невозможности воплотить родившийся замысел буквально.

Наконец, в качестве выхода из тупикового чувства горькой и вечно остающейся на дне души неудовлетворенности (правильнее будет сказать — в качестве одного из выходов) изложу концепцию Владимира Соловьева о свободной теургии, то есть сотворчестве человека с Богом. Это переложение версии Соловьева несколько противоречит моим изначальным высказываниям, но я и не стараюсь придерживаться здесь последовательности и какой-то логики, а скорее следую наплыву чувств, ибо эссе пишется сразу, целиком: оно ведь как ребенок — либо он есть, либо его нет.

Итак, свободная теургия и есть непосредственное соединение личного и всеобщего, личности и тотальности, поскольку всякое действие личности перестает быть нормой ее самоопределения и самоотделения от всех остальных. И, скажем, художественное творчество перестает быть только символическим творчеством формы, вечным ее поиском и вечной неудачей, вечным недовоплощением замыслов. Оно становится творчеством жизни.

Хотя, если говорить откровенно, я принимаю и понимаю весь жалобный негатив пересказанного и мало верю, да и чувствую, его позитив. Мне все же ближе выдумка Борхеса об одном ересиархе из фантастической страны, ненавидевшем зеркала и совокупления, как умножающие все сущее. Может быть, в самом деле на человека наложено табу на умножение сущностей? Может быть, ему в самом деле запрещено плодить комментарии к миру? Тогда становится естественной — уже как кара! — ненависть к своим творениям, становящимся сущностями, монадами, вопреки какому-то нелепому, но данному нам извне закону неумножения.

Или по закону сохранения (чего? И если законы сохранения вообще действуют?) эта ненависть есть всего лишь психологическая реакция, отрицательная потому, что она дополняет позитивность созидания, позитивность «овеществляемости»?

А может быть, замысел — синоним платоновской идеи — будучи всегда неизмеримо выше и чище содеянного, то есть того или иного своего воплощения, является недостижимым идеалом, и Бог жестоко мстит нам, изредка исполняя наши желания, наши жалкие попытки претворения и оформления этого абсолюта?[110]

Кто знает. Можно только гадать. Да, только гадать. Но довольно. Пора кончать, и вовсе не потому, что тема эта (как, впрочем, и любая другая — сосуд Данаид) исчерпалась, а потому, что описываемое мною чувство отвращения уже начинает охватывать меня все сильнее. Теперь оно обращено к этому рыхлому, безнадежно сырому и столь вяло мотивированному эссе.

ПО ПОВОДУ ТОНА

Я не знаю, что такое искусство. Да и никто, что бы ни говорил, не знает. Нам дано видеть лишь некоторые аспекты этого таинственного образования духа, причем оценка наша обречена на субъективность. Здесь мне бы хотелось добавить к такому же бескрайнему, как и искусство в целом, полотну литературы несколько мелких штрихов.

Бодлер безусловно прав: Эдгар Аллан По завораживает прежде всего торжественностью своих интонаций. «Раньше всего чувствуется, что речь идет о чем-то важном», — пишет он, слагая дифирамбы американцу. Торжественность — основная нота мастера «ужасной» новеллы. Почти все его произведения звучат на ней, и в этом смысле По можно причислить к ярко «монотонным» писателям. Выделим их.

К данной когорте относится Борхес. У него своя главная нота. В его текстах сквозит скрытое превосходство и брезгливая ироничность. Он слегка брюзжит, как старый, умудренный лектор, и позволяет причудливое кокетство, чуть позируя перед аудиторией. За строчками Борхеса так и слышится тихий, но поставленный и отточенный годами репетиций, а потому до безумия уверенный голос, который снисходит, которому якобы уже давно опостылел предмет беседы, где для него нет темных пятен, но, вынужденный подчиняться какому-то заведенному порядку и какой-то высшей администрации, Борхес капризно морщит губы и лоб, издавая вечное, как мир: «Ну что ж, господа, приступим…» Это эпическое спокойствие (синоним наигранного безразличия) Борхеса, вкупе с его дидактически категоричной и шокирующей манерой бравировать эрудицией, манерой, которая задевает струны комплекса неполноценности и заставляет, как детей за волшебной флейтой, послушно брести за его эпатирующим бормотанием.

Франц Кафка, повествуя, предстает до болезненности застенчивым человеком, немного ерником (последнее качество роднит его по тону с Достоевским).

Подражая Кафке, вернее, следуя традиции его фантастического реализма, итальянец Буццати пишет о диковинных вещах нарочито обыденно, так, словно человечество состоит только из подписчиков газет. Однако эта детская наивность, порой граничащая с примитивом, странным образом подкупает, воспринимаясь как искренность. Местами она достигает высот откровений и лиризма.

Конечно, эти давящие на подсознание эффекты тона достигаются не ловкой мистификацией — это просто невозможно, — они отражают характер и структуру мышления самих авторов, а проще — их сформированный годами вкус. И не только литературный. Борхес родился ворчливым стариком и библиотекарем. Буццати всю жизнь был репортером, По — невропатическим аристократом и алкоголиком.

Стилевые обертоны Кортасара — это разорванность, метания и скачки пульсирующего потока сознания, нашедшие выражение в бесчисленнывх дефисах, тире, вставках, смене шрифтов и произволе танца знаков препинания.

Набокову присущ тон многозначительного и элитарного скептика. Обделенность конструкторской фантазией он с лихвой компенсирует словотворчеством. В этом он — сноб. Его девиз: «Мне нечего сказать — пусть за меня говорит язык», его кредо — вариант рефрейминга, окультуренного шаманства. Отсюда изощренность непрерывных метафор как части его вербальной магии с ее обволакивающим дурманом, трудность в улавливании сквозной идеи и то смутное ощущение неудовлетворенности, которое оставляют по прочтении красивые набоковские фантики, оборачивающие пустоту.

Единое, ровное дыхание тона особенно важно в коротких рассказах и эссе. Здесь оно непременно, ибо таков закон этого жанра, где главное — ракурс.

Таким образом, суть рассмотрения приведенных примеров может быть сформулирована в утверждении: оригинальность в художественном творчестве достигается по большей части хорошим вкусом, позволяющим отобрать материал должного уровнями удачно взятым тоном. Именно (и всего лишь!) они-то и определяют силу воздействия и меру индивидуальности.

HORA MORTIS[111]

Сегодня, в один из длинных и меланхоличных вечеров осени девяносто второго года, когда за окном, словно пук брошенных кем-то на холст едва различимых линий, моросит дождь, а неслышное, как паук, время ткет свою извечную паутину из одиночества и печали, мне пришла на ум идея составлять антологию смертного часа человека. Я вспомнил, что многие — нет нужды в их перечислении — предавались этой горькой забаве, но поля скорби в Аиде широки, и выбор для подобной антологии — увы! — бесконечен.

Включая сопутствующие теме ассоциации, я тут же попытался сделать короткий набросок, фрагмент одной из ее бесчисленных глав. Получившийся рассказ лишен пейзажа. Как живопись Микеланджело — это вереница человеческих фигур.

Многим доводилось ступать на грань бездны, ощущать запредельное дыхание смерти (причем здесь я имею в виду не только экзальтированные басни Моуди[112]), переживать минуту умирания. Так Клавель[113] вспоминает, как однажды, «той безумной ночью», задыхаясь от отчаяния и бессмысленности, барахтаясь словно слепец в пустыне, он звал на помощь священника: «И тогда я сказал жене — иди и позови его, иначе я умру, И она пошла, и священник пришел…» Мне верится, что задыхающийся Клавель пережил тогда муку смерти, ее надвинувшуюся тень.

