Татьяна Веденская

Не ходите, девки, замуж!

Глава первая,

в которой мы знакомимся с идеальным мужчиной

Борьба за место по солнцем

часто начинается затемно…

Он появился в моей жизни почти два года назад. Красивый. Большие зеленые глаза, черные волосы и невероятная улыбка, при виде которой хочется смеяться и петь. Иногда я просто лежу рядом с ним и смотрю, как он спит, как во сне переворачивается и сбрасывает с себя одеяло, отчего кажется совсем беззащитным. Если меня что-то беспокоит, я всегда могу подойти к нему, раскинув руки, и он обязательно обнимет меня и прижмет к себе, если, конечно, не будет в этот момент занят чем-то важным. У него много важных дел. Он вообще человек не слова, а дела.

Он молчалив. Говорить не любит, и мне приходится исхитряться, чтобы вызвать его на разговор. Отвечает он односложно и никогда не скажет ни слова, предварительно не подумав. Меня это поражает, сама я совершенно не такая, я могу говорить без умолку, хоть час, хоть два. И его это совсем не раздражает, он любит меня слушать. О погоде, о природе, о том, что надо сегодня надеть, будет ли дождь.

Вот уже почти два года, как я все свое время провожу только с ним. С утра до вечера, и обратно, с вечера до утра – всегда вместе, как одно целое. Вместе просыпаемся, обычно он будит меня, ласково, но настойчиво тормошит и дергает за нос или за уши. Он – жаворонок, из-за чего я имею определенные проблемы, потому что сама по всем признакам сова. Но ему трудно сопротивляться, он будит меня, мы завтракаем, болтаем о всякой ерунде. То есть, конечно, это я болтаю, а он слушает и улыбается. Потом мы идем гулять, вниз по нашей улице, взявшись за руки. Да, он спокойно ходит со мной за руку, не выдергивая ладонь, не возмущаясь, что это «бабские штучки».

Он любит все делать вместе. Когда я готовлю – он всегда предлагает мне помощь. Да, у него это получается не очень, его руки не справляются со всякой муторной кухонной работой, но ему нравится, он старается. Ему хочется быть полезным, хочется, чтобы я его хвалила. Я хвалю всегда, хотя, конечно же, без него было бы проще готовить и, уж точно, не пришлось бы потом столько убирать. Иногда я еле сдерживаюсь, чтобы не накричать, не потребовать, чтобы он не лез не в свои дела, не мешал мне… в основном мне удается остановиться, но не всегда, к сожалению. Часто мне кажется, что он меня обязательно разлюбит, ну, за что меня любить такую – вредную, даже грубую. Такую обычную. Но он счастлив, только когда мы вместе. Это удивительно, что можно так любить человека.

Мы вместе читаем книги, смотрим телевизор. Тут он имеет право голоса, мы всегда смотрим те передачи, которые любит он. Раньше я еще как-то пыталась возражать, но со временем смирилась. Он не выносит телесериалов, особенно не смешных. Целые художественные фильмы еще как-то, особенно если это боевики с кучей спецэффектов, а вот телесериалы – никак. Может даже накричать, если увидит, что я потихоньку от него на кухне все-таки смотрю эту ерунду.

Признаюсь честно, у меня никогда и ни с кем не было таких отношений. Мы практически погрузились друг в друга. Если ему больно, я тоже чувствую боль. Я просыпаюсь, если он плачет, с ним это случается. Наверное, снится что-то плохое. Хотя странно, как ему может сниться что-то плохое? Но он вообще плохо спит, сколько я его знаю. И совсем не может заснуть, если меня нет рядом. Я нужна ему как воздух, он любит меня безоглядно, он смотрит на меня как на богиню. Ему все равно, в халате я или в вечернем платье. В халате я нравлюсь ему даже больше. Он любит запах моих волос, он обожает обниматься, считает мою грудь идеальной и, конечно же, своей безраздельной собственностью. Если бы все мужчины были такими, жизнь была бы лучше, и все мы, женщины, были бы безоглядно счастливы. Но он такой один – самый лучший мужчина на свете. Цельный, неспособный на подлость, наивный и нежный. Идеальный. Не то что я.

Я – зрелая, тридцатидвухлетняя женщина с темным прошлым, с гуттаперчевой совестью, с какими-то глупыми представлениями о жизни, эгоистичная[1]. Мне нужно было больше времени для себя. Все вокруг кричали, что им не хватает «близости». Все мои подруги мечтали, чтобы их любили так же, как он любил меня. Многие говорили, что я просто не понимаю своего счастья и что два года – это совсем не срок, что можно еще годик уж точно потерпеть. И что потом я обязательно пожалею.

Возможно. Но я за два года так наелась этой тотальной близости, что иногда хотела выпрыгнуть в окно и сбежать. Наверное, я плохая. Очень нехорошая. Просто никуда не гожусь. Но я все решила, и это решение уже действовало отдельно от меня, оно завоевывало пространство, поражало мой мозг изнутри, как вирус. Я долго шла к этой мысли… нет, скорее долго бежала от этой мысли, но она нагнала меня и победила. Не могу сказать, чтобы я умела сопротивляться, особенно самой себе.

Как-то вечером, причем не просто вечером, а очень-очень поздним вечером, когда он уже спал, я выдернула свою ладонь из его руки, тихонько встала, вышла из комнаты, пересекла холл нашей большой, тихой трехкомнатной квартиры на улице Расплетина и, остановившись на кухне в непривычной тишине, вдруг поняла, что сделаю это. Да, это было предательством. Вдвойне предательством, так как он этого совершенно от меня не ждал. И ничем этого не заслужил. Но мне уже было недостаточно только этих поздних вечеров, когда он спал. Я хотела вернуть себе свободные дни, часы, посвященные какой-нибудь ерунде, типа болтовни с подружками или походов в парикмахерскую. Мне хотелось снова начать красить ногти. Я понимала, что ему будет все равно, даже если у меня будет воронье гнездо на голове, но мне вдруг стало не все равно. Мне нужно больше времени лично для себя. Было бы смешно, если бы не было настолько правдой.

Я посмотрела на себя в зеркало, у нас в холле имелось огромное старинное зеркало, в котором можно было увидеть больше, чем просто отражение. Я увидела, какие у меня огромные круги под глазами: это от недосыпа, от всей этой жизни вне графика, от замкнутости друг на друге, всегда, круглые сутки.

– Я хочу видеть и других людей! – произнесла я вслух, но женщина в зеркале только криво усмехнулась. Я вспомнила, как я когда-то ходила на работу, еще до того, как появился он. Вспомнила Татьяну, нашу начальницу, у которой муж ушел к любовнице, прихватив с собой полквартиры. Мы с Танечкой тогда могли разговаривать часами, не покидая рабочих мест! Особенно когда мой собственный муж ушел от меня к моей лучшей подруге, с которой мы практически выросли вместе. Которая была мне как сестра. А кто сказал, что муж не может уйти от тебя к сестре? Мы с Танечкой очень сблизились в ту пору, у нас появился общий враг – мужчина изменяющий. Мы пили чай и ходили на перекуры. О, перекуры! Сейчас это стало недоступной роскошью для меня. Он ненавидел, когда я курила, так что я практически бросила курить. По крайней мере, не курила в течение дня, когда он мог бы увидеть, унюхать и скривить физиономию, посмотреть на меня с таким сожалением, что хоть беги. Оставались только вечера.

Я оторвала взгляд от лохматой, усталой, бледно-серой женщины в старинном зеркале и крадучись подошла к входной двери. Воровато оглянулась и бесшумно проскользнула в тамбур. Там, в ящике для обуви, за гуталином и ворсистой щеткой лежала она – моя пачка сигарет «Русский стиль», как яблоко познания добра и зла, и ждала своего часа. Я на ощупь нашла ее и вытащила на свет божий. Первое грехопадение за целый день.

– О да! – прошептала я, с удовольствием затягиваясь и вдыхая терпкий аромат табачного дыма. – Я все-таки сделаю это. Завтра же! И я позвоню маме, она может мне помочь, у нее богатый опыт.

– Ты действительно сможешь это сделать? Вы же практически не расставались и на пару часов! Ты же так его вроде бы любишь, – напомнила мне моя мама, Зинаида Ивановна Сундукова.

– Люблю, – пригорюнилась я. Мой зеленоглазый принц, почему люди неидеальны? Почему не могут следовать даже своей собственной мечте, зачем им это «свободное время», нужное зачастую только для того, чтобы без зазрения совести курить в течение дня.

– Так как же тогда?

– Я думаю, так будет лучше, – промямлила я в ответ. Как и все люди, твердо решившие сделать что-то плохое, я старательно искала и находила причины, почему поступить по-другому нельзя. – Так будет лучше для нас обоих.

– Возможно, ты и права, – вздохнула мама. – Я могу тебя понять. Когда-то я не могла найти даже минуты, чтобы хоть как-то выдохнуть. Твой папа…

– Как он, кстати? – перебила я маму. Сколько себя помню, моя мама никогда не могла «хоть как-то выдохнуть». Эта фраза прежде не имела для меня никакого смысла, а теперь я вдруг поняла, что сама чувствую нечто подобное: не могу «вдохнуть» свободно. И выдохнуть тоже. Значит, вот что мама имела в виду.

– А что ему сделается? – фыркнула мама. – Пивную, кажется, еще не закрыли.

– О, это понятно, – усмехнулась я. – Кто ж ее позволит закрыть! Наша пивная – это же достояние народа. Культурная ценность, место общественной жизни всего нашего района.

– Смейся-смейся, а я слышала, между прочим, что ваш дом на Карбышева все-таки снесут.

– Где слышала? – поморщилась я. – Опять в поликлинике болтают? Этот дом снесут только в одном случае, если жильцы сами в него динамиту подложат. Кстати, хорошая мысль. Надо только, чтобы никто не пострадал.

– Диана, я серьезно, – обиделась мамуля. – Мне Аркашка говорил. Он тебе не звонил, кстати?

– Не-а, – покачала я головой. Аркашка мне звонил все реже, хотя в первое время, когда я только переехала на улицу Расплетина, он частенько позванивал, и мы с ним болтали. Аркашка – мой сосед снизу в доме, который построил Джек… Шучу. В том доме, где я родилась, выросла, научилась всему, что могла, то есть курить, выпивать, ждать у моря погоды и прочим полезным вещам. Я родилась и выросла в старой пятиэтажке, стоящей торцом к бульвару Генерала Карбышева, в первом подъезде, расположенном как раз напротив пункта приема стеклотары, где собиралась и собирается по сей день вся алкогольная общественность нашего района. Моя квартира под номером тринадцать располагалась на пятом этаже, Аркашкина – прямо подо мной, а пивная прямо за углом, с другой стороны здания пункта приема стеклотары. Все эти обстоятельства никак не могли пройти бесследно для моей психики.

– Аркашка сказал, что ему в почтовый ящик положили какую-то бумажку. Ты вообще-то почту хоть проверяешь? Или все пустила на самотек? – строго спросила мама. Я, конечно, подтвердила, что почту из родного дома забираю так, что «будьте-нате». Раз в неделю, а то и чаще, что, конечно же, было полнейшим враньем. На Карбышева я не появлялась вообще.

– Мне ничего не присылали, но я на всякий случай еще раз проверю, – пообещала я маме.

– Не проворонь, а то переселят вас в какую-нибудь дыру, – пригрозила мама.

Я рассмеялась про себя. Честно говоря, большей дыры, чем дом моего детства, трудно себе даже представить. И еще одно обстоятельство делало отчий дом местом отвратительным: подруга. Та самая подруга детства, которая увела у меня мужа. Она жила в том же доме и в том же подъезде, только на первом этаже. С моим бывшим мужем. До сих пор. Так что, куда бы меня ни переселили, если в этой новой «дыре» не будет Катерины и Сергея Сосновских, я буду считать, что мне дали квартиру в раю.

– Я не думаю, что все так срочно. Столько лет ждали, и вот так вдруг. С чего бы?!

– Ну смотри, смотри. У тебя там жильцы живут?

– Живут, – кивнула я. Квартира сдавалась уже два года, с тех самых пор, как появился он, мой идеальный мужчина, а я окончательно переехала на улицу Расплетина. Квартира на Карбышева была в руинообразном состоянии, как и все в этом доме, уже больше десяти лет как ожидавшем своего сноса, так что много я за нее не просила, что очень устраивало противоположную сторону. Так, в любви и согласии, мы прожили все это время, даже не видясь. Деньги посылались на сберкнижку, и всем было хорошо. Мне хотелось только больше никогда туда не ходить.

– Не спалят они тебе квартиру?

– Если спалят, может, будет еще лучше, – хмыкнула я. – Хлама меньше.

– Какая-то ты взвинченная, – пожала плечами мама. – Значит, ты все решила насчет Мусяки? Ты уверена?

– Он не может провести всю жизнь, уткнувшись носом в мою грудь, – вздохнула я. – Он должен уметь как-то обходиться без меня.

– Ему только два года, можно же отдать его в садик и на следующий год, – вставила мама.

Я разозлилась. Услышать это из маминых уст, да еще после того, как она категорически отказалась сидеть со своим нежно любимым внуком Мусякой без присутствия хотя бы одного из родителей – это было просто оскорблением. Впрочем, разрушительная сила Мусяки была такая, что я отчасти могла бы маму понять. Если бы у меня было хоть какое-то время, чтобы что-то там понимать.

– Мам, ты просто не представляешь, как я устала. Мусякин – он, конечно, совершенно замечательный. Но я сплю по пять часов уже два года. Он днем ни минуты мне не дает спокойно побыть с собой. Он будит меня в шесть утра.

– Ладно-ладно, – отступила мама. – Раз ты так решила, значит, делай. У вас отличный садик прямо чуть ли не во дворе.

– Лишь бы место было, – продолжала я. – Не так сейчас просто получить место в саду.

– А что твой Владимир говорит? Он что думает?

– А что Владимир? Он не возражает, хотя ему это не так уж важно. Еще бы, Мусяка же его не дергает так, как меня. Владимир работает все время, пока мы с Мусякиным на ушах тут ходим. Видела бы ты, во что Мусякин вчера кухню превратил. Нашел пакет с мукой и рассыпал. А потом еще масла сверху налил. И думал, я буду радоваться и веселиться. А я вышла из кухни всего на пять минут!

– Нет, тогда точно – в садик, – сказала мама, явно стараясь мне угодить.

Она тоже души не чаяла в Мусяке, нашем сыне, официально названном Ванечкой, ее внуке, которого все кругом звали Мусякиным. Это было его первое слово. Он, видимо, так называл меня: Мусяка или что-то вроде того вместо традиционной «мамы». Мой Ванечка никогда не искал легких путей. Смешной зеленоглазый малыш с невероятно высокой разрушительной силой и удивительной способностью мусорить. Мой Мусякин, которого я так любила и которого теперь вот собиралась отдать в садик, чтобы не пойми зачем вернуть себе это самое пресловутое «свободное время».

– Но что, если он меня никогда не простит?! – тихонько спросила я.

Мне была противна даже сама мысль, что я могу отодвинуть на второй план эту безоглядную преданность, эту готовность разделять со мной каждую конкретную минуту моей жизни, и выдвинуть вперед какие-то сиюминутные нужды, какую-то ерунду типа «мне тоже нужно свободное время и пространство». Не стоило даже пытаться объяснить Мусяке, что это такое, он бы просто не понял.

– Ты придаешь этому слишком большое значение, – возмутилась мама. – И вообще, два года – нормальный возраст, чтобы идти в садик. Мусякину там понравится. Там дети, там игрушек много, гулять они будут ходить, на качелях качаться. А ты просто буйнопомешанная мать. Он ездит на тебе, а ты терпишь. В конце концов, можешь сначала водить его на несколько часов.

– Несколько часов! – мечтательно протянула я.

И представила себе, как возвращаюсь домой из садика, ставлю кофе, который никто не опрокидывает на меня, не сыпет туда соль, не подливает заварки или еще чего. Как выпиваю этот самый кофе, горячий, а не остывший за пару часов, пока я развлекала утреннего энергичного Мусяку. Пью кофе в тишине… или нет, под новости… нет, вообще, под «Малахова», к примеру. Никаких мультиков, никакого Спанч Боба, никаких пищащих над ухом развивающих игрушек. Мечта! А разве я могу отказаться от мечты, даже ради Мусяки? Тем более что даже мой муж Владимир, и тот поддерживает и вполне одобряет мое начинание. Его можно понять: однажды Мусякин утопил папин ноутбук в ванне. Вместе со свежезаконченным переводом какого-то научного трактата для журнала.

– Я буду тоже его отводить, – тихим голосом, чтобы Мусяка не слышал, сказал мне Владимир. И подмигнул мне, давая понять, что в этом заговоре у меня есть сторонник, на которого я смогу опираться каждый день. Да, наш милый маленький сын, которого мы оба обожали до невозможности, явно собирался пойти в садик. Такова уж была его судьба!

Глава вторая,

посвященная вопросам наследственности

Хорошее дело браком не назовут. А за плохие дела могут и наказать!

Мой супруг Владимир Германович Тишман – очень хороший человек. И с этим не сможет поспорить никто, кто хоть немного его знает. Достоинств у Владимира много, и они явно перевешивают некоторые минусы, которые я лично стараюсь просто не замечать. У всех ведь есть недостатки, верно? У моего мужа они тоже были. Иногда это вызывало во мне чувство протеста, но я успешно боролась с ним. Разве можно на что-то жаловаться, когда живешь с таким прекрасным человеком! Как говорит моя мама, я просто с жиру бешусь иногда. Может быть, она и права.

– Чего тебе еще надо? – спрашивала она меня. – Он же не пьет?

– Не пьет, – подтверждала я.

Он и вправду совсем не пил. Даже совсем наоборот, мой муж был помешан на здоровом образе жизни: он бегал по утрам, летом переходил на велосипедные проездки. Он знал, чем надо питаться, а чем нет. Отчего поднимается давление, а отчего опускается. Он два раза в год проходил диспансеризацию, так как очень боялся инфарктов и прочих статистически вероятных для мужчин его возраста коллапсов. Ему скоро должно было исполниться сорок пять, хотя на вид ему с трудом дали бы и сорок.

– Не курит? – продолжала взывать к моей совести мама.

– Куда там, – вздыхала я.

Он не только сам не курил, но и постоянно пытался заставить меня бросить курить. Мне стоило больших усилий скрывать мое пагубное увлечение. В любой момент, будучи пойманной с сигаретой в руке, я была обречена выслушать длинную лекцию о вреде курения. Я знала наизусть, что именно происходит с моими легкими, когда я вдыхаю дым. И что будет потом, и как велик процент смертей от рака легких – в общем, на вопрос, курит ли мой муж, я, вздыхая, отвечала, что нет.

– Гуляет? – допрашивала мама.

Вопрос этот не был праздным, ибо мой первый муж гулял и еще как гулял. Был Сергей Сосновский балагуром и весельчаком, девушки приходили в восторг от его уверенности, от его шуточек и флирта, так что гулял он весело и с удовольствием. Впрочем, теперь это была не моя проблема, а моей бывшей подруги. Я уже говорила об этом? Что ж, такое нелишне и повторить. Какова дрянь!

– Нет, не гуляет. То есть гуляет каждый день, но исключительно для тонуса и иммунитета, – уточняла я. – Токмо здоровья для.

– Бьет тебя?

– Что ты! – пугалась я.

Ситуации, когда мужчина может ударить женщину, в моей жизни не возникало ни разу. Даже в родительской семье только мама могла залепить папе оплеуху, если он плохо себя вел. Батюшка мой – типичный представитель сильно пьющего пола, частенько вызывал мамино недовольство, хотя ничего ТАКОГО не делал. Он вообще ничего не делал. Всю жизнь просидел на лавочке около пункта приема стеклотары. Той самой, что располагалась прямо напротив подъезда моего отчего дома. Сейчас, правда, родители живут в другом месте, в нескольких кварталах от стеклотары, в бабушкиной квартире. Но папина привычка проводить свои дни на нашей лавочке осталась.

– Ну вот! С Мусякиным помогает? Любит его?

– Не то слово! – соглашалась я, и в этом вопросе, надо признать, Володя был совершенно идеален. В ребенке нашем он души не чаял и позволял тому совершенно сесть себе, а заодно и мне, на голову. Отчасти это объяснялось тем, что Мусякин был его единственным сыном, родился он, когда Володе уже стукнуло сорок три года. Согласитесь, при таком раскладе было бы странно не любить ребеночка. Мы оба любили Мусякина безоглядно, чем и портили его.

– Тебе с ним просто сказочно повезло! – резюмировала мама. – Я с твоим отцом всю жизнь только слезы лила!

– Да? – удивлялась я, потому что чего-чего, но слез я не наблюдала в глазах моей мамы. Разве что, если она тоже выпивала.

– А как я жила? Что я видела в жизни хорошего? Твой отец же мне даже выдохнуть не давал, – упиралась мама. Вот это самое – насчет «выдохнуть» – я слушала всю свою сознательную жизнь, но так и не поняла, что именно имела в виду мама под этим словом. Что она много работала? Возможно. Папа получал пенсию по инвалидности, иногда подрабатывал в стекляшке, получая оплату натурпродуктом, то есть разливным пивом. Мама же – вечно усталая ворчливая женщина, получившая образование в одном из чудесных учебных заведений, именуемых теперь у нас колледжами, а в ее студенческую бытность звавшимися просто ПТУ, – свою трудовую биографию создавала, стоя у станка на кондитерской фабрике. Можно догадаться, что детство мое было настолько «сладким», что я до сих пор не могу даже смотреть на конфеты. У мамы были широкие шершавые ладони, доброе сердце и громкий голос. Еще она умела материться так, что даже у бывалых закладывало уши.

– Ты права, мам, – на всякий случай согласилась я, отодвинув трубку телефона от уха. Фразу про «выдохнуть» мама практически прокричала.

– Конечно, я права. Хороший муж – большая редкость, – подчеркнула она, припечатав к этому пару совершенно непечатных слов.

Я покачала головой, но ничего не сказала, дабы не усугубить мамино словотворчество. Только про себя немного порадовалась, что большую часть своего генетического набора Мусякин явно получил не от меня вместе с моими мамочкой и папочкой, а от мужа. Черные волосы и зеленые Мусякины глаза – это от него. Володя с первого взгляда показался мне очень даже красивым. Хотя тогда же и исключительно замкнутым, нелюдимым и высокомерным субчиком. В то время я работала в банке, а он обслуживался у нас в отделении, приезжал обычно на велосипеде или прибегал в спортивном костюме. Владимир был румян, имел здоровый цвет лица – живой укор всем курящим и пьющим. В банке Владимир Германович Тишман стоял в очереди, выполнял все свои дела почти молча, отвечая на вопросы короткими «да» и «нет», и ни разу не посмотрел кому-то в лицо, не то чтобы в глаза. Он умудрялся жить погруженным в себя, отчего смотрелся невероятно заносчивым. Что ж, я лишний раз убедилась, что никогда не стоит судить о людях по первому впечатлению.

– Да, он хороший. Только вот вся эта наша ситуация… – вздохнула я. Иногда я просто не могла найти в себе сил, чтобы посмотреть на вещи рационально.

– Не дури и будь счастлива, – проворчала мама. Ее можно понять, после всех этих лет с папой, который периодически приползает домой на карачках, мой муж казался ей просто идеалом. С ним определенно можно было хоть как-то вдохнуть. И даже потом выдохнуть. Владимир оказался милым, очень терпеливым и неконфликтным мужчиной, молчаливым (здесь Мусякин тоже пошел в него), готовым всегда прийти на помощь. Он хорошо зарабатывал, работая переводчиком с нескольких языков.

Итог такой: мой муж Владимир Тишман – ответственный человек, способный обеспечить свою семью. Он добр, умен, обаятелен, у него чудесные друзья, а вот родственников, напротив, никаких нет. Только где-то в Санкт-Петербурге живет его мать, которую я никогда не видела. Они с ней не слишком дружат. Да что там, они практически вообще не общаются, хотя он регулярно посылает ей деньги. Пару раз я видела квитанции за переводы, но ни разу Володя ничего не сказал о своей матери. Если я спрашивала, говорил, что он уже достаточно взрослый, чтобы общение с родительницей сводилось к пересылке денег, но то, как он это говорил, наводило на мысль, что не все так просто. Что-то там было между ними. Но что именно между ними произошло и почему они совсем как чужие – я не знаю. Прожив с Владимиром больше трех лет, поняла, что, если он сам чего-то не хочет с тобой обсудить, лучше и не лезть в душу. Все равно никакого толку. Владимир всегда был последователен и тверд в своих решениях. Это же тоже плюс? Наверное.

В общем, одни только плюсы. И как я смею даже помыслить о каких-то незначительных минусах? Вот только в определенных областях жизни эти малюсенькие минусы оказались моей самой большой проблемой. Иногда мне казалось, что весь мой мир, столь спокойный и нерушимый, держится только на честном слове, стоит на зыбучих песках, висит на волоске, который может оборваться в любую минуту. Почему мне так казалось? Были ли у меня какие-то основания, чтобы испытывать такие непозволительные чувства? Нет, не было. Почти. Но чувства – разве можно ими хоть как-то управлять?

– Мам, я буду счастлива. Особенно если ты возьмешь Мусякина завтра утром, – схитрила я. – Посидишь с ним пару часиков?

– М-м-м, – замялась мама, но момент для этой просьбы был выбран идеально. Клин сомнений уже был вбит в мамину оборону. И чтобы не упустить преимущества, я добавила:

– Мне надо добежать до управления образования, теперь так сложно устроить ребенка в садик. Чтобы записаться на прием, я стояла в очереди с шести утра! – пояснила я. И пригрозила: – Ты что, не хочешь, чтобы Мусяку взяли в садик?

– Я свое уже отсидела! С тобой, – выкрикнула она.

– Ты говоришь об этом, как о тюремном сроке! А ведь когда-то ты мне обещала, что будешь с внуком сидеть в любой момент! – нанесла я хорошо рассчитанный удар. – Всего пару часов.

– Я все понимаю, – вздохнула она. И, подчиняясь неизбежному, согласилась: – Я посижу.

– Спасибо! – обрадовалась я. – И потом, ты же так его любишь!

– Люблю, – согласилась она. – Только я до сих пор кафель в ванной не приклеила обратно после прошлого визита Мусяки.

– Но как он смог? Не понимаю…

– Мы же, кажется, о твоем сыне говорим? – ехидно переспросила мама. – Он может целый дом взорвать, если дать ему побольше времени.

– Может, отвезти его ко мне на бульвар? – рассмеялась я. – Решить вопрос сноса?

– Диана, – строго оборвала меня мама, – только пару часов. Не больше. Не испытывай моего терпения.

– Мам!

– Два часа, – уперлась она. – Я все понимаю, но и ты меня пойми. У меня на пенсии только, можно сказать, жизнь началась.

– Два часа, – с готовностью кивнула я, понимая, что большего мне все равно не получить. – Думаю, я все успею.

– Придется, – заметила она.

– Но это в наших общих интересах – получить садик! – отбилась я и повесила трубку. Да уж, у нас с мамой были непростые отношения. И чем дальше, тем сложнее. Но с возрастом я начала замечать, что, несмотря на мамины крики, ее грубость и прямоту, несмотря на папино пьянство и на то, что он постоянно забывал, как зовут моего сына (а иногда и меня), с ними мне значительно легче, чем зачастую с моим собственным добрым и тихим, таким во всех отношениях хорошим мужем.

– Ма-ам-муся! – раздался полный тревоги голосок из спальни. Мусякин проснулся, а меня не было рядом. Что-то сейчас будет, поняла я и, чтобы не получить по полной программе, понеслась к нему.

– Мама тут, – засюсюкала я. Мой сынок сидел в своей кроватке и хмурил маленькие бровки.

– А ты хде биля? – спросил он.

– Я тут была, кашку тебе варила, – защебетала я, схватив его на ручки. Большие зеленые глаза смотрели на меня с неодобрением.

– Не хасю кафку.

– Ну как же так? – помотала головой я. – Надо кашку!

– Неть! – категорически возразил он.

Следующие сорок минут были потрачены на то, чтобы сначала все-таки уговорить его съесть эту чертову овсянку, а потом отмыть кухню от нее. Мусяка плевался кашей на дальность, хохотал и хлопал в ладоши, если удавалось доплюнуть до стены, а я носилась за ним и делала страшные глаза. Но потом пришел с работы Владимир, и все успокоилось. Как всегда, Мусякин бросился ему на шею и сразу как-то затих.

– Что это ты весь в каше? – усмехнулся муж. – Ты же не вырастешь, если кашу есть не будешь.

– Выясту, – возразил сын.

– Не-а, – замотал головой Володя и вытаращил на меня глаза: – Мама, ты знаешь хоть одного мальчика, который бы вырос без кашки?

– Ни одного не знаю, – старательно закивала я. – Все так и остались малышами.

– Точно. Помнишь того малюсенького мальчика из первого подъезда, – заговаривал зубы Мусяке муж, пока я под шумок пихала сынишке в рот остатки каши прямо из кастрюли.

– А как же. Он же так и не вырос. Врачи ничего не смогли сделать.

– Точно! – уморительно-серьезным тоном сказал Володя.

Мусяка глотал кашку, восхищенно глядя на своего папашу. А тот потихоньку бросал ободряющие взгляды на меня. Мол, не волнуйся. Я пришел, я с тобой. Я помогу тебе, можешь быть спокойна.

– Пап, а ойки едят кафку? – спросил сын с набитым ртом.

– Кто? – опешили мы.

– Войки, – поправился он.

– А, волки? – догадался муж. Все-таки лингвист.

– Ага. Войки, – с досадой повторил Мусяка.

– Конечно же едят, – хором подтвердили мы.

При мысли, что даже волкам приходится терпеть этот беспредел с кашей, Мусякин как-то успокоился и погрузился в глубокое раздумье. О чем уж он там думал – не знаю, но кашу доел, что уже было неплохо. А потом, скорчив страшную рожицу, зарычал на нас, изобразив из пальчиков когти. От такой картины мы, не сговариваясь, прыснули со смеху.

– Ну-у! – моментально разозлился он.

– А что? – сквозь смех спросил Володя. – Что не так?

– Бойся меня! – потребовал сын. – Бойся меня, войка!

– Ой, боюсь, боюсь, – согласился муж. – А может, волку надо погулять? На горку пойдем?

– Да-а! – радостно закричал довольный Мусяка, и через некоторое время мы все отправились во двор.

Так, в общем, проходили все наши вечера. Владимир всегда старался освободиться, чтобы хоть вечером побыть с нами. Я не работала, понятное дело, и вся финансовая часть содержания нашей семьи легла на него. Впрочем, даже когда я работала, моей зарплаты хватало разве что на квартплату и проезд на метро. Рядовой менеджер в маленьком банковском офисе – кто ж будет ему много платить! То ли дело высококвалифицированный переводчик с огромным опытом и репутацией. Но при этом Владимир не пользовался своим положением, чтобы откосить от обязанностей отца. Никогда. Сколько раз я слышала от других мамаш на детской площадке про мужей, которым только бы сбежать от семьи на работу. Про тех, кто, приходя с работы, заваливается на диван с газеткой или утыкается в телевизор. И кричит оттуда, чтобы его хоть по вечерам оставили в покое. У кого-то мужья прятали деньги, и приходилось со скандалом выбивать их на бытовые расходы. У кого-то мужья пили. Но только не у меня.

– Покачать тебя? – спросил Володя, подхватывая Мусяку с горки.

– Ага! – обрадовался тот.