Сплошным моментом переживания собственной кончины и как следствие — отчаянным бунтом Конечности против Необходимости, Абсурда против Разума была, по-моему, жизнь Кьеркегора, этого мастера ужасов, этого Хичкока от философии. Ниспосланное ему «жало в плоть» заставляло его — подлинного мыслителя — ставить над духом мучительные опыты, чтобы потом поведать миру об их результатах. Несчастный, с мрачным пафосом описывающий свои страдания, болезненный и невропатичный, Кьеркегор являет мне пугающий пример того, как жутко бродить по перифериям сознания, рискуя сойти с ума, сойти с узкой колеи человеческой мудрости, выйдя за разрешенное человеку понимание. Какая жертвенность, какое отчаяние! Ну что же, дай Бог, чтобы где-то в ином пространстве и времени Кьеркегор дождался бы наконец повторенья и провел свою заветную и скучную жизнь супругом Регины Ольсен. Ведь именно о ней — да и как его не понять! — мечтает он в дневниках уже незадолго до смерти. Бедный и жалкий Индивид, о как я сочувствую тебе!

Говоря о Кьеркегоре, я вспомнил Шестова — его комментатора. Он пишет, в частности, о том, как ему тяжело читать рассказы Платона о предсмертных беседах Сократа, как тяжело узнавать, что тот много говорил напоследок. Ведь Шестов предполагает, что Сократ и Паскаль, также много рассуждавший перед смертью, делали это, дабы не разрыдаться. Шестов добавляет, что, в противоположность им, более откровенный Мюссе в свой смертный миг плакал, как ребенок. Такова интерпретация Шестова, и она, конечно, больше, чем о ложном стыде, который якобы испытывали перед смертью Сократ и Паскаль, говорит нам о самом Шестове.

Банальная пословица гласит, что человек умирает как жил. Тургенев, повествуя о том, как умирают русские люди, упоминает старуху, все бормотавшую перед смертью: «Голубчики, доешьте щи, не пропадать же им — они ведь посолены…» Счастливица! Ты не представляешь, на берегу какой реки уже стоишь, умереть для тебя значит не больше, чем перейти из сеней в светлицу избенки![114]

Итальянец Буццати[115], который изрек однажды, парадоксально и афористично вторя Зороастру, что «величайшее событие в жизни — смерть», умирая, велел принести зеркало и, глядя на свое пепельное, с исказившимися чертами лицо, прошептал: «О, да это она, я узнаю ее цвет…»

Гений поэтов, автор визионерского «Пьяного корабля» Артюр Рембо, тридцати семи лет от роду неузнанным скончавшийся от гангрены в марсельском госпитале, до последних минут бредил долговыми расписками от торговцев, покинутых им на африканских плантациях, где он незадолго до того служил приказчиком.

Герман Гессе с его пронафталиненным немецким академизмом, Гессе — Мэн Се[116], верующий в Атман[117] и превосходство слова Ом[118] над иными словами, поражается легенде о смерти У Дао-цзы, самого знаменитого китайского художника. Тот рисует на стене пейзаж, потом чудесным образом входит в изображенную на нем пещеру и исчезает в ней насовсем. Вместе с ним исчезает и картина.

Александра Македонского приводит в трепет смерть очень старого индуса, гипнософиста Калана, принадлежавшего, по-видимому, к одной из джайнских сект. Сначала тот ведет неторопливую беседу с Онесикритом — киником, следующим за войском македонцев, а затем добровольно на глазах у всех с абсолютным равнодушием восходит на костер, дабы тихо и торжественно совершить превращение.

Император Отон, покончивший самоубийством, разделил перед смертью деньги между слугами и, наточив меч, в ожидании гонца, должного сообщить ему, что все его сторонники спрятались в надежных местах, погрузился в крепкий сон. Приближенные слышали даже, как он храпит. Кстати, поведение этого императора сродни поведению великого Катона, также глубоко заснувшего перед задуманным им самоубийством.

Сколько людей — столько смертей. Обстоятельства смерти людей великих человечеству свойственно приукрашивать привнесением различных символов (правда, символы эти можно зачастую прочитать и наоборот, как сделал это Шестов, увидев иную подоплеку, чем мужество и стойкость, в предсмертных разглагольствованиях Сократа). Так, передают, что Александр Алехин — четвертый шахматный чемпион, непобежденный король шахмат, умерший от удара в одной из дешевых португальских гостиниц, в последний миг склонялся над доской, схватившись за фигурку белого короля. Любопытно, что и царь Иван Грозный, убийца и тиран на русском троне, в день смерти сначала долго парился в бане, словно смывая с себя кровь своих жертв, а затем тоже приказал подать шахматницу — в этот миг его и настигла дама с косой. Интересно, а как здесь истолковать этот шахматный знак?

Екклезиаст считает, что день смерти лучше дня рождения. Не знаю. Но минута смерти во всяком случае показательнее минуты рождения. Ведь это кульминация человеческой трагедии непрерывного прощания с миром, миром, куда нас бессознательными втащили на аркане. Впрочем, и выпихнут из него — вероятно, чтобы соблюсти симметрию — также не спросив. Платон по этому поводу говорит в Федоне, что жизнь дается философу только затем, чтобы достойно подготовиться к смерти. В этом ему вторят Цицерон и Монтень — постскриптум антиков. Быть может, действительно «философствовать — это значит учиться умирать»? Быть может, это и так. Но все равно никому не дано знать, в каком состоянии встретит он свой последний час. Не дано этого знать ни Платону, ни Монтеню, ни тебе, читающему эти строки, как не дано этого знать мне, пишущему их сейчас, когда чудится, что время тоскливо ползет по нитке, которая вот-вот должна оборваться, и потому, наверно, и выудившему из памяти эти сплетни о чужих смертях.

О НАУКЕ

Наука — это мнемотехника.

Это закономерно и потому однажды случилось. Я и мой приятель по Институту физики сидели на лавочке Тверского бульвара, скучая под навесом голубого неба. Мы молчали. Приятель запрокинул ногу на ногу и слегка покачивал ею. Воркующие грязные голуби, непременный атрибут городского пейзажа, окружали нас. Под лавочкой оказалась горка шелухи от семечек, и голуби, опасаясь нашего присутствия, непрерывно дергали вверх головами, пытаясь скачками достать ее. Клюнул и отскочил. Клюнул и отскочил. Видя наше невнимание, они подпрыгивали все ближе и ближе, все дольше задерживаясь у нас под ногами.

Внезапно мой товарищ оживился и, откашлявшись, заговорил, увлеченно импровизируя лекцию. При этом голос его комично изменился, пародируя серьезность менторских интонаций.

— Вот где мы имеем типичный пример конкурирующих процессов. С одной стороны, чувство голода, относящееся к постоянно действующим внутренним факторам, с другой — чувство страха, порожденное воздействием внешней среды.

При этом он чуть сильнее качнул ногой. Голубь отпрянул.

— Вот видите: возобладал страх, и объект повел себя соответственно. Но вскоре голод перевесит, ведь внешний фактор прекратил воздействие, почти стерся в памяти, и объект, подчиняясь ему, согласно формуле «стимул — реакция», вернется к своему прежнему поведению.

Действительно, голубь возвращался.

— Но стоит мне включить внешний сигнал, и ситуация повторится. Таким образом, коллега, мы имеем схему стандартного колебательного движения. Механизм ее прост, а опыт подтверждает теорию. Остается понять, какие параметры входят в частоту, фигурирующую в осцилляторном уравнении, и оценить ту равновесную дистанцию, где факторы компенсируют друг друга.