Я стояла рядом и смотрела на них, таких похожих и все же совсем разных. У обоих были зеленые глаза, но Мусякины глаза светились ярче, чем у его отца. Оба были молчаливыми, но Мусякин просто не умел еще высказать все, что хотел. А Володя считал, что, сколько ни говори, ничего сказать нельзя. Для него слова были только способом решения определенных задач, с которыми он так или иначе сталкивался в повседневной жизни. Еще слова были предметом его профессиональной деятельности, он брал чужие мысли и облекал их в форму того или иного языка. Но никогда бы он не стал словами объяснять, что он чувствует. Не стал бы говорить о любви…

Любовь. Нет, Владимиру любовь была не нужна. В этом и была самая главная разница между ним и нашим сыном: Мусякин любил меня со всей силой своей нежной, только недавно родившейся на свет души. Он прижимал меня к себе, часами смотрел мне в глаза и не мог оторваться, мы целовались каждую минуту, по поводу и без. Мы были нужны друг другу как воздух, мой сын любил меня, а мой муж только «прекрасно ко мне относился», и все. «Так уж получилось, – говорил он. – Что такое вообще любовь? Покажите мне научное определение, – смеялся он. – Разве тебе недостаточно, что ты можешь во всем на меня положиться? Разве мало, что у нас с тобой одинаковые жизненные планы, – удивлялся он. – Я прекрасно к тебе отношусь, у нас здоровые отношения». От этих слов мне хотелось дать ему сковородкой по башке. Да, мой муж был во всех смыслах прекрасным человеком, но иногда, лежа в его объятиях, слушая, как спокойно и размеренно он дышит, я думала, а вот это – тоже просто часть наших таких во всех смыслах «здоровых» отношений? И от таких мыслей мне сразу хотелось курить. Мой муж… Послушайте, о чем это я. Ведь по большому-то счету он и мужем-то мне не был.

Глава третья,

в которой все не так уж и плохо

С-с-с-совесть?

Этого у нас нет!

Обычный день моего мужа начинается с… Да, я понимаю, что звать Владимира мужем не совсем, что называется, политкорректно, но… Я позволю себе и дальше называть его так, раз уж привыкла. В конце концов, что между нами такое, если не гражданский брак? Три года я живу в его доме на улице Расплетина, и за все три года он не вызвал никаких нареканий и вообще вел себя вполне идеально. Как отец особенно. Когда Мусякин только родился, Володя без всяких понуканий с моей стороны отправился со мной в загс, где торжественно подписал все необходимые бумаги. И Мусякин, вместо того чтобы оказаться беспризорным сыном одинокой безответственной мамаши, стал Иваном Владимировичем Тишманом, любимым сыном любящего отца.

Но и на этом добропорядочность Владимира не окончилась. После того как все официальные бумаги были подписаны и получены, Владимир отправился в паспортный стол, заставив нас отстоять длиннющую очередь, и затем без единого сомнения или каприза прописал Мусяку в свою большую трехкомнатную квартиру, чем окончательно покорил сердце моей мамы. После всего вышеисполненного даже она перестала жаловаться на то, что он не желает жениться. Разве можно требовать чего-то еще от мужчины в наше время, в нашем городе и вообще в нашей галактике? Особенно если учесть некоторые обстоятельства нашего знакомства, о которых мы, конечно же, стараемся не вспоминать, но которых и отменить нельзя. В свое время мы просто сели за большой и круглый стол переговоров, как два еле знакомых, очень одиноких и весьма колючих человека, и приняли решение вместе родить ребенка – одного на двоих. Да уж, вот и вся любовь. И кому какое дело, как далеко от тех наших договоренностей мы ушли на сегодняшний день? И кто будет с нас спрашивать за то, что мы стали спать вместе и жить как любая нормальная семья. И кому все это вообще интересно? Гражданский брак? Да. Гражданский муж? Еще более «да». Здоровые отношения? Трижды «да» и залпы салюта. Но…

Обычный день начинался для моего мужа с пробежки, зарядки и непременного выливания на свою красивую и умную голову ведра холодной воды. Что ж… Летом я еще могла это понять, зимой меня передергивало от одного его полуголого вида, сама я не могла себя заставить вылезти из кровати, пока сам Мусякин путем ряда насильственных действий не сдирал с меня одеяла. Владимир питался по какой-то специальной системе, никогда не жарил продуктов, старался заменять мясо рыбой, постоянно читал какую-то макулатуру, посвященную здоровью. Я покуривала в тамбуре, когда Мусякин спал. На заре наших здоровых отношений, когда я, кстати, еще называла их по-другому (мне казалось, что я полюбила, но… ш-ш-ш, не будем вспоминать всякие глупости), на заре наших отношений Владимир пытался и меня пристрастить к здоровому образу жизни. Но если здоровые отношения меня еще как-то устраивали, то ведро холодной воды на голову и бег под московскими дождями и смогом – нет уж, увольте. Я лучше пока в тепле кофейку попью. С подружками посижу, поболтаю. С Мусякой посмотрю «Тайну третьей планеты». Или какой-нибудь фильм про Джеймса Бонда. Мусякин обожает Бонда, он начал смотреть кинокартины о нем раньше, чем начал говорить. Уж не знаю, чем этот герой ему так нравится, но если мне надо организовать себе немного свободного времени посреди бела дня, агент 007 – единственный мой шанс.

Мой муж не тратит времени на глупый ящик, как он называет телевизор. Наши с ним распорядки дня не совпадают тотально, мы как будто с разных планет, но умудряемся, однако, мирно жить и не спорить. Мы не ссоримся, не таим никаких друг на друга обид. Мы с удовольствием ходим вместе гулять в парк или на бульвар, любим сына, можем долго разговаривать на кухне о политике (это он) или о семейных дрязгах в домах моих подруг (это, конечно, я). Он звонит мне из города, когда возвращается с переговоров, и спрашивает, чего нужно купить. Жизнь наша мирная и комфортная, сладкая до приторности. Иногда мне кажется, что это как раз оттого, что мы не любим друг друга. Только тот, кого любишь, может сделать тебе по-настоящему больно. Во всех остальных случаях броня слишком крепка. И после того, что было в моей жизни, после моего мучительного, невыносимого, хотя и зарегистрированного должным образом брака с Сергеем Сосновским, который в силу моей к нему любви мог и делал мне так больно, что иногда было трудно даже дышать, я уже не хотела любить. Мне было хорошо. Почти хорошо, потому что люди никогда не бывают довольны целиком и полностью. Но мне нравилось, как тихо, спокойно и гармонично течет теперь моя жизнь. Сейчас, когда мой самый любимый человек на свете пошел в детский садик, моя жизнь мне нравилась больше, чем когда-либо.

Я отвела Мусяку в ясли в первый раз где-то в середине сентября. Можно было и чуть раньше, но Мусякин был немного вял, чуть покашливал, и мы с мужем решили дать ему еще пару недель перед тем, как он столкнется с суровой правдой жизни. И надо сказать, что для человека, за все два года своей жизни ни разу не расстававшегося со мной больше чем на три часа, он перенес это испытание с достоинством. Всю дорогу в заветное детское учреждение я рассказывала ему, что садик – это такое специально подготовленное для него место, с игрушками, карандашами и прочим детским оборудованием.

– Для меня? – удивился Мусякин. – Спе… списияльна?

– Списияльна, – с готовностью подтвердила я. Да, было бы лучше, чтобы я поправляла его неправильные слова, но он так прикольно их порой произносил, что мы с Володей тоже начинали говорить их именно так – по-мусякиному.

– Что ж, – воскликнул он и, к моему вящему удовольствию, пошел в группу безо всякого сопротивления.

Я смутно помнила, как моя мама тащила меня за руку, не оглядываясь и не придавая значения моим истеричным воплям, а потом оставляла в предбаннике, прямо как я была, в шубе из коричневого искусственного меха, которую нам отдала соседка, в варежках на резинке, продетой в рукава, в дутиках и с сопливым носом. Меня водили в садик всегда, дома оставляли лишь тогда, если у меня была температура под сорок. Маме надо было работать, как она говорила, за себя и за того парня. Подразумевалось, что от папиных трудовых усилий в стекляшке никакого толку, крошечной зарплаты, выдаваемой натурпродуктом, то есть пивом «Жигулевским» разливным, нам с мамой все равно не видать. В общем, мама бросала меня на маленькой лавочке перед шкафчиком, и я самостоятельно раздевалась и отправлялась в группу, искренне боясь, что в один прекрасный день мама забудет меня забрать. Однажды именно так и произошло, только мама была ни при чем. Она уехала на две недели в санаторий от кондитерской фабрики, а я была оставлена с бабушкой и папой. В первый же день папа просто немного перебрал и забыл меня забрать, а бабушка обнаружила это только в половине девятого вечера, когда приехала к нам из своей квартиры. Папа мирно спал в туалете, а в квартире не было никаких признаков моего присутствия. Когда бабуля прибежала в садик, взмыленная и матерящаяся на все лады, я мирно сидела в каморке сторожа, застывшая от страха. С тех пор я как-то не доверяла взрослым в этом вопросе. В школе все стало проще: оттуда можно было ходить домой самостоятельно. С ключом на толстом шнурке, который висел у меня на шее, я чувствовала себя гораздо увереннее. Теперь же, когда я вела в садик своего сына, я нервничала не на шутку. Однако все прошло совсем неплохо.

– Мусяка? – окрикнула я ребенка, который сосредоточенно развинчивал какой-то грузовичок.

– Мам! Пливет! – обрадовался он, продолжая тем не менее свое занятие.

– Домой пойдешь?

– Ну ладно, – с неохотой согласился он. В первый день он пробыл всего несколько часов и устать просто не успел. По дороге он долго молчал, а потом заявил:

– Хаёсий садик.

– Да? Почему? – удивилась я.

– Там игуськи, – пояснил он.

– Это да. Игрушки – это хорошо, – кивнула я.

– И еще у них есть многа настоясих, зивых детей, – продолжил с глубокомысленным видом он. – С ними интелесна.

– Что? – только ахнула я.

– Они тожа мои? – поинтересовался Мусяка. Я поспешила заверить, что все без исключения в садике создано исключительно для того, чтобы ему было «интелесна», так что он может смело идти и играть во все, что там есть. Включая «живых» детей. Мусяка одобрил.

– И как это было? – спросил Володя Мусяку, когда тот вошел в дом после первого трудового дня.

– Нисево, – деловито кивнул Мусякин, стягивая ботиночки. – Там хаяшо.

– Ну, так надо отпраздновать, – хлопнул в ладоши Володя. И мы пошли отмечать на кухню.

Володя умел и любил готовить. Вкусно и полезно мы поужинали шарлоткой (сам Володя ограничился одним кусочком) и запеченным судаком с фасолью. Пить мы, конечно же, не пили. Когда я встречалась с Танечкой, моей подругой и начальницей с бывшей работы, я, конечно, пила. С Верой, девушкой из соседнего дома, с которой мы совместно выгуливали детей, я бы тоже выпила и не чихнула. У Веры было двое детей-погодков, Саша и Паша, трех и четырех, соответственно, лет. За последние два года мы с ней очень сдружились на почве колясок и ползунков, так что тоже могли на детской площадке посидеть с парой баночек пива или какого-нибудь коктейля. Особенно если в солнечный день. Вера, кстати, тоже курила. Но только в сторону, чтобы на детей дым не шел.

– А твой что же, вообще не пьет? – все время удивлялась она.

– Он не курит, не пьет, но он и не совсем мой, – смеялась я.

Мусякин и ее Сашка-Пашка вместе составляли отличную площадочную банду. А если к ним примешивались еще пара мальчишек из нашего двора… ух, только держись.

– Все равно. Повезло тебе.

– Думаешь? – пожимала плечами я.

Вера была девушкой простой, чем была мне невыразимо близка. Думается, наши родители тоже могли где-то пересекаться, особенно папаши. Конечно, алкаши с улицы Расплетина нечасто наносили визиты бомонду у пункта приема стеклотары на бульваре Карбышева, но могло же быть и такое. Могло? У нас с Верой было много общего: тяжелое, но веселое детство, с трудом полученный школьный аттестат, ПТУ… Стоп, в этом месте наши с ней пути разошлись. Катерина, змея, в свое время, когда еще не была гадюкой, а была моей самой лучшей на все времена подругой, вмешалась своей уверенной рукой в ход моей жизни и сбила меня с предначертанного пути, как комету с орбиты. Она заставила меня окончить десятилетку, она стала стеной между мной и ПТУ, лишив меня профессии мастера третьего разряда на каком-нибудь производстве. Она даже заставила меня поступить вместе с ней в институт, чем потрясла всю мою семью до седьмого колена. Кажется, я была первой в нашем роду, кому вручили диплом о высшем образовании. Но потом Катерина переспала с моим мужем (я уже говорила об этом? Что ж, повторюсь еще) и убедительно доказала ему, что на первом этаже жить лучше и проще, чем на пятом. Не надо мучиться и ходить по ступеням. Лифта-то у нас в доме не было. Пятиэтажка, эх. Я, конечно, утрирую. Наверное, было что-то еще, из-за чего Сергей Сосновский оставил меня, но какая, к черту, разница. Вере я так и сказала:

– Ему просто лень стало ходить на пятый этаж.

– Козлы они! – согласилась Вера.

– Точно, – кивнула я, стараясь выдыхать дым от сигареты наверх. Мы с Верой сидели на лавочке, точнее, на ее спинке, чтобы не пачкаться, так как само сиденье было слишком грязным. И мы своим ногами только прибавляли этой самой грязи.

– Значит, в садик пошли? – спросила Вера меня. Ее дети ходили в садик уже второй год, так что у Мусяки там, в саду, был уже определенный блат, но, к сожалению, ясельная группа с Сашками-Пашками почти не пересекалась. Даже гуляли они на разных концах садовской территории.

– Ага.

– Ну и как, нормально?

– Вроде ничего. С понедельника переходим на целый день, – поделилась я. – Такое странное чувство, когда он в садике.

– Свобода попугаям? – хмыкнула Вера и выплюнула очистку от семечки.

Она была простая, как три рубля, но смешливая и легкая на подъем. И она была замужем, что очень меня устраивало. Я больше как-то не хотела иметь в своем окружении незамужних подруг. Во всяком случае, не в ближайшем окружении. А Вера была плотно замужем за крепким, коренастым Алексеем, который редко улыбался и всегда крутил на пальце ключи от своей «малышки» – машины «Рено Логан», на которой он бомбил, зарабатывая на пропитание своей большой семье. Сама Вера тоже подрабатывала на полставки в придорожном магазинчике около метро, торговала DVD-дисками, не совсем официальными, но с фильмами, имеющими хороший перевод. Благодаря Вере мы все видели новинки голливудского медиапрома раньше, чем их запускали в прокат.

– Свобода – не то слово. Я даже не знаю, что с ней делать, со свободой этой. Перед Мусякиным даже стыдно. Человеку два года, а он уже должен вставать каждый день в семь утра, – вздохнула я.

– Брось, не стоит мучений. Детям садики полезны, – заверила она меня. – А тебе тоже надо собой заняться. Хочешь со мной к Надьке пойти?

– Которая стрижет? – вспомнила я. Как у любой уважающей себя коренной местной жительницы, у Веры весь район ходил в знакомых: были у нее свои парикмахерши, маникюрши, гадалки и целители. Имелся и парнишка, который может починить фен.

– Не только стрижет, но и красит, – фыркнула она. – Ты только посмотри на свой цвет лица? А волосы, тебе же надо немедленно как-то оживить себя. Перышки тебе сделаем, перманент. Выпрямим, масочку наложим. Потрендим.

– Можно вообще-то, – задумчиво протянула я. Честно говоря, при моем практически отсутствующем (в силу нашего единения с Мусякиным) личном времени я не занималась собой уже очень, очень, очень долго. – Только без перышек. Не люблю этого мелирования.

– Тебе пойдет, – возразила Вера. – Все мужики твои!

– Думаешь? Мне мужиков, вообще-то, не надо, – покачала головой я. – Мне и одного-то много.

– Надеюсь, ты не о Ваньке говоришь? Нет? – усмехнулась Вера.

– Да о Вовке я говорю. Знаешь, Вер, я как-то вообще уже ничего больше не хочу.

– Совсем?

– Сексуальная жизнь у нас в полном порядке…

– Это как? Понедельник, среда, пятница – после программы «Здоровье»?

– Примерно, – усмехнулась я.

– Влюбиться тебе надо! – фыркнула Вера. – Закисла ты совсем за эти два года. Да и вообще, чего ты в жизни видела. Пару придурков и одного своего Володьку. От его велосипеда даже мухи сдохнут.

– Это точно, – согласилась я. – Но вот влюбиться – этого я, если честно, совсем не хочу.

– Почему? – удивилась она. – Семечки дать?

– Давай, – кивнула я и, взяв у нее пригоршню, задумалась. – Во-первых, я хоть как-то так, но все-таки замужем. Он отец моего ребенка и все такое. У нас хорошие отношения, ровные, спокойные…

– Фу, как болото какое-то.

– Может, и так. Только знаешь, я когда с Сосновским жила – вот где я любила. О, как я любила. Я могла разобрать по звукам двигателя машины, его это «Субару» к дому подъехала или нет. Я из-за этой любви до сих пор не могу спокойно мимо собственного дома ходить, все боюсь с ним столкнуться. Или с ней.

– Ну, мать, это нормально. Кому ж хочется…

– Да уж. Так что меня, знаешь, даже радует, что мне ничего не хочется. Раньше я как-то о чем-то мечтала, все ждала чего-то. Хотела любить, хотела, чтобы меня любили. Переживала даже, а теперь понимаю – Володька прав.

– Сашка, слезь с качелей, подлец! – перебила меня Вера и рванула к детям, которые вот-вот могли получить качелями по лбу.

– Мусяка, отойди оттуда! – присоединилась я к разборке.

Мы переключились на капризничающих детей, желающих во что бы то ни стало все-таки раскачать качели до их природного максимума, и вскоре вообще забыли об этом разговоре. Я только сказала, что если уж ехать к Надьке, то в понедельник, когда Мусяка отправится в садик на целый день, а Вера заметила, что раз я такая дура и не хочу мелирование, то хотя бы перекраситься в блондинку не помешает.

– Волосы у тебя длинные, знаешь, как мужики на это ведутся. Ну, не хочешь романа – не надо, но все равно же приятно, чтобы все на тебя смотрели.

– Чтобы все на меня смотрели, меня проще тогда перекрасить в зеленый. Внимание гарантируется.

– Так идем, значит? – уточнила она. – Я Надьке позвоню, чтобы она краску с работы взяла. У нее там хорошие краски, профессиональные. И потом, халява, опять же.

– Халява – это здорово, – согласилась я.

Дома, вечером, уже уложив Мусяку спать после долгого активного дня (избежав шишки, он все-таки умудрился расцарапать себе коленку), я заварила себе чаю в большой чашке с крышкой, потихоньку выбралась на лестницу, вытащив из-под обуви свой «Русский стиль», и затянулась, глядя на темнеющую улицу с тусклыми фонарями. Да, как странно, но я действительно скорее рада, чем огорчена, что в моей жизни нет большой любви. Хочется, знаете ли, как-то уже пожить хоть немного для себя. Хотя бы пока Мусякин в садике. Сделаю себе новую прическу, может, даже с перьями. Схожу к косметологу. Я не красавица и никогда ею не была. Зеркало мне не льстило, а я и не стремилась особенно в него смотреть. Но мне захотелось просто как-то позаботиться о себе, побаловать себя какими-нибудь масками, сделать массаж, что ли. Может, съездить куда-нибудь на выходные отдохнуть. Или купить себе какое-нибудь сногсшибательное белье. Деньги у меня были. Деньги с некоторых пор перестали быть для меня проблемой. Всю мою жизнедеятельность, включая коммунальные платежи, оплачивал Володя, а чистый доход от сдаваемой в поднаем хибарки на бульваре Карбышева шел в мое безраздельное пользование, на пластиковую карточку, которой я почти никогда не пользовалась. Вот, кстати, еще один плюс нашего спокойного, как море в штиль, сожительства с Володей – он никогда не бывал скуп. Ни за одну потраченную мною копейку он не высказал ни одного упрека. Купила половичок в ванную? Отличный половичок, давно пора было. Приобрела новенький утюг у назойливого паренька из торгового центра, который целыми днями наглаживает и распаривает один и тот же пиджак? Отличная идея, действительно очень удобная вещь. Хоть мы и не носим пиджаков, но ведь можем и начать. В будущем.

– Ты такой хороший! – иногда умилялась я и чмокала Вову в щечку.

– Я вполне отвечаю своему назначению, – отвечал он, потрепав мои волосы.

И это было именно так. А вот у той же Веры и ее мрачноватого Алексея семейная жизнь постоянно сотрясалась какими-то криками, упреками и попытками объясниться. Вера требовала зарплаты, Алексей считал, что она не умеет экономить, она ненавидела его гараж, который только казался местом для хранения его «малышки», а на деле был местом сбора всей автомобильной шушеры в районе. Алексей презирал многочисленных Вериных подруг и мог выгнать нас с кухни, когда мы там у нее пьем чай, потому что ему надоело слушать наши пустые бредни. А ведь считалось, что у Веры и Алексея – любовь. И они как бы делают все, чтобы быть счастливыми. Забавно, потому что мне Вера не меньше пары раз в месяц звонит с криками, что бросает этого ублюдка. А мы по нескольку часов кряду разбираем и обсуждаем все его слова (часто нецензурные) и поступки (в основном сексуального характера). В то время как моя жизнь без большой любви протекает спокойно и счастливо, в атмосфере мира, доверия и согласия. Алексей ревнует Веру даже к администратору палатки с дисками, Васгену, от которого Веру просто тошнит. Вера шарит у Алексея по карманам и принюхивается к запахам в «малышке», лазит по бардачку и старательно вчитывается в чеки. Любовь. Нет, в конце концов, я хоть и не сразу признала, но сейчас уже знаю точно: я искренне рада нашим во всех смыслах прекрасным, здоровым отношениям. И во всеуслышание готова заявить – Владимир прав. Жить надо спокойно и для себя. А любить можно детей.

– Ты куришь? – из двери высунулся с неодобрительным видом Володя.

– Я уже все. Иду.

– Там битва экстрасенсов начинается, – заботливо предупредил он.

– О, спасибо. Там, правда, повтор прошлой программы будет, но все равно спасибо, – вежливо ответила я и улыбнулась в ответ. А ночью, отвернувшись после непродолжительных, но вполне приятных сексуальных действий с его стороны к стене, я подумала, что и секс, по большому счету, уже не представляет для меня того интереса, как раньше. И что в принципе я могла бы спокойно обойтись и без этого. Но раз уж это есть – хорошо, почему бы и нет. Врачи говорят, это полезно для здоровья. Просто если бы его, секса, не было, я бы не переживала. Я бы, наверное, даже предпочла массаж. Да, определенно, массаж – это отличная идея. И вообще, раз уж Мусякин пошел в садик, надо по полной программе заняться собой.

Глава четвертая,

в которой мне можно пожелать счастливого пути

Бытие определяет сознание.

Что ж я такая несознательная-то?

– С тобой все в порядке, дорогая? – заботливо спросил меня муж, когда я на нетвердых ногах зашла в квартиру.

– Да, все отлично, – заставила себя произнести я, максимально удерживая речевой ритм. Язык слушался плохо.

– Да? – иронично переспросил он, демонстративно помахав рукой перед носом. Значит, амбре не пропало после половины пачки мятной жвачки. Плохо, плохо.

– Вы уже ужинали?

– Определенно, да, – хмыкнул он, помогая мне повесить плащ на вешалку. Я и сама понимала, что вопрос этот был глупым до невозможности в десять с лишним часов вечера. Конечно, они ужинали, они чистили зубы (Владимир всегда следил, чтобы Мусякин занимался этой процедурой не меньше трех минут), и, как я выяснила, заглянув в комнату сына, они уже легли спать, так и не дождавшись меня.

– А-а, – неопределенно протянула я, не зная, что еще сказать. Да, так себя вести я не должна была. Я определенно заслуживала кары, недовольства и порицания. Я была готова даже к скандалу, хотя, конечно, предпочла бы отделаться просто извинениями.

– Ты бы поаккуратнее, – вежливо пожал плечами Владимир и пошел по направлению к своему кабинету.

Я нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, при твоей наследственности… – сделав рукой круг по воздуху, пояснил он. От этих слов меня бросило в жар. При чем тут наследственность? Ну, выпила с подружкой, которую не видела с полгода, наверное, что тут такого? Ну, задержалась, да, не позвонила, потому что телефон разрядился, а я об этом узнала, только когда уже собралась домой. Однако ведь ничего страшного не произошло, я знала, что Мусяку заберет из садика он, что мы так договорились. А он знает, как болезненно я отношусь ко всякого рода намекам на мои гены.

– Знаешь, от твоих слов мне еще больше хочется выпить, – воскликнула я. – Сударь, вы меня покидаете?

– Поговорим завтра, – сухо бросил он и ушел.

Я осталась стоять в прихожей в одном сапоге, я была в растерянности. Все чудесное настроение дня куда-то улетучилось, оставив после себя только навязчивое желание закурить, что я и сделала, натянув второй сапожок. Стоя перед большим окном на лестничной клетке, я вспомнила, как Танечка, с которой мы, собственно, и встречались, смотрела на меня сияющими глазами и искрилась от счастья.

– Я влюбилась, Динка! Влюбилась!

– Влюбилась? Ты серьезно? Ты же… но ты ненавидишь мужиков, – удивилась я. Танечку, как я уже говорила, тоже в свое время бросил муж. Ушел к любовнице, а потом отсудил у Танечки половину ее честно заработанной квартиры. И вот на тебе – влюбилась.

– Он… мы с ним… Понимаешь, он не такой.

– Что, у него четыре глаза и восемь сосков?

– Фу! – вытаращилась на меня Танечка, а некоторые особенно ушастые посетители кафе, где мы сидели, обернулись и присмотрелись к нам с интересом.

– Так что, снова принц на белом коне? Конь-то есть?

– Не-а, – еще шире улыбалась Татьяна.

Выяснилось, что большая, светлая и чистая любовь пришла к ней со стороны соседнего дачного садового товарищества в лице худого и длинного садовода по имени Даниил.

– Он разводит пчел! – гордилась она. – У него даже кролики есть. Он все сам.

– Вау! – только и оставалось сказать мне. И продолжать хлопать глазами и чокаться рюмками, выслушивая ее подробный рассказ о том, как они с Даниилом (совершенно случайно) оказались и в Москве практически соседями. Она – на Беговой, он – на Шмитовском проезде. По мне, такое соседство – не ближний свет, но для влюбленной Татьяны семь лишних верст не крюк.

– Он, конечно, был женат, но сейчас…

– Развелся? – хмыкнула я.

– Нет, овдовел. Дети уже большие, – поделилась она. Я понимала, что и в самом деле я вполне могу порадоваться за подругу, которая обрела в одном лице и мужчину мечты, и лишнюю пару рук в огороде, и бесплатный мед. Что тут плохого? Почему же я чувствовала одно только раздражение и злость, немотивированную, но сильную агрессию, мучительное желание встать, перевернуть наш столик вверх ногами и заорать.

– Я рада за тебя, правда, очень, – говорила я, улыбаясь. А злость, по совету психолога из телевизора, которого за последние годы я смотрела в избытке, я перенаправила в салфетку, которую мяла и рвала в кулаке под столом.

– Спасибо, – улыбалась Танечка. И, черт, она действительно выглядела счастливой, хотя пчеловод был сомнительный: без машины, без отдельной квартиры, по профессии, кажется, инженер. Но дело было даже не в этом. Танечкин взгляд, эти сияющие глаза – я силилась понять, что же это там внутри ее происходит, какая химия, что с чем вступило в реакцию, что ее так трясет и распирает. Глядя на нее, я почувствовала себя совершенно пустой. Не в том дело, что мне некого любить. Даже если бы кто-то и мелькнул на моем скорбном, хотя и комфортном жизненном пути, я бы схватилась за пуговицу и от греха убежала бы подальше. А даже если бы и осталась – вряд ли во мне бы зашевелилось хоть что-то. Или я бы подумала: зачем оно мне надо? Господи, это ж сколько мороки – ждать звонков, бояться одиночества, ругаться, мириться, не спать по ночам. Нет, покой мне дороже, это факт. Наверное, я постарела и с годами утратила способность любить. Знаете, как люди утрачивают зрение или слух. Глядя на Татьяну, мне стало ясно, что после всех этих лет, после Сосновского с его взбрыками, после развода, после рождения Мусяки я просто хотела бы спокойно читать журнал на лавочке в тихом осеннем парке. Одна. Какая большая разница: Татьяна сияет от счастья, а я могу только вежливо улыбаться. А чтобы придать глазам блеску, могу закапать визин, если кому-то это нужно.

– Ну, а как у тебя дела? – спросила она наконец, когда ее любовный экстаз поутих.

– Я в порядке, – заверила ее я.

– Точно? Ты что-то какая-то грустная, – из вежливости продолжила она.

– Нет, все нормально. Осень просто. Знаешь, ты молодец, Танюшка, так держать. Жени на себе этого Даниила и будь счастлива.

– А как у вас с Володей?

– О, просто замечательно, – с преувеличенным энтузиазмом замахала я руками. – Володя просто ангел. Работает, не пьет, не курит, не ругается. Вот чистый ангел, что скажешь. Ничего. А раз так, давай не будем с тобой о нем говорить. Давай-ка лучше выпьем, да?

– За тебя. Слушай, а ты уже грудью-то Ванечку не кормишь? – насторожилась Танюшка.

– Уже не кормлю, – улыбнулась я. И мы оставили в покое моего гражданского мужа и снова принялись на все лады восхвалять пчеловода. И дошли до того, что сменили одно кафе на другое, потом вообще поперлись зачем-то в наш банк на Октябрьском Поле, там выпили еще с Леночкой, которую из операционисток повысили до моей должности – кредитного консультанта. Попутно я поняла, как на самом деле скучна и омерзительна была моя работа, переводящая время на деньги по определенному курсу. Мой курс был невысок. Годы прилипали к рабочему столу незаметно, день за днем, в соответствии с действующим законодательством. Они утекали с чаепитиями, улетали с дымом сигарет.

– Ты возвращаешься-то когда? – спросила меня Леночка, стряхивая пепел в мусорку у входа.

– Возвращаться? Не знаю, – пожала я плечами. – Если и есть в моем Владимире что-то по-настоящему хорошее, так это то, что позволяет мне не работать.

– Везет! – протянула Ленка. – А мой-то ни за что не даст мне уйти. Слушай, Дин, а ты хорошо выглядишь.

– Спасибо, – кивнула я, немного шатаясь.

Вполне понятно, почему к вечеру я была уже не в состоянии соответствовать высоким требованиям Владимира к моральному и физическому облику. Ну и что, ну и наплевать. Он думает, что я могу спиться? А что, в принципе могу. Какие мои годы? Продолжу дело отца. Я представила, как я приползаю на карачках домой, как с трудом карабкаюсь, цепляясь руками за перила, а земля уходит у меня из-под ног. Нет, спиваться я не собиралась, но то, что Владимир держит у себя в голове такой вот забавный страх в отношении меня, было смешно. С этой самой мыслью я отправилась спать. Раздеваться я для разнообразия не стала, так и плюхнулась в нашу ортопедическую супружескую постель, справедливо полагая, что сегодня Владимир не станет нарушать моего чуткого девичьего сна и останется в кабинете. Его тактичность вкупе с его неконфликтностью просто потрясала. Интересно, что бы сказал нормальный, реальный муж, если бы я вот так пропадала где-то целый день, а потом пришла в таком вот интересном положении?

– Проснулась? – спросил он меня наутро, засунув нос в спальню. Вместе с ним в комнату заполз запах чего-то вкусного, возможно, даже печеного.

Я медленно продрала глаза и потянулась, глядя на свежего, уже явно побегавшего Володю. Монстр, а не человек.

– Просыпаюсь.

– Я подумал, что тебе надо выспаться, и забрал будильник. Так что Ванька уже в саду.

– О, здорово! – улыбнулась я, удивившись, что голова у меня практически не болит. – Ты извини, что я вчера…

– Ладно, брось, – только махнул рукой он. – Пойдем лучше завтракать.

– А чем же пахнет? – повела носом я.

– Просто тосты с сыром и сок. Если хочешь, можно еще кефирчику тебе налить.

– Не, кефирчик не надо, – помотала я головой, стряхивая последние остатки сна. С утра, конечно, весь хаос странных, упаднических мыслей, обуревавших меня вчера, совершенно исчез. Поэтому, когда муж спросил меня, как там моя подруга, я только усмехнулась.

– Танька-то? Она влюбилась.

– Влюбилась? Она ведь, кажется, старше тебя? – заметил он.

– Да, ей уже, наверное, под сорок, – согласилась я. – А при чем тут это?

– Да уж, смех. И кто же он? – продолжал любопытствовать Владимир, аккуратно, с помощью ножа и вилки разрезая свой тост.

– Пчеловод.

– В смысле? Не понял.

– В прямом смысле. Он на даче пчел разводит. Так почему это смешно? – Я подняла на Володю глаза.

– Как же, в таком-то возрасте! Что она, девочка? Может, она и в Деда Морозе еще верит? – улыбался Владимир.

– Они, может, нашли друг друга, – махнула рукой я.

– А, конечно. Шли-шли и нашли вторую половинку. Это ее муж располовинил?

– Да, и что?

– Ничего, – пожал плечами он. – Просто получается, что от нее и так осталась половинка. И с ним они теперь одно целое. А его жена куда делась?

– Умерла.

– Еще лучше. Так что, она хочет разделить с ним все: и горе, и радость? У нее еще осталась недвижимость, чтобы поделиться с ним? – насмешничал он.

– Не все же такие? – обиделась я.

– Все-все, – заверил меня муж. – Или она, или он. Но можно быть уверенным, когда идут крики о большой любви, кто-то от кого-то чего-то хочет.

– Ну, почему же. Иногда люди просто хотят быть вместе, им просто хорошо, они любят друг друга. Я думаю, у Тани все будет хорошо.

– Возможно.

– И потом, ты вот смеешься, но сам-то тоже вон Мусякина принял, прописал и все такое. Ты не такой плохой, как хочешь казаться, – приперла его к стенке я. – Другой бы заставил меня его прописать, а потом бы стал зажимать деньги. И спорить из-за того, кто должен ребенка в садик водить. И за чей счет английская школа. Ты же не такой?

– Поверь мне, я такой же точно, просто Ванька – это мой сын. Я ждал его, я хотел его, это был мой добровольный выбор, – почему-то разозлился Владимир.

– Ну, а пчеловод – это Танин добровольный выбор.

– Мужчина не может быть честным, – заметил он. – Ребенок – да. Ребенок – это единственное, что имеет значение.

– Значит, я для тебя – пустое место? – спросила я, чем совершенно сбила Володю с толку.

– Почему? – опешил он. – Мы же не об этом говорим.

– А, чего там, – хмыкнула я и потерла виски. Вот теперь голова у меня начинала болеть. – Давай и об этом. Значит, ты считаешь, что я – это только неизбежное приложение к ребенку. И если бы можно было заполучить его как-нибудь без меня, ты так бы и сделал?

– Дина, что за глупости?

– А когда ты со мной спишь – это зачем?

– Я не хочу говорить в таком тоне, – моментально сдал назад Владимир. – У нас же все хорошо, что с тобой? Это все из-за похмелья наверняка.

– Наверняка. Уж точно не из-за того, что я живу с мужчиной, которому на меня наплевать! – расхохоталась я.

– Это не так.

– А как?

– Я очень дорожу нашими отношениями, – пробормотал Володя. – Это очень серьезно, мы растим ребенка, мы несем ответственность. Что ты хочешь, в конце концов?

– Я? Знаешь, что самое смешное? Я ничего не хочу. Ничего. Вчера я смотрела на Татьяну и вдруг обнаружила, что мне нравится то, насколько я пуста и спокойна. Я прекрасно себя чувствую, мне хорошо. ХОРОШО!

– Зачем же ты кричишь тогда? – удивился он.

– Ни за чем. Ладно, извини, – теперь уж сдала назад я. – Наверное, ты прав. Это просто похмелье. Я просто вчера как-то разнервничалась. Наверное, я устала.

– Наверное, – кивнул он, не зная, что сказать еще. Это интересный вопрос – отчего бы я могла устать, если я никак и нигде не напрягалась? Однако версия, что я устала и просто нуждаюсь в полноценном отдыхе, очень понравилась Володе. Он тут же предложил мне еще немного поспать и поговорить, когда я отдохну.

– Не хочу, чтобы мы ругались, – сказал он и ласково провел рукой по моим перекрашенным Вериной парикмахершей волосам. На два тона светлее, разница не слишком заметна, но удовольствие я получила. К тому же выяснилось, что у меня улучшилось качество волос. Должно быть, сказалось все-таки постоянное Володино здоровое питание.

– Ладно, действительно, чего мы-то с тобой должны ругаться? – примирительно, хоть и не без сарказма, протянула я. – Ну не любим мы друг друга, и что? Зато у нас здоровые отношения.

– Любим, не любим? Что это? Кто это решает вообще? – пожал плечами Володя. – Ты считаешь, любовь в том, чтобы поставить штамп и всем кругом сказать, что вот, мол, он мой, а она моя? Или в том, чтобы звонить каждые пять минут, а потом от ревности разбить кому-нибудь лицо? И рыдать через каждые пять минут? Если ты имеешь в виду это, то да, я не люблю никого. Я это тоже уже проходил. Мне хватило. Я предпочитаю жить настоящим. И если здесь и сейчас, в моем сегодняшнем дне, на моей кровати сидишь ты – я рад тебе. Но это не значит, что я должен вцепиться в тебя с криками о большой любви. Возможно, завтра тебе самой уже не захочется сидеть на моей кровати.

– И ты меня отпустишь?

– А я могу тебя удержать? – удивился он.

– Ну… если бы хотел…

– Даже если бы хотел, – вздохнул он. – Вспомнил Сосновского. И стоило бы его удерживать?

– Нет, – грустно согласилась я.

– Ладно, спи давай. Сегодня-то ты никуда бежать не собираешься? – улыбнулся Володя и накрыл меня одеялом.

Я выключилась моментально, а когда проснулась, жизнь снова побежала по своему кругу, требуя от меня все внимание, которое я только могла в себе найти. Муж уехал на переговоры, так что мне надо было встать, привести себя в порядок, позвонить маме, узнать, не нужно ли ей что-нибудь из продуктов. Обычно раз в неделю я приезжала к родителям, чтобы немного помочь с уборкой и продуктами и вообще дать им хоть немного выдохнуть. И вдохнуть. Мама уставала, стала сварливей, чем раньше, постоянно ругалась с папой, чье здоровье требовало серьезного внимания. Можно, конечно, было заехать и завтра, но у меня в холодильнике лежало три килограмма отборной парной свинины, купленной по случаю. Ее надо было отдать сегодня. И хорошо бы еще до того, как заберу Мусяку из сада, заскочить в детский мир и прикупить ему осенние ботиночки. Из старых он, естественно, вырос. В его годы (во все два) дети так быстро растут.

– Бегаешь? – спросила меня мама, когда я влетела к ней в квартиру.

– Ага, – кивнула я. – А вы как? Не деретесь?

– С кем? – хмыкнула мама. – С папашей твоим? То-то была бы драка, он бы от одного моего хлопка выключился.

– Как он?

– Да плохо, – вздохнула она. – Приехал какой-то дружок его, так они вчера по паре рюмок хлопнули, и все.

– Что все? – смутилась я.

– В зюзю папашка, вот что. С пары рюмок. Все, доча, пиши пропало. Спился он, алкаш проклятый. Раньше и бутылки мало было, а теперь вот.

– Слушай, может, это хорошо? – осторожно спросила я.

– Кодировать его надо, – заявила мать. – А то подохнет. Я вот передачу смотрела, можно ему в чай порошок подсыпать, так его от водки рвать будет. Может, едрить его, купить? Ты не видела передачу? По первому каналу показывали.

– Не, мам. Не видела. И не думаю, что все эти методы безопасны, – поежилась я.

– Ладно, подумаем, – мрачно пробормотала мама, и мне стало ясно, что папуле моему теперь придется туго. Не избежать ему маминого энтузиазма.

Папа пил давно и с достойным уважения постоянством. Мама тоже, конечно, могла принять на грудь, но папа пил так, что становилось понятно – это и жизнь его, и профессиональная деятельность, и призвание, и отдых, и тяжелый труд. Всю жизнь то мама, то бабушка, то участковый, то кто-то еще пытались призвать папочку к ответу, вразумить и направить на путь истинный. Он воспринимал все эти приставания как вызов, которому он должен и будет противостоять, пока достанет сил. И стоял он до последнего и готов был, как легендарные матросы «Варяга», уйти на дно вместе с бутылкой, лишь бы не сдаваться. Однажды мама, помню, имела такую неосторожность, как послать нашего папашку в магазин за куском говядины, луком и сметаной, без которых было невозможно изготовление пристойного борща. То ли мама устала слишком, чтобы идти сама, то ли просто забегалась и попутала стороны света, но факт в том, что папаша оказался вдруг на свободе с чистой совестью и с карманами, полными денег. На бутылку или две лук с говядиной вполне потянуть могли. От такого расклада папаша, думается, даже оробел. Он долго копался в прихожей, проверяя, нет ли тут какой подлянки. Не встроены ли датчики в купюру, не идут ли за ним по следу легавые, не скрытой ли камерой его снимают. Когда же он выбрался из дома, мама все-таки одумалась, вспомнила, с кем дело имеет и за кого замуж шла.

– Динка! – крикнула она мне. – Беги за отцом. Пропьет же!

– Не успеть, – покачала головой я, но вставила ноги в валенки (да, кажется, была зима) и рванула в направлении стекляшки. Конечно, я не стала испытывать судьбу и искать прародителя в овощном магазине, побежала напрямки к вино-водочному прилавку, где и был папаша пойман с поличным.

– Ты! – прошипел он при виде меня и вцепился намертво в поллитровку «Кристалла».

– Отдай, – потребовала я и стала надвигаться на него, осторожно, чтобы не спугнуть.

– Не надо. Ты же дочь моя! – возопил он, но я, во-первых, желала отцу только добра, а во-вторых, хотела борща.

– Папа, верни бутылку. Надо мяса купить.

– Ага, – безропотно кивнул он и сделал вид, что возвращается к окошку кассы.

– Вот и молодец, – обрадовалась я и на полминутки снизила свою бдительность.

И вот именно тут отец родной ловким и точным движением руки молниеносно вскрыл бутылку и практически прямо у меня под носом взболтал ее и выпил. Нет, выпил – это неправильное слово. Скорее, над сказать, он просто влил ее внутрь, через глотку как через воронку. И раньше, чем я успела дернуться и рвануть к нему, живительная влага уже была размещена внутри его телесной оболочки, а вернуть деньги борщу оказалось невозможно. В течение следующих пятнадцати минут папу медленно накрывало: целая бутылка за пару секунд была выше его возможностей. Всю ночь отца по району с фонарями вылавливали, а мама материла почем зря, проклиная как его алкоголизм, так и свою собственную наивность.

– Ведь вот же дура-то! Нашла, кого послать! – воздевала руки к небу она, а папа, скорее всего, спал где-то с чувством выполненного долга. Так что вы понимаете, что я думала о всех маминых попытках заставить отца бросить пить.

– Мам, только без порошка, ладно? Отравишь же его.

– Его отравишь, – покачала головой она. – Он такое пил…

– Ладно, только все-таки лучше к врачу. Хочешь, я денег дам?

– Богатая? Добрый твой Владимир, повезло тебе, – назидательно посмотрела на меня мать. – Ладно, денег давай. Поведу к врачу.

– Ладно. А мне за Мусякой пора, – ретировалась я под благовидным предлогом. Весь этот разговор с мамочкой только усилил головную боль. Я испугалась, что, может быть, Володька прав и надо мне быть поосторожнее с такой наследственностью? А то потом и мне порошочек подсыплют.

– Мама, а знаесь, засем танки? – спросил меня ребенок, стоило мне показаться в дверном проеме их группы. Он был красным, довольным, грязным с ног до головы. Любимым.

– Танки? – сосредоточилась я.

– Ага?

– Чтобы стрелять?

– Неть!

– Неть? Чтобы воевать?

– Неть, – продолжал гордо мотать головой он. Я натягивала на него сухие колготки и улыбалась.

– А для чего? Скажи мне, а то я не знаю.

– Они везде ездют, – развел ручками он. – И где даёжки нет, тоже ездют.

– Где нет дорожки? Правда?

– Да.

– И что? – Я еле сдерживалась, чтобы не начать целовать его в щечки.

– Они могут пиццу ва-азить везде! – с умным видом пояснил он.

– Да ты что! – хлопнула в ладоши я.

Всю дорогу до дому мы обсуждали, куда именно можно доставлять пиццу на танках. Действительно, в этом была определенная логика. На танке оно ведь – хоть куда.

– А на дно морское можно пиццу на подводной лодке возить, – добавила я от себя.

Мусяка подумал и согласился:

– Да. Губке Бобу.

– Отлично. Вот мы и пришли, – улыбнулась я, впихивая Мусяку в лифт. Дома, как ни странно, нас ждал Владимир.

– Привет, – удивленно поздоровалась я. – Ты не на переговорах?

– Нет. Отменились, – помотал головой он. Вид у него был весьма довольный.

– Да? Здорово. Или нет? Это хорошо или плохо, что они отменились?

– Это неважно, – отмахнулся он. – Слушай, я тут думал весь день над нашим разговором и…

– И что? – замерла я. Что он хочет сказать? Что большая любовь существует? О, что-то я была не готова сейчас ни к каким разговорам о любви.

– Я думаю, что ты действительно устала и должна отдохнуть. Ты сидишь дома два года, ты уже замучилась только с нами возиться. Тебе необходимо отвлечься! – заявил он. Я была в недоумении.

– Ты считаешь? Отвлечься? И как?

– Хочешь поехать куда-нибудь?

– Поехать? – еще больше удивилась я. – Куда?

– Да хоть в Питер. Ты была в Питере? – невозмутимо продолжал он.

– Нигде я не была. Ты серьезно считаешь… А как же Мусякин?

– Да что там Мусякин? Он в садике. Я его отведу и заберу. Можно захватить выходные, тогда мы вообще будем дома. Нет, правда, Дин. Тебе надо съездить. Поселим тебя в центре города, номера там не слишком дороги. И потом, это ж только несколько дней. Посмотришь Неву. Зимний дворец, Петропавловскую крепость. Знаешь, это очень красивый город.

– Но…

– Ничего не хочу слышать. Едешь? – радостно улыбался он. Было видно, что Владимир в полном восторге от своей идеи. Я не знала, право, почему он считает мысль выпихнуть меня куда-то на несколько дней такой уж заманчивой. И к тому же я почему-то не чувствовала, что это хорошо – взять и куда-то вот так уехать. С другой стороны, у меня действительно в последнее время шалят нервы. Володя, кажется, просто загорелся. Не стоит его расстраивать, наверное. Может, и вправду мне понравится? Я же действительно нигде не была, весь мир для меня, по сути, сводится к одному кусочку Москвы и паре мест в пригороде.

– Ну, если ты так считаешь…

– Решено, я сниму тебе номер. Гостиниц полно. Позвоню одному своему другу детства, он что-нибудь подберет и тебя встретит.

– Правда?

– Да, никаких проблем. Я думаю, его не затруднит моя просьба, – продолжал демонстрировать энтузиазм он. Кончилось все тем, что мы ринулись к компьютеру и даже нашли справочную, где заказали билеты. Если бы с Володей дома не оставался Мусякин и если бы речь не шла всего о нескольких днях, я бы подумала, что Володя с какой-то специальной целью пытается выпихнуть меня и бросить на амбразуру питерских достопримечательностей. Но его намерения были, кажется, чисты, так что, неожиданно для себя, я поняла, что через неделю, в четверг, пока осень еще не стала окончательно мерзкой, холодной и промозглой, в восемь тридцать по московскому времени я еду в Санкт-Петербург смотреть на разводные мосты и прочие культурные вещи, список которых Володя обещал составить и выдать мне прямо к отъезду с соответствующими инструкциями.

– Ты уверен, что это нужно? – спросила я, когда он на следующий день приехал с выкупленными билетами.

– Дина, я хочу, чтобы ты была счастлива, – ответил мне он.

Я вздохнула и взяла билеты. Ну, если он так видит мое счастье…

Глава пятая,

в которой я борюсь с бессонницей, как могу

…я пыталась почувствовать дух свободы,

но было слишком накурено…

Странно вообще, что я в итоге все-таки уехала. Чем ближе приближался час икс, тем меньше оставалось во мне энтузиазма. Мусякин ходил в садик, обнимался, целовал меня в щеки и требовал, чтобы я признавалась ему в любви. Он был здоров, весел и игрив, и когда я на него смотрела, то совершенно переставала понимать, какое именно удовольствие я должна получить от предстоящей поездки и зачем вообще я должна уезжать. Видя такое мое настроение, Володя злился. Выглядело это не как у обычных, нормальных людей. Он не ругался, не кричал, не говорил мне, что уже куплены билеты и что вообще-то после таких трат я обязана хотя бы носить маску удовольствия и наслаждения. Володя просто сжимал губы и уходил к себе в кабинет. И молчал целыми днями после моей случайно оброненной фразы:

– И куда только меня несет!

– Мам, а ты меня юбишь? – пропитанный за неделю насквозь моим нежеланием ехать, спросил меня Мусяка.

Володя присутствовал при этой сцене номинально, он читал какую-то немецкую статью, сидя около окна, и был погружен в себя. Но, кажется, краем уха наш разговор слушал.

– Люблю, конечно, – ответила я.

Мусякин задумался, помолчал немного, потом сощурился и глубокомысленно прокомментировал:

– Сьто-то непохоже!

– Почему? – опешила я.

– Возьми меня с собой, – неожиданно четко и без ошибок попросил Мусяка. И посмотрел на меня своими зелеными красивыми глазами, хитрющими и влажными. И захлопал ресницами.

– Боже мой, да хочешь, я вообще дома останусь, – ахнула я.

– Так, все! – не выдержал Володя и вскочил из кресла. – Перестаньте делать из путешествия трагедию. Всего каких-то жалких четыре дня. Я уже и с Сашкой созвонился, он на послезавтра с работы отпросился, чтобы тебя встретить и в гостиницу отвезти. Отель на Невском проспекте, пешком до Зимнего!

– И что? – продолжала хмуриться я, сидя в обнимку с Мусякой.

– А то, что никаких разговоров – ты поедешь и погуляешь. И вернешься в хорошем настроении. Впереди зима, наобнимаетесь еще. Иди сюда, Мусякин, будем пазл собирать.

– Па… что? – не понял Ванечка.

Я вздохнула и пошла в спальню, собираться. Оставалось только смириться, расслабиться и постараться получить удовольствие, раз уж я ничего не могла изменить. Надо было меньше пить и больше мужу улыбаться, чтобы не пришла ему в голову эта «светлая» мысль, что мне надо проветриться. Потому что, если уж какая мысль ему в голову пришла, – он от нее уже не отступится, это факт. Только Мусяке иногда удавалось пробить папину бронь, но это было исключение, скорее подтверждающее правило. Папашка у нас был кремень.

С этими мыслями, стараясь сохранить в себе позитивный настрой, я была препровождена на Ленинградский вокзал. Мусяка, которого не с кем было вечером оставить, поехал тоже провожать мамочку. Всю дорогу он требовал себе шоколадку, даже после того, как уже ее получил. Он был просто помешан на конфетах и сладостях, и нам стоило огромных усилий, чтобы ограничивать его. Дома мы, конечно, ничего более шоколадного, чем сырки в глазури, старались не держать, но в садике Мусякин постоянно выклянчивал добавочную шоколадку. Так и втянулся, теперь и из нас вытягивал все жилы, но в итоге все-таки получал свою «Аленку» или еще какую мелкую шоколадную ерунду. И теперь, счастливый и перемазанный, он демонстрировал неожиданное равнодушие к тому факту, что я его покидаю.

– Мамочка отдохнет и вернется, – успокаивал Мусяку Володя, стоя на перроне.

Мой чемоданчик уже был засунут под сиденье. Какие-то мужики рабоче-крестьянского вида, оба в джинсах, в посеревших от грязи болоньевых куртках и в стоптанных кроссовках, уже резали колбасу на столике перед окном, а пожилая дама с одышкой, еще одна моя соседка по купе, обмахивалась журналом и хмурилась в сторону мужиков. Вечер обещал быть томным, так что мы решили подождать отправления поезда на перроне.

– Ванюшка, я буду по тебе скучать! – всхлипнула было я, но Володя строго на меня посмотрел и добавил:

– А еще мамочка привезет тебе из Питера большущий подарок. Да, мама?

– Да, – подтвердила я. – Вот такой! – и показала двумя разведенными в стороны руками, какой именно.

– А мы с тобой тут в субботу пойдем рыбу ловить на речку. Хочешь?

– Мам, пока-пока! – тут же отвернулся от меня Мусякин. И принялся выспрашивать отца, как именно ловят рыбу, какую рыбу и что потом с этой рыбой делают. Да, против такой программы не может устоять любовь даже к самой лучшей матери на свете.

– Ну, счастливо тебе съездить. Обязательно только посети Царское Село и Петергоф. Обещаешь?

– Да. – Я соглашалась со всем, но когда поезд тронулся, я, сидя на своем месте около окна, почувствовала необъяснимую тревогу и нежелание оставаться в вагоне.

Мужики, ехавшие в нашем купе, уже успели сменить стоптанные кроссовки на пластиковые синие тапки в пупырышках, а джинсы – на поношенные треники. Они размеренно, деловито и без стеснения употребляли колбасу, тихо переговаривались о чем-то своем и в итоге достали из сумки бутылку «Смирновки». Пожилая дама молчала где-то с полчаса, но потом принялась намекать, что неплохо бы мужчинам было уже залезть на свои законные верхние полки, занимаемые ими согласно купленным билетам, ибо тут они своим поведением создают волну и мешают прилечь ей и, возможно, ее молодой соседке (то есть мне) тоже. Про водку не было сказано ни слова, но если бы ее взгляд имел физическую силу, бутылка бы разбилась.

– Нет-нет, я в порядке, – помотала головой я, чем вызвала еще большее напряжение среди соседей. Удушливый запах колбасы, водки, а еще более невыносимых даминых духов, которыми она, верно, облилась с ног до головы, вызвал у меня головную боль. Я почувствовала себя невыносимо уставшей и еще раз про себя покрыла нецензурной бранью Владимира, лишившего меня родного дивана, пледа и бокала красного вина перед телевизором. Завтра, в пятницу, вместо битвы экстрасенсов я буду болтаться по музеям, бесполезно пытаясь изобразить наслаждение великим наследием, оставленным нам предками. А сейчас вот колбаса и дама в духах.

– Хотите выпить? – из чистой вежливости предложил мне сосед, видя, как я тру виски.

– Нет, спасибо, – отказалась я после некоторого усилия над собой. Сама идея как-то смягчить пребывание в этом поезде мне была близка, но о том, чтобы пить с этими товарищами в тапках, не могло быть и речи.

– Уверены? Я, кстати, Толик, – представился один.

– Очень приятно, – автоматически кивнула я, забыв назваться в ответ. Я встала, схватила сумку и пошла к выходу.

– Извините, – опустил глаза Толик, отодвигая колени, чтобы я могла пройти.

– Ничего. Все хорошо, – отмахнулась я.

Долго я стояла в тамбуре и смотрела, как мимо меня пролетали столбы с проводами, как деревья сменялись серыми малоэтажными домиками, а потом снова деревьями. Начинало темнеть. И вдруг я прямо физически почувствовала, как мое тело, вся моя сущность отрывается от всего того, привычного, не то чтобы любимого, но составляющего рутину моей жизни. Как меня физически утаскивает в сторону, разрывая некрепкие связи, создавая пропасть между мной, стоящей в холодном, пустом тамбуре и слушающей стук колес, и Владимиром. Где-то после Твери я вдруг почувствовала, как свободна и одинока я на самом деле. Я стою здесь, немного нервная женщина за тридцать, незамужняя, имеющая сына, не имеющая определенного дела в жизни. И меня ничего не держит. Если бы не притяжение, прикрепляющее мои ступни к грязному заплеванному железному полу, я бы оторвалась и полетела над лесом, над темнеющей рекой, над деревнями с покосившимися домами с коровами, мычащими в хлевах. Я закурила сигарету. Ощущение невесомости не проходило, зато ощущение страха и паники, сопровождавшее меня всю неделю, куда-то ушло. В конце концов я даже почувствовала некое подобие удовольствия.

– Я совершенно одна, – громко произнесла я и выдохнула дым.

Возвращаться в купе не хотелось. Конечно, у меня там оставался чемодан, но в нем не было ничего ценного. Сумка с документами и деньгами была при мне, а желание и дальше быть наедине с собой и со стуком колес только нарастало. Я не знала, в какой стороне вагон-ресторан, но решила ни у кого ничего не спрашивать. Не хотелось открывать рот и произносить какие-то звуки, так что я решила просто пойти в тот вагон, с которым граничил мой тамбур, а потом в следующий. Кажется, я шла по направлению к началу поезда, что, как выяснилось, было правильно. Я прошла несколько вагонов, в какой-то момент стало гораздо тише. До этого в каждом купе какие-то люди уже вовсю вели разговоры, что-то рассказывали о своей жизни. Можно было услышать обрывки этих разговоров.

– Я работал в Иркутске, пока жену не перевели в Ленинград.

– Мне кажется, в наше время молодежь была более ответственной.

– Смешно! Ха-ха, смешно! А я вот знаю анекдот… – слышала я, пропуская начало и конец фразы, но и так было понятно, что люди спешат за пару оставшихся до сна часов рассказать друг другу всю свою жизнь, разделить, может быть, даже с совершенно незнакомыми людьми свои горести, драмы, свои победы и свои планы. Показать фотографии детей и внуков, посмотреть аналогичные фотографии в ответ.

– Ой, какие миленькие! В каком классе?

– А ваши? Уже в институте? Не поверю, вы так молодо выглядите.

– Ну, что вы!

Я шла и думала, о чем бы я рассказала, если бы мне больше повезло с соседями. Фотография Мусяки у меня в телефоне. О работе в банке? О драматической истории моей любви с Сергеем Сосновским? Все как у всех. В какой-то момент вагоны изменились, в купе было только по два места, без верхних полок. Было дороже и чище, а над выходами к туалетам табло показывали, свободно там или занято. Все для людей, но самих людей было почему-то мало, и они либо молчали, либо сидели за плотно закрытыми дверями. Через пару таких вагонов и был, собственно, вагон-ресторан.

– Присядете? – спросила меня шумная и красная официантка со смешно повязанной на голове косынкой.

– Да, спасибо, – кивнула я.

Ресторан не был пуст, какие-то люди уже сидели и что-то пили и ели, но места еще были. Я забралась за самый последний столик, забилась в самый уголок и принялась смотреть в темное окно. Мне было хорошо. Света было мало, в вагоне царил полумрак.

– Что будете?

– А у вас есть красное вино? – поинтересовалась я, заранее готовясь проигнорировать критический официантский взгляд. Да, я собиралась выпить одна. Да, это первый признак алкоголизма, но наплевать. Я слишком устала, я слишком одинока и мне слишком все дозволено, чтобы я думала о приличиях.

– Есть полусладкое, – ответила официантка, вытирая пот со лба. Ей было совершенно наплевать, одна или не одна я пью. Это внушало оптимизм.

– А какой марки? – поинтересовалась я, чем вызвала ее удивление и задумчивость.

– Марки? А, «Арбатское».

– Да? – огорчилась я. Такого мне было не надо, иначе было бы трудно предсказать, в каком виде я завтра выйду из поезда. Отеки и синяки под глазами мне были ни к чему.

– Может, коньячку? – предложила она. – С лимончиком. А покушаете чего-нибудь?

– А какой коньяк? – задала было вопрос я, но поняла, что так я, пожалуй, останусь вообще без ничего. Я решила заказать бокал коньяку, стакан чаю в железном подстаканнике, какие только в поездах и бывают, немного сыра. И буду думать, что коньяк французский. Все равно я не разбираюсь в этой муре.

– У вас можно курить?

– Конечно, – удивленная моим вопросом, кивнула официантка, и через пять минут мой заказ уже стоял на столе.

Коньяк оказался именно таким, каким я его себе и представляла. Коричневым, густым. Запах сильный, но не сказать, что коньячный. Скорее водочный. Я откусила кусочек сыра, вспомнила, что за весь день почти ничего не ела, обрадовалась, что и не хочу. Усмехнулась тому, что могу быстро опьянеть. То-то моя пожилая одухотворенная (в смысле, залитая духами) дама обрадуется, когда я вернусь.

– Простите, а вы всю ночь работаете? – спросила я красную официантку, когда та проносилась мимо с чьим-то заказом.

– До половины второго.

– Спасибо, – пробормотала я ей вслед. Да, есть надежда, что все мои соседи будут спать. Мне же спать вообще не хотелось. Сидела бы вот так и сидела, глядя на мелькающие за окном огоньки. И смотрела бы на проходящих мимо меня людей. И не думала бы ни о чем. Рядом со мной, на соседнем диванчике валялась какая-то бульварная газета, я взяла ее и прочитала. Одна женщина, у которой не было рук, научилась писать ногами так, что ее почерку позавидовал бы кто угодно. Еще учеными было выяснено, что от первого сексуального контакта остается некий невидимый генетический отпечаток, который женщина несет всю свою жизнь. И что сколько бы у нее потом ни было мужчин, этот след ДНК будет в ней всегда. И именно его наследственные черты понесут дети этой женщины, даже если генетически их отцом будет другой мужчина.

– Ну и чушь! – пробормотала я, вспомнив Мусяку. Он же просто копия Тишмана. А если следовать этой логике, он должен был быть похож на Сосновского. Лысым, с мутными голубыми глазами, с лишним весом. И с хорошим чувством юмора, которое, кстати, у Мусяки есть. А у Володи нет. И что, это признак? Я усмехнулась и перевернула страницу. Надо же, кто-то же это все пишет. И читает. Смертельно опасные космические бактерии могут уничтожить всю жизнь на Земле за считаные годы. Ох, как страшно.

– Еще коньячку? – спросила официантка, многозначительно посмотрев на меня. Я отдала ей опустевший (уже второй) бокал. Плевать мне на то, кто что думает.

– Давайте еще, – как ни в чем не бывало кивнула я и тоже проводила ее многозначительным взглядом.

Настроение мое улучшилось соразмерно принятому внутрь, я закурила и осмотрелась по сторонам. Оказалось, что за время моего чтения и медленного, связанного с большим удовольствием, употребления алкоголя некоторые компании ушли, а какие-то новые пришли. В ресторане стало людно. Где-то народ уже довольно громко смеялся, голоса свидетельствовали, что выпито было немало. А за столиком наискосок расположился мужчина лет около сорока, может, чуть меньше. Он был тоже один. Сидел он спиной ко мне, так что я видела только часть его лица. Лицо было, кажется, обычным. Немного тяжеловат подбородок. Широкие плечи. Высокий ли, низкий – непонятно. Какого черта он сидит тут один – тоже неясно. Приключений ищет? Очень может быть. Но перед ним на столе стоит только, кажется, чай. Может, просто выпивку еще не принесли? Ничего не читает, смотрит в окно, о, провел ладонью по волосам. Цвет – каштан, без седины. Он сидел близко, так что мне было его хорошо видно. Я хихикнула про себя, забавляясь, до какой степени я себя неприлично веду, рассматривая вот так незнакомцев. И после еще одного бокала коньяку, стоящего передо мной, могла бы познакомиться, не с ним, так с кем-нибудь еще. И действительно исполнить уже всю положенную программу, поговорить по душам, построить глазки, рассказать о Сосновском и Катерине, выслушать сочувственные отзывы и заверения, что, если вы потеряли мужа, неизвестно, кому повезло. В общем, почему бы и нет, если уж я оказалась в поезде совершенно одна, немного пьяная и оторванная от всего, что заставило бы меня вести себя пристойно? Я сказала бы, что замужем, и это бы защитило меня от возможных поползновений. А в половине второго я вернулась бы уже к спящим моим соседям по купе и, может быть, уснула.

В этот момент мужчина обернулся. Может быть, он почувствовал, о чем я думала, а может быть, и нет. Но факт в том, что в тот момент, когда я встретилась с ним глазами, я поняла, что лучше бы мне на самом деле никак с ним не знакомиться. И уже сейчас пойти и лечь спать, пока не поздно. Первое, что я подумала, увидев его, это то, что он, наверное, очень опасен. Именно так должен был выглядеть Вронский, из-за которого Анна Каренина бросилась под поезд. Разве не смешно, что я подумала об этом, как раз сидя в поезде. Дурной знак?