Все. И хотя он продолжал еще что-то говорить, я уже его не слушал. Вдруг я увидел, как в капле его шутливого монолога отражается весь величественный храм науки. Это было как вспышка, озарение, сатори.

Уже потом, чтобы хоть как-то объяснить это состояние самому себе и вербализовать его, я решил, что якобы подумал тогда, что окружающее существует само по себе, что «роза пахнет розой», что, как некий платоновский архетип, небо всегда останется небом, голубь — голубем, независимо от удобства тех терминов, в которых мы формулируем образ (или сформируем удобный нам образ, выбрав его части из бесчисленных образов голубя), а наука — всего лишь одна из забавных игр.

ОТЧАЯНИЕ

Передо мной лежат дневниковые записи. Ершистость и задиристость их интонаций, граничащая порой с наивностью категоричность суждений, резкость стилистических оборотов, масса неточностей, а то и просто ошибок, открытие азбучных истин как сенсаций, недопонимание тонкостей затронутых вопросов и тем, отсутствие последовательности в логике изложения и постоянное заимствование средств и материала у целого калейдоскопа авторов, фигурирующих вместе с тем в тексте лишь как имена собственные[119], нечеткость и нестройность как в подаче материала, так и в самом ходе размышлений выдают в писавшем их человеке незрелость и молодость. В какой-то мере это обстоятельство искупает перечисленные грехи, а точнее, перечисленные грехи подчеркивают состояние души человека, ведшего записи. То ее состояние, которое я вынес в заглавие.

При их прочтении меня особенно раздражало обилие ссылок, часто совсем неуместных, за сухостью которых пропадает, пожалуй, единственное достоинство подобного рода сочинений — их искренность.

Чем объяснить этот неправильный в своей вопиющей недоверительности выбор тона: то ли школярской склонностью к цитированию, привычкой, поощряемой учителями и развитой в старательном ученике настолько, что он даже при ведении дневника, чьи интимные строчки наверняка будут скрыты от посторонних глаз, неспособен освободиться от нее и бьется как рыба в сетях псевдоэрудиции и ложно понимаемой образованности, то ли особой разновидностью клептомании, когда больной — вор, компилятор — словно упивается своей маниакальной честностью и мнимой щепетильностью, выставляя их напоказ — вот, мол, полюбуйтесь! — и тогда его страсть к заимствованию воспринимается всего лишь как литературный прием, обращая факт плагиата — именно своей откровенностью — в нечто совсем противоположное?[120]

Или же за этим постоянным цеплянием и апелляцией к Именам, за этим беспомощным и хаотичным конструированием скрыты врожденная робость, метания и тщательно загнанная куда-то в глубину дьявольская неуверенность в себе?

Да. За отсутствием чисто литературных меры, вкуса и такта в нижеследующем отрывке из записей стоит полная растерянность их автора, его смятение и отчаяние. Прошу поверить мне на слово, что это так. Я знаю. Ведь это мой собственный дневник, который я вел много лет назад.

Сейчас мне немного стыдно за него. Я даже боролся с искушением кое-что в нем подправить, сгладить, скруглить. Например, неимоверные перескоки, перебивы и перепады в течении мыслей. Не помешало бы также убавить мальчишеский напор, очистить от перегрузочных слов отдельные предложения. Но потом я решил оставить все без изменения. Пускай будет все как было.

… все философские построения — всего лишь игры невропатического ума их авторов! Мильон философий лежат в пыли, и каждая учит: вот так живи! Но как? Ведь у каждого сочинителя свой крен, к реальности, кстати, не имеющий никакого наклонения. (Люблю высказывания об этом врачей-психиатров: они бесподобны! Например, личностной деперсонализации — расхожий диагноз — у Альбера Камю мы обязаны появлением на свет «Постороннего» и «Мифа о Сизифе».) Так, сказки. Сказки для детей. Сказки для взрослых. Сказки для интеллектуалов и сказки для дураков. Сказки от филологии, от математики, от истории, т. е. те «смутно различимые части удивительной мозаики, в которую веками складываются события, — как иронично писал Амроз Бирс, — и которые у нас именуются историей». А над всем этим стоят сказки философов. Или даже сказки об их сказках! Ведь сами-то (как заметил когда-то Кьеркегор, имея в виду Гегеля, чьих умопостроений он никогда не принимал), сами-то сказочники, творцы этих умных истин, им вовсе не следуют, а живут частной жизнью обывателя. Притворщики! В этом отношении греки были честнее, было меньше лукавства или «двоемыслия» — если применить термин Оруэлла. Особенно стоики. Скажем, поведение Диогена в притчевом диалоге с Александром Македонским. Или самоубийство Сенеки. Сколько твердости и веры! А Сократ, бестрепетно пьющий цикуту? Мне трудно вообразить себе за этим занятием Хайдеггера или, скажем, немало пожившего рассудительного мудреца Борхеса, этого великого касталийца, этого magister Ludi! Оримлянившийся варвар, правитель мира Диокл, выращивающий овощи на своем огороде — вот где я вижу подлинную «отрешенность от вещей», употребляя здесь это словосочетание не как антитехнократически окрашенный неологизм Хайдеггера, а в старом толковании термина (Gelassenheit), как освобождение и спокойствие, как значение, использованное немецким мистиком Экхартом, предлагавшим «оставить мир в покое, таким как он есть, не мешать естественному течению вещей и предаться Богу». Возможно, что я не избежал здесь одной из самых распространенных и доставляющих человечеству наибольшее удовольствие ошибок: выстраивания ретроспекnивных иллюзий. Быть может также, что, идеализируя, героизируя и поэтизируя прошлое, я очень хочу спрятаться в нем, укрыться, отгородиться им от до банальности жуткой действительности. Да, очень может быть, что это и так. Но продолжим. Вот лидер бунтующей молодежи Кон-Бедид, который в знаменитом мае шестьдесят восьмого года называл современного человека, перешагнувшего рубеж тридцатилетия и не покончившего с собой, жалким рабом Системы, лжецом, лицемером и презренным конформистом, а теперь, старый и сытый, он еще продолжает что-то словоблудить! Впрочем, вольно или невольно, но он личным примером подтвердил правильность своих тезисов образца шестьдесят восьмого года! И так все. По крайней мере, европейцы. Так чего же им верить, ведь они попросту играют в бисер! Философы, эти властелины дум, эти законодатели новомодных воззрений, часто спорят. Но я совсем не понимаю ни предметов их споров, ни их сути. Сущность мотивов спорящих для меня таинственна или попросту отсутствует, зато очень хорошо смотрится сам страстный их поединок. Это как в пьесах Шекспира: из-за чего разгорелся сыр-бор — покрыто мраком, важнее сам ход интриги и развязка, за ними все и забывается (я думаю, мало кто скажет, за что Яго так возненавидел Отелло).

Бубнящий простецкую формулу мантры индус достоин, с моей точки зрения, гораздо большего уважения, чем его западный коллега — философ-профессионал. По-моему, они разнятся, как «призвание» и «признание» — слова, похожие лишь внешне. Будда учил: ни к чему не привязывай своего сердца! Став Мастером, овладев ремеслом, тут же бросай его, ибо в противном случае уже само ремесло овладеет тобой. Так человек для профессии или профессия для человека? Профессиональный философ-экзистенциалист! Противоречивое и нелепое сочетание! И опять всплывает подлинный экзистанс Диогена: «Уйди, Александр, ты загораживаешь мне солнце!»

Хватит. А то в пылу я уподобляюсь им и, сам того не замечая, начинаю играть в ту же самую игру в бисер, забываясь в ней наркотическим сном и забывая, что все это всего лишь одна и при том не самая забавная из игр, имя же им — легион!