Незнакомец же между тем смотрел на меня в упор, не отводя взгляда, и он был спокоен и холоден. Холоден, но смотрел с интересом, словно бы сканировал меня. Он подпирал подбородок ладонью, медленно, задумчиво водил пальцем по щеке и изредка моргал. Глаза оказались темными, взгляд острым, даже немного колючим и властным, но при этом вырваться из-под этого взгляда было невозможно. Я почувствовала себя нелепой и неуклюжей в своей старой «дорожной» водолазке с растянутыми топорщащимися карманами. Захотелось одновременно пригладить волосы и тут же распушить их обратно. Я почувствовала, как тяжелы мои бедра, как недостаточно упруга маленькая грудь, как убийственно некрасив мой нос, по сравнению с которым даже мои маловыразительные глаза не так уж плохи.

– Дура! – хотелось крикнуть мне. – Прекрати немедленно. Выпрями спину! Сделай что-нибудь, улыбнись.

«Не могу», – чуть было не сказала я вслух. Но не сказала бы все равно, так как под этим взглядом практически окаменела. Все это становилось ужасно глупым, и надо было либо сделать что-то прямо сейчас, либо покрываться красными пятнами и отползать, утопая в собственной неуверенности, как в болоте.

– Добрый вечер, – ляпнула все-таки я слабым голосом и тут же замолчала.

Мужчина чуть сощурился и еще пристальнее посмотрел на меня, не улыбаясь и никак не реагируя на мои слова. Лицо его застыло и ничего не выражало, кроме спокойного рассеянного внимания. Было невозможно сказать, о чем он думает: обо мне или, возможно, о том, не уйти ли из этого тоскливого места. Или вообще прикидывает планы на завтрашний день. Но главным было не это, главное – то, каким было это лицо. Я ничуть не погрешу против истины, если скажу, что передо мной сидел и равнодушно смотрел на меня самый красивый мужчина, которого я видела в своей жизни. Рядом с ним и веселый лысоватый балагур Сосновский – драма всей моей жизни, и Владимир Тишман с его пронзительными зелеными глазами и здоровыми отношениями казались не более чем тряпичными куклами, маловыразительными, исчезающими в тумане моего одурманенного сознания. Незнакомец был не просто симпатичным – это был идеал. Мужественный, вызывающий желание покоряться и отдаваться в его власть. Все вместе – контуры прекрасно очерченного рта, волевой подбородок, красивая линия бровей, высокий лоб – все это, собранное воедино без малейшей ошибки в пропорциях, создавало поразительный эффект. И он, кажется, прекрасно об этом знал. Наверное, он давно привык к вниманию женщин и даже устал от них, столбенеющих при одном только взгляде на него. Я хотела бы смотреть на него вечно. Однако при этом могу с уверенностью утверждать, что я бы предпочла в тот момент не идти дальше этого просмотра. В его глазах читалось что-то такое… какая-то невысказанная опасность, от которой было бы лучше бежать без оглядки. Иными словами, ждать чего-то хорошего от мужчины с ТАКИМ лицом не стоило. Он смотрел на меня долго.

– Добрый, – наконец ответил он сквозь зубы, слегка кивнув. Взял со стола чашку, отпил из нее чай, при этом, сузив немного глаза, он продолжал удерживать взгляд на мне. Скользнул по моему недопитому бокалу, по дурацкой газетке, по моей водолазке, недобро усмехнулся, поставил чашку на стол и, наконец, отпустил меня, отвел взгляд. Затем встал в полный рост, подтвердив мое подозрение, что передо мной единственный мужчина без малейшего изъяна, и ушел, больше не обернувшись и не посмотрев в мою сторону. Я же осталась сидеть с открытым ртом, не зная, как снова начать дышать. Что чувствует кролик перед удавом? Что он ощущает, зная, что его только что чуть не съели, только чудом оставили в живых по непонятным причинам? Может, удав не был голоден, может, у него были другие планы, так что ты остался жить, остался дрожать от страха и оглядываться по сторонам.

– Что-нибудь еще? – раздался голос рядом со мной.

Я вздрогнула и пришла в себя. Оказалось, что я продолжаю сверлить взглядом дверь, в которую вышел высокий незнакомец с темными глазами. Официантка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

– Нет, спасибо. Больше ничего.

– Хорошо, – кивнула она и оставила меня в покое.

Я схватила бокал и залпом допила его, без удивления отметив, что у меня дрожат руки. Достала из пачки последнюю, кажется, сигарету и выкурила ее, стараясь унять эту странную дрожь. Потом встала, подошла к барной стойке за сигаретами, заодно выяснив, что ноги у меня подгибаются и дрожат тоже (коньяк?), и вдруг испытала острое сожаление оттого, что опасный посетитель вагона-ресторана ушел. Умом я понимала, что было бы правильнее радоваться его уходу. Но его взгляд еще стоял передо мной, заслоняя все остальные мысли. Я изнемогала, пытаясь пробудить свою совесть, свое почти исчезнувшее благоразумие. Желание немедленно побежать и стучаться во все купе в поисках моего призрака становилось практически непреодолимо.

– Тебе что, хочется приключений? – спросила я вслух, забыв, что вокруг есть другие люди.

– Мне? – вытаращился бармен. – Ни в коем разе.

– Мне тоже, – еле выдавила из себя улыбку я. И отметила про себя, что в этот момент я не помнила ни о Мусяке, ни о Владимире и вообще не думала ни о чем. Только это лицо, эта нереальная и совершенная мужская красота, высокие скулы, летящие линии бровей. Неужели такие бывают, неужели они ездят на поездах? Может, мне привиделось спьяну? Я закрыла глаза и вспомнила его лицо, то, как он смотрел на меня. Меня снова бросило в жар, и я поспешила сесть на место, почувствовав, что у меня кружится голова. Попыталась вчитаться в газету, пробежала глазами по какой-то статье о клонировании, но смысла не поняла. Меня продолжало трясти.

«Ты будешь сидеть тут минимум еще пять минут и только потом пойдешь в свое купе и ляжешь спать. Найдешь кого-нибудь в Питере, переспишь с ним, и все. Вернешься домой, к своим мужчинам, к своей жизни. И забудешь это, как сон».

«Да, да! – соглашалась я с этим голосом благоразумия внутри себя, но потихоньку скрещивая пальцы за спиной. Все это была одна большая ложь, хитрый самообман. Я достала из кармана водолазки телефон, засекла время и сидела, нервно притопывая под столом. – Уснуть под стук колес и запах колбасы. Вернуться в Москву через четыре дня и забыть об этом, как о галлюцинации. Чего не привидится с пьяных глаз. Одна минута, один взгляд – какая ерунда», – бормотала я про себя, но как только время пытки, которую я сама себе прописала, кончилось, я вскочила и нетвердой походкой направилась в сторону выхода.

В тамбуре я немного отдышалась. Никаких признаков незнакомца. Черт, а на что я надеялась? Он уже спит в каком-нибудь из этих тихих, наглухо запертых купе и даже не помнит моего лица (было бы чего помнить). Я шла в сторону своего купе сквозь уже спящий поезд. Вагоны СВ молчали, в узких проходах, освещенных тусклыми плоскими лампами, не было ни единой живой души. Я прошла два или три вагона, когда случилось это. Я открыла дверь какого-то очередного тамбура, а за ней, прислонившись к стенке с рычагом, стоял он. Он улыбался и хищно смотрел на меня. Я застыла и не могла пошевелиться. А еще я запоздало подумала, что должна бы была этого ожидать.

– Ты долго, – заметил он.

Я не представляла, что на это можно сказать. Я просто кивнула и пробормотала что-то. Вернее, попыталась.

– Я…

– Можешь ничего не говорить. Как тебя зовут? – спросил он, по-прежнему не приближаясь ко мне.

– Диана.

– Красивое имя, – отметил он, поднеся руку к губам. – Ну что, пойдешь со мной?

– Куда? – глупейшим образом поинтересовалась я.

– Куда? – удивился и нахмурился он. – А есть какая-то разница, куда?

– Никакой, – безвольно тряхнула головой я, и тогда он, довольно усмехнувшись, схватил меня за руку и повел за собой. Я шла за ним и смотрела на разворот его плеч, я вдыхала тонкий аромат какого-то дорогого одеколона, чувствовала силу его руки и поняла: что бы ни произошло дальше, нет такой силы, которая заставила бы меня сейчас выдернуть руку из его руки и вернуться к себе в купе к колбасе, синим тапками, чемодану и безопасности. Кажется, я совершала какую-то грандиозную ошибку. Что ж, в тот момент это было единственное, что я хотела сделать.

Глава шестая,

где меня, кажется, подменили

Даже чувствуя крылья за спиной,

можно упасть в чьих-нибудь глазах

Стоит ли придавать значение тому, что может случиться между двумя людьми в поезде? Как бы мне хотелось просто вынуть всю ту странную ночь из моей памяти и оставить ее лежать на перроне Московского вокзала, напротив площади Восстания! Извиняет ли меня то, что в летящем сквозь ночь железном вагоне я ошибочно полагала, что время остановилось, а я застряла между двумя мирами, между пунктом А и пунктом Б, что я словно висела в невесомости, не отдавая отчета в своих действиях, как в состоянии аффекта. И если это так, разве нельзя оставить все, что было между мной и темноглазым незнакомцем, прямо там, в тишине вагона СВ, на бархатной темно-красной скатерти, на мягких покрывалах, засунуть в сетчатую полку, подальше, за упаковку с так и не понадобившимися одноразовыми тапками.

Моя рука лежала в руке совершенно незнакомого человека, молодого мужчины, возможно, маньяка или убийцы. Что может быть более логичного, чем ужасный убийца с таким прекрасным лицом? Но эта рука была так красива, так сильна, а улыбка, чуть тронувшая его губы, была так невероятно притягательна… Я шла за ним, чувствуя, что сейчас способна на все и что оторванность этого поезда от всего, что привычно держало меня на земле (или в рамках приличий, если вас так больше устроит), только усугубляет веселое пьянящее чувство полнейшей безответственности. Меня отправили отдыхать и развлекаться: о, почему бы не начать прямо сейчас, прямо с этого прекрасного незнакомца, на которого я готова просто смотреть, как на картину, а от прикосновения руки которого мне хочется визжать, прыгать и хлопать в ладоши.

– Проходи. Это мое купе, – сказал он, чуть улыбнувшись, и пропустил меня вперед, в свое двухместное пустое СВ.

– Тут… красиво, – пробормотала я, с удивлением глядя на подвешенный к потолку маленький плазменный телевизор, на красивые и явно чистые занавески.

– Красиво? – пораженно посмотрел на меня он. – Ты шутишь?

– Ты не видел моего купе. И моих соседей. Вот оно, пресловутое классовое неравенство, – развела руками я и засмеялась.

– Что, жареная курица и яйца? – предположил он, тоже смеясь.

– Хуже. Колбаса и пиво, – сказала я.

В этот момент он плотно закрыл за собой дверь в купе и даже предусмотрительно поставил ее на предохранитель. Этот простой, недвусмысленный жест, исполненный уверенной и умелой рукой красивого незнакомца, отрезвил меня и неожиданно придал моим мыслям другое русло. Я что, действительно стою здесь с совершенно неизвестным мне мужчиной, которого я даже не знаю, как зовут, и я действительно готова на все? А как же все-таки Владимир? Вот вам хороший вопрос, есть ли у меня какие-то обязательства перед мужчиной, с которым я живу больше трех лет? С которым у меня таки здоровые отношения.

– Ты не назвал имени, – сказала я, когда мужчина обернулся и приблизился ко мне.

– Имени? – задумчиво повторил он.

– Да, у тебя же ведь есть какое-нибудь имя? – переспросила я, делая шаг назад.

– Ну, конечно, – рассмеялся он. – Я – Алексей. – Тут он слегка поклонился и усмехнулся. – Диана – Алексей, Алексей – Диана. Ну что, теперь все формальности соблюдены?

– Допустим. И что же будет дальше? – Я тянула время, но это, кажется, не входило в его планы. Он подошел ближе ко мне, положил руки мне на плечи, заглянул в глаза и вдруг спросил прямо и ясно, так, что никаких сомнений в его намерениях не осталось:

– Ты хочешь быть моей?

– Ты меня пугаешь, – прошептала я, чувствуя, как холод его пальцев проходит прямо к позвоночнику. Я не была готова к такой прямоте. Я никогда не отличалась решительностью, и сейчас, когда он крепко держал меня за плечи и снова смотрел на меня этим странным, глубоким и одновременно пустым взглядом, я действительно испугалась.

Он некоторое время изучал меня, а потом отпустил и пожал плечами:

– Я такой страшный? Ты хочешь уйти?

– У тебя холодные руки, – зачем-то сказала я. – И потом, все как-то слишком просто.

– Все всегда просто, если только мы сами не хотим спрятаться за кучей пустых слов, – проговорил он. – Я мог бы, конечно, сделать все как-то поприличнее, подождать какое-то время. Пообщаться, узнать что-нибудь ненужное о тебе, рассказать что-то малоинтересное о себе. Сколько времени в поезде надо подождать, прежде чем заняться любовью с понравившейся женщиной? Времени у нас немного, так сколько его нужно потратить, чтобы все усложнить? Полчаса? Час? Минут десять? Я же говорю тебе прямо – будь моей или уходи. Дверь открыта.

– Вообще-то она закрыта, – уточнила я из чистого упрямства.

Алексей усмехнулся, встал, чуть сдвинув меня с места, подошел к двери и одним сильным рывком открыл ее.

– Теперь лучше?

…Я стояла перед открытой дверью купе и смотрела на Алексея, чуть растрепанного, невероятно прекрасного, совершенно чужого, но при этом такого настоящего. Действительно, какого черта? Я так устала прятаться за нагромождениями странных пустых слов, самое лживое и пустое из которых – словосочетание «здоровые отношения». Нет уж, получается, что я никому ничего не должна. В таком случае какого черта.

– Я останусь, – кивнула я, чувствуя, что голос мой дрожит.

– Ты уверена? – переспросил он, а глаза его при этом хищно сверкнули.

– Я хочу провести эту ночь с тобой, – сказала я так, чтобы уж все стало окончательно ясно.

Алексей встал, молча подошел и снова захлопнул дверь, одновременно притягивая меня за руку к себе.

– Я спросил, будешь ли ты моей. Это не одно и то же, – вдруг сказал он, одновременно снимая с меня водолазку.

– Конечно, я буду твоей, – согласилась я, подняв руки вверх. Серая водолазка лишила меня последней защиты и, отброшенная, громыхнула кошельком и телефоном.

– Вот и отлично, – удовлетворенно кивнул он, быстрым умелым движением оставив меня без белого хлопкового бюстгальтера. Я машинально прикрыла грудь руками, но он настойчивым жестом убрал мои руки и сделал шаг назад.

– Ты очень красива, ты знаешь это?

– Не имею ни малейшего понятия, – прошептала я, облизывая пересохшие губы.

Он смотрел спокойно и сосредоточенно, словно пытался запомнить меня. Я же почувствовала себя униженной и глупой, уже жалея, что ввязалась во все это, но он не дал мне и секунды на размышление.

– Иди ко мне, – сказал он и подал мне руку. – Иди, поцелуй меня и ничего не бойся, – попросил он, нежно улыбаясь.

Поезд начал притормаживать, видимо, подъезжая к какой-то станции. За окном мелькали редкие огни, стук колес приглушал мои страхи, а Алексей вдруг стал так нежен и так умел, он привлек меня к себе с такой страстью, что все остальное вдруг утратило какое-то значение. Мы оба оставили позади все, что составляло нашу настоящую, но такую нереальную сейчас жизнь. Все, что было где-то там, в точке А, все, что мы собирались найти в точке Б, оставив поезд завтра утром, на вокзале, – это будет потом. А сейчас – только его руки, прекрасные и сильные, уверенно прижимающие меня к себе, с восторгом принимающие мое тело как подарок, ласкающие его, сводящие меня с ума. Да, эти руки хотели меня, они действительно меня любили, и я, утратив остатки разума, хотела только одного. Чтобы эта ночь не кончалась, чтобы это мгновение длилось, и его губы, нежные и страстные, продолжали меня целовать, а его прекрасное лицо, искаженное желанием, оказавшееся в страсти еще красивее, еще мужественнее, его лицо все так же заслоняло от меня весь остальной мир, не отпуская моего взгляда ни на секунду.

– Теперь ты моя, – прошептал он в момент, когда я меньше всего была склонна ему перечить. Его – так его, раз ему так нравится.

– Совершенно твоя, – прошептала я в ответ, прижавшись щекой к его груди, и заплакала.

Он обнял меня, потянулся, не отпуская от себя, стащил с соседней полки одеяло в действительно чистом и белом пододеяльнике и замотал меня в это одеяло вместе с собой. Мы сидели, обнявшись, и молчали. Он не пытался меня успокоить, этого, собственно, и не требовалось, мои слезы не были слезами горя. Это только выход эмоций, переполнявших меня, не больше. Он с любопытством смотрел на меня некоторое время, а потом, когда я поутихла, спросил:

– Теперь ты можешь рассказать мне о себе, Диана. Ты замужем?

– Что? – ахнула я и рассмеялась. – Ты теперь спрашиваешь об этом?

– А что странного, что теперь мне интересно все, что касается тебя. Сейчас – это как раз логично, разве нет? – усмехнулся он, проведя пальцем по моему лбу и волосам. – Ты сидишь голая, в моих объятиях и в моем одеяле, и я хочу знать, замужем ли ты.

– Я не замужем, – ответила я после некоторой, признаюсь, нелегкой для меня паузы. – Я свободна.

– Да? – с сомнением посмотрел на меня он. – Но ведь кто-то же есть? Всегда есть кто-то.

– Никого нет, – покачала головой я. Почему бы мне не упомянуть Владимира? Хотя бы вскользь не сказать, что кто-то все-таки действительно есть. Трудно сказать, но я подумала – зачем человеку, которого я вижу в первый и последний раз, знать всю мою долгую, полную полумер и лжи, полную глупеньких страстей жизнь. Еще не хватало начать рассказывать про здоровые отношения.

– Странно, – покачал головой он. – Так ты одна в поезде?

– Это уж без сомнений, – рассмеялась я. – Если нет, почему же меня до сих пор никто с фонарями по вагонам не ищет.

– Командировка? – продолжал допрос он, руки же его в это время продолжали путешествие по моему телу, которое, признаюсь, было известно ему лучше, чем мне самой. Даже в самые страстные моменты моей супружеской жизни мое влечение основывалось скорее на желании доставить удовольствие, чем его получить. С Алексеем же со мной происходило что-то, отчего я периодически теряла способность говорить – только стонала и тянулась навстречу его рукам, как подсолнух тянется к солнцу. Безусловно, он знал, что делать с женщинами, чтобы они бегали за ним стаями с криками «возьми меня, возьми». Никогда не думала, что и я могу до такой степени хотеть мужчину.

– М-м-м…

– Так что, командировка? – переспросил он, откровенно и довольно смеясь над моей слабостью. – Отвечай-ка, дорогая моя Диана.

– Нет, просто никогда не была в Питере, – ответила я, мало чего соображая, цепляясь руками за его ладони, пытаясь как-то его остановить. Или наоборот. Алексей засмеялся, глядя на меня, потом отстранился, склонился к столу и спросил, показывая на бутылку минералки:

– Хочешь пить?

– Нет. Вообще-то, да, – путалась я, с трудом отрывая свой взгляд от него.

– На-ка, выпей, – сказал он, подавая мне бокал. – Нет-нет, не надо закрывать грудь. Мне нравится на тебя смотреть, так что не смей.

– А ты сам знаешь, что ты – самый потрясающий любовник на свете? – спросила я, одним глотком осушив стакан.

– Что-то такое мне, кажется, говорили, – усмехнулся он. – Смутно припоминаю. Так ты точно одна?

– Как перст.

– Может, у тебя есть дети? – спросил он, заставив меня несколько остыть.

– Никаких детей, – пробормотала я, умышленно уткнувшись носом в его плечо, чтобы не встретиться сейчас с ним глазами.

– Очень интересно. – Он сжал губы и прищурился. – Это правда?

– Да, – кивнула я, продолжая целовать его в шею.

Он отстранился, внимательно посмотрел на меня, сжав губы, но потом усмехнулся, притянул меня к себе и поцеловал. Я не слишком-то хотела говорить, и потом, определенно, нам было чем заняться и помимо разговоров. За окном уже начинало светать, наше время, отведенное нам для грехопадения, стремительно таяло, и мы жадно стремились насытиться острыми ощущениями, пока не пробил наш час, карета не превратилась в тыкву, а кучер – в крысу. Я чувствовала, как силы покидают меня. Ночь уже оставила на мне свой отпечаток. Выбравшись на пару минут из этого висящего в невесомости купе, я стояла перед своим отражением в зеркале туалета. Оно было таким незнакомым, я ничего не знала об этой сумасшедшей растрепанной бледной женщине с кругами от бессонной ночи, с бешеными шальными глазами, с ненормальной улыбкой на распухших от поцелуев губах. Она стояла в одной только мужской рубашке (единственное, в чем он позволил мне выйти), смотрела на меня из зазеркалья и смеялась.

– Вот это, я понимаю, здоровые отношения! – проговорила я, подмигнув самой себе. Хотела было закурить сигарету, но поняла, что они остались в водолазке.

– Ты скоро? – услышала я из-за двери нетерпеливый голос. Он, Алексей, тоже понимал, что наш преступный союз скоро будет расторгнут проводниками и выходящими из других купе людьми, и торопился вернуть меня себе.

– Уже иду, – ответила я, открывая дверь. Он ждал меня, тоже растрепанный и бледный, но все так же умопомрачительно красивый, и смотрел на меня в нетерпении.

– Иди вперед, – коротко скомандовал он и неотступно следовал за мной, словно боялся, что я могу сбежать. Казалось, у него есть какой-то секрет, какое-то второе дыхание. Только совсем уж под утро, уставшие сверх меры, мы уснули, сами не ожидая этого. Я была уверена, что не сомкну глаз, и все же, несмотря на все неудобства узкой одноместной постели, мы сплелись в единое целое, я положила голову к нему на плечо, такое большое и надежное, и закрыла глаза. Он говорил что-то, кажется, и целовал меня, но я так устала, что незаметно для себя улетела куда-то совершенно счастливая. Никогда не думала, что способна вот так наслаждаться физической любовью, идти вслед за одними только доводами тела и не испытывать ни малейших угрызений совести или мучений из-за того, что обо мне подумают или скажут. Мне было хорошо. Я понятия не имела, сколько времени прошло, пока я спала в чужом купе, но проснулась я одна от голоса, который Алексею не принадлежал.

– Выходим, граждане пассажиры! – завопил кто-то грудным басом, болью отозвавшимся в моей голове.

– Что? – ахнула я, с трудом заставив себя разлепить глаза. На меня из ярко залитого солнцем дверного прохода смотрела строгая усатая женщина в форме.

– Выходим. Приехали, – громко отчеканила она, с некоторым смутным удивлением глядя на меня. Еще бы, она имела некоторые проблемы с тем, чтобы меня вспомнить. Меня-то тут как раз вообще быть не должно было.

– Выхожу, – кивнула я, стараясь не вылезать из-под одеяла.

Проводница с недовольством еще раз покосилась на меня, но ушла, прикрыв дверь. Тут уж я вскочила, с ужасом осознав всю нелепость моего положения. Поезд стоял, мы явно успели причалить к пристани и, возможно, даже начали высадку пассажиров на берег, пока я дрыхла. Одежда моя в беспорядке валялась на соседней полке, а вот признаков существования тут, в этом отдельно взятом купе, Алексея не было практически никаких. Я в истерике скакала по купе, пытаясь отсортировать и нацепить на себя несвежие вчерашние вещи. Моя кожа до сих пор еще хранила запах моего исчезнувшего призрачного любовника, но сейчас я расценила это скорее как минус, чем плюс. Все остатки безумия слетели с меня, когда я представила, что сейчас происходит в моем собственном купе. Возможно, мои соседи уже успели сообщить проводнику, что меня не было всю ночь. Может, меня уже милиция ищет.

– Извините! – кричала я, пробираясь по заполненному людьми и чемоданами вагону, на ходу застегивая «молнию» на джинсах. Кроссовки я предпочла оставить расстегнутыми. – Пропустите.

– На пожар, что ли? Еще двери не открыли, – крикнул мне какой-то особенно возмущенный пассажир.

– Правда? – обрадовалась я. По крайней мере, мой встречающий не будет свидетелем моего позора. И мне, возможно, удастся скрыть от него следы произошедшего. Он меня не знает, он не Владимир, чему я очень рада, потому что если бы я совершила все это на обратной дороге, в Москву, то Володя, конечно же, за одну секунду все понял. Одного взгляда хватило бы, чтобы понять, как была потрачена эта ночь.

– Извините, – еще раз наступив кому-то на ногу, пробормотала я.

Наконец я достигла собственного вагона. Решиться зайти в купе оказалось тяжелее, чем я думала. Тяжелее, чем закрыть за собой дверь в купе Алексея. Интересно, кстати, как он исчез. Ни одной вещи, ни следа – сквозь землю провалился.

– Может, он что-то у меня украл? – мелькнула шальная мысль. Я стукнула себя по карманам: кошелек, мобильник, сигареты – все на месте. Ха-ха, смешная была бы у него добыча. Нет, моя сомнительная женская честь воистину была самым ценным, что я имела при себе, ее-то он и забрал. И скрылся, как призрак. Может, это и был призрак? Прекрасный Адонис, спустившийся с сияющего Олимпа в поезд Москва – Санкт-Петербург от чистой скуки.

Хотя сейчас у меня не было ни сил, ни желания думать об этом, по большому счету, я была даже рада, что вот так все закончилось. И гораздо важнее было за пару секунд придумать, где и с кем, а главное, почему я провела эту ночь. Как прекрасная N из песни Науменко. Так ли это важно? Может, я провела ночь… м-м-м, к примеру, в тамбуре. Почему? Не люблю запах колбасы.

– Доброе утро, – как ни в чем не бывало улыбнулась я (хоть это и было непросто) и зашла в купе.

– Доброе, – пробормотали хором мои колбасные соседи. Оба мужичка уже сменили треники на свой парадный серо-джинсовый прикид. Даже синие пластиковые тапки уже были упакованы, а в глазах у обоих читалось откровенное любопытство. В этот момент я только еще больше обрадовалась, что провела ночь в другом месте.

– Мы уже собирались вызывать проводника, – с осуждением заметила пожилая дама, застегнутая на все пуговицы. Она прямо излучала негодование и порицание. В ее планы наверняка входило отдать меня на товарищеский суд. Осуждение и проклятие не ее, не дамино дело, так что я только пожала плечами и попросила ее привстать. Мне надо было забрать чемодан.

– Странно, что вы вообще о нем вспомнили, – фыркнула дама напоследок, тяжело дыша, но я осталась глуха к ее поддевкам. Что мне эта старая грымза, у которой, возможно, за всю жизнь не было такого вот странного, феерического, дикого, животного секса. Забавно, что вместо мук совести, вполне уместных в таких обстоятельствах, я чувствовала только прилив необъяснимой иррациональной гордости. Оказывается, я женщина! А я и не знала, прожив больше тридцати лет, что я могу быть такой сумасшедшей в постели. Ладно, не в постели, а на узкой купейной лавке. Все равно.

– Странно, что вам это так странно, – не без вызова ответила я, схватила чемодан и направилась к выходу.

Из тамбура потянуло сигаретным дымом, и он моментально напомнил мне, как долго я не курила. Алексей запретил мне выходить из купе, так что теперь я была подобна путнику, жаждущему глотнуть хоть каплю воды после изнурительной дороги сквозь пески пустыни. Двери уже открыли, так что я в нетерпении отстояла небольшую очередь, выпрыгнула на перрон и моментально умелым движением ковбоя извлекла из кобуры… то есть из кармана пачку сигарет. Вот и она – моя точка Б, в которой я смело могу вытряхнуть все воспоминания и выкинуть их вместе с выкуренной сигаретой под поезд. Я затянулась и в блаженстве тихонько простонала. Вот оно, счастье. Говорят же, что после секса лучше всего выкурить сигаретку. А после десяти часов секса, ага?

Я стояла, курила, вертела в руках зажигалку и рассматривала толпу, обтекающую меня со всех сторон. Где, интересно, мой встречающий? По перрону бродило такое количество людей, они шли в разные стороны, выкрикивали чьи-то имена, но не мои. Может, про меня забыли? У меня имелся телефончик для связи, но звонить что-то не хотелось. Да, я одна в незнакомом городе, но, пожалуй, была бы даже рада, если бы меня вообще никто не встретил. Не хотелось сейчас встречаться глазами с кем-то, кто знал Владимира и мою настоящую жизнь.

– Закурить дашь? – спросила меня какая-то хмурая и чумазая девушка неопределенного возраста.

– Что? – не сразу поняла я, но, проследив за ее взглядом, поняла, что стою в задумчивости, продолжая держать сигаретную пачку в руке. – А, конечно. Держи.

– Спасибки, – еще более хмуро кивнула она. – У тя че-то упало, – и указала пальцем куда-то вниз.

– Где? – оглянулась я. Под моими ногами лежала маленькая белая бумажка, выпавшая из пачки сигарет. Я машинально наклонилась и подняла ее. Когда я встала, хмурой девушки уже не было рядом. Я развернула свернутый вчетверо листок, вырванный явно из какой-то записной книжки. Там, поперек разлинованных полос черной ручкой, чьей-то нетвердой рукой была сделана неразборчивая надпись. Прочитав ее, я одновременно испытала приступ странного безотчетного страха и в то же время обрадовалась сама не зная чему. Меня бросило в жар, но я была уверена, что побледнела как снег. Всего пять слов, авторство которых было бесспорно. Это написал Алексей.

…Ты же теперь моя, да?..

Я застыла, держа в руках листок, не имея ни малейшего представления, как это понимать и что мне следует предпринять в связи с этой запиской. Впрочем, времени подумать или хоть как-то собраться с мыслями у меня не оказалось, потому что в этот момент со мной случилось ЧП. Я оказалась захвачена в заложники какой-то очень странной террористкой. Она подлетела ко мне, сцепила руки вокруг меня и закричала:

– Так вот же она! Лёвушка, бери чемоданы. Ну, здравствуйте, деточка! – пророкотала эта неожиданно набросившаяся на меня женщина в длинном вязаном пальто ручной работы. Дама с виду казалась невероятно холеной и мало похожей на сумасшедшую, однако причин, по которым она бы вдруг принялась меня обнимать, не было никаких.

– Извините… – сдавленно трепыхалась я в ее на удивление крепких объятиях. Дама была хоть и высокой, но худенькой, с резкими чертами лица, острым носом и смешными седыми вавилонами. Было странно, что я с большими усилиями смогла вывернуться их ее цепких лапок.

– Ничего-ничего, я все понимаю, – заверила меня она, ласково и с какой-то прямо-таки ненормальной нежностью всмотрелась в мое лицо.

– Но…

– Вот, Лёвушка, значит, какая она – наша Дианочка. Ну что же ты стоишь, бери же ты чемоданы, – махнула она рукой в сторону моего единственного малюсенького чемоданчика на колесиках.

– Вы… вы что, меня знаете? – вытаращилась на нее я. – Но откуда?

– Конечно! – с неожиданной обидой воскликнула она, отчего ее голос приобрел еще более визжащий оттенок. – Откуда же мне вас знать, когда мой собственный сын прячет вас уже много лет!

– Ваш сын? Так вы… Володина мама? – в полнейшем недоумении предположила я.

Дама посмотрела на меня с театральной грустью-тоской, смахнула несуществующую слезу и снова раскрыла мне свои объятия, чем напугала меня чуть ли не до смерти. Однако уклониться от выполнения семейного долга мне так и не удалось, я была схвачена, затискана, прижата к сердцу, обласкана, расцелована в обе щеки, оценена как красавица и достойный выбор ее невозможного сына и поведена куда-то с платформы. Лёвушка, среднего роста полноватый бородатый мужчина средних лет (видимо, тот самый друг, который, должен был меня препроводить в отель), неуверенно плелся рядом с виноватым видом и избегал смотреть мне в глаза. Из чего следовал вывод, что именно его стараниями я получила эту неожиданную встречу на Эльбе. Интересно, чем это я успела насолить ему до нашего знакомства, чтобы он устроил мне такую подлянку?

Глава седьмая,

где становится ясно, что обзавестись свекровью можно и не выходя замуж

Для того, чтобы установить

с кем-то близкие отношения,

иногда достаточно покрепче прижать к стене

Культурная столица нашей страны была основана в каком-то году царем Петром, который прорубил окно в Европу, через которое до сих пор немного сквозит. Может быть, из-за этой незакрытой форточки в Питере так сыро? В самом деле, ну что ему, этому долговязому самодуру, трудно было прорубить дверь где-нибудь в более подходящем для этого месте? В общем, прорубил и ладно. Но мосты хороши. Слышали про поцелуйный? Нет? А Аничков? Ну, а что вы скажете про разводные мосты? Ничего? Боже мой, что же вы делали столько лет? Сколько вам лет, кстати? Тридцать два? Ну, не фонтан, конечно, но что ж поделать. А знаете, какие в Петергофе фонтаны? О, Самсон. О, Финский залив. Петербург – это самый ценный исторический и архитектурный памятник. Город, где каждая улица – это музей. Тут надо все охранять государством, вкладывать деньги. Туристы замучили. И молодежь. Молодежь пошла – никаких идеалов. То ли дело в наше время. А про Исаакий, слышали? Нет? О чем там только в Москве думают, чему людей учат. У вас, кстати, родители кто? Нет-нет, не хотите говорить – не надо. Смотрите, какой прекрасный у нас город. Не то что Москва! Разве есть там, в Москве, на что посмотреть, кроме пробок, конечно. Впрочем, уж не думаете ли вы, что наш дорогой город и в этом уступает Москве? Поезжайте-ка в таком случае на Петроградскую сторону часикам к семи вечера, и вы там постоите – будьте нате. Пешком проще пройти, честное слово.

Северная Пальмира, Пушкин, Достоевский, Адмиралтейство – все эти знакомые и незнакомые слова заполнили меня до самого верха еще до того, как я успела сесть в серебристую «Ладу». Понять что-либо из хаотических объяснений, щедро изливаемых на меня моей новообретенной родственницей, было решительно невозможно, однако она старалась захватить мое внимание и выдавала слова с такой скоростью, что вставить какое-то свое, даже маленькое, было крайне трудно. И все же я попыталась. Когда дама с вавилонами на секунду отвлеклась на мешавшее ей пройти такси, я быстро метнула уничтожающий взгляд в Лёвушку, который плелся рядом, хотя и делал вид, что вообще не с нами.

– И что все это, к чертям собачьим, значит? – ядовито прошипела я, пока м-м-м-моя свекровь (страшно даже произносить) кричала на таксиста и махала изящной тонкой рукой в перчатке.

– Я не виноват! – выдавил из себя Лёвушка. – Это был… инцидент! Она сама… случайно узнала.

– Что? – вытаращилась я. Тут свекровь (нет, все-таки как это несправедливо, что у меня опять есть свекровь, как будто я мало натерпелась от матери Сосновского в свое время) обернулась, ее тонкие, неровно накрашенные морковной помадой губы снова расползлись в карамельную улыбку.

– Дианочка, а это наш Невский. Слышали про Невский проспект? Мы входим в ЮНЕСКО!

– Чудесно, – скривилась я, чувствуя, что интерес к достопримечательностям утекает сквозь пальцы, а желание вернуться в Москву накрывает еще на привокзальной площади. Сюда я больше не ездок, карету мне, карету.

– Мы с вами везде побываем. Я сама вам все покажу!

– Нет! – выкрикнула я. Она вытаращилась в изумлении, и я поспешно добавила: – Зачем же тратить на меня столько времени? Я не хочу вас затруднять. У меня уже забронирован отель и экскурсии тоже. Спасибо вам за встречу, рада была познакомиться… – Тут я растерялась, потому что среди всего этого словесного потока имя моей мучительницы прошло мимо сознания.

– Маргарита Владимировна, – неожиданно вовремя пришел мне на помощь Лёвушка, пытаясь, видимо, хоть частично искупить свою вину. – Может быть, и правда в отель…

– О чем ты, Лёвчик, ты с ума сошел? Какой отель? Какие экскурсии? Как будто у Дианочки нет тут, в нашем прекрасном городе, любящих родственников! Если уж Володя сам не додумался препоручить свою жену заботам матери, мы должны извинить его за это – он всегда такой. Это он в отца, – продолжала щебетать свекровь, уверенно утрамбовывая меня в Лёвушкину машину. Однако меня все это перестало волновать, я услышала нечто странное. Нечто, дававшее мне крошечную надежду на избавление. Жена? Какая же я жена? Не далее как сегодня ночью, отвечая на аналогичный вопрос, я сказала, что абсолютно свободна.

– Простите, как вы сказали? – переспросила я.

– Что? А, про Володечкиного отца? Ну, он, конечно, не был совсем уж плохим человеком, но то, как он со мной обошелся, не характеризует его с позитивной стороны, верно? – делилась со мной она, но о чем, собственно, говорила, я не понимала.

– Нет, вы назвали меня Володиной женой. Почему? – вернула ее в нужную мне точку я. Маргарита Владимировна удивленно захлопнула рот и вытаращилась на меня. Лёвушка, который в этот момент с трудом разворачивал машину вокруг какого-то торчащего посреди площади шпиля, тоже прекратил движение и уставился на меня.

– Так вы не Володина жена? – изумленно переспросил он. – А где же она? А вы тогда кто? Вы же Диана? Я должен был встретить Диану.

– Я – Диана, но я не Володина жена.

– Может быть, есть какая-то другая Диана? – растерянно переспросила свекровь и от избытка чувств принялась стягивать тонкие перчатки с рук.

– Уверена, что никакой другой Дианы нет. Просто вы что-то перепутали, мы с Володей не женаты. Так что я вашей родственницей не являюсь. И меня смело можно сдать в отель. – Я продолжала наращивать преимущество, пока противник приходил в себя от понесенных ран.

– Так вы, значит, не женаты? – расстроилась она.

Лёвушка, расслабившись и как-то заметно повеселев, поехал дальше. То есть поехал – это было сильно сказано. Этот самый Невский, который входил в ЮНЕСКО и был музеем в каждом камне, стоял не хуже нашей Тверской. Да, столицы словно бы соревновались между собой, уверенно идя ноздря в ноздрю.

– Не-а, – радостно покачала головой я. – Спасибо, что встретили меня. Жаль, что так все обернулось. А все вот эти вот места, о которых вы мне сказали, я обязательно посмотрю.

– Но как же… – развела руками Маргарита Владимировна и с отчаянием вдруг хлопнула себя по коленке. – Постойте, а ребенок? Ребенок-то Володин, он-то чей? У него же есть ребенок, да? Мальчик, кажется?

– Точно, мальчик, – кивнул с переднего сиденья Лёвушка. Будь он неладен. Я вздохнула. Захотелось сказать: а был ли мальчик?

– Так что? – сощурилась свекровь (все-таки!). – Кто его мать?

– Это я, – с грустью подтвердила я. А про себя добавила: «мать твою!»

В этот момент у меня в кармане свитера зазвенел телефон. На дисплее отразился Владимир, таким, каким он сам закачал себя в мой аппарат. Со смешным лицом, чрезмерно серьезным, крупно всунувшимся в объектив фотокамеры, со сведенными бровями и с назидательно поднятым вверх указательным пальцем. Вообще-то мне всегда нравилась эта фотография, но сейчас хотелось просто плюнуть ему в лицо. Прямо в собственный дисплей.

– Да, с-с-с-лушаю тебя, – строго ответила я, шипя, как змея. Ядовито. Одновременно я старалась как-то хоть укрыться от проявлявшей несказанную активность свекрови. Да, она все подслушает, но может она хотя бы на меня не смотреть. Не прикладываться прямо ухом к моей трубке.

– Динка, ты доехала? Привет! – весело отозвался он. – А мы в парке, вышли тут, пинаем листья.

– Везет вам! – сквозь зубы процедила я, даже не пытаясь скрыть своего настроения.

– Ты доехала? Тебя Лёвка встретил?

– Не то слово, – возмущенно выдохнула я. – Знаешь, ты не говорил, что я познакомлюсь с твоей мамой!

– С мамой? – значительно тише переспросил он. – Откуда она там взялась.

– Володечка, здравствуй! – вмешалась в мой разговор свекровь. С поразительной ловкостью она выдернула у меня телефон и повернулась так, что я при всем желании не смогла бы его вернуть себе. – Ты даже не волнуйся, мы Дианочку встретили. Все в порядке. Она тебе потом перезвонит, ладно? Нет, не надо на меня кричать. Я пожилая женщина и заслуживаю немного уважения. Хорошо, я отдам трубку, но ты должен понять – ты сам меня вынуждаешь… Ладно, отлично. Так вот как ты относишься к матери! К женщине, которая тебя родила! Нет, я даже не собираюсь говорить в таком тоне, – и тут случилось нечто. Маргарита Владимировна жестом фокусника подняла руку вверх и, выразительно глядя на меня, нажала отбой.

– Что вы… вы что, повесили трубку? – поразилась я, глядя, как мой мобильник исчезает в недрах безразмерного вязаного пальто. От невозможности этой ситуации я даже не знала, что сказать. Я вдруг почувствовала себя ужасно усталой, старой и беспомощной. В конце концов, я всю ночь не спала, сегодня ночью у меня было ощущение, что вся моя прошлая жизнь раскололась на куски, а саму меня подменили моим двойником, совершенно неприличной женщиной, о которой я пока еще ничего не знала. Я хотела бы забиться в какую-нибудь тихую укромную норку и отдохнуть, подумать о том, что произошло, о записке, которую оставил Алексей. Откуда мне взять силы, чтобы бороться с этой непобедимой старушкой?

– Прошу прощения за эту безобразную сцену! – патетично выговорила она с соответствующим лицом. – Мне стыдно за сына. Меня извиняет только то, что в его воспитании участвовал и этот ужасный человек – его отец.

– Может, вы вернете мне телефон? – без особенной надежды спросила я, когда где-то в недрах ее карманов мой телефон опять зазвонил.

Но Маргарита Владимировна, не обманув моих ожиданий, ловко сделала вид, что я вообще ничего не спрашивала, а звона никакого и вовсе нет. Она застыла на секундочку, видимо, делая внутри себя перезагрузку и одновременно ловким и почти незаметным движением отключив телефон прямо в кармане. Через секунду она подгрузилась обратно, посмотрела на меня, растянулась в своей фальшивой улыбочке и заявила как ни в чем не бывало:

– Мы будем жить в совершенно чудесном месте. Моя квартира выходит окнами на Фонтанку. Могли ли вы себе представить, что будете жить на набережной?

– Нет, даже не представляла, – обессиленно пробормотала я и откинулась на сиденье. Оставшиеся минут двадцать я пропускала через себя потоки пространных заверений в том, как мы подружимся, рассказы об истории Питера, впрочем, лишенные особенного исторического или образовательного смысла, хотя и рассказанные с поразительным эмоциональным накалом. В полной мере осознав смысл выражения «в одно ухо влетает, в другое вылетает», я дожила до конца этой невыносимой поездочки. Лёвушка с выражением невероятного облегчения выгрузил наши чемоданы около симпатичного старинного особнячка сливочного оттенка, с маленькими балкончиками, на каждом из которых мог бы разместиться максимум один не слишком полный человек.

– Вот мы и дома. Дианочка, прошу вас. Милости прошу. Мы, жители культурной столицы, славимся своим особенным гостеприимством, – прощебетала она, затаскивая меня в арку.

– О, в этом сомневаться не приходится, – с едким сарказмом хмыкнула я.

Тем временем я была заведена в подъезд, который свекровь отчего-то именовала парадной. Для парадной тут было слишком накурено и ощутимо пахло туалетом. Однако не в моей ситуации было жаловаться. Мы зашли в квартиру на втором этаже. Маленькая прихожая не позволяла разместиться одновременно троим людям и чемодану, зато если поднять голову и посмотреть вверх, можно было подумать, что стоишь на дне глубокого колодца – так высоки были потолки.

– Проходите, проходите. Вот тапочки, – суетилась мама Владимира.

Я вспомнила, что, по Володиным рассказам, он лет до пятнадцати жил с мамой в Ленинграде. Значит, получается, он жил здесь. В подтверждение моих слов за стеклянными дверцами старомодной коричневой стенки, занимавшей всю стену в самой большой из двух комнат, блеснул ряд фотографий с Владимиром. От грудного возраста и до последних классов, в полушубках и в шортиках – это был целый Тишманский иконостас, если можно так выразиться.

– А это кто? – спросила я, показав на единственную фотографию, где уже взрослый Тишман стоял напротив высокой и поразительно похожей по фигуре на Маргариту Владимировну блондинки с хищным взглядом. Он никогда не говорил, что у него есть сестра.

– Это его жена… то есть, конечно же, его бывшая жена.

– А, – только и смогла выдавить я.

– Знаете, у них были непростые отношения, – пояснила она. – Но Стеллочка была из очень хорошей семьи. Наши, ленинградские, они только после войны переехали в Москву. Стеллочкин отец, хоть и был совсем молод, а всю войну проработал в знаменитом зоопарке. Красавицу помогал спасать.

– Красавицу? – опешила я.

– Бегемотиху, – удивленно пояснила она. – Боже мой, вы и этого не знаете? Кто же ваши родители…

– Может, лучше вернемся к Стелле, – фыркнула я. Сколько шума из-за бегемота. Впрочем, может, действительно ценный какой-то экземпляр был.

– Ах, Стеллочка. Интеллигенция, знаете, высшего рода. Стеллочка, правда, уже в Москве родилась. Окончила МГУ с отличием.

– Очень интересно, – кивнула я, подумав, что от знакомства с моей семейкой Маргарита Владимировна бы не оправилась никогда. Может, стоит все-таки ответить на ее вопрос о моих предках. Сказать так: мой батюшка всю свою жизнь проработал в знаменитой стекляшке на бульваре Карбышева. Она спросит:

– А кем же служил ваш батюшка?

А я отвечу:

– Преимущественно грузчиком, когда бывал более-менее трезв. Но он пользуется и по сей день большим уважением. А матушка моя – на заслуженной пенсии. И почти не пьет уже, с тех пор как с завода ушла. Печень уже не та… – Я представила, как после этого обмена любезностями моя неожиданно обретенная свекровь указывает мне на дверь со словами «таким людям не место в нашей семье». Оркестр, фанфары и отель на Невском. Или, чего уж там: чемодан, вокзал, поезд Питер – Москва. Мечта!

– Мы все так горевали, когда они с Володей разошлись. Он же так одинок! Так несчастен! – снова ударилась в театральность Володина мама. Заламывание рук она исполняла со страстью, достойной Сары Бернар.

– Да? Одинок? Мне так не кажется, – заметила я.

– Конечно же, теперь, когда есть вы, Дианочка… Вы даже не представляете, как мы все тут радуемся, что вы вошли в его жизнь. Ведь он такой своенравный – весь в отца.

– А кто он был – его отец? – спросила я из чистой вежливости, но сразу же пожалела.

Сначала последовала пауза, потом Маргарита Владимировна секунду-другую позаламывала руки, а затем я услышала очень странный пискливый звук, постепенно нараставший и в конечном итоге перешедший в откровенный рев. Моя не совсем законная свекровь вдруг с трагическим видом осела на кончик дивана и принялась рыдать, сотрясая свои вавилоны.

– Что вы, что вы! Я не хотела вас обидеть, я только… простите. Простите меня, – забегала я, не совсем понимая, где я оступилась, как подорвала эту бомбу и насколько сильной может оказаться зона поражения. Честно говоря, за всю жизнь ни разу мне не приходилось иметь дела с рыдающими рафинированными старушками. Вот что делать с выпившим и утратившим способность к прямохождению мужиком, я знала прекрасно. Подхватываешь за ремень, опираешь на плечо, но так, чтобы голова не откидывалась назад, и придаешь направление… Ладно, опыт моего детства в настоящей ситуации мало чем мог мне помочь.

– Ничего-ничего, Дианочка. Ты… ты не достанешь мне валидол? – прохрипела она, заставив меня забегать по-настоящему. Не хватало еще, чтобы Володина странная мамаша померла на моих руках. Нет, к такому отдыху я не готова точно, так что схватила ноги в руки и закружилась по квартире. Предположив, что сердечный приступ по сути своей вряд ли чем-то существенно отличается от тяжелой формы похмелья, абстинентного синдрома, я притащила воды, заставила Маргариту Владимировну прилечь, расстегнула ей пуговички (боже мой, что может быть более странного) на шелковой блузке прошлого века выпуска. Ослабевшей рукой она указала на шкафчик, где обитал валидол, засунула таблетку под язык и опала обессиленно на расшитые кружевом подушки.

– Вам лучше? – спросила я, прикидывая, может ли тут как-то быть полезен рассол. И если да, то где его взять в культурной столице. Можно было обойтись и кефиром, который вполне мог бы оказаться в холодильнике самой мадам.

– Немного отпустило, – слабым голосом пропищала она, протягивая ко мне руку.

В этот момент из глубин ее пальто в прихожей снова раздался знакомый звук. Кто-то звонил на мой телефон. Володя, скорее всего, и тут, памятуя о состоянии моей новенькой родственницы, я подумала, что удастся вернуть средство коммуникации в собственное распоряжение. Не тут-то было. Болящая вскочила почище горной серны и скакнула в прихожую.

– Алло? – ответила она на ходу, скрываясь от меня на кухне.

– Да что ж такое? – взбесилась я. Похоже, что предсмертные хрипы тоже были умело разыграны. Просто не жизнь, а театр одного актера!

– Она не может! Она занята, принимает душ, – причитала свекровь, когда я влетела в кухню, настроенная самым решительным образом. Я выхватила из ее рук телефон. Абонент, которым, конечно же, был Владимир, уже отключился, так что сказать мне ничего не удалось. Но я была взбешена похлеще быка на родео.

– Что ж вы делаете? Маргарита Владимировна, вы же, кажется, болеете?

– За кого ж мне еще болеть, как не за вас? – со слезами на глазах спросила она. – Вы же – мои деточки. Я живу ради вас!

– Уж точно не ради меня. Я вас вижу впервые в жизни, – замотала головой я. – И честно говоря, уверена, что в последний. И, пожалуй, для первого раза достаточно. С меня хватит, я ухожу.

– Нет! – воскликнула свекровь, и выражение ужаса на лице ей удалось даже лучше, чем заламывание рук. Но я к этому спектаклю осталась глуха.

– Как же нет, когда да? – приговаривала я, уворачиваясь от ее суетливых объятий. Особенно я следила за сохранностью телефона. Силы наши были неравны, все-таки хоть она и играла на своем поле, а я, как ни крути, была и моложе, и сильнее. В последние два года я каждый день качалась, таская на руках живую вертлявую гирю пятнадцати кило.

– Дианочка, постой! Не уходи.

– Рада была познакомиться, обязательно увидимся еще как-нибудь. Будете у нас на Колыме… – ерничала я, продвигаясь к выходу.

– Не пущу! – воскликнула она.

– Это не вариант, – помотала головой я, но она вдруг встала между мной и дверью, закрывая собой замок, как амбразуру, и сказала нечто, заставившее меня остановиться.

– Володя не дает мне увидеть внука! – выпалила она.

Я застыла, не найдя слов, а потом отступила под умоляющим и отнюдь не театральным взглядом Маргариты Владимировны.

– Что?

– Он даже фотографию мне не дает, – запричитала она. – Я хотела приехать, но он сказал, что тогда… тогда… не важно. Я же имею права? Да? Да?

– Наверное, – растерялась я, отступая обратно в комнату. Никогда за эти два года я не думала о том, что у Мусяки есть бабушка. Вернее, иная бабушка, чем моя мама, баба Зинаида, которая не могла пожаловаться на отсутствие внимания со стороны внука. Наличие второй бабушки вообще как-то прошло мимо моего сознания, а ведь действительно. Имеет право.

– Ну вот! Что же еще я могла делать? – спросила она меня, воздев руки к небу. – Когда он даже не сказал мне, что вы приезжаете!

– Подождите! – замотала головой я. – Но почему он не дает вам Мусяку… то есть Ванечку? Не понимаю, я думала, вы просто сами не слишком-то им интересуетесь.

– Я не интересуюсь? – возмутилась она. – Да я… я даже собиралась тайно приехать, но он мне угрожал!

– Что? – вытаращилась я. – Кто?

– Вовуся! – всхлипнула она.

Эти два слова – Владимир и «угрожал» – никак не коррелировали друг с другом в моей голове. Владимир никогда никому не мог бы угрожать, это был самый мягкий и отзывчивый человек из всех, кого я знала. Да из него можно было веревки вить при желании. Он всегда шел навстречу во всем, кроме разве что вопросов любви. Тут он проявлял редкостную упертость, но и тут его можно было понять, если только посмотреть на Стеллочку, его первую жену. Акулу из хорошей семьи, «нашей, ленинградской».

– Дианочка, давайте не будем об этом говорить, – проникновенно пожала мне руку Маргарита Владимировна. – Вы же понимаете, мне нелегко все это. Мой собственный сын… Ну, Бог ему судья. Это все его отец, он всегда меня ненавидел. Он настроил Вовусю против меня. Ой, это был такой человек! Страшный человек, не хочу даже вспоминать о нем.

– И не надо, – кивнула я, ибо пережить еще одну ее истерику с валидолом не хотела.

– Лучше расскажи мне о Ванечке. Сколько ему, два годика уже исполнилось?

– Если вы перестанете выхватывать у меня телефон, я вам его даже покажу, – схитрила я. Маргаритино лицо несколько затуманилось, она с сомнением всмотрелась в меня, словно пытаясь определить, можно ли мне теперь доверять. Кажется, я прошла ее проверку сканером, или, может быть, желание увидеть внука победило, но она все-таки кивнула, хоть и было ясно, что при любой моей попытке связаться с внешним миром будут предприняты немедленные и самые жесткие меры. Чего она боялась? Что я схвачу телефон и убегу? Что позвоню Владимиру и он тут же явится, чтобы стереть ее с лица земли?

Какая странная поездка. Все смешалось в доме Облонских, а потом вообще встало с ног на голову. Мало того что только сегодня я узнала что-то новое о самой себе, глядя в зеркало на сумасшедшую распутную женщину, готовую спать с первым встречным. Утро подарило мне новые открытия. У меня есть свекровь. Отец Володи – монстр. А сам Володя? Что я о нем могу сказать. Интересно, что за человек был тот, с кем я прожила три года, кому родила сына и о любви которого я когда-то, признаюсь, немного мечтала. Тот, кого я знаю, никогда бы не стал так мучить старушку-мать. Или я чего-то не понимаю?

– Господи, он так похож на Вовусю! – воскликнула Маргарита Владимировна с невероятно счастливой улыбкой. Я загрузила из памяти телефона фотографии Мусяки, которые она крутила по кругу по сто раз. Глядя на ее умильное, счастливое лицо, одновременно такое старое, но наполненное детским восторгом, можно было точно сказать: она не играет. Она действительно заманила меня к себе на Фонтанку именно для этого. Узнать хоть что-то о Мусяке. Я подумала: какой, должно быть, жестокий человек Владимир. Разве может быть этому какое-то объяснение?

– А вот тут у Мусякина ОРЗ, температура поднялась высокая. Володя три раза «Скорую» вызывал, я еле уговорила его не ехать в больницу.

– Но он же здоров сейчас? – волновалась она.

– Он наутро уже был здоров. Он редко болеет.

– А он умеет говорить? В два года дети уже говорят? – она восторженно забрасывала меня вопросами.

– Говорить? О, Мусяка не слишком болтлив, но иногда как скажет, так можно упасть. Однажды, когда мы в машине ехали в поликлинику, он смотрел в окно, а потом заявил: я, говорит, очень быстро сижу.

– Какая прелесть! – ахнула Маргарита и прижала ладони к сердцу. От жалости у меня возник комок в горле. Я сглотнула и продолжила показ.

– Если хотите, мы можем распечатать часть фоток. Какие вам понравятся, – предложила я. Жар, с которым свекровь вцепилась в мой мобильник, можно было бы унять только таким способом. Она сверкнула глазами и кивнула.

– Давай распечатаем их все. Ладно? А Вовусе не скажем! – заговорщицки подмигнула она. Я нахмурилась.

– А почему мы должны это скрывать? – сощурилась я. Что за ерунда, как можно было запугать собственную мать до такой степени?

– Потому что он будет страшно зол! – покачала головой старушка. – Давайте лучше все-таки сделаем все тихонечко, а вы потом скажете, что просто попили у меня чай и уехали. Идет?

Глава восьмая,

проясняющая вопросы собственности

Месть – это холодное блюдо,

а у каждого блюда есть свой срок годности

В решении любой проблемы есть как минимум три возможных варианта: движение навстречу, бегство и игнорирование. Каждый из этих вариантов, как говорится, чреват своими последствиями. Инициатива наказуема, безынициативность порицаема. Чтобы было понятнее, проиллюстрирую все три случая. Предположим, вам изменяет муж. Типичная ситуация, с кем не случалось. Со мной, во всяком случае, случалось еще как. В общем, изменяет, подлец. И вы узнаете об этом, застав любимого супруга в новеньких трусах, которые вы по его же просьбе купили ему накануне в «Ашане», потому что ему, бедному, в тех, что были до этого, ходить стыдно. Купили их вы, а в старых ему стыдно было ходить перед вашей так называемой лучшей приятельницей Катериной. Да и сама Катерина, заклятая подруга, стоит на вашей кухне в рубашке мужа (которую, кстати, тоже вы покупали, как и вообще все в доме) и растерянно смотрит на вас. Ситуация патовая, выхода нет, вариант возможного поведения только один: движение навстречу. Самый трудозатратный и проблемный вариант. Вы начинаете кричать, кидаться дорогой керамической посудой, вцепляться в волосья бывшей лучшей подруге, потом драться с мужем, впоследствии бывшим. Чего вы этим добиваетесь? Ничего, кроме, разве что, сомнительного бонуса в виде переезда вашего мужа с пятого этажа на первый. Больно? Да. Обидно? Еще как. С другой стороны, с его уходом решается множество проблем. И больше никому не надо покупать трусов в «Ашане».

Другая ситуация в тех же обстоятельствах. Изменяет муж. Или нет, лучше – вы, изменяете вы. И вот уже вам стоять в чьей-то рубашке на чьей-то кухне, к примеру, лучшей подруги, чей муж так понравился. И сам хорош, и трусы отличные. А тут жена, вошла неожиданно с сумками, селедка торчит, бутылка кефира выглядывает. Смотрит на вас в изумлении. Что тут следует предпринять? Конечно же, бегство! Ноги в руки и линять, пока все волосы не повырывали. Отвечая на закономерные вопросы, скажу сразу: нет! Не стоит и пытаться объяснить что-то там или ждать от кого-то понимания. И незачем клясться в любви, имейте в виду: это никому не интересно. Так же, как и то, что с вами ему будет лучше. Кому интересно, с кем ему будет лучше? Лучше сразу бежать. Прямо так, в рубашке. Мужа можно прихватить с собой, если он подходит, конечно, к вашей мебели.

И последнее: предположим, что вы – муж. И вы изменяете в обе, так, сказать, стороны. Жене с подругой, подруге с женой. И вас застукали в трусах. И что же делать в такой ситуации? А вот тут к вам на помощь приходит игнорирование. Сделайте вид, что вообще ничего не происходит. Пропустите все мимо ушей или, еще лучше, скажите обеим, что они сами во всем виноваты. Отойдите немного в сторону и прикурите сигарету, через некоторое время все рассосется само, все подерутся, кто-то сбежит, кто-то намотает вражеский скальп на кулак, а вам надо только молчать и делать вид, что все хорошо. Не волнуйтесь, потом кто-нибудь обязательно подойдет и скажет, что вам делать и куда идти. Игнорирование – самая великая вещь.

Именно этот прием решил применять в сложившейся ситуации мой гражданский муж Владимир Тишман, когда мне все-таки удалось с ним поговорить. А удалось мне это не сразу. Для начала я была сопровождена под строгим конвоем к Лёвчику домой с целью распечатки Мусякиных фотографий. Лёвчик и его семья (наша, настоящая, ленинградцы!) жили на два квартала дальше по Фонтанке, в розоватом доме, рядом с которым имелся заборчик и дворик. Во дворике стоял постамент, а на нем не было никого. Ни Ленина, ни Сталина, ни Достоевского даже. Кто-то там, определенно, когда-то стоял, но теперь – никого. Захотелось залезть и сфоткаться, чтобы потом Верке показать, что вот, мол: я памятник себе. К нему не зарастет… Ну, мы отвлеклись, а Маргарита Владимировна отвлекаться мне не давала, четко следя, чтобы я своевременно следовала по направлению к Лёвчику.

– Лев, деточка, представь Дианочку Юлии Анатольевне, – прощебетала своим тонким голоском Маргарита, заталкивая меня внутрь такой же бесконечно высокой, но большей по площади, заваленной кучами хлама квартиры.

– Ах, как приятно! – восхищенно протянула мне руку еще более жеманная, того же возраста и комплекции, невысокая дама без вавилонов, но зато в брюках и с длиннющим черным шарфом, намотанным вокруг шеи. У дамы был тяжелый низкий хриплый голос, она покашливала через каждую минуту, но в пальцах ее была зажата сигарета в длинном старинном мундштуке.

– Мне тоже, – кивнула я, думая: вот бы мне тоже закурить. Удобно будет или нет? Черт его знает, какие у них тут представления о вежливости.

– Как вам наш город? – после неловкой паузы спросила Юлия Анатольевна.

– С виду очень прилично, – ляпнула я, не зная, что еще могу сказать о городе, который видела с заднего сиденья «Лады». Да и тот мелькал под звуковое сопровождение Маргариты Владимировны. И кражу телефона.

– Прилично? – удивленно переспросила дама, затянулась и переглянулась с Маргаритой нехорошим взглядом.

– Ах, как чудесно у вас пахнет, – принялась заглаживать шероховатости Маргарита Владимировна. – Вы что, пекли? Юлия Анатольевна, это же прелесть, прелесть!

– Ой, ну что вы. Так, что было под рукой… – отмахивалась та, розовея. Под рукой у нее оказался пирог с капустой и яйцом, а также пакетированное печенье и почему-то нарезанный балык. Сочетание странное, но даже оно напомнило мне, что в последний раз я что-то ела только в Москве. Всю же дорогу до Питера я питалась одной только плотской страстью (кстати, вполне питательно), а дальше была подвергнута психологическому прессу.

– Дианочка, пойдите с Лёвушкой, он что-то там не может найти в компьютере. А мы тут пока похозяйничаем, – прогнала меня с кухни свекровь.

Я же была только рада получить небольшую передышку. Пока мы с Лёвушкой, красным от неловкости, ковырялись в его допотопном компьютере, пытаясь подобрать драйвер к моему телефону, выяснились некоторые вполне очевидные подробности. Оказалось, что Маргарита и Владимир не разговаривают уже много-много лет, практически с тех самых пор, как Владимир уехал в Москву к отцу. Это была новость, я ведь даже не знала, что у него в Москве есть отец. Интересно, сколько еще у моего Тишмана родственников запрятано в рукаве?

– А где живет его отец? – спросила я на всякий случай.

– Отец у него умер.

– А… – замялась я.

Мы помолчали. Потом Лёва вздохнул и перевел тему.

– Когда у Вовки родился сын, он мне позвонил. Мы… знаете ли, дружим, – развел руками он, смахнув с захламленного стола кружку с какой-то подозрительной жидкостью.

– Ой, все пролилось, – заволновалась я, но он со стоическим терпением на лице принялся подтирать лужу (явно не первую) какой-то грязной тряпкой.

– В общем, когда моя мамаша услышала, что из Москвы приезжает кто-то от Володьки, она меня так приперла, что пришлось все рассказать. А она подняла на уши тетю Марго, – грустно поделился Лёва. Всем своим видом он давал мне понять, как сожалеет о случившемся. И как ему стыдно, что таким образом я попалась в лапы этих невообразимых женщин. И что, конечно же, он пытался не дать этому свершиться, пытался удержать свою маму, но куда там. Впрочем, я уже не считала все произошедшее такой уж трагедией. И уж если кто-то и был в этом виноват, то только Тишман. Он не должен был допустить такого, не должен был так доводить свою мать.

– Конечно, это должно было когда-то случиться. Вам не кажется, что все это странно? Так прятать внука? – спросила я, так как этот вопрос волновал меня больше всего.

– Ну, после всего… это объяснимо, – пожал плечами Лёва.

Я возмутилась:

– Что бы там ни было, прошло же столько лет! Разве можно лишать бабушку внука? Хотя бы фотографий внука?