А ведь вечно настоящая, бурлящая и бьющая ключом жизнь происходит где-то там, вдали, и ведь именно там в такт ей и хочет биться мое сердце. «О ней-то мы втайне и мечтаем…»[121]

А здесь?

А здесь все для меня — мука, и всюду меня преследует отчаянье, и везде — печаль.

А по вечерам все чаще и чаще неслышно, словно тень, подкрадывается холодный, без примеси малейшей тревоги, расчет исчезнуть навсегда, окунувшись с размаху в небытие, в смерть, как избавление от этого неразмыкаемого, злого и порочного круга, именуемого жизнью…

На этом я, нарушая законы композиции, и прерву публикацию дневника. Вообще-то он достаточно длинен, чтобы утомить и прискучить, но мне кажется, что для передачи его настроения приведенный кусочек вполне достаточен. Из него, конечно, неясно, чем это молодой человек так опечален да озадачен, а ведь читатель всегда ищет какой-то конкретной мотивировки поведения героя, ибо иначе возникает чувство неудовлетворенности, обмана. Но так ли это важно? Для меня, во всяком случае, нет, ибо, во-первых, чтобы, хоть что-то прояснить, нужно исписать тома, во-вторых, любое наперед взятое объяснение будет всегда оставаться бесконечно неполным и разве что послужит удовлетворению любопытства читателя, и в-третьих, и это главное, обнародованием данного отрывка я имел цель всего лишь показать состояние отчаяния, состояние трепыхания в пустоте, состояние крайне болезненное и опасное.

И еще. Я вновь и вновь всматриваюсь в эти слова, втиснутые во время — или это само время втиснуто в слова? — и думаю: «А что, собственно, изменилось с тех пор?»

Пробултыхавшись в поверхностном слое того океана, который именуется Культурой, и испив из него всего несколько капель, я так и не совершил поступка, так и не выработал собственной целостной картины восприятия мира — он по-прежнему разорван для меня, — а попросту провел все эти годы понезаметней, скрасив их благоприобретенными привычками и рационализациями (одна из которых — «писатель пишет всегда!» — быстро и по-паучьи намертво превращает тебя в чеховского Тригорина), дотерпел до старости, дотяну уж как-нибудь и до могилы — Боже, как фальшиво зазвучала фраза! — и тем самым я просто-напросто растянул во времени свое юношеское отчаяние. Отчаяние! Оно притупилось до нытья. До скулежа. До причитаний. Но был ли во всем этом хоть какой-то смысл — я так и не узнаю.

ОБ ОТРАЖЕНИЯХ

В объятиях тьмы бледный осколок луны. Она купается в небесном океане, а я осколком потерпевшего крушение корабля купаюсь в океане бессонницы. Ночь кукушкой стучится в окно, и я плачу. Хотя плач, выраженный в словах, уже застывает, окаменевает, как источающая вечные слезы Ниоба, и в сущности перестает быть плачем, по крайней мере, я очень надеюсь на это.

Блок описал картину ночи: аптека, улица, фонарь. Мандельштам: Гомер, тугие паруса… Бонавентура привнес в литературу (хронология ряда нарушена) ночные бдения. Параллели с Шеллингом напрашиваются сами собой: там сторож-фонарщик, гасящий дрожащее пламя; здесь — дрожание мыслей и — увы! не сторож я мыслям своим, особенно ночным, и здесь же качается луна, как отраженный в небе фонарь, и образ ночи, срывающей маски с сознания, ночи, обнажающей в людях сущность зверя (убийца, тать ночная) или святого (склонившийся в молитве схимник), гениальность или сумасшествие, но всегда одиночество. Ибо ночь оголяет психику, сдергивая с нее покрывало будничности, и оставляет человека наедине с самим собой, со своими мыслями. Последнее же делает его беспомощным и беззащитным (агрессивность всего лишь оборотная сторона беззащитности), каковым он по сути своей и является. Такой образ ночи стал прочным стереотипом.

Я, имея здесь предшественником, в частности, Ван Гога, считаю, что оттенки ночи гораздо богаче и утонченнее ярких красок дня. Но для меня это в первую очередь относится к тем причудливым мыслям, вернее, обрывкам сравнений, фраз и ассоциаций, которые подавляются солнцем и суетой.

Какой психоаналитик разгадает тайную символику этих сочетаний? Тщетно наблюдать часами их хоровод, пытаясь сложить из него приемлемую мозаику! То, чем я как раз и занимаюсь сейчас, пробуя структурировать хаос наплывших чувств в словах, воистину заставляя выступить «язык как структурированное подсознательное».

Моя ближайшая цель — не грамотно изложить пришедшие в бессонную голову соображения (я ощущаю, что они достаточно банальны для этого и игра не будет стоить свеч), а просто освободиться, напрямую передав ту горечь чувств и то до плача болезненное ощущение блеклой марионетки, которое внезапно овладело мною, используя для этого вереницу случайно мелькающих парадигм. Написанное призвано в какой-то мере оправдать меня в собственных глазах, оправдать спонтанно возникшее во мне ужасное чувство вто-ричности.

Наперед прошу прощения за смертный грех косноязычия (забудем ренаровское «ясность — вежливость писателя!»), ведь здесь оно в некотором роде предопределено задуманным: выплеснуть из себя ночной поток сознания (или лучше подсознания) как он есть, а также некоторую путаницу и рассыпаемость текста. Итак, приступим.

Молва приписывает упырям, вурдалакам, василискам', скорпионам и шизофреникам непереносимость своего отражения в зеркале. Не потому ли, что какая-то частица их кроется и в каждом из нас, человека так легко вывести из равновесия, доведя до бешенства простым копированием его интонаций, жестов и оборотов речи? Припомните гримасы в детстве, доводящее до отчаяния обезьянничанье, столь больно колющее передразнивание. И наоборот, состояние аффекта может быть легко погашено простым подражанием действиям человека, в нем пребывающего. Эмоции куда-то испаряются. Возможно, это происходит потому, что со стороны все выглядит совершенно иначе, переходя в свою противоположность: безумная влюбленность — в смех, гнев и раздражительность — в глупость, а безудержная смелость — в трусость. Направленность воздействия отражения при этом не важна, важен результат. Многие люди, которым я вполне доверяю, признавались мне, что их приводит в трепет отражение их самих в творениях других людей. Естественно, не во всех творениях, ибо большинство творений — это индивидуально кривые зеркала — правда, они могут нравиться, ими можно даже недолго восхищаться, — а речь идет о тех избранных, таинственно созвучных им незнакомцах, — «незнакомцах» в обыденном толковании пространства и времени, — когда произносят: «Вот это мое…», и наступает резонанс душ, конгениальность.

Для меня такими вневременными незнакомцами (а что есть течение времени, как не ложь и иллюзия?) являются Борхес и Хайдеггер, а вероятно, что и еще многие другие, да вот беда — я их пока (а успею ли?) не открыл для себя. Хайдеггер и Борхес. Я чувствую их отражение в себе (этичнее — но правильнее ли? — будет сказать: я чувствую свое отражение в них). И это переворачивает мое мышление — или наоборот, выпрямляет его, а искривляют его другие окружающие меня предметы? — и это возбуждает и подвигает меня. Куда? Может быть, в пространство подражания? Быть может.