– Володька решил так, – еще более печально покачал он головой. Было видно, что по натуре Лёва парень неразговорчивый. Вполне понятно, почему он дружит с Тишманом. Из Владимира тоже лишнюю пару слов надо клещами тянуть. Особенно если эта пара слов касается чувств. Володя удивительно ловко и умело упаковывал все на свете в благопристойную серую бумагу, скрывающую чувства так, будто бы их вообще нет.

– Дианочка, удалось? Скопировали? – спросила Маргарита Владимировна, засунув свой длинный (в прямом смысле) острый и прямой нос в Лёвину комнату.

– Удалось, – ответил он за меня. – Можно распечатывать.

– Покажи! – зажглась Маргарита. Тут же из кухни была приведена по-прежнему дымящая сигаретой Юлия Анатольевна, после чего весь эфир был заполнен только возгласами восхищения и комплиментами в адрес Мусяки, который, конечно же, всячески этого заслуживал. Глядя на его личико, улыбающееся с экрана, на его рожицы и позы, на которые он был большой мастер, я испытала острую тоску по дому.

– Ну что ж, теперь-то я уж точно пойду.

– Куда? – разочарованно запричитали бабушки, но было видно, что теперь, когда из меня было вытрясено почти все, что только можно было взять в плане Мусяки, они были готовы расстаться со мной более легко.

– Я приеду вечером, переночую. А сейчас действительно поеду и посмотрю город.

– Конечно, поезжай. Лёвочка, может, ты покажешь Дине город?

– Нет-нет, зачем же, – снова перепугалась я. Мало того, что я осталась без отеля, получить этого молчаливого увальня в попутчики – спасибо, но на сегодня для меня и так достаточно проблем. Я выскочила на улицу, вдохнула теплый и сырой, с легким привкусом моря воздух, посмотрела на блестящую в солнечных лучах речку и побежала, не оглядываясь, куда-то вдаль. В кармане у меня лежал адрес Маргариты Владимировны и куча других инструкций, указаний и рекомендаций, на которые я преступно наплевала, двигаясь исключительно интуитивно, иными словами, куда нелегкая понесет. Я набрала номер Володи только когда была уверена, что нахожусь на достаточном удалении от штаб-квартиры противника. Не хотелось бы, чтобы снова мой разговор оказался прерван какой-либо старушкой. Я проследила даже, чтобы не было никаких случайных прохожих, для чего забилась в один из этих странных, довольно депрессивных дворов, в которые попадаешь через арку. С четырех сторон стены, летящие к небу, и ни одного лица.

– Алло, Дина, это ты? – откликнулся Володя, когда я включила телефон.

– Да, я, – едко произнесла я. – Не могу сказать, что поездка необыкновенно приятна. Честно говоря, я бы дома отдохнула лучше.

– Прости, малыш, прости. Я не знаю, как так получилось. Что на Лёвку нашло? Обычно ему можно доверять, – поделился со мной наболевшим Володя. Я рассмеялась, заодно отметив, что в этом дворе-колодце мой голос эхом летит до самого верха. Не самое лучшее место для разговора на самом деле. Людей нет, но сколько их там, за этими пыльными окнами, за горшками с геранями, за занавесками из цветастого тюля.

– В чем доверять? Что он поможет тебе издеваться над твоей собственной матерью? – поинтересовалась я елейным тоном.

– Что? – ахнул Владимир. После чего взял тридцатисекундную паузу.

– Алло, – я попыталась вернуть его в эфир. Молчание продолжалось. Потом Владимир откашлялся и дрогнувшим (как мне показалось) голосом сказал:

– Знаешь, давай лучше не будем об этом говорить.

– Да ты что?! – «восхитилась» я. – Просто не будем говорить и все?

– Да.

– Дай только уточню, о чем именно мы не будем говорить, – разозлилась я. – О том, что твоя мать меня буквально силком захватила в плен, чтобы узнать хоть что-то о Мусяке? О том, что она рыдала, выпрашивая у меня его фотографию? Что она чуть не слегла с сердечным приступом?

– Этот номер у мамы получается лучше всего, да? – насмешливо переспросил Владимир.

– Знаешь, однажды это может случиться на самом деле, – продолжала неистовствовать я.

– Ладно, – вздохнул Володя. – Ты просто не знаешь всего. И не стоит тебе знать. Правда, для всех будет лучше, если мы забудем об этом.

– Ты считаешь? А может, есть смысл все-таки как-то поговорить?

– Нет, – внезапно его голос стал жестким. – Не стоит. Я абсолютно уверен.

– Уверен? – нахмурилась я.

– Да, – уперся он. – Все, Дин. Закончили. Лучше расскажи, как тебе Питер. Была на Неве? Если нет, сходи обязательно. Это самая мощнейшая река, которую я видел. Тебе понравится.

– Обязательно, – кисло бросила я, стараясь вложить в голос максимальное количество негатива. Но в том и заключается удобство метода игнорирования – Владимир просто не замечал ничего больше. Для него все было так, как и должно быть. Я приехала в Питер, я в нем остановилась (не так уж важно, где и у кого), я осматриваю достопримечательности. Работаю над депрессией, прихожу в себя. Хоть как-то выдыхаю. Или вдыхаю, по требованию. Кому что нужно. И скоро вернусь к нему в добром расположении духа. А старушки… Какие старушки? Никаких старушек. Привиделось. Если о них вообще не упоминать, можно считать, что их и не было.

– Это все, что ты хочешь мне сказать? – уточнила я после целого монолога о ценности коллекций Эрмитажа.

– Ну, нет. Еще я очень тебя прошу, прокатись на катере под мостами. Увлекательнейшая экскурсия, красивая, познавательная…

– Дались вам всем мосты. Твоя мама тоже мне этими мостами плешь проела. Поцелуев, Аничкин – видишь, какие я слова знаю.

– Ладно, мне надо идти, – пробормотал Владимир.

– Иди, – легко согласилась я и замолчала. Он тоже молчал, но не вешал трубку. Мы сидели и молча спускали наши денежки на роуминг. Это было странно и непохоже на Владимира, обычно он достаточно трепетно относится к деньгам.

– Ну что ж ты не идешь? – хихикнула я. – Куда там тебе надо пойти?

– А ты? – усмехнулся он. – Ты тоже тут.

– Меня тут весь двор слушает, между прочим. Не могу же я им отказать в удовольствии.

– Ладно, созвонимся завтра.

– Ладно.

– Ладно. – Мы снова замолчали, сотрясая тишину эфира взволнованным дыханием. Потом Володя все-таки спросил:

– Дин, у нас все хорошо? Я уже жалею, что отправил тебя туда.

– Да уж. Поверь мне, я тоже жалею. Но теперь ничего не изменишь. Я пойду смотреть мосты. Я уже прошла мимо целой кучи мостов. Кажется, я уже достаточно знаю Питер. Знаешь, а я по тебе скучаю, – сказала. Потому что это так и было. Я ничего не могла с этим поделать, во мне было много нежности, которую некуда было девать.

– Мусякин тоже тут весь извелся, – сказал он.

От недвусмысленности этой фразы мне стало как-то холодно и неприятно. Мусякин извелся – не он. Я с трудом сдержалась, чтобы не закричать, коротко и сухо распрощалась и отключилась. Думала, перезвонит он или нет. Не перезвонил. Конечно, я понимаю, что между нами достигнуты определенные договоренности и все такое. Но ведь можно же было сказать, что и он по мне скучает. Это что – так трудно? Черт, мы же спим вместе, мы занимаемся любовью, мы знаем, кто что предпочитает есть на завтрак. Что с нами не так? Почему мы не любим друг друга, почему не хотим любить?

Я оглянулась, отмечая, что с некоторых окон дворового колодца на меня с интересом смотрят несколько пар глаз. Смотрят без стеснения, разглядывая меня, пуская во двор сигаретный дым. Я вышла на улицу, заполненную грохотом проходящих мимо трамваев. В Москве их почти не осталось, а тут было множество. Они бежали по изогнутым улицам, пересекали какие-то проспекты. Я села в один, почти пустой, и проехала кругом по каким-то незнакомым районам. Насмотрелась и на мосты, и на речки. Все было уютным, красивым, но чужим.

Где-то через час я вышла в центре, потрясенная красотой Невы. В этом не было ни слова преувеличения. Глядя на бесконечный темный простор, я хотела остаться тут навсегда. Залезть на какую-нибудь крышу и прожить жизнь, созерцая постоянно меняющую цвет водную гладь.

В Питере так много маленьких уютных кафе, что в них практически можно жить. Я бродила по улицам, заходила в них, чтобы выпить чаю или чего покрепче. Мне не было холодно, хотя вечер был прохладным. Гул города казался мне невыразимо милым, и я, затерявшись среди барных стоек, потягивала горячий глинтвейн, курила и чувствовала, что хотела бы навсегда остаться тут, в одиночестве, и больше никогда никому не врать. Хотя бы самой себе.

Я вдруг с удивлением поняла, что Сергей Сосновский, когда-то заполнявший своей лысой смешливой персоной весь мой мир, сейчас растаял как дым и больше не причиняет боли даже в воспоминаниях. Ни боли, ни сомнений, ни сожалений – время смыло все следы на песке, а солнце высушило слезы. Володя? Я могла бы его любить, но раз это ему не нужно… Оставлю свое сердце себе. Неожиданно для себя я вдруг почувствовала странное удовольствие оттого, что я одна. Сейчас, в эту минуту я принадлежала самой себе, пожалуй, впервые за долгие годы принадлежала самой себе. И это одиночество не было пугающим, от него не хотелось бежать со всех ног, стучась в любые двери. Наоборот, ему хотелось отдаться, как в руки умелого любовника. Вспомнилось откуда-то: я свободен, я ничей. Это было в точности про меня. Я сидела и болтала с барменом, смеялась над его бородатыми анекдотами и была достаточно счастлива, получая непонятное удовольствие от мысли, что я никого не люблю.

– Выпьете что-нибудь еще? – заботливо интересовался бармен, молоденький бледнолицый парнишка с длинными, собранными в хвост волосами.

– Пока нет, но потом обязательно, – кивнула я. – А нет у вас какой-нибудь книжки? Я бы почитала.

– Можно вот там посмотреть, на полке всегда что-то оставляют, – сказал он, махнув рукой в сторону выхода.

Я встала, подошла к открытому стеллажу, спрятавшемуся за вешалкой для одежды. Набор чтива был представлен забавный. Пара детективов, стареньких, еще советских времен, Чейза и Агаты Кристи. Томик «Как закалялась сталь», пара журналов «Нева». Словно состав этой полки не меняли со времен потопа.

– Что выбрали? – поинтересовался бармен, когда я вернулась.

– «Как закалялась сталь», – улыбнувшись, я показала книжку. – Восхитительно, не читала со школы. Честно говоря, и в школе-то я ее не особенно читала. Я вообще читать не больно любила.

– У вас, кажется, телефон звонил, – сказал бармен, кивнув на валяющийся на барной стойке мобильник. Мои витиеватые объяснения он вежливо оставил без комментариев.

– Наверно, свекровь, – пожала плечами я. Владимир вряд ли бы стал звонить в такое время. Неприлично, уже почти половина одиннадцатого. А свекровь, наверное, рвет и мечет. Куда это ее ценный шпионский источник информации подевался.

– Свекровь – это печально, – глубокомысленно изрек мальчишка-бармен и принялся смешивать коктейль. Я же сидела, как громом пораженная, и читала СМС, пришедшую мне с не определившегося номера.

«…Ты еще помнишь меня, Диана?

Не пытайся забыть обо мне.

Ты же теперь моя…»

– С вами все в порядке? – спросил бармен.

– А? Что? – переспросила я, с трудом разобрав его слова.

– У вас такое лицо… Что-то случилось?

– Нет. Да, случилось. Я только… не знаю даже, как сказать. Кажется, я…

– Может быть, вы хотите чего-нибудь? – продолжал кружить вокруг меня он.

Я помотала головой и снова перечитала СМС. Сомнений не было, ее отправил Алексей. Но как, откуда он мог узнать мой номер. Я не давала его. И самое странное, зачем ему это все? Одно дело – случайное знакомство, случайная ночь, случайная чуть подвыпившая девушка в вагоне-ресторане, приключение, окончившееся раньше, чем поезд пришел на станцию. Странный сон, который можно забыть или хранить в памяти, как одно из тех безумств, что хоть раз в жизни совершают все. В моей жизни явно не хватало безумств, так что я с чувством выполненного долга положила в свой долгий ящик воспоминания об этой ночи, чтобы иногда, сидя в пропитанной благоразумием Володиной квартире, воскликнуть про себя: «Я могу быть совершенно ненормальной».

– Мне лучше уйти, – взволнованно сказала я, хватая телефон.

– Как скажете, – расстроенно кивнул бармен, но я уже вышла сквозь стеклянную дверь на ночную улицу, которая, однако, сияла ярче, чем днем.

Переливаясь огнями вывесок и витрин, покрытые огнями автомобильных фар, улицы пели и плясали не хуже цыганского табора. Меня кружило в вихре летящих куда-то пешеходов. Шумные многочисленные компании обходили меня, как препятствие на своем пути. Я стояла и озиралась, не совсем понимала, куда мне идти и где Маргаритин дом, как далеко от того места, где я нахожусь. К тому же мне было сложно сосредоточиться на этом, мои мысли были полны другим.

Я не могла решить, как относиться к этому «…ты же теперь моя…»? Как к глупой шутке? Нет, что угодно, но только не шутка. Чего мне следует ждать? Звонков? Встреч? Новых ночей, наполненных ненормальной, животной страстью? В моей голове мелькали все возможные варианты, кроме одного. Я точно знала, что это не любовь. Все остальное – было вполне возможно.

Глава девятая,

в которой я хотела бы наступить на горло собственной песне

Чем бы дитя ни тешилось,

лишь бы муж не узнал

Иногда и трех дней достаточно, чтобы развалить все, что создавалось годами. Как это грустно, что человек не может удержаться на краю своих собственных желаний. Сегодня мы ищем любви, завтра нам надо только, чтобы нас оставили в покое и дали дочитать газету. Молодость завидует власти, а власть мечтает о юности и беспечности. Когда-то Владимир предложил мне контракт, и я приняла его. Мне показалось, что не может быть ничего лучше предложенной им комфортной, вежливой пустоты. Я так устала любить, так хотела сидеть в уютном кресле и читать журнал, что готова была поверить, что мое желание не изменится, что оно навсегда. Но я ошибалась. Одной ночи оказалось достаточно, чтобы понять, насколько бессмысленно и фальшиво все наше существование. Все, кроме Мусяки. Он – единственная реальность, от которой не может укрыться ни один из нас.

Я оглянулась на платформе и увидела Владимира. Он стоял с взволнованным и немного бледным лицом и всматривался в толпу. Я на секунду почувствовала себя троянским конем, точнее, троянской кобылой. Во мне уже было скрыто, припрятано огромное предательство, но я смогла спокойно улыбнуться в ответ на улыбку Володи и приняла его поцелуй в щеку. Мы оба всю дорогу старательно делали вид, что все хорошо, все прекрасно, удивительно и лучше быть просто не может. Муж рассказывал о заказе на перевод документального фильма ВВС, над которым он трудился всю прошлую ночь, о том, как долго он выискивал какие-то спецтермины в Интернете. Я смеялась, закидывая голову, и всячески демонстрировала счастье. Единственный человек, который в это счастье искренне верил, сидел на заднем сиденье «Мерседеса» и умолял нас проехаться на метро.

– Мама, там ельсы. Там у-у-у! Скалатор. Ну, можно? Почему-у-у-у?

– Ванюш, мама устала, ей трудно будет по ступенькам идти, – пытался воздействовать на него заботливый Владимир. Его красивое, усталое лицо еще больше исхудало и заострилось за эти дни, предательски дав проступить всем прожитым годам. Что-то больно кольнуло у меня внутри, все-таки не чужой же человек. А впрочем, может быть, он просто не выспался? Всю ночь работал. Уж точно не переживал из-за меня.

– Зачем идти? – удивился Мусяка.

– Как зачем? – не понял Володя.

Мусяка нахмурился, как он хмурился всегда, когда взрослые «тупили» и не желали понимать самых очевидных вещей. Потом, вздохнув, пояснил:

– Там же СКАЛАТОР. Он сам катится! – и всплеснул руками. С совершенно серьезным лицом Мусякин убивался, что не может между «Мерседесом» и Метрополитеном им. В.И. Ленина выбрать последнее. Мне это было непонятно, но в его, в Мусякиной реальности не было ничего волшебного в папином «мерсе». И машина, и сам папа – явления привычные, а следовательно, малоинтересные. К тому же в «Мерседесе» Мусяку укачивало, а метро – вот это эксклюзив, вот это приключение.

– Есть что-то неправильное в том, как современные дети относятся к машинам, – вздохнул Володя, словно озвучивая мои собственные мысли, коснулся рукой моей руки и добавил: – Я очень рад тебя видеть.

– Я тоже рада, – кивнула я.

Это была правда, я была рада ему. Отчего бы мне его не любить, он же хороший человек. Прекрасный отец, не пьет, не курит, бегает по утрам. С сыном занимается, учит его языкам, следит за правильным питанием. Нет, это все не то. Володя – хороший человек, но вооруженный до зубов и готовый на все, чтобы не допустить в свою крепость никого из посторонних. Посторонняя – это была я.

– Хорошо, что поезд приходит утром. Пробка вся в город стоит.

– Хорошо идти против движения, да? – усмехнулась я и бросила украдкой беспокойный взгляд на безупречный профиль Владимира.

Он аккуратно вел машину, сверяя маршрут с бортовым навигатором, а я подумала о том, как изменится его лицо, когда бомба рванет. Какая я, однако, коварная и вероломная. Конечно, налицо были и явления некоторого малодушного страха, мешавшие мне исполнить задуманное в соответствии с планом. Но с другой стороны, чем я рисковала? Отношениями? Я вас умоляю, разве они у нас есть? Можно ли потерять пустоту? Я решительно настроила себя действовать так, как и было задумано.

– Как тебе Питер? – спросил Володя, чтобы заполнить возникшую паузу.

– А, красиво, – махнула рукой я. – Но дома лучше.

– Нет, правда? Что запомнилось тебе больше всего? – спросил он, заставив кровь прилить к моим щекам. Я вспомнила руки Алексея и на секунду прикрыла глаза.

– Петропавловская крепость, – вспомнила я и ухмыльнулась. – Красивая тюрьма.

– Ну, исторически это была не тюрьма, а форпост, – затянул лекцию Владимир.

Я сочла за лучшее не перебивать его. Забавно, что я была так спокойна. Я ведь сделала своими руками бомбу, да еще самолично запалила фитиль. И теперь только осознала, что под взрывной волной могу оказаться и сама. Смотря как рванет. Вспомнилось: «Куда ты, на фиг, денешься с подводной лодки». Но… раньше надо было думать.

Думаете, я не думала? У меня же и время было подумать. Все три дня я прогуляла по Питеру, посвящая все время былому и думам. Я смотрела на все эти пейзажи, парки, мосты и фонтаны, а мысли мои были далеки как никогда.

«Ты же теперь моя». Так ведь написал Алексей. И хотя эти слова в целом ничего для меня не значили, оставаясь дурацким розыгрышем не совсем нормального мужчины, каким-то образом выведавшего мой телефонный номер, я определенно поняла одно: я – ничья. По крайней мере, я уж точно не Владимирова. Я для него как наша тумбочка для обуви. Стоит и стоит, не мешает же. В квартире ей не место, но у входа вроде даже смотрится. Сигареты в ней можно хранить.

– Приехали, – громко сказал (или повторил?) Владимир, вылавливая меня из глубин подсознания. – Черт, конечно же, твоя Верка тут торчит, – недовольно фыркнул он, доставая из багажника вещи. Я вышла и направилась к лавочке перед детской площадкой.

– Динка, ты вернулась? – крикнула Верка, скучающая в одиночестве на площадке перед домом.

Ее детки в экстазе барахтались в большой, до краев наполненной грязью канавке. Мусякин тоже было воспылал желанием, ибо ничто человеческое ему не чуждо, особенно счастье коллективно изваляться в грязи, но Володя взял его за руку и повел домой умываться после вокзала. Микробы! Я же осталась.

– Я покурю, – сказала я, получила положенные неодобрительные взгляды, но проигнорировала их, как обычно. Я подошла к Верке, радостно разулыбавшейся при виде меня.

– Ну, а как вы тут?

– Да как мы? Мелирование думаю опять сделать. Зарплату только вот задержали, козлята. Чтоб им пусто было. Ну а ты как? Окультурилась в культурной столице?

– Куда мне, – усмехнулась я. – Со свиным московским рылом да в парадную.

– А как вообще? Удалось, как это твоя мамка говорит… Выдохнуть. Что там хорошего?

– Вообще там сыро. Но много забегаловок приличных.

– У нас тут тоже с кабаками перебоев нет, – фыркнула Верка и тут же вынесла предложение сравнить на практике наши и «ихние» кабаки.

– Как-нибудь в другой раз. Я буду занята все ближайшие дни, начиная с завтрашнего утра, – загадочно проговорила я и заговорщицки подмигнула.

Вера с интересом вгляделась в мое хитрое лицо и потребовала:

– Рассказывай.

– Да нечего особенно и рассказывать, – пожала я плечами, но потом вывалила ей ту часть моего путешествия, которая касалась торжественной встречи на вокзале. Веруня слушала, раскрыв рот, а потом хмыкнула:

– Значит, и у твоего Володьки мать есть? А я думала, такие, как твой муж, появляются из стерильной пробирки уже взрослыми, с красным дипломом. В полном молчании и без единой живой души.

– Это было бы логично, но получается, что мать у него есть, Вер, – вздохнула я. – В общем, я ее пригласила в гости.

– Что? – ахнула она. – После того, что ты поведала, я бы не сказала, что это разумно.

– Абсолютно неразумно, – согласилась я. – Она приезжает завтра в десять утра.

– Кошмар!

– Если что, скроюсь у тебя? – Я состроила подхалимскую физиономию.

– Судя по всему, наш дом тоже снесет взрывной волной, – покачала она головой. – О чем ты думала? Ты в своем уме? Зачем тебе влезать в этот конфликт?

– Понимаешь, я хочу его взбесить. Хочу, чтобы он орал. Чтобы тарелки бил.

– Ну ты, подруга, зажралась, – подвела итог Верка. – Хотела послушать крики, зашла бы к нам. У нас каждый вечер – спектакль. Вход свободный. Тебя бы я посадила в первый ряд. Скалку бы дала.

– Вер, а что это там? – дернулась я, махнув рукой в сторону.

Верка огляделась и переспросила:

– Что? Косметика размазалась?

– Да нет, вот там. Детки твои. Кажется, они в лужу совсем… это, упали, – прокомментировала я то, что скорее можно было назвать не падением, а взаимным сталкиванием на дно булькающей бездны. Верка посмотрела на клубок, барахтающийся в луже, и тут же забыла про меня.

– Вы что, оборзели совсем? – заорала она не своим голосом (или как раз самым что ни на есть своим), и через минуту, стараясь не особенно дотрагиваться до них, чтобы не изляпаться самой, Вера уже тащила их домой отмывать. Я же вздохнула и, оглядевшись вокруг (в поисках шпионов), набрала Маргаритин номер. Убедившись, что все в силе, вещи собраны, билеты куплены, а вавилоны накручены, я отправилась домой.

Весь вечер мы с Владимиром, как актеры дешевого театра, изображали полнейшую безмятежность и хоть и фальшиво, но старательно подыгрывали друг другу. Он приготовил ужин, красиво сервировав его на столе. Фасоль, зеленый салат и отварная рыба были разложены по высшей категории, я же старательно ела все это ножом и вилкой, не сделав никакой попытки слинять с тарелкой к телевизору, как я делаю это обычно. Мусяка прыгал вокруг нас, радуясь, что все наконец в сборе. Вечером его еле удалось уложить, а утром, отведя его в садик, я отправилась на вокзал. Кто бы знал, сколько сил я употребила там, в Питере, чтобы убедить Маргариту Владимировну в целесообразности и позитивности этого визита. Я даже оставила ей денег на билет, и вот теперь, с трудом веря в то, что я действительно это делаю, я вытащила из вагона перепуганную перспективой встречи с сыном Маргариту, ее три чемодана (из расчета по чемодану на каждый день визита), ее пальто, шаль и вавилоны – полный боекомплект. Мне пришлось потратить силы, чтобы запихнуть ее в такси, и снова пропустить мимо ушей весь тот словесный поток, который она умудрялась извергать без перерыва в любом городе.

– А Ванечка? Он дома? Я увижу его?

– Он в садике, но мы заберем его по дороге. Мы успеем взять его еще до дневного сна, – заверила я ее в сотый раз за утро.

– Правда? – волновалась она. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы проникнуться жалостью. И что бы она ни совершила в бытность своего материнства, ничто не могло оправдать этой странной ссылки.

– Правда. Хотите, мы сначала сходим куда-нибудь в кафе. Вы с ним поболтаете, познакомитесь поближе? – предложила я, хотя на самом деле так и собиралась поступить в любом случае. Во всем моем коварном плане Мусяке было отведено особенное место. Как ни крути, а он был единственным человеком, которого Владимир (по недосмотру) запустил внутрь себя. А значит, и нанести удар можно было только с этой стороны.

– Мама, ты лано! Ула! – закричал он, увидев меня в дверях группы. На сопровождающую меня Маргариту Владимировну он обратил внимание только после того, как мы с ним расцеловались и обнялись, как он требовал, «клепко-клепко». Он поднял глазки и заинтересованно спросил Маргариту:

– Вы волшебница?

– Что? – опешила она, не сводя влюбленного взгляда с Ванюшки.

– Мам, а эта стаюшка кто? – прошептал мне на ухо Мусяка, старательно прячась за меня, но высунув из-за моего плеча любопытный нос.

– Эта старушка? Она, к сожалению, не волшебница, Мусь, но это твоя бабушка, – пояснила я. Он некоторое время с недоверием смотрел то на меня, то на Маргариту Владимировну, а потом снова неуверенно зашептал:

– Баба Зина? Ее что, заколдовали?

– Не совсем, – усмехнулась я. – Это бабушка Марго, мама твоего папы. Мы встретились с ней в Питере…

– Это где ты выдыхала? – насупился от напряжения Мусякин.

– Отдыхала, – кивнула я, с трудом сдерживая смех. – И встретила другую твою бабушку, а она давно хотела с тобой познакомиться. Ну что, будешь здороваться?

– Буду, – обстоятельно обдумав все, ответил он. – Здласте, баба Маго.

– Здравствуй, Ванечка, – всхлипнула она. Оказывается, пока я тут вела переговоры с сыном, Маргарита Владимировна успела уже расплакаться и даже достала откуда-то красивый, расшитый шелковый платок. Жесты были жеманными, но слезы лились как из водопровода. Фонтаны Питера в его отдельном жителе.

– А… мам, – шепнул Ваня, – мы ее можем взять домой? Бабу Маго.

– Марго, – поправила я, впрочем, не особенно протестуя. Маго так Маго. – Ну, здесь же мы ее не оставим. Конечно, возьмем домой. Приглашай.

Следующие два часа Маргарита изливала потоки неизрасходованной нежности в таких громких щебечущих формах, что у меня разболелась голова. Кафе, в которое мы отправились, чтобы накормить Мусяку кучей запрещенных, вредных вещей, таких как творожная запеканка со сгущенкой, колечко с кремом и вишневый кисель, он обожал. Володя никогда его сюда не водил (вредно же!), но мы с Ванюшкой захаживали периодически.

– Сходим налево? – спрашивал он. Налево – это было наше кодовое слово, которое я однажды по дури ляпнула, а он моментально подхватил. Но обещал мне никогда не произносить при папе это страшно секретное слово.

– Ну вот, видишь, как хорошо, когда приезжает бабушка, – коварно воздействовала на детскую психику я.

Впрочем, и сам Мусякин, кажется, новое знакомство всячески одобрял. Баба Маго, в отличие от меня, была совершенно готова стать с ним на одну общую ступень развития, рассказывать сказки, читать стишки, слушать его повествования обо всем на свете, а дома, куда мы добрались часам к трем, баба Маго согласилась играть с ним в мозгодробительную музыкальную игру, предназначенную для изучения алфавита. Мусяка нажимал на буквы, а баба Маго, сидя с завязанными глазами, в течение битого часа угадывала картинку, нарисованную в клетке. Мусякин был в восторге, баба Маго тоже. Поэтому, когда Владимир вернулся домой с каких-то переговоров, случилось именно то, на что я, признаться, и строила весь расчет. Когда Владимир вошел в прихожую, еще раньше, чем он успел отметить взглядом три Маргаритиных чемодана, к нему навстречу вылетел совершенно счастливый, красный, возбужденный, скачущий на одной ножке и размахивающий руками Мусяка.

– Папа, папа, она пиехала. Баба Маго пиехала. Она умеет игъять в ягодное домино!

– Что? Кто приехал? – растерялся Владимир, а Мусяка залез к нему на руки, поцеловал его в щеку и сказал:

– Баба Маго. Ну, твоя же мама. Знаешь, я выигъял в ягодное домино. Ну, я пойду? – засуетился он и поскакал обратно, где сидела в оцепенении Маргарита.

Я стояла и смотрела на Владимира, мне было интересно, что он сделает теперь. Сначала он молчал и буравил меня «претяжеленным» взглядом.

– Ты? – наконец спросил он, сощурившись.

– Я, – кивнула я, улыбнувшись.

– Зачем? – спросил он, все еще оставаясь спокойным. Может быть, не так страшен черт, как его малюют.

Мусяка снова пронесся мимо нас, схватил Владимира за руку и потянул в комнату знакомить с бабой Маго.

– Подожди, Ванюш, – пытался остановить его отец.

– А ты знал, знал, что у меня две бабы? – любопытствовал Мусяка.

– Догадывался, – кивнул Володя, против воли заходя в комнату. Там посреди, кажется, всех имеющихся в доме игрушек стояла Маргарита Владимировна и цеплялась взглядом за меня.

– Здравствуй, мама, – сурово и холодно кивнул Володя.

– Здравствуй, Вовуся, – жалобно пискнула она.

– Надолго к нам? – стараясь выглядеть спокойно, спросил Володя.

Только сейчас я смогла заметить, как напряжена его челюсть, как он играет желваками, готовый, наверное, порвать нас в клочья. Но вокруг нас бегал Ванька, и сделать с нами было ничего нельзя. Единственный человек на земле, который был внутри страшной крепости, смеясь, хватал за руки бабу Маго и хотел с ней играть. С этим приходилось считаться.

– На три дня, – растерянно пояснила она.

– В этот раз, – добавила я.

– Что? – резко повернулся ко мне Владимир. – Уж не думаешь же ты…

– Я думаю, Новый год тоже надо справлять всей семьей, – с невинной улыбкой перебила его я. Владимир фыркнул, но при Мусяке демонстрировать свое отношение не стал.

– Пап, а можно я пойду в гости к бабе Маго?

– Нет! – рявкнул он, но потом, все же справившись с чувствами, добавил: – Баба… м-м-м… Маго живет далековато, к ней в гости не дойти. Ну, вы пока поиграйте, а я… мне надо тут… по делу.

– Мне тоже, – добавила я, за что была одарена самой огненной молнией, со всей силы брошенной в мою сторону.

Владимир развернулся и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Мусяка недоуменно посмотрел на нее, но уже через минуту снова увлеченно во что-то играл. А я, аккуратно и тихо прикрыв за собой дверь, вышла вслед за Владимиром. Он стоял около кухонного окна и смотрел куда-то вдаль.

– Скажи, а что же такого могла сделать твоя мама, чтобы ты вот так выкинул ее из своей жизни? Пыталась отдать тебя в детский дом? Нет? – тихо спросила я, прислонившись к стене.

– Дина! Как ты могла? – спросил он, повернувшись. Лицо его было перекошено от ярости.

– Может, слишком строго заставляла учиться? – спокойно продолжила я.

– Прекрати.

– Наказывала за двойки?

– Ты не имела права.

– Нет, имела. Это и мой сын, – внезапно сменила тон я. – Ты знаешь, что у нее вся квартира увешана твоими фотографиями?

– О, это в ее стиле. А вот от тебя я этого совсем не ожидал, – зло бросил он, и я не без удовольствия отметила, что голос его дрожит. И то хлеб.

– Вот такая я неожиданная. И очень любопытная.

– Да уж, – сжал зубы он. – Живешь с человеком и думаешь, что его знаешь. А он оказывается последней…

– Ну кем? – рассмеялась я.

На мой смех из комнаты выглянул Мусяка. Володино лицо тут же приобрело фальшиво-позитивный вид. Видели хоть раз, как клоуны меняют улыбку на маску ярости с помощью ладони? Вот он сиял от счастья, и стоило провести пальцами по лицу, темный дьявол перед вами. Вот так же Владимир улыбался Ваньке, а стоило тому отвернуться, принимался пожирать меня яростным огненным взглядом. Если бы его ненависть могла воспламенять, я бы испепелилась прямо тут, в кухне, на кафельном полу. Осыпалась бы Володе под ноги, нарушила бы нашу стерильность. Но Володя был безопасен, особенно пока в периметре квартиры находился Мусякин.

– Я лучше пойду… уеду куда-нибудь, – засуетился он.

– Вернешься через три дня? – полюбопытствовала я.

– Точно! – поднял вверх палец.

– Думаешь, это выход? А если, пока тебя не будет, твой сын привяжется к твоей матери? Он же не такой циник, как ты. Он не сможет также вот забыть бабу Маго, и все. Ты и ему будешь запрещать с ней видеться?

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Баба Маго! – вспылил Володя. Впервые, пожалуй, я видела у него такое лицо. Какое? Искаженное болью. – Знала бы ты…

– Так расскажи! – предложила я. – Поделись со мной хоть чем-то для разнообразия.

– Зачем тебе это? – нахмурился он. – Ты уже ничего не изменишь в прошлом.

– Но я хочу немного поучаствовать в будущем, – возразила я.

– Тсс, – прошипел он. – Кажется, они идут.

Мусяка с новообретенной бабушкой влетели в кухню. Маргарита Владимировна как могла упиралась, но была проконвоирована на кухню и заставлена пить чай. Все мы сели кругом, получили по чашке какой-то неопределенно-коричневой жидкости неприятного вкуса, но терпели. Сидели, натянуто улыбались и делали, что говорят, чем несказанно радовали Ваньку. Он ходил между нами с деловитым видом и наслаждался своим верховенством. Было заметно, что Владимир, мечущий в собственную мать молнии, сдерживается из последних сил.

– Ну все, Ванюш, я напился, – наконец не выдержал он. – И баранку съел.

– Ты не допил чафку. Пей! – менторским тоном заявил Мусяка и пододвинул ему чашку.

Володя жалобно посмотрел сначала на меня, потом на Мусяку и вздохнул. Я решила прийти ему на помощь. Не стоит же бить лежачего, это же нехорошо.

– У папочки дела. Папочке надо на работу поехать. Да, папа? Тебе же на работу надо?

– Да, на работу, – благодарно кивнул мне он.

– Но ты же ведь скоро вернешься, да? – продолжала я.

– Да? – с сомнением переспросил он.

– Конечно. У тебя же нет совсем уж длинной работы.

– Ты же не будешь удава пелеводить? – уточнил на всякий случай ребенок. Все мы, не сговариваясь, уставились на него.

– Удава?

– Переводить? – хором переспросили мы с Маргаритой, хотя чего удивляться. Как еще ребенок чуть старше двух лет должен понимать слова «длинная работа»? Особенно если ему постоянно говорить, что его папа что-то там переводит, а что это такое – вообще непонятно.

– Не буду, – заверил его папа. И повернулся ко мне. – Проводишь меня до выхода?

– Не уверена, что готова зайти так далеко, – захотела было отказаться я. Но назвался уж груздем – полезай на лестничную клетку с разъяренным супругом. Хотя с виду Владимир разъяренным не был. Он спокойно оделся, продолжая улыбаться. Поцеловал Мусяку, холодно кивнул Маргарите, отчего та побледнела и ушла обратно в кухню. Я нацепила тапки, накинула куртку, жалея, что сигарет нет даже в тумбе для обуви. Разговор предстоял не из легких, и это не вызывало сомнений, так как Владимир, стоило нам только выйти к лифту, изменился в лице. Он схватил меня за плечи, развернул и прижал к стене, не давая даже вдохнуть, и спросил, сведя брови и глядя мне прямо в глаза:

– Чего ты добиваешься? Это вообще не твое дело. Ты ее не знаешь, она тебе никто, – практически зарычал он.

– Ошибаешься. Во-первых, она мне – кто. Она бабушка моего сына. Во-вторых, отчего же это не мое дело? Я же с тобой живу, да?

– И что?

– Знаешь, раньше я тоже думала, что знаю, с кем я живу. Я уже смирилась, что ты такой, какой есть.

– Какой? Ну, какой же я? Какие у тебя ко мне претензии? – язвительно выкрикнул он и стукнул от бессильной злости кулаком по стене. Хорошие у нас все-таки стены. Крепкие, все снесут.

– Я думала, что ты, хоть и замкнутый, ледяной, застегнутый на все пуговицы болван, стремящийся защититься от любого риска, но… добрый и любящий, неспособный на жестокость. А теперь я вообще не знаю, что и думать. Кто ты такой? Чего от тебя следует ожидать?

– Ничего. Забудь об этом обо всем, – посоветовал он. И добавил: – Тебе нечего бояться.

– Почему? – полюбопытствовала я. – Откуда я знаю? А если я однажды сделаю что-то не так? Ну, котлеты у меня подгорят, или я скажу что-то не то. Вдруг ты решишь так же вот и меня выбросить из своей жизни и сделать вид, что ничего не было?

– Нет, – после очень долгой паузы ответил он. Но потом добавил: – Уверен, ничего ТАКОГО ты бы просто не смогла сделать.

– НИЧЕГО? – разозлилась я. За кого он меня принимает?

– Ну что может случиться?

– Напряги-ка воображение. Что, если я, предположим, тебе изменю? Или уйду от тебя? Или встречу кого-то, кто захочет сделать меня своей?

– Сделать своей? Слова-то какие смешные – своей, твоей. Что за бульварщина? Мы не в пещерном веке живем, – неуверенно усмехнулся он, отводя глаза.

– Пусть бульварщина, – кивнула я. – Но что, если такое случится, что ты сделаешь?

– Но… зачем тебе это? – спросил он.

– Что это? – не поняла я.

– Зачем тебе другой. Тебе плохо со мной? – спросил он. Я посмотрела ему в глаза, на его растрепанные, чуть подернутые сединой волосы. Он был хорош, очень хорош, но не в этом было дело.

– Да пойми ты, в конце концов, – замотала головой я. – Я же не с тобой. Я не с тобой, а ты не со мной. Мы сами по себе, просто живем… нет – сосуществуем.

– Дина, очнись. Это все – слова. Ты уравновешенный, разумный человек. Ты живешь спокойной, комфортной жизнью, у нас все есть…

– Да-да, и прекрасные отношения, – ехидствовала я, но Володя, похоже, ничего не замечал. Я вспомнила лицо Алексея. Его темные глаза, такие опасные, такие сильные руки. «…Ты хочешь быть моей?..»

– Именно.

– Да пошли они к черту – эти прекрасные отношения. Я вообще не могу понять, в каких мы с тобой отношениях? Что именно нас связывает? Будешь ли ты переживать, если эти прекрасные отношения вдруг кончатся?

– Давай не будем разговаривать беспредметно, – нахмурился он.

Я всплеснула руками:

– Я могу выразиться максимально предметно! Скажи, ты меня любишь? Хочешь ли, чтобы я любила тебя? Или тебе достаточно только того, что мы вместе растим Ваньку?

– Дин… Все не так просто, – замотал головой он. – Я хорошо к тебе отношусь, мне кажется, что то, что у нас есть – больше, чем у многих других. Но то, что есть, – это все, что я могу тебе предложить.

– Вот и отлично, – отвернулась я. Не хотела, чтобы он видел мое лицо. – Пусть так. Но я хочу, чтобы твоя мама имела право видеть Мусяку. Считай это моим требованием к нашим прекрасным отношениям.

– Что именно ты хочешь? – сжал зубы он.

– Фотографии, визиты два-три раза в год. Возможно, каникулы. И столько телефонных разговоров, сколько она захочет.

– Отлично, – кивнул он. – Я согласен.

– Да? – поразилась я. – Вот так просто?

– Да. Просто, – пожал плечами он. И нажал кнопку лифта, отворачиваясь от меня, давая мне понять, что на этом разговор наш окончен.

– Но почему? Почему ты так сговорчив? Я не думаю, что ты собираешься выполнять свое обещание, – сомневалась я.

– Ты же знаешь, моя дорогая, я всегда выполняю свои обещания. Но ты не знаешь мою милую матушку. Думаю, она еще преподнесет тебе сюрприз.

– В каком смысле? – переспросила я. Но он только ухмыльнулся, подмигнул мне и вошел в лифт.

Глава десятая,

в которой я неожиданно для себя испытываю сожаление

Все, что ни делается, – к лучшему.

Однако лучшее – враг хорошего!

Зима в этом году наступила быстро, не дав осени даже раскачаться как следует. И пары недель не прошло, как я вернулась из Петербурга, деревья еще хорохорились не до конца опавшей желтой листвой, когда на улицы просыпалась густая мокрая снежная крупа. Люди переглядывались в недоумении, еще не готовые принять тот факт, что тепла теперь не будет очень, очень долго. Впрочем, метеостанции передавали по постам, что все еще не так плохо. Что где-то за Уралом все вообще уже давно в сугробах. Джипы не заводятся, так что все ездят на «Нивах». И что вы хотите вообще? Что странного в том, что в Москву каждый год приходит зима? А в других регионах что, лето, что ли?

– Но не в конце же октября? – возмущались москвичи. – Куда смотрит мэрия?

– Еще растает. Вот увидите, наш ждет зеленый Новый год, – уверяли одни.

– А это смотря сколько выпить, – соглашались с ними жители нашего района. Кое-кто предсказывал в скором времени минус пятьдесят и все кары небесные. Папины братья по оружию массового поражения печени вообще считали, что наступает конец света. А раз так, то не пить было бы в высшей степени самонадеянно и неостроумно. Конечно же, папа старался держаться поближе к народу. По крайней мере, до тех пор, пока мог держаться на ногах.

– Дочка, ты? Откуда это ты тут взялась? – с удивлением осмотрел меня снизу вверх мой прародитель, когда я волею судеб оказалась около своего собственного подъезда в доме на бульваре Карбышева.

– Более логично было бы спросить, откуда тут взялся ты, – прищурилась я, определяя на глазок папины кондиции. – А мама-то знает, где тебя носит? Все никак не отвыкнешь от любимой лавки?

– Злая ты, дочь, – грустно, но без злости сказал он. – Я тут по делу.

– Да что ты? – поразилась я. Папа и по делу – это было странно. Профессию свою, то есть работу грузчика, он уже давно не практиковал по состоянию здоровья, так что какие еще у него тут могли быть дела? Перезанять на бутылку? Сдать бутылку? Я любила свою семью, ценила бесценный дар жизни, отданный в мои неблагонадежные руки, но с уверенностью могла сказать: никаких дел тут у папаши быть не могло.

– Папуль, хочешь я тебя до дому отвезу. А то уже поздно, мама будет волноваться, – внесла предложение я. Судя по задумчивому папиному лицу, программа сегодняшнего вечера еще не была им выполнена до конца. Он колебался.

– Может, чуть позже. Мне тут еще… надо.

– Ну, смотри сам. Я пока тоже еще занята, мне надо квартиру показать и почту забрать.

– Опять жильцы смотались? – усмехнулся папа.

– А ты бы смог тут прожить долго? – удивилась я, махнув в сторону нашего подъезда. Дом в вечернем свете смотрелся не так плохо, как днем. Именно поэтому первый показ моей двухкомнатной со всеми удобствами квартиры № 13, сдаваемой мною в аренду, я старалась проводить поздно вечером. Желательно еще разбить большой фонарь на бульваре и вывернуть все лампочки в подъезде. Будет больше шансов привлечь клиентов, которых, как я ни старалась, как ни снижала ежемесячный платеж, очень быстро переставал устраивать тот набор удобств, который я предоставляла.

Квартира сдавалась вместе с отваливающейся штукатуркой, искрящими проводами и тараканами, которые вполне уже могли проводить референдум, национализироваться и отделяться, как Черногория, – так давно они тут жили. Много, много поколений тараканов. Сегодняшние, наверное, были пра-пра-правнуками тех, что ползали по моим бутербродам в школу. На кухне давно не работал кран, в туалете же, наоборот, все текло без остановки. Ванна нареканий не вызывала, пока в ней заново не нарастал грибок. Отчий дом, как же много чудесных воспоминаний, сколько драгоценных моментов останется в моей памяти навсегда. Чего стоили только все те разговоры, которые я слушала через вытяжку. Раньше умели строить, знали, что делали. Чем морочиться на прослушке, «жучках» и прочей шпионской дребедени, все советские дома оборудовали такой системой вентиляции, что, сидя в коридоре, можно было услышать разговоры на пять квартир во всех направлениях.

– Я прожил тут почти всю жизнь, – напомнил мне папа. – Больше, чем ты.

– О, Динка? – радостно огласил двор приветствиями Аркашка. Папа радостно улыбнулся, но потом запоздало бросил на меня беспокойный взгляд.

– О, вот, значит, оно, твое дело, – усмехнулась я.

– И ты тут, Динка-картинка! – обнял меня Аркаша. Он вышел из подъезда, как всегда, в тапках. Подумаешь, что снег с дождем. Таким, как Аркашка, море всегда по колено. И сугробы тоже.

– И я тут, хоть и не могу сказать, что это меня сильно радует. А как ты?

– Выпьешь? – предложил он, зазывно помахивая бутылкой «Березовой».

– Нет, – поморщилась я. Хороша будет хозяйка, если будет показывать квартиру после того, как примет на грудь во дворе собственного же дома. Это же чистая антиреклама. А мне бы хотелось заселить в родные пенаты кого-нибудь, кто не сбежал бы отсюда через три месяца, как только подкопит хоть какие-то деньги. Да я на встречу к этим жильцам собиралась круче, чем на иное свидание. Нацепила сапоги на высоком каблуке, накрасилась, волосы уложила – чтобы сразу было понятно, что они имеют дело с приличной женщиной в приличных сапогах. И в отличном красном пальто (Володин, кстати, подарок). А тут – водка. Смерть имиджу!

– А чё так-то? Все-таки надо ж как-то отметить.

– Что отметить? – удивилась я.

– Щенка я нового взял, – поделился со мной Аркаша. – Кузька-то того… – многозначительно посмотрел на небо он. – Помер мой Кузьма.

– Давно? – удивилась я.

– Да почитай уж с месяца три. Или четыре, – прикинул Аркаша. Более точного представления о времени он не имел, так как жизнь его проходила исключительно в понятиях приблизительных. Месяц туда, месяц сюда…

– Сочувствую.

– Да ладно, – потянулся он. – Я его на речке схоронил, пущай спит. А этот, шельма, теперь мне покою не дает ни днем, ни ночью. Все жрет, как пылесос. Подлец, одним словом.

– Как назвал-то? – поинтересовалась я. Клиенты мои все не шли, так что делать мне все равно было нечего.

– Чегевара, – помявшись, ответил Аркаша.

– Как-как? – чуть не поперхнулась я. – Чегевара? Почему?

– Они… похожи чем-то, – пожал плечами он.

Я расхохоталась:

– Чем? Разве что повышенной волосистостью.

– Не-а. Не только. У пса моего вид такой, знаешь, героический. Ну, чистый революционер. Правда, теперь я сомневаюсь. Может, если бы я его, подлеца, назвал бы Пушком или Чарликом, он бы приличнее себя вел. А так, последние плинтуса отодрал и сгрыз. Кузькину подстилку сожрал. В джинсах моих дыру прогрыз, видишь? – и на этих словах Аркашка убедительно продемонстрировал дыру на джинсах, кои находились в его собственности уже более пяти лет в единственном числе. Доходов с его деятельности грузчиком не хватало на приобретение еще одних штанов, к тому же не везде за новые брюки позволяется расплачиваться разливным пивом. Так что ущерб был значительным.

– Да уж, – вздохнула я.

– Ладно, он здесь все грызет. Тут хоть не жаль, чего тут – снесут, и все. А вот в новой хате жаль будет, если он сожрет ремонт, – продолжал сетовать Аркаша.

– Да когда она будет, эта твоя новая хата, Чегевара уже подрастет и станет тише, – успокоила его я, но он только с удивлением на меня посмотрел и развел руками.

– Думаешь, он утихнет за месяц? – удивился Аркаша.

Но еще больше удивилась я.

– Месяц?

– Ну да. Мы переезжаем в эту башню около дороги, – продолжил он, стихая и тушуясь под моим изумленным взглядом.

– Что? В башню? А я что – тут останусь? – таращилась на него я.

– Так вам чего, ордер не присылали? – окончательно запутался он.

Но оказалось, что переезд, которого мы все ждали столько лет, все-таки не обошел меня стороной. Просто мои жильцы, которым было уже на все наплевать в связи с разрывом договора аренды и с собственным, кажется, разрывом тоже, забыли мне передать письмо. Повестка, которая была датирована еще сентябрем, одиноко и грустно пылилась на полочке под зеркалом в коридоре. Заваленная глупыми рекламами с предложениями похудеть (объедаясь до обмороков), сделать большую грудь (даже тем, у кого ее вообще быть не должно), вставить пластиковые окна (новые окна в НАШЕЙ пятиэтажке – определенно, самое время), одинокая желтая бумажка еле дождалась меня. Я стояла посреди собственного коридора, смотрела на нее и молчала, оглушенная открывающимися перспективами.

– Сносят? – переспросила я Аркашку, стоящего позади меня в дверях. – Нет, правда?

– Ну вот, теперь нам точно есть чего отпраздновать! – с восторгом подвел итог Аркаша. И его лицо засияло такой счастливой улыбкой, что я не смогла устоять. Мы отменили моих жильцов. Они, конечно, не были довольны, ибо последние сорок-пятьдесят минут провели в душной маршрутке, пытаясь преодолеть расстояние в пару-тройку километров. Перспектива потратить это время впустую их практически привела в бешенство, но мы быстро отбились, заверив их, что, если они пройдут мимо нашего дома днем, они поймут, что им вообще просто повезло, что они не сняли тут квартиру. Еще приплатят нам за то, что мы соскочили. После этого мы сгоняли в стекляшку, взяли еды (что мой папа счел совершенно неэкономным), банку растворимого кофе и красного вина для меня. Пить водку я все-таки не хотела, представляя себе, как посмотрит на меня потом, по возвращении домой, Владимир, с которым почти две недели мы вели осторожную молчаливую осаду.

Утеряв остатки и без того хрупкого доверия, я получила по полной программе его вежливость, услужливость и старание ничем не вызвать у меня дискомфорта. Иногда, глядя, как он улыбается, хотелось вцепиться ему в лицо ногтями и завизжать. Но я ограничилась тем, что временно перестала возвращаться в нашу не совсем супружескую спальню, предпочитая оставаться в гостиной. Владимир жест оценил и еще шире улыбался, демонстрируя в действии наши прекрасные отношения и еще более прекрасные зубы. Букмекерам уже можно было бы начать принимать ставки на то, кто кого первым порвет на ленточки от бескозырок, мы были уже крайне близки к началу открытых военных действий, хоть я не совсем понимала, в чем конкретно они могут выразиться.

Мама его уехала, осыпав Мусяку поцелуями, а меня благодарностями. Она произнесла какую-то странную, не совсем понятную по смыслу речь, из которой следовало, что она заранее прощает Владимира за все, что он обязательно ей сделает, но просит все-таки помнить, что она его родила. И не без мучений вывела в люди, хоть он это и отрицает. На что Владимир только поднял бровь и ехидно поинтересовался, не о двадцать восьмом ли она говорит (что бы это значило?), и если об этом, то надо было бы задуматься, когда она садилась в поезд и шла на Москву. Маргарита Владимировна покраснела как рак и скрылась в машине такси. Конечно же, ни один не объяснил мне, о чем речь.

Кстати, за три дня ее визита стало ясно, что моя так называемая свекровь ничуть не более открытая или разговорчивая, чем ее сынок. На все мои вопросы, почему же у них с сыном все-таки столь дикие отношения, свекровь пространно отвечала, что, мол, на все воля божья, а он, Владимир, еще поймет, как был не прав. И прибежит на поклон, но только как бы не было поздно. Годы-то бегут, а она-то, Маргарита, не самого крепкого здоровья. Да с таким-то сыном.

– Но что конкретно произошло? – пыталась я ставить вопрос ребром.

Она только многозначительно улыбалась и лила слезы. Это она могла делать по первому требованию.

– Ах, деточка, если бы ты знала, какой камень ты сняла с моей души, – сказала она мне напоследок. И, вцепившись в толстенную пачку фотографий Мусяки, начиная от его первого ультразвука, ушла.

– А что за двадцать восьмое? – поинтересовалась я как-то вечером у Владимира.

– Интересно? – ухмыльнулся он.

– Ну… так, есть немного. Размер обуви? Не подходит. Калибр пистолета? Может быть. Вполне. Только не уверена, есть ли такой калибр.

– Еще версии? – усмехнулся он.

– Год ее рождения? – я пожала плечами.

Владимир расхохотался:

– Ладно, можно было бы помучить тебя, но я же порядочный человек. Так что отвечу. Каждый месяц двадцать восьмого числа она получает перевод. Денежный перевод, чтоб ты понимала. Вот уже много лет она на эти деньги и живет. Что смотришь? – насмешливо склонил голову он. Я знала, что он посылает матери деньги, но не думала, что с такой завидной регулярностью. Этот факт мною вообще был как-то позабыт. – Не сходится образ глобального злодея и монстра? Трещит по швам?

– Ну, не совсем, – уперлась я. – Есть много косвенных признаков, отличающих тебя как редкостного злодея. Ты не пьешь, не куришь, занимаешься спортом… Ты бледный, как вампир. Знаешь, вампиры сейчас в моде.

– А можно мне поинтересоваться? – любезно продолжил он, закинув ногу на ногу.

– Конечно. К твоим услугам, – паясничала я.

– Ты так билась за права моей мамы, что теперь даже я живо волнуюсь. Как наша милейшая и столь неожиданно обретенная баба Маго, не звонила? Ваньку не спрашивала?

– А что, ты так уверен, что она не звонила? – разозлилась я. Честно говоря, мама его действительно канула в неизвестность. Ни привета, ни ответа. Ничего. Даже не сообщила, как доехала.

– Уверен ли я? О, на все сто. Думаю, что ты дала ей все, что нужно для счастья.

– Что ты имеешь в виду?

– Я говорю о той пачке фотографий. Теперь моя драгоценная матушка сможет расставить их по всем стенам второй комнаты и таким образом обрести внука. Поверь, живой внук совсем не так удобен в использовании, как его изображения. От живого внука много шума и возни.

– Ты ошибаешься, – неуверенно сказала я.

– О, конечно, я ошибаюсь. Это же ты, а не я провел с ней все детство, – фыркнул он.

На этом разговор был окончен, и, кажется, это вообще был чуть ли не единственный наш более-менее содержательный разговор за это время. Все остальные дни мы только вежливо согласовывали наши планы относительно Мусяки, садика, дополнительных занятий у логопеда и прочие детали нашей совместной жизнедеятельности. Сегодня вечером была его очередь забирать Ванечку, поэтому я могла делать все, что мне заблагорассудится. Например, посидеть с соседом и поболтать о старых временах.

– Ну что, Динка-картинка. Точно не хочешь стопочку для аппетиту? – уточнил еще раз Аркашка исключительно для куртуазности, удобно расположившись на старой табуретке между раковиной и пристеночным столиком.

Я помотала головой и взяла кружку с вином. Мы сидели и культурно отдыхали от дел, ведя неспешную интеллектуальную беседу о судьбах России. Я считала, что все и так неплохо, а Аркашка считал, что надо взять все и поделить. Даже у папы оказался в загашнике какой-никакой план, правда выразить его до конца словами он не смог, но очень интенсивно выражался жестами. В самый разгар разработки нашей совместной политической программы, когда Аркашка вполне серьезно предлагал создать партию любителей живого пива, с улицы через форточку начали доноситься какие-то странные звуки, похожие на женский визг.

– Опять они лаются, – устало вздохнул Аркашка, но все же пошел к окну посмотреть на бесплатное и, как он выразился, ежевечернее шоу.

– Кто там? – спросила я, видя только какие-то огоньки и фигуру растрепанной женщины в безразмерном пуховике, мечущуюся перед каким-то автомобилем. Женщина кричала что-то явно нелицеприятное в адрес водителя. Я разобрала только, что водитель должен быть проклят на веки веков, если сдвинет эту старую колымагу с места.

– Она! – исчерпывающе пояснил Аркашка.

– Да уж, мне стало намного легче, спасибо, – усмехнулась я, отойдя от окна. И подумала, что все-таки как же хорошо, что у нас дома нет вот таких разборок и мне никогда не придется бросаться под колеса нашего «Мерседеса», чтобы удержать Владимира дома. Он и без моих усилий из него старается не выходить. Домосед, блин.

– Ты что, правда не узнаешь? – удивился Аркашка. – Ну, не ври!

– Да кого я должна узнать? – поморщилась я и снова присмотрелась. Визги на улице приобрели обоюдоострые формы. Водитель колымаги открыл окно и орал через амбразуру нечто непечатное, общий смысл которого сводился к необходимости отвалить от него как можно быстрее во избежание человеческих жертв и кровопролития. Дама злобно пнула машину, после чего машина дернулась и поехала назад, решив использовать альтернативный выезд со двора.

– Как интересно. А ведь когда-то вы, девушка, каждую минуту бегали смотреть, не подъехала ли серая «Субару».

– Что? – ахнула я.

– А ее, Катерину, ты ненавидела больше всего на свете.

– Не может быть! – зажала я рот рукой и высунулась из окна чуть ли не по пояс. Конечно, вечер, темень и искажающий все тусклый свет фонаря сделали свое дело, и все же Катерину действительно было невозможно узнать. Да что там – вообще невозможно. Первая красавица и задавака, в которую когда-то были влюблены все, не исключая меня, – она исчезла. Передо мной стояла серого цвета лохматая женщина в халате, торчащем из-под пуховика, и кричала на всю улицу, размахивая руками. Это просто не могла быть она. Да она бы никогда не опустилась до этого, ни один мужик не стоит такого, а в особенности такой мужик, как Сергей Сосновский. И все же это была она.

– А это он – за рулем? – уточнила я на всякий случай. – За рулем этой… м-м-м, что это за машина?

– «Таврия». Он ее с мужиками в гараже собрал, – пояснил Аркаша, не отрывая взгляда от проистекающей разборки.

– У него же была, кажется, «Шкода». Или что-то в этом духе, – растерялась я.

– Была и сплыла. Дурак твой Сосновский. В сказки верит, – пьяно махнул рукой Аркаша.

– В смысле?

– Да в автоматы эти. Дзынь… Тройка, семерка, туз. Играет он, Дин. Лучше бы уж просто пил, честное слово.

– Нет, ну это же просто невероятно, – нахмурилась я, глядя, как Катерина лихорадочно мечется по двору, пытаясь перекрыть «Таврии» выезд. – Просто даже жалко ее.

– Да уж. Ну, она же этого сама хотела, – пожал плечами Аркаша.

Мой папа с задних рядов жестом выразил свое согласие. На звуки его уже не хватало. Этому больше не наливать. Да мы, кстати, ему практически и не наливали. Да уж, папочка, бедненький.

– Можешь вообще не возвращаться! – заорала на всю улицу Катерина, заставив всех, кто был невольным свидетелем этой сцены, высунуться из окон еще больше. Вслед за воплем раздался звук глухого удара. Видимо, в капот «Таврии» было брошено что-то, вполне достигшее своей цели. Возможно, палка или пустая пластиковая бутылка. «Таврия» остановилась, и из нее пулей выскочил Сосновский собственной персоной (вот уж кого можно было безошибочно узнать по лысине).

– Что, свихнулась совсем? Не позорь меня! – вопил он, подлетая к подъезду. Вечер обещал быть жарким.

– Это я? Это я тебя позорю? – срывающимся голосом завопила она, а потом дико и нездорово расхохоталась.

– Вали домой! – потребовал Сосновский. Лицо его, огрубевшее и расплывшееся за счет второго подбородка, уже совсем не казалось милым. И уж точно он больше не был веселым парнем. Скорее уж злобным мужиком.

– Ты когда вернешься? – более мирно спросила его Катерина. В вечерней тишине их разговор свободно разносился по воздуху, без проблем достигая всех тех, кто хотел быть свидетелем этого диалога.

– Не знаю.

– Не уезжай, – попросила она и схватила его за куртку.

– Да пошла ты, – с готовностью бросил он и грубо оттолкнул ее от себя. Катерина не удержала равновесия и упала, а Сосновский развернулся и пошел к машине.

Я вскрикнула, мои глаза расширились от ужаса, и одновременно дикая ярость откуда-то изнутри пошла заливать отсеки, норовя перевернуть «Титаник» за пару минут. Как он смеет так обращаться с женщиной? С матерью его ребенка! Какая скотина!

– Да уж, свинья, – согласился Аркашка, отходя от окна.

Катерина помотала головой и попыталась встать.

Я покачала головой. Подавленная произошедшим, я совсем забыла, что сама торчу в окне, не слишком-то корректно подсматривая за сценой, на которую меня совсем не приглашали. Нехорошо, подумала я и совсем уж было отвернулась (тем более что смотреть-то больше было и не на что), как вдруг глаза Катерины выхватили меня из светового пятна моего окна, и ее лицо перекосилось от ужаса. Как и мое, надо признать. Она явно узнала меня и щурилась, пытаясь разглядеть детали. Я не могла пошевелиться, только чувствовала, как замерзаю под этим взглядом. Внезапно Катерина передернула плечами и расхохоталась.

– Что, понравилось? – с явным вызовом крикнула она.

– Совсем нет, – крикнула я в ответ. – Он – просто сволочь. Хочешь, я спущусь?

– Да иди ты куда подальше. Нужна ты мне больно! – помотала головой она, отряхнула халат и исчезла в дверях подъезда.

Я стояла потрясенная и не знала, как себя повести. Аркашка посмотрел на меня, потом с пониманием хмыкнул, подал мне кружку. Пить мне больше не хотелось совсем, но кружку я взяла.

– Да брось ты. Забудь ты ее.

– Да уж, – согласилась я. – Такое забудешь.

– Забудешь, – заверил меня он. – Скоро все разъедемся по своим норам и вообще встречаться не будем.

– Ты прав, – кивнула я, почувствовав себя почему-то бесконечно усталой, старой и глупой. Зачем, черт возьми, я пялилась. Нашла себе шоу.

– Конечно, я прав. Слушай, я пойду. Мне надо с Чегеварой выйти, а то он там кончится.

– Ладно, – вздохнула я. И, оглянувшись, спросила: – А с папой-то что делать? Домой он не попадет уже. Тут оставить? Я завтра с Мусякой, не смогу приехать.

– Давай-ка отведем его ко мне, – предложил он.

Скоро стало ясно, что такие визиты у Аркаши вообще практиковались. Помещение его квартиры было оборудовано всем необходимым для приема гостей такого рода, а именно: имелись топчан, запасные тапки, тумбочка около топчана и литровая бутылка питьевой воды. Мы уложили папу, договорились, что чуть позже я созвонюсь с мамой, чтобы она не волновалась, а также смогла высказать мне все, что она думает о том, что я спаиваю родного отца.

– Не волнуйся, – успокоил меня Аркаша, нетвердо держась на ногах. Мы вывели из квартиры небольшого коричневого щенка и спустились во двор – провожать меня до остановки. Чегевара, симпатичный, но чрезмерно непоседливый дворняга, метался по двору в попытке отметиться у всех деревьев.

– Все нормально, – кивнула я, убирая ключи от квартиры в сумку. И только тут я заметила, что на опустевшей уже лавочке, мокрой из-за растаявшего снега, сидит сгорбленная фигура. И как бы ни было темно, я с первого взгляда поняла, кто это. Я вздохнула и подошла.

– Катерин, – окликнула я, чуть толкнув фигуру в плечо.

Катерина дернулась и буркнула:

– Отвали.

– Слушай, уже столько лет прошло. Может, уже пора все забыть? – предложила я. И я была искренна, кстати. Куда-то я растеряла всю мою злость, остались только жалость и сожаление. Как же все-таки непредсказуема и порой жестока жизнь! Катерина не должна быть такой. Какая она была, как она улыбалась! Я могла смотреть на ее улыбку и уже от этого чувствовала себя счастливой… когда-то. Давно, не в этой жизни. Женщина, сидящая лицом ко мне и буравящая взглядом листья у себя под ногами, вряд ли часто улыбалась. Но тут Катерина повернулась ко мне.

– Забыть? Хотела бы я все это забыть, – хмыкнула она. – Только ведь как? Когда вот он, передо мной.

– Кто? Сосновский. Да уж, кто бы мог подумать, что он станет таким.

– Да я бы могла подумать, – вздохнула Катерина. – Думаешь, он был другим? Нет, он всегда был таким. Плюс немного гонора, минус повышенное давление – такой же точно, как сейчас.

– Ты права, – кивнула я, доставая сигареты. Катерина бросила взгляд на пачку, я протянула ей. Мы закурили и какое-то время сидели молча. Удивительно, но никакой ненависти я не испытывала, хотя раньше была абсолютно уверена, что Катерина – самый страшный кошмар моей жизни – останется таковой навсегда. Но сейчас почему-то мне вспоминалось, как мы вместе убегали с уроков и бродили по городу, мечтая о будущем и глядя друг на друга влюбленными глазами. И никто нам не был нужен. Почему все изменилось?

– А ведь это мог быть твой муж! – вдруг сказала Катерина и усмехнулась: – Ты же так его любила. А хочешь, я тебе его верну?

– Нет уж, спасибо, – энергично замотала я головой. И задумалась: а ведь действительно, если бы не Катерина, я бы до сих пор могла еще быть с ним.

– Конечно, – горько рассмеялась она. – Теперь он – не такое уж сокровище.

– Но что случилось? – нахмурилась я. – Что с вами случилось?

– Случилась большая любовь. Мать ее, блин! – выругалась она. – Вы только подумайте: Большая Любовь. Вы в это верите?

– Слушай, ты совсем легко одета, – заволновалась я. Оказалось, что, кроме халата и накинутого наспех пуховика, на Катерине ничего нет. – Надо идти домой.

– Нет. Ты иди, я еще посижу, – отказалась она.

– Ну уж нет, ни за что. Ты тут сидеть не останешься, – решительно бросила я.

– Я не хочу домой. Там дети, а я, знаешь, не в том состоянии, – многозначительно взмахнула рукой она.

– Хорошо. Тогда пойдем ко мне, – предложила я. Катерина сначала посмотрела на меня в полной растерянности и замешательстве, но уже через пару секунд она заулыбалась и кивнула:

– А что, пойдем, коли не шутишь. Не съешь же ты меня.

– Это уж точно, – усмехнулась я, и мы поднялись наверх.

Глава одиннадцатая,

в которой демонстрирую отличное воспитание и манеры

Хочешь большой, но чистой любви?

Приходи вечером на сеновал.

«Формула любви» (к/ф)

Моя лучшая подруга, мой самый жуткий ночной кошмар, моя Катерина снова сидела на моей кухне, как в добрые времена моего детства я сидела на ее уютной кухне. У них дома всегда вкусно пахло, папа и мама проверяли у дочки уроки, вели с нами долгие задушевные разговоры о жизни, спрашивали о будущем. Мои родители тоже могли со мной поговорить, особенно папа. Особенно после второй бутылки. Но если бы не Катерина, я бы до сих пор представляла свое будущее, как Аркашка – с точностью плюс-минус месяц. Где-нибудь на маминой фабрике. Нет, я ничего не хочу сказать плохого ни про маму, ни про кондитерский цех. И все-таки именно благодаря Катерине я закончила полные десять лет средней школы, что в свое время серьезно потрясло не только моих учителей и родителей, но и меня саму. Если бы не Катерина, не видать мне института как своих ушей, я бы вообще не подумала даже открыть его двери, скорее я бы оказалась в ПТУ. Сколько времени, сколько сил было отдано тому, чтобы вкачать в мою достаточно пустую голову хоть какие-то знания!

Я не была прилежной ученицей, и, надо сказать, большая часть Катерининых усилий так и канула в Лету, не принеся плодов. Я не сделала карьеры, не добилась успеха и не заработала никаких денег. Я просидела много лет на одном месте, на одном и том же конкретном стуле перед одним и тем же монитором, вводя какие-то цифры, всовывая алчущим комфорта людям какие-то кредиты, выклянчивая у них же вклады под смешные проценты, замаскированные бессмысленными псевдонаучными терминами типа «плавающая ставка», «моральные риски» и (это мое любимое) «продуцент». Арифметика была проста: я брала максимум под 9 % годовых, а выдавала под 25 %. «Скромная» разница обеспечивала банковский сектор неплохими показателями. Даже производители самолетов не могли бы рассчитывать на такой чистый доход, как мы, не производящие ничего, кроме бумажных гор. Да и кучи рекламы с фотографиями людей, улыбающихся от невыразимого счастья сотрудничества с нами.

Моя скромная роль в этом круговороте процентов в природе была скромна, но и ее бы мне никогда не видать, если бы не Катерина. По существу, если бы она тогда, много лет назад, не стала дружить с малосимпатичной, долговязой чумазой девчонкой из так называемой неблагополучной семьи, сейчас на табуретке около окна сидела бы я. Я бы была лохматой, задерганной и измотанной женщиной в халате и пуховике. Может быть, даже с синяком под глазом. И это было бы логично, понятно и объяснимо. Яблоко от яблони и все такое. У нас тут, на бульваре, была целая яблоневая роща, в которой я росла и набиралась соответствующего опыта.

Но на моей кухне сидела она. Я не видела ее больше двух лет, с тех самых пор, как окончательно эмигрировала с нашего бульвара на улицу Расплетина. Она еще больше похудела, тонкие руки с неровно подстриженными черными от грязи ногтями нервно теребили край моей клеенчатой скатерти. Владимир при виде такого беспредела начал бы все вокруг поливать формалином для дезинфекции. Она скользила взглядом за мной, пока я наливала ей чай и распаковывала нетронутые пачки с печеньем и какими-то орешками. Она смотрела с интересом и некоторой враждой, с вызовом, который был, как мне кажется, прямым следствием ужасного смущения. И это было вполне объяснимо.

– Отлично выглядишь, – отметила она наконец.

Я помотала головой:

– Это пальто отлично выглядит, а не я. Дай-ка я его, кстати, сниму.

– А ты по-прежнему считаешь себя уродиной? – хмыкнула она. – Как же тебе крепко по мозгам проехали.

– Да уж, – согласилась я. Действительно, сколько бы и кто бы ни говорил мне, как я прекрасна и восхитительна, мне казалось, что это скорее издевка, чем реальная правда жизни. Зеркала подтверждали мою версию, хотя, возможно, как утверждали психологи, это было следствием привыкания. Ведь собственное отражение видишь каждый день, много лет подряд, и лицо по ту сторону экрана никогда не меняется. По крайней мере, в лучшую сторону. Может ли нравиться лицо, которое ты видишь столь часто?

– В твоем случае, с твоей фигурой и ростом, все может решаться одним хорошим пальто, – сказала Катерина, смеясь. И в ее голосе появились былые задорные нотки. Она всегда меня любила подкалывать. И она всегда меня любила. Наверное, единственная, кто действительно меня любил. Пока не полюбила моего мужа.

– На рожу лица пальто не натянешь.

– Нормальная у тебя рожа лица. Кожа чистая, свежая. Волосы тоже. Дура ты, Динка. Всегда была. Надо себя ценить.

– Да? – подняла бровь я. – Тогда могу тебе сказать то же самое. Что ты с собой сделала, Катька?

– А что такое? – изобразила удивление она. – Можно подумать, тебя это не радует.

– Радует? Нет. Хотя должно бы, но не радует. Кать, правда, я просто в ужасе.

– Я тоже.

– Ладно, пей чай, – кивнула я, протянув ей чашку.

Мы разговорились, вспоминая какие-то малозначительные, но такие теплые для нас моменты. Первый школьный прогул, первая моя сигарета. Она тогда не курила, только кашляла и смеялась. Сейчас она курила, кажется, одну сигарету за другой. И кашляла. Я смотрела на нее, слушала ее и улыбалась. Кто бы мог подумать, что за все эти годы я, оказывается, так и не перестала по ней скучать. Как по сиамскому близнецу, с которым тебя разделили хирургическим способом, но ты продолжаешь его ощущать как свою неотъемлемую часть.

– Так что у меня теперь еще и сын. Полгода ему всего, так что спать вообще не могу.

– Двое детей! – ахала я. – Ты же просто героиня.

– Да уж. Мать – героиня, отец – героин. Даже не знаю. Я родила его, потому что думала, что хоть это как-то остановит Сережку. Ты извини уж, я не знаю, может, тебе все это слушать неприятно…

– А знаешь, нет, нормально, – пожала плечами я, перегнувшись, чтобы прикрыть окно. Холодный ветер так и задувал. Кажется, был уже совсем глубокий вечер. Я подумала, что, пожалуй, возьму до дома такси, не хочу ждать маршрутку так поздно.

– Точно?

– Конечно. Прошло уже очень много лет. Сосновский для меня ничего не значит, а ты – его жена. Можно сказать, что ты уже полностью имеешь все права на него. А у меня совсем другая жизнь.

– Значит, ты меня типа того, прощаешь?

– Ну, если это для тебя важно – конечно, – сказала я и сама почувствовала невероятное облегчение. И, вспомнив свое собственное поведение в самом недавнем прошлом, добавила: – Любовь – сложная штука.

– Это да, – неуверенно кивнула Катерина. – И очень неприятная.

– Я слышала, он играет?

– Донесли уже? Да, хорошего мало. Мама его ушла на пенсию, так что дотации с ее стороны срезались. Он же ни черта не умеет работать. Носится из стороны в сторону, все какие-то прожекты, прожекты. Она его пыталась устроить в банк к себе, так он там какие-то аферы с кредитами затеял. Его за руку поймали и выперли. А потом вот это. Мечтает стать миллионером, – горько рассмеялась она. Глаза при этом были грустные-грустные.

– А как твои родители? Мама?

– Развелись. Папа ушел на старости лет, а мама с нами живет. Сидит с внуками.

– Развелись? Зачем? – опешила я.

– Вот и я спрашиваю – зачем? В таком-то возрасте. Ладно бы, я понимаю, у него кто-то был. Знаешь, бес в ребро и все такое. Так нет, просто развелся и ушел. Сказал, что устал нас тянуть. Живет теперь где-то в Бибирево, в комнате. На большее денег не хватило. И что, это разве нормально?

– Все сходят с ума по-своему, – согласилась я. – Главное, нам держаться. Детей поднимать.

– Твоему-то сколько? Это мальчик или кто?

– Или кто? – рассмеялась я. – Да, мальчик. Ванька. Ему третий год идет.

– А ты по-прежнему с этим… Как его хоть зовут? С тем, на «Мерседесе»?

– Владимир? – нахмурилась я. – Нет, я не с ним.

– Разошлись?

– Да мы и не сходились, – пояснила я. И попыталась переменить тему. – Вы когда переезжаете?

– О, это классно, да? – улыбнулась наконец она. Эта тема ее радовала. – Представляешь, нам дают трешку и однушку маме. У нас же как бы разные семьи. Будем в башне около развязки. Она на седьмом этаже, мы на одиннадцатом. Кухня – двенадцать метров, в ванную можно стиральную машину поставить. У меня, знаешь, стиралка стоит в прихожей под вешалкой. Когда стирает – куртки шевелятся. А ты туда же переедешь?

– Не поверишь, я еще не знаю, – улыбнулась я. – Я только сегодня узнала, что нас вообще сносят. Но, видимо, туда же, раз все там. Аркашка тоже про эту башню мне сказал.

– Понятно. Ладно, слушай, мне, наверное, пора. Мать уже, наверное, рвет и мечет. Она ж там одна с нашими спиногрызами.

– У тебя как детей-то зовут? – спросила я. – А то я вообще ничего не знаю о вас.

– Дочь Жанна и сын Никита. А твой – Ваня?

– Мой – Мусяка, – улыбнулась я.

– Да? В честь твоего папаши, что ли? – подняла бровь Катерина.

– Нет, – замотала головой я. Хотя да, получается, что как бы в его честь. Да уж, мой папа – сомнительный герой для подражания. Представляю себе картину: Мусяка взрослый, его собственные дети просят рассказать его о легендарном прадеде, в честь которого он был назван. Он садится за большой круглый стол, откашливается и начинает:

– Да, дети. Ваш прадед был известной личностью на весь микрорайон. Он в былые годы мог четверть выкушать за один раз. И без закуски!

– Ух ты! – восхищаются дети, а мы с Володькой приговариваем, что, мол, сейчас так уже не пьют. Не то пошло время, не те нравы. Сейчас всякие ромы подавай с текилами. Если так пойдет… Я встрепенулась и улыбнулась Катерине.

– Нет, просто имя нравилось.

– Ну что ж… – протянула она, стоя в дверях. – Рада была тебя повидать. На самом деле. Знаешь, я скучала.

– Я тоже.

– Если только можно было бы повернуть время вспять, я бы… а впрочем, чего говорить. Наверное, по другому-то и не получилось бы.

– Ничего, не надо вспоминать, – воодушевленно проговорила я. – Все фигня, не стоят они, мужики, того, чтобы так вот теряться.

– Это да, – согласилась она. – Ну, увидимся? Кстати, а как тебя найти-то? Дай, что ли, мобильник свой. Ты же не здесь живешь, да?

– Не здесь.

– А где? – поинтересовалась она. Я задумалась. Говорить ли ей все? Стоит ли? Что можно понять из пары невразумительных слов, когда нужно рассказать всю жизнь. Особенно если учесть, до какой степени я сама ничего не понимаю в своей жизни. Я пожала плечами и пространно ответила:

– Тут недалеко. Вот мой номер, звони, если что. Просто так звони, поболтаем. А у тебя номер прежний?

– Да.

– Ну-ка подожди! – Я подняла указательный палец вверх и замерла на мгновение. – Сто девяносто семь, сорок один, два нуля?

– Точно! – удовлетворенно кивнула она. – Помнишь. Надо же, а я иногда собственное имя забываю. Ладно, звони. Мобильного у меня сейчас нет, отключен, но ты на всякий случай и этот номер запиши.

– Конечно. – Я записала ее номер, и мы разошлись наконец каждая по своим делам. Я заперла дверь, посмотрела на часы, было около одиннадцати часов. Поздновато, Мусяка, наверное, уже спит. Ну ладно, сейчас поймаю машину и через пять минут буду дома. Я шла и думала, что нужно завтра же после садика пойти в эту управу или куда там надо, узнать насчет квартиры. Надо же, сносят. Удивительно, именно тогда, когда я этого уже и ждать-то перестала. И с Катериной помирилась. Я вспомнила, как я страстно мечтала лично взорвать этот дом, только чтобы не видеть ее. Все ушло, все исчезло, ничего не осталось. Наверно, поэтому нас и сносят сейчас. Все самое лучшее часто случается именно тогда, когда это и не нужно особенно.

– Куда везти? – спросил угрюмый частник на «девятке», остановившийся практически сразу, стоило мне только поднять руку.

– На улицу Расплетина. Тут пять минут, я покажу.

– Пять минут. А разве это хорошо – пять минут? Лучше уж пять часов. Так никаких денег не заработаешь, – злился водила вслух, нимало не заботясь о моем душевном комфорте. Вдобавок он запретил курить в салоне, окончательно настроив меня против себя.

Хорошо еще, что поездка не заняла в этот час и пяти минут, через пару минут я уже вытряхнулась на свой тротуар и пошла к повороту – домой. Магазины уже были закрыты, только ресторан, занимавший весь первый этаж нашего дома с внешней стороны, вовсю работал, сиял витринами и зазывал к себе охотников до ночных удовольствий. Было тихо-тихо, с неба снова начал падать легкий белый снег, я подняла воротник и влезла в пальто по самые уши. Шапки не было, хотя Володя предупреждал, что ее стоило бы взять. Откуда в нем столько сил, столько разумности и умения все предвидеть? И как обидно, что он всегда прав. Но шапку действительно надо начинать носить, иначе можно доиграться и разболеться. Кому это надо? Никому. Скоро переезд, да, надо будет выяснить, в какие дома вообще можно перебраться. Только ли в башню? Может, есть какой-то выбор. Почему-то, несмотря на все, что произошло сегодня, я вдруг отчетливо поняла, что предпочла бы уехать куда-нибудь подальше. Куда-нибудь, где не будет никого из прошлого, никого из нашего яблоневого сада. Второго такого шанса может и не представиться. Шанс начать новую жизнь.

– Здравствуй, Диана! – раздался чей-то голос за моей спиной.

Я резко дернулась и различила мужской контур, стоящий около одной из припаркованных на дороге машин. Мужчина стоял в темноте, я же как раз замерла аккурат под светящимися окнами дома, так что он меня видел, а я его – нет. Мне стало не по себе. Откуда он знает мое имя? Кто это вообще такой? Может, убежать? Но я, как назло, в сапогах на шпильке. Нарядилась для показа, как будто то, как выгляжу, влияет на то, как будет выглядеть квартира.

– Не узнаешь меня? – спросил голос, показавшийся теперь мне знакомым.

– Нет. Кто вы? Я вас не вижу.

– А ты, оказывается, неплохо умеешь врать, моя девочка, – сказал он, и я тут же поняла, кто передо мной.

– Алексей?

– Диана? – ехидно переспросил он и вышел, как говорится, на свет божий. Вернее, на электрический свет. Я на долю секунды закрыла глаза, не уверенная в том, что готова снова посмотреть на него. Он остановился на некотором расстоянии и смотрел на меня. Я открыла глаза, но постаралась не встречаться с ним взглядом.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он, просканировав меня своим острым взглядом. Он не улыбался, не пытался показать, что рад мне. Просто смотрел и думал о чем-то.

– Спасибо.

– Не за что, – пожал плечами он. – Это правда.

– Не думаю, – помотала головой я, хотя получить этот комплимент дважды за один вечер – что-то значит.

– Наверное, тебе хорошо живется с твоим мужем? – предположил он. Голос его был спокоен, но я все же распознала некоторую угрозу. Конечно, я же тогда ему ничего не сказала. Но откуда я могла знать, что он захочет в один прекрасный день взять и заявиться в мою реальную жизнь. Зачем, в самом деле, сказку делать былью, а?

– Что ты… – начала была я, но голос сорвался. – Чего тебе надо?

– Как что? Мне нужна ты, – сказал он так, словно это само собой подразумевалось.

После того как мы расстались, после записки, СМС и всей последующей тишины я как-то убедила себя, что все это – весь этот странный безумный день, вернее, ночь – только привиделось мне или вообще было только сном. С кем не случается эротических снов с невероятно привлекательными мужчинами? Насмотришься всякого кино с Брэдами Питтами и прочими, не такое приснится. Но если и не сном, то как минимум ушедшим в небытие прошлым. И вот, мое небытие стоит передо мной, хищно улыбается и смотрит на меня.

– Я? – глупо переспросила я, делая шаг назад. Промелькнула мысль о том, чтобы бежать. Там, дома, в тишине наших прекрасных отношений можно было спрятаться и надежно укрыться от любых бурь, здесь же передо мной стояло живое стихийное бедствие. И оно могло поглотить меня, не оставив и мокрого места. Но отвести взгляд не получалось.

– Ты не должна была мне врать. Никогда, – строго сказал он.

– Но я действительно не замужем, – пояснила я. Голос дрожал. Алексей был так же невероятно хорош, даже лучше, чем тогда, в поезде. На нем было темно-серое дорогое пальто. Оно было расстегнуто. Он только что вышел из теплой машины. Из-под пальто виднелся вязаный бежевый свитер с горлышком. Светлый тон оттенял смуглое лицо и невероятно ему шел.

– Да. Но ты с ним живешь.

– Но…

– И у тебя есть сын, – строго и недовольно продолжал он. Его лицо приобрело немного детские капризные черты, как иногда бывало с Мусякой, когда он требовал, чтобы ему во что бы то ни стало купили паровозик.

Я впервые подумала, что, возможно, Алексей вообще моложе меня. Я никогда не задумывалась о возрасте. Мне тридцать два, скоро тридцать три. И что – это много или мало? Иногда я чувствовала себя очень взрослой, умудренной опытом, видавшей виды женщиной. Я выискивала и находила морщины на своем лице. А иногда мне казалось, что сейчас я чувствую себя гораздо моложе и легче, светлее, чем в двадцать пять. Я тогда жила с Сосновским и чувствовала себя совершеннейшей старухой, разваливающейся, разбитой и никому не нужной. Но факт в том, что мне тридцать два. А сколько же Алексею? Сейчас, в вечерней полутьме, в этом красивом светлом, так освежающем его свитере ему никак нельзя было дать больше двадцати пяти, и я впервые поставила перед собой вопрос – а будет ли это прилично, спать с мужчиной моложе себя?

– Да, у меня есть сын. И его отец, который… я бы не хотела этого обсуждать, если честно. Еще есть множество других крупиц, из которых я собрана и составлена, как гербарий. И далеко не все они лицеприятны, и я бы хотела, чтобы ты о них не знал. Что же мне делать?

– Ты можешь сказать мне все. Только ты никогда не должна мне врать, ладно?

– Ладно, – согласилась я просто потому, что он хотел это слышать. Мне было странно думать, что этот молодой мужчина с невероятно красивым лицом, сильными руками и глубоким бархатным голосом может всерьез воспринимать меня. И ему может быть больно оттого, что я вру. Я могу сделать больно? Что может быть более странного?

– Как ты меня нашел?

– Это не было трудно, – пожал плечами он, но подробнее объяснять ничего не стал. Достал из кармана перчатки, черные, из хорошей тонкой кожи, натянул на руки. – Поехали?

– Куда? – вытаращилась я.

– Со мной, – пояснил он так, как будто это было единственное, что мне нужно и достаточно было знать. В каком-то смысле этого действительно было достаточно.

– Но меня ждут дома. – Я слабо попыталась сопротивляться, но даже сама себе не верила.

– Да? – удивленно посмотрел на меня он. – Кто тебя ждет? Сын? Разве он не спит?

– Скорее всего спит, – согласилась я.

– Тогда… Чего мы стоим? – нетерпеливо покрутил ключи от машины он.

– Почему бы и нет? – пожала плечами я. Только тогда Алексей подошел ко мне ближе. Так близко, что я смогла уловить легкий мятный запах. Он наклонился, взял меня за подбородок и аккуратно, нежно поцеловал в губы. Другой рукой он подхватил меня за талию и повел к машине.

– Ты когда-нибудь занималась любовью в машине?

– Никогда, – ответила я. – Знаешь, я вообще не думаю, что я когда-то занималась любовью. Пожалуй, нет, ни разу. Постой, мне надо позвонить.

– Ему? – спросил он, и взгляд его потемнел.

– Мне кажется, это невежливо, уехать вот так и ничего не сказать, – пожала плечами я и набрала домашний номер. Владимир подошел с третьего гудка, заспанным голосом спросил, все ли у меня в порядке. Я ответила, что все прекрасно. Спросила, как Мусяка. Спросила, сможет ли он, если что, завтра сам отвести его в садик. Он сказал, что нет проблем. Потом спросил:

– А ты?

– А я… – замялась я, глядя на стоящего рядом Алексея. – А я не знаю, во сколько буду дома.

– Ты у Верки? – зевнув, спросил он. Я долго молчала, но все же заставила себя заговорить.

– Нет. Я не у Верки. Я… у меня… Я встречаюсь кое с кем.

– С мужчиной? – спросил он совсем уже другим голосом. Сон как рукой сняло.

– Да. С мужчиной, если тебе это важно.

– Вот так, – глухо прошептал он. – А зачем ты позвонила?

– Я не хотела, чтобы ты волновался. Вот и все, – пояснила я после некоторой паузы. Алексей нервничал и топтался на месте. Он то снимал, то надевал перчатки и постоянно смотрел на меня. Я бы предпочла, чтобы он на меня сейчас вообще не смотрел.

– Это все, что ты хотела мне сказать? – спросил Володя. По голосу я поняла, что он снова надел свою привычную маску безразличия. Или мне это только кажется, что это маска? Может быть, он действительно такой и есть?

– Да. Все, – кивнула я.

– Что ж, спасибо, – еще холоднее произнес он. – Теперь я совершенно не собираюсь волноваться, – и бросил трубку. Я почувствовала легкий страх оттого, что своими собственными руками и, кажется, в эту именно минуту развалила все, из чего состояла моя жизнь. Как ни эфемерна она была, а три с лишним года она была моей единственной реальностью.

– Иди ко мне, – прошептал Алексей, уверенно притягивая меня к себе. – Вот видишь, все хорошо. Ты же теперь моя.

Глава двенадцатая,

в которой я пытаюсь заниматься самовнушением

Лучшая одежда для плохой погоды —

это хороший автомобиль

– Значит, переезжаешь? – спросила Верка, подливая мне чай. Чаем то, что она лила мне в чашку, можно было назвать с трудом. Имея полный набор вредных привычек и испытывая аллергию к физическим нагрузкам, Вера предпочитала оздоравливаться с помощью лечебно-очистительной бурды. Коробочки и баночки с пахучим сеном появлялись и исчезали в ее доме с завидным постоянством. Я уже давно перестала вникать, какой чай что именно лечит, и просто покорно хлебала предоставленное, искренне надеясь, что хотя бы удастся обойтись без тотального очистительного эффекта.

– Ну, еще не скоро, но переезжаю, – кивнула я. – Подписала соглашение. Правда, квартиру я не видела, но, знаешь, это не так и важно. Там не было выбора.

– Нет, я не понимаю, как так можно, – возмутилась Вера.

– Слушай, а чего там смотреть? Я собираюсь на днях поехать, но когда выберусь – не знаю. Тут знаешь, все как-то навалилось, – поделилась я. Хотя ничего такого особенного на меня не наваливалось, кроме Алексея, конечно. Но об этом Вере я говорить не стала.

– Как же мы тут без тебя? – вздохнула она.

– Я же не на край света переезжаю, – пожала плечами я. – Будем видеться. Ну, нельзя было по-другому вопрос решить.

– Я понимаю, – грустно согласилась она. Я же постаралась подавить укор совести. Насчет того, что по-другому было нельзя, я лукавила. Можно было по-другому, но я по-другому не захотела. Хотя я предпочитаю думать, что все-таки не смогла.

Я пошла на встречу в местный жилищный комитет на следующий же день после неожиданной встречи с Алексеем. Возможно, вследствие этого я оказалась столь сговорчива и покладиста. Еще бы, я не спала всю ночь, а тут на меня набросилась весьма представительная дама в длинном, шестидесятого размера, балахоне и в золотых цацках по всему периметру необъятного тела, во всех более-менее пригодных для этого местах. Сначала она принялась меня громко ругать за то, что я ей весь график нарушаю и вообще чуть без дому, без хаты не осталась. Всем пироги уже раздали, а со мной что теперь делать? Баранки сушить?

– Ну, дайте мне что-нибудь. Понимаете, мне же абсолютно все равно, что именно вы мне дадите, – совершенно искренне сказала я. – Можно где-нибудь подальше. Где-нибудь и что угодно.

– Да? – с сомнением посмотрела на меня дама в дорогих побрякушках. Но сменила гнев на милость, а оскал – на улыбочку (так себе улыбочка, если честно). – И вы согласитесь поехать в другой район?

– Да хоть в другой город, если у вас найдется другая Москва, – добавила я.

– Смешно, – с каменным лицом кивнула она. – Но я не шутки шучу.

– Я понимаю, – стушевалась я. Не умею держать удар, когда на меня давят таким авторитетом. – Я хотела сказать, что готова уехать туда, куда вам удобно. Мне все равно. Хуже, чем есть, быть все равно не может.

– Ну… тогда есть у нас один вариант, – закончила свою мысль она. – Просто прекрасный вариант, но решать надо прямо сейчас.

– Так давайте решать, – с готовностью отреагировала я.

Но кто же знал, что под словом «решать» дама имела в виду немедленное подписание предварительного соглашения и прочих бумажек. Впрочем, на деле оказалось, что вариант действительно неплохой. Так уж вышло, что строители отдали мэрии за какие-то долги квартиру на Ленинградском шоссе. Квартира – дело хорошее, ее приняли в лучшем виде и, естественно, собирались как-то использовать. То ли предложить ее префекту на день рождения, то ли продать по левой схеме. Но так уж получилось, что сначала кто-то в отпуск ушел, потом вернулся, но заболел, а потом вообще оказалось, что префекту уже некуда эти квартиры складывать – а время шло, шло и ушло. Хватились и выяснилось, что срок передачи этой квартиры по их договору со строителями истекает чуть ли не через сутки. Кто-то там профукал этот срок, а теперь квартиру надо было срочно кому-то впарить. А тут – я.

– Там семьдесят метров. Красота! Мечта, а не квартира. Да вам все еще завидовать будут, а мы со строителями этими хоть разойдемся.

– Ну, а как же посмотреть? – сомневалась я.

– А что там смотреть? Бетон и стекло. Ну, если чего не хватит, унитаза там или дверных ручек, потом напишете жалобу, мы заменим. Но там все прекрасно. Окна, правда, на шоссе, но с двенадцатого этажа это даже красиво, – пиарила вариант дама.

– Но у меня же совсем крошечная квартира, – удивилась я. – Там и сорока метров нет.

– По сносу вы можете взять любую квартиру из предложенных, лишь бы комнат было две. Ну, решайтесь. Берете?

– Беру, – кивнула я, даже не представляя, сколько криков мне предстоит выслушать. В итоге мне пришлось убеждать всех, включая маму, папу и Владимира, что это не результат моих действий, не саботаж и не надувательство, а исключительно воля пославшего меня жилтоварищества. Мне никто не верил. Я была единственной, кого зашвырнули так далеко. Весь наш дом остался тут же, в пяти минутах от улицы Расплетина, и только меня унесло за тридевять земель.

– Ну, не в Бутово же! – оправдывалась я. А Владимир кричал, что, если бы я только заикнулась, что не согласна, мне бы тут же дали что-то поближе.

– Но там излишки метров, – уверенно парировала я. – Так что мне повезло, разве нет?

– Нет! – переживал он.

А теперь вот и Верунчик тоже пилила меня почем зря, а я только отводила глаза и валила все на это везение, стараясь не вспоминать, как сама просилась пойти куда-нибудь подальше. Впрочем, если быть до конца честной, из-за того, что Верка может оказаться так далеко, я тоже переживала.

– Ладно, Дин, прорвемся. Ты же все равно жить там не собираешься, да? – затронула она вопрос, от которого я старалась бежать как можно быстрее, выше и сильнее.

– Наверное, – неуверенно пожала плечами я. Благодарение Богу, Вере этого было достаточно, она расценила мой жест как утвердительный и успокоилась.

– А как вообще жизнь-то? Как Володька? – поспешила сменить она тему.

Я поперхнулась чаем (если это можно назвать чаем) и долго не могла откашляться. Хрен редьки не слаще, перевела тему подруга. Конечно, ее извиняет то, что она вообще ничего не знает. Ни обо мне, ни о Володьке, ни об Алексее.

Володька держался молодцом. Точнее, держал оборону по всем фронтам. А между тем все стало гораздо хуже. Можно с уверенностью утверждать, что после того, как я вернулась домой с моего свидания, все значительно усложнилось. В тот день, вернее, вечер, плавно перешедший в ночь, я вернулась домой только под утро.

Я тихо, осторожно открыла дверь своим ключом, стараясь делать все максимально беззвучно. Но Владимир не спал, он столкнулся со мной взглядом и сделал вид, что работает над бумагами. Или он действительно работал? Может же быть, что у человека работы много. Деньги – они, понимаешь, никому не даются легко. Только не мне, потому что все мои деньги – от Владимира. Я типичный тунеядец. Я кивнула ему и прошла в кухню. Я не представляла, что бы могла ему сказать, так что не стала говорить ничего. Через пару минут он как бы между прочим тоже зашел в кухню. Набрал в стакан воды из фильтра, отпил, потом постоял молча, но все-таки спросил.

– Вернулась?

– Да. Кажется, в этом трудно