Однако в старину, у воинов подобное поощрялось и воспевалось: бардами и скальдами, рапсодами и аэдами. В нынешней же, столь бедной сильными эмоциями эпохе, где господствуют психоаналитические теории, обвиняющие человека в наличии сверхценностей и объявляющие присутствие их отклонением от нормы, это зовется вульгарной завистью к чужой славе. Вспомним, однако, что раньше, когда это еще не считалось позором, Александр Македонский примерял на себя славу Ахилла, как Патрокл, некогда примерявший его доспехи, а славу самого Македонского — монгол Бату-хан (да и сколько еще тех, о которых история умалчивает), сравнивавший себя с «Искендером Великим Двурогим». Да, но почему Александр выбрал Ахилла? Почему именно его?

Многие полководцы видели свое отражение (или смотрелись, как в озеро с чистой водой, что опосредованно отдает нарциссизмом) в «Жизнеописаниях» Плутарха. Наполеон, один из последних викингов, заставлял читать их себе вслух на палубе «Неверного», возвращаясь с Эльбы. Причем каждый выбирал или интуитивно зрел какое-то одно, именно ему присущее геройство, описанное Плутархом (симметрия двойника!), и черпал силу именно в своем, давно умершем (да и вообще существовавшем ли когда-то?) отображении.

Мне кажется, что здесь неуместно христианское «не сотвори себе кумира!», ибо речь идет о двойнике как об уже наперед заданном изображении собственного «я». Оно уже существует и однажды случайно (или не случайно?) открывается, но не творится. Это естественная находка того, что искал. Как гриб у грибника.

Коснемся теперь понятия «отражения» с несколько иной стороны. Влюбленные отражены друг в друге. Ромео в Джульетте, Лейли в Меджнуне, Каллироя в Херее. Мистик или глубоко религиозный человеек — в Боге. Я вовсе не хочу тонуть в бездне размышлений на тему отношений Бога и человека, а коснулся ее только затем, чтобы привести лишний пример отображения как источника вдохновения и энергии. Вероятно, что и Бог также отражен в людях, ведь по образу же и подобию своему слепил он их из глины. Если не ошибаюсь, Джелаледдин Руми (или во всяком случае какой-то средневековый араб-суфий) утверждал, что если ты стремишься любить Аллаха и приближаешься к нему, то это означает всего лишь, что Он начинает все больше и больше любить тебя, стремительно идя навстречу тебе. Симметрия движения выступает здесь как частный случай отображения!

Иногда, вот как сейчас, я склонен к категоричному обобщению: любое маленькое — великое ведь тоже маленькое по отношению к бесконечности — единичное творение, казалось бы, отражающее сущность творца, есть всего лишь отражение огромной, бесконечно инертной массы Культуры человечества. Произведение есть отражение той ее стороны, которая, в свою очередь, отражает сущность автора. Порой же мне представляется, что я вообще подобен кочану капусты, имеющему сто позаимствованных одежек, да все без застежек, которые просто-напросто скрывают пустоту внутри меня, то есть отсутствие моего сущностного «я» как такового. Не знаю, эту ли пустоту имеют в виду буддисты, именуя начальную пустоту шуньятой?

Итак, если следовать логике подобных рассуждений, а вернее, их категоричному тону, мы — всего лишь отражения друг в друге. Повседневное отсутствие отражения — одиночество. А одиночество — это уже смерть, ибо смерть не дискретный шаг за порог, в небытие, а непрерывное, как в учении индусов, изменение души, и вполне может наблюдаться у живых (откуда-то вынырнули «как трудно мертвецу среди людей» и образ Феди Протасова из «Живого трупа»). Да, одинокие люди, те, чье отражение отсутствует в ком-либо или в чем-либо, уподобляются африканским зомби. Кстати, результат суицида от одиночества, таким образом толкуемого, отчетливо понимал Дефо, подсунув Робинзону дикаря Пятницу. Ведь этот антипод цивилизации — отражение Робинзона.

Боже, как вездесущи отражения! Мне думается, что Аристотель, умерший за триста лет до Рождества Христова где-то в древней стране, именуемой, правда, и теперь Грецией (наверное, этимология вуалирует здесь неумолимость течения времени и нашу печаль), гораздо ближе нам, чем сосед по лестничной площадке в смысле отражения нами прагматичной логики этого давно истлевшего грека.

Тут в какой-то непонятной связи — о, загадки ночной психики! — в памяти всплыл гоголевский Собакевич, доказывающий изумленному Чичикову, что иные мертвые души даже вовсе не мечта, а гораздо реальнее (а я сиюминутно прочитываю это слово как «ближе» ему, Собакевичу!) «этих, который числятся теперь живущими».

А может, все проще? Может, я, пишущий эти строки от себя (а как же, впрочем, иначе?), попросту сохранил детское стремление к подражательству как простейшему средству обучения, и мне лишь кажется, что строки эти идут от меня, может быть, я так и не ушел из детства, и именно отсюда, вернее, из рефлексий на эту тему, и проистекает мое видение мира через отражения? Все может быть.

Обобщение понятия отражения понадобилось мне лишь затем, чтобы притупить остроту гудящих набатом слов: «Ты лишь отражение чужих мыслей!». Ну что ж, в таком случае терапевтический эффект достигнут, ибо сейчас я уже твердо убежден, что мир буквально соткан из отражений. Я убежден, что он и сам есть чье-то отражение, чей-то отблеск или тень, а мы, его дети, отражаем уже отраженное. Это так. Но, клянусь, я не знаю, чей импульс (и откуда он был послан) я отразил сейчас, зимней ночью 1992 года, — впрочем, к окну уже липнет бессмысленный, усталый рассвет, — вылив рожденные им чувства на терпеливую бумагу и тем косвенно подтвердив факт его существования; я не знаю, кто заставил меня написать корявое эссе об отражениях, если как-то озаглавить эти строчки ни о чем.

ПРИМЕЧАНИЯ

Псевдо-Овидий (ок. 765–825) — греко-византийский мыслитель, поэт и философ, математик и теолог, утонченный эрудит. Настоящее имя неизвестно. Родился в столице Македонии Фессалониках. Вероятно, ок.785 г. переехал ко двору в Константинополь, где занял должность ипата философии. Участвуя в христо-логических, и тринитарных спорах, Псевдо-Овидий склонялся к ереси монофизитов. Публично полемизировал с отцом ортодоксального богословия Феодором Студитом, отвергая многие пункты его учения. При малолетнем Константине VI Исавре, во время регентства императрицы Ирины, примкнул к иконоборчеству. По-видимому, здесь сказалась долгая дружба Псевдо-Овидия с писателем Игнатием — идеологом иконоборческого движения. Ок. 797 г. Псевдо-Овидий был подвергнут опале и по настоянию святейшего патриарха Тарасия сослан в местечко Комны, где и провел остаток жизни. По одной версии, он был казнен там как духовный сподвижник восстания Фомы Славянина. Богословское и литературное наследие Псевдо-Овидия невелико. До нас частично дошли его работы «К Превращениям», «О Календаре», «Скорбные послания», проникнутые эстетикой античности и идеями неоплатоновского монизма. Мировоззрение Псевдо-Овидия во многом близко гностикам. В ряде источников имеются упоминания о написанных гекзаметром «Эл-легиях Эгейского моря» и морализаторском трактате «О любви к себе». Следы влияния Псевдо-Овидия мы находим и в известных ямбических сентенциях поэтессы Касии. Фрагменты и цитаты из произведений Псевдо-Овидия сохранились в трудах позднейших авторов — историков и писателей: Евстафия Солунского, Христофора Митиленского, Михаила Андропула и др.

Примечания

1

Такая форма повествования ставит читателя как бы на место опоздавшего на само научное выступление и восстанавливающего теперь содержание доклада по репликам оппонентов при его обсуждении (здесь и далее примечания автора).

2

Манеру изложения романа проиллюстрируем отрывочным примером: «Достаточно взглянуть на карту Амазонии, чтобы убедиться: маршрут, указанный в рукописи: «от устья Жауари вверх, через территорию кровожадных мажерона» и т. д., по которому якобы двигался за туземцами сэр Уорфилд, составляет сотни миль. Его невероятная длина делает честь воображению любого фантаста, и остается лишь удивляться, почему в рукописи ничего не говорится, как путники достигли Луны: им бы и это было, наверняка, по плечу, на зависть Пер Гюнту!». В приведенном абзаце из текста романа — саркастической реплике доктора Нормана — внутренние кавычки помечают цитату из рукописи Джека Уорфилда в статье доктора Нормана, а внешние — уже цитирование самой статьи доктора Нормана. В непосредственно примыкающем абзаце романа высказывание доктора Нормана опровергается: контраргумент автора состоит в том, что такая слишком нарочитая фальшь, как изменение географии Джеком Уорфилдом, вызвана опасением розысков со стороны отца и содержит недвусмысленный намек на их тщетность. При сложении обоих абзацев читателем улавливается добавочная крупица сведений о событиях восемнадцатого века.

3

Подобный эффект (естественно, в более слабой форме) наблюдается и у некоторых африканских народностей.

4

Аль-Карх — район Багдада.

5

Фикха — мусульманское право.

6

Кади — судья.

7

…в 1280 году — 1280 год хиджры соответствует 1902 году григорианского календаря.

8

Открывающая сура Корана — самая короткая глава Корана.

9

Иблис — дьявол в мусульманской демонологии.

10

Довод Николая из Кузы — приводимый довод в пользу единобожия язычников взят из труда Николая Кузанского «О мире и согласии веры».

11

…космологическая болтовня Тимея — рассуждения о построении космоса вложены Платоном в уста Тимея, участника диалога «Тимей».

12

Датский мятежник — Серен Кьеркегор.

13

…и вот и вся вечность — слова Свидригайлова, обращенные к Раскольникову.

14

Песочный человек — олицетворение демонических сил зла, персонаж одноименной сказки Э.Т.А.Гофмана.

15

Димитрий Ростовский (1651–1709) — святой, митрополит Ростовский. Составил свод житий святых — Четьи-Минеи.

16

Тальберг Н. — составитель «Месяцеслова русских святынь».

17

Мученичество Филиппа — Филипп (1507–1569) — святой, митрополит Московский и всея Руси. Не мог равнодушно переносить неистовства опричнины, обращался к Иоанну Грозному с увещеванием остановить кровопролитие, за что был низложен, сослан в один из тверских монастырей, где и задушен Малютой Скуратовым.

18

Исихасты — букв, «пребывающие в покое», представители мистического течения в среде греческого монашества XIV в., на Афоне; учение исихастов, созданное египетскими и синайскими аскетами IV–VII вв., в XIV в. претерпело обновление и развитие.

19

Палама — Григорий Палама (1296–1359), митрополит Солунский. Систематизировал исихазм, дал ему философское оформление, защищал православие от латинского влияния. Причислен к лику святых.

20

Волоцкий — Иосиф Волоцкий (1439–1515), основатель монастыря около г. Волоколамска. Обличал ересь жидовствующих.

21

Ересь жидовствующих — ересь XV в., отрицает Троичность Божества и божественность Иисуса Христа, жидовствующие не верят в таинство причастия, не признают икон, отрицают монашество и духовную иерархию.

22

Нестяжатели с реки Соры — Нил Сорский и его ученики. Нил Сорский (1433–1508) — знаменитый деятель русской церкви, принимал участие в решении судьбы жидовствующих еретиков. На соборе 1503 г. в Москве выступил с протестом против землевладельческих прав монастырей.

23

Оплазнство (ст. — слав.) — излишнее любопытство.

24

Орихалк — металл желтого цвета, который, согласно Платону, добывался на острове Атлантов.

25

Греки, следуя заблуждению Платона, чьему родственнику… внушат лживые представления о нас. — имеется в виду Солон, дальний предок Платона, услышавший об Атлантиде во время своего пребывания в Египте. Платон использует как источник его сказание.

26

Римский изгнанник — Публий Овидий Назон.

27

Кекропы — хтонические (рожденные землей) существа.

28

Цапля бену — персонаж египетской мифологии.

29

Триффиды — слово заимствовано из романа английского писателя Джона Уиндема «День триффидов».

30

Джайны — последователи джайнизма — одной из наиболее известных религий Индии: Целью джайнов считается освобождение от перерождений, достижимое, согласно джайнизму, для аскета, соблюдающего строгие правила.

31

…будет связана с получением трижды величайшим героем Юга изумрудных таблиц, а героем Севера рун… — «Трижды величайшим», Трисмегистом, в период поздней античности называли Гермеса (вестника богов, проводника душ умерших) в связи с близостью потустороннему миру. Изумрудные таблицы — алхимический трактат, созданный в XI в. и приписываемый Гермесу Трисмегисту. Руны — древнейшие скандинавские письмена, сохранившиеся главным образом на надгробных камнях.

32

Южный мистик с Патмоса — апостол и евангелист Иоанн Богослов. Во время царствования императора Домициана был сослан на остров Патмос, где им было написано «Откровение» (Апокалипсис).

33

«В 6-м году кан, 11 мулук…» — цитата из Мадридской рукописи майя, известной также как кодекс Троано, переведенной и опубликованной в 1885 г. Ле Плонжоном, по которой теософы датируют гибель Атлантиды. Перечисляются версии атлантологов.

34

Легендарный бритт — король бриттов Артур (V–VI вв.), по преданиям, успешно боровшийся против англо-саксонских завоевателей.

35

Христианнейший из Каролингов — Карл Великий (742–814), франкский король из династии Каролингов, обративший в христианство саксов.

36

Халиф Мутадид — аль-Мутадид, аббасидский халиф (829–902).

37

Клюни — аббатство во Франции, «школа монастырской образованности и набожности», дало церкви 12 кардиналов и несколько пап. В X–XI вв. в Клюни началось реформаторское движение, укрепившее католицизм.

38

Милленаристские чаяния — ожидание второго пришествия Христа и наступления тысячелетнего Царства Божьего на земле.

39

Богумилы (богомилы) — приверженцы богомильства — болгарско-византийской ереси дуалистического направления, возникшей в X в. и названной по имени первого прововедника этого учения Богомила.

40

…от Церкви еще не отложились восточные схизматики — разделение церквей на западную (римско-католическую) и восточную (православную) произошло в XI в.

41

Апостол язычников — апостол Павел.

42

Ересь павликиан — павликиане — секта, возникшая в Армении в VII в., придерживавшаяся дуалистического учения, общего всем манихеям.

43

Киновия — общежитие, форма монастырского жития. Первая киновия была учреждена в IV в. в Египте.

44

«И всем ослушникам и нечестивцам», — как замечает Само.

45

Иоанн Дамаскин писал так: «Ева сделалась первой преступницей, и через нее, послужившую орудием падения прародителя, смерть вошла в мир, но Мария, покорная воле Божьей, ввела в мир бессмертие». В контексте у Само акценты чуть смещены: «Если Искупитель взял на себя все грехи мира, то еще прежде грех первородный искупила Пречистая Дева».

46

А именно слова: «Стала царица одесную Тебя в Офирском золоте» и далее: «Вся слава дщери Царя внутри, одежда ее шита золотом. В испещренной одежде ведется она к Царю» (Псал. 44. 10, 14, 15).

47

Кстати, в этой апологетике Само уже уподобляет человека рефлексирующего (homo reflexens) («кто зело много размышляет о своих поступках, при этом как бы отстранясь от себя» — именно так выразился он) стреле, наконечник которой в полете непрерывно оборачивается к оперению — какое уж тут движение, а саму рефлексию именует «проклятием Бога и адом на земле».

48

Гаруспик — жрец, гадавший по внутренностям животных и толковавший явления природы.

49

Эйнгард (770–840) — англо-саксонский писатель и историк, автор исторического сочинения «Жизнь Карла Великого», в котором приводится описание подвига Роланда (Хруодланда), единственное в исторической литературе.

50

Казотт Жак (1719–1792) — французский писатель, автор романа «Le diable amourcux» и волшебных сказок. В 1788 г. п присутствии многих предсказал казнь Людовика XVI и свою собственную.

51

Псевдо-Овидий — см. примечание на с. 68

52

Катары (кафары), альбигойцы — секта, получившая распространение в южной Франции в XI–XIII вв.

53

Так в рукописи. Язык не поддается идентификации.

54

…курильщика опиума, англичанина с французской фамилией… — имеется в виду Де Куинси, автор «Признания курильщика опиума».

55

Гиппонский-епископ — епископ Иппонии Аврелий Августин (354–430), христианский теолог, знаменитый учитель церкви.

56

Коллективное бессознательное германского доктора — учение о коллективном бессознательном швейцарского психолога и философа К.Г.Юнга (1875–1961).

57

Притчу о фокуснике приводит и Монтень, но толкует ее противоположно. По Квинтиллиану, правителем был Александр Македонский.

58

…прав галл, говорящий, что все мы жертвы великого абсурда… — имеется в виду работа А.Камю «Миф о Сизифе. Эссе об абсурде».

59

Тема навеяна рассказами «Юг» Х.Л.Борхеса, «Случай на мосту через Совиный ручей» А.Бирса, а также биографией А.Рембо, бредившего перед смертью в марсельском госпитале коммерческими расписками.

60

Василий II Темный (1415–1462) — великий князь московский. В 1446 г. был ослеплен Шемякой, отсюда его прозвище.

61

Дмитрий Шемяка (1420–1453) — удельный князь галицкий.

62

Иоанн VIII Палеолог (1390–1448) — византийский император, подписавший в 1439 г. Флорентийскую унию, подчинявшую Православие Риму.

63

Дзайхицу (яп.) — букв, «следуй за кистью», техника живописи.

64

Пико делла Мирандола Джованни (1463–1494) — итальянский философ-гуманист, символ энциклопедически образованного человека.

65

Псевдо-Дионисий (Дионисий Ареопагит) — первый афинский епископ, живший в I в. Под этим же именем выступал неизвестный философ V в. в качестве автора религиозно-мистических сочинений: «Об именах Бога», «О небесной иерархии» и др.

66

Псевдо-Пселл — Михаил Псел (1018–1090) — византийский философ и ученый-энциклопедист. Компиляция «Мнения о душе», принадлежащая перу неизвестного автора (Псевдо-Пселла), близка духу его произведений.

67

«Если бы оно нарисовало нам квадрат, остатки квадрата представились бы нам предвестниками последнего и квадрат казался бы нам любопытной кристаллизацией этих остатков, всегда вполне объяснимой, — пишет д-р Винер. — Его значение казалось бы нам столь же случайным, как те лица, которые представляются нам при созерцании гор и утесов. Рисование квадрата показалось бы нам катастрофической гибелью квадрата — внезапной, но объяснимой естественными законами».

68

Действие для меня всегда разворачивается в некоем произвольном, абстрактно-символическом пространстве, ибо что есть история как не набор индивидуально усвоенных символов?

69

Эриксон Эрик (р. 1902) — американский психоаналитик.

70

Фаррер Клод (наст, имя Фредерик Шарль Эдуар Баргон; 1876–1957) — французский писатель.

71

Рейтер Михиел Андриансзон де (1607–1676) — голландский флотоводец, лейтенант-адмирал-генерал Голландии. Боролся с пиратством. Метла — знак того, что он поклялся очистить от пиратов Карибское море.

72

Канетти Элиас (р. 1905) — австрийский писатель.

73

Лоренс Томас (1769–1830) — английский живописец-портретист.

74

Вот подсобный материал для их воссоздания: пикирование в стиле Шоу, чуточку, сплетен и шеридановских колкостей, кокетство, чай с жасмином, потрескивание горящих поленьев и бой часов над камином.

75

Человек пишущий (лат.)

76

Рассказ написан как пародия текстов Х.Л.Борхеса.

77

«Ноа-ноа» — «благоуханный аромат» на языке маори. Название путевых заметок П.Гогена о Таити.

78

Магнус Олаус (1490–1557) — шведский священник, географ и этнограф, автор «Истории северных народов».

79

Кракен — легендарное морское существо, похожее на спрута.

80

Впрочем, при желании здесь можно дать прозрачную аллюзию и на гораздо более древнюю, архетипическую параллель. Так, у греков Леда сплетается с лебедем, Даная сочетается с дождем, чьи обличья принимает верховный олимпиец, у, индусов похищенная змеями женщина совокупляется с целым их выводком, перерожденными божествами — нагами, а ирландские саги воспевают любовь юного бога Мак Ока и девушки Этайн, превращенной в огромную красную муху.

81

Бирс Амброз (1842–1914? пропал без вести в революционной Мексике) — американский писатель, автор сборника сатирических афоризмов и пародий «Словарь Сатаны», новелл в духе Э.А.По.

82

Шелер Макс (1874–1928) — немецкий философ и антрополог.

83

«Лучше видеть глазами, нежели бродить душою» — слова из Книги Екклезиаста, 6:9.

84

Esse videatur (лат.) — надо полагать. Монтень иронично относился к ораторскому искусству Цицерона, к его частым паузам и употреблению приведенных слов.

85

Руми Джелаледдин (1207–1273) — персоязычный поэт-суфий, один из учителей суфизма — мистического направления в исламе.

86

На схожие рассуждения я натолкнулся позднее у Майстера Экхарта, утверждавшего, что для познания Бога необходимо «освобождение от всех вещей» (Gelassenheit). Я прочитал у него, едва ли не путая его «спокойствие» с хайдеггеровской антитехнократической «отрешенностью от вещей», как Дионисий призывал своего ученика Тимофея, говоря, что чем больше ты погружаешься в забвение, в сокровенный и тихий мрак, тем ближе ты к Богу, ибо — дальнейшее настолько же поражает меня, насколько кажется и очевидным, — Богу противно творчество в образах.

87

Майстер Экхарт — Экхарт Иоганн (1260–1327), немецкий христианский богослов и мистик. Употребляемое им понятие «Ge-lassenheit» («спокойствие», «хладнокровие») традиционно переводится на русский язык как «отрешенность от вещей», что соответствует буквальному переводу антитехнократического неологизма, предложенного немецким философом Мартином Хайдеггером (1889–1976).

88

…назовем его… Лостманом — от англ. lost man — потерянный человек.

89

Дамиани Петр (1007–1072) — итальянский теолог, приор монастыря в Умбрии.

90

Повторенье — категория философии С.Кьеркегора, означающая обретение навсегда утраченного, достигаемое, вопреки заведомой невозможности, в безумном напряжении веры. Регина Ольсен — невеста Кьеркегора, с которой он был вынужден расстаться спустя год после помолвки.

91

Здесь у меня мелькнула любопытная отсылка к предыдущей версии: а что если Книга Иова описывает кошмарный сон богатого и могущественного человека земли Уц, в конце которого, просыпаясь, он, естественно, обнаруживает все утраченное? Наверное, тогда Иов, этот «частный мыслитель», понимает, что сон был ниспослан ему неким двойным предупреждением (ибо дважды говорит Господь: на сонном одре и одре болезни), неким грозным испытанием и вразумлением.

92

Сансара — круговращение души.

93

Вот как дополняются и прочитываются в данном контексте слова Лао-цзы (Лао-цзы — легендарный китайский мудрец, родоначальник даосизма, автор книги «Дао дэ цзин», слова из которой и приводятся.): «Так ребенок по рождению немощен и слаб, но ему предстоит жизнь, а крепкий (то есть Ниобеей окаменевший от пропаж. — И.З.) старик обречен на смерть» (то есть обречен на обновление. — И.З.).

94

Кун-цзы, Учитель — Конфуций (551–479 до н. э.), древнекитайский мыслитель, основатель конфуцианства.

95

Самарра — легенда о смерти, поджидающей свою жертву в Самарре, неоднократно использовалась в литературе. См., например, роман Дж. О'Хары «Свидание в Самарре».

96

Возможно, на выбор Далглиша повлияла одноименная книга Н.Малколма (Малкольм Норман (р. 1911) — американский профессор, последователь аналитического направления в философии.) (Malcolm N. Dreaming, 1959).

97

«Исследования по философии сновидения» (Под ред. Ч.Данлопа, 1977).

98

Бунюэль Луис (1900–1983) — испанский кинорежиссер.

99

Имеется в виду фильм «Скромное обаяние буржуазии».

100

Хотя (и с неменьшим на то основанием) отправной точкой для его создания Далглишу могла послужить книга XVIII века (Цао Сюэцинь. «Сон в красном тереме»), или роман Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе», или, например, хорошо всем известная ночь из сказок Шахерезады.

101

Любопытно, что, подчеркивая их неразличимость, Далглиш сознательно лишает героев каких бы то ни было привычных атрибутов: имени, внешности, черт характера (впрочем, «психологичность» вообще не его конек). Также зачастую в ущерб гладкости фраз он прибегает к нарочито неуклюжим словесным конструкциям типа «это тот, который…» или «некто, упомянутый мною ранее в связи с…», что несколько затрудняет прочтение, но идея здесь полностью оправдывает это, я бы сказал, изысканное косноязычие. Тем более, что в остальном стиль рассказа безупречен.

102

Или автора. Ибо по мысли Далглиша литература — это особая форма сновидений — управляемых.

103

Sub rosa (лат.) — букв, «под розой», средневековый символ тайны.

104

Рисуя этот ходульный портрет, Далглиш издевается, ведь такая примета теряет смысл приметы — персонаж неотличим от легиона других серых злодеев литературы.

105

Текст Далглиша в качестве справки содержит и ее парафразу. Эта аннотация, в точности копирующая его «Dreaming», позволяет исподтишка взглянуть на будущее развитие сюжета.

106

Чего не скажешь о подражателях. Их сыскалось великое множество, в том числе и я сам, сочинив ничтоже сумняшеся рассказ «Игры Иванова со сном».

107

Герберт Куэйн — персонаж новеллы Борхеса «Анализ творчества Герберта Куэйна».

108

Сам же Далглиш от каких бы то ни было комментариев отказался.

109

«Математики как французы: все, что вы им говорите, они переводят на свой язык, и это тотчас же становится чем-то совершенно чужим».

110

А что есть жизнь взрослого человека, как не неудавшееся воплощение его детских замыслов, мечтаний и надежд? Под этим углом зрения высвечиваются суицидальные попытки, как тяга к разрушению самому-сделавшего-себя-таким-неудачным творения (этот неуклюже составленный эпитет соответствует здесь известному американизму «self-made man», правда, с иным оттенком — грусти и отчаяния), то есть как ненависть к себе самому — глиняному голему — недовоплощенному замыслу, который иногда — о, как хочется уничтожить!

111

Ноrа mortis (лат.) — час смерти.

112

Моуди Реймонд — (р. 1944) — американский психиатр, автор книги «Жизнь после жизни».

113

Клавель Бернар (р. 1923) — французский писатель.

114

Подобное суетливое бесстрашие культивируется у американцев с их философией бензоколонок: «В гонках смерть — пустяк, не траться: время — деньги», потому и сама тема «мементо мори» звучит в обществе долларовых мозолей моветоном.

115

Буццати Дино (1906–1972) — итальянский писатель, художник и журналист.

116

Мэн Се — один из псевдонимов Германа Гессе.

117

Атман — в индуизме высший Абсолют, первопричина всего сущего.

118

Ом — священный слог в брахманизме. Три его составные части (а, у, м) отождествляются с членами божественной триады: Брахма — Вишну — Шива.

119

Как бесконечная вереница персонажей Гоголя, существующих где-то вне художественного пространства его произведений, как все его Иваны Петровичи и Марьи Алексеевны, у которых когда-то пил чай Чичиков.

120

Известно ведь, что тексту, чтобы произвести должное впечатление, достаточно набрать некоторую «критическую массу» предложений, несущих мудрость, ту, что именуют мудростью классиков, которые, как костыли, не дадут ему упасть.

121

Имеется в виду стихотворение Г.Гессе «Но втайне мы мечтаем…» из романа «Игра в бисер»:

Мы жизнью духа нежною живем,

Эльфической отдав себя мечте,

Пожертвовав прекрасной пустоте

Сегодняшним быстротекущим днем.

Паренья мыслей безмятежен вид.

Игра тонка, чиста и высока.

Но в глубине души у нас тоска

По крови, ночи, дикости горит.

Игра нам в радость. Нас не гонит плеть.

В пустыне духа не бывает гроз.

Но втайне мы мечтаем жить всерьез,

Зачать, родить, страдать и умереть.

Content

Зорин Иван Письмена на орихалковом столбе: Рассказы и эссе

Предположения

О НЕВОЗВРАЩЕНИИ ДЖЕКА УОРФИЛДА

НА МОСТУ

РАССКАЗ ВРАЧА

РАССКАЗ МАШИНИСТА

РАССКАЗ ДЕРВИША

РАССКАЗ ДЬЯВОЛА

РАССКАЗ БОГА (откровение муллы из Аль-Карха)

ПРОЕКЦИЯ НЕСУЩЕСТВОВАНИЯ

НОЧЬЮ, В ТИШИНЕ, С ПЕРОМ В РУКАХ

СКАЗКА ПРО МЕШОК (Из Гоголя)

ПИСЬМЕНА НА ОРИХАЛКОВОМ СТОЛБЕ

ЛИКИ ЯНУСА

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭЛЕН

СЦЕНАРИЙ

ПАЛОМНИК

ДРУГОЙ, ТОТ ЖЕ САМЫЙ

Отзвуки и отголоски

РЕКВИЕМ ПО ХУДОЖНИКУ

БУСИНКИ

СТЫЧКА

МАЛЬЧИШКА

ИСКУШЕНИЕ

ЛЮДИ, ВРЕМЯ, БОГ

HOMO SCRIBENS

ПРИТЧА О ПОИСКЕ И НАХОДКЕ

ЭСКИЗ

ЛОВУШКИ ИЗ ПОТЕРЬ

ЛЕГЕНДА О ТРУСЛИВОМ И АЛЧНОМ СНОВИДЦАХ

ОБ ОДНОМ ТЕКСТЕ ПЕДРО ЭРНАСТИО ДАЛГЛИША

Тексты постороннего

О ЗАМЫСЛЕ, ЕГО ВОПЛОЩЕНИИ, ИЛИ О ТАЙНЕ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ОТВРАЩЕНИЯ

ПО ПОВОДУ ТОНА

HORA MORTIS

О НАУКЕ

ОТЧАЯНИЕ

ОБ ОТРАЖЕНИЯХ

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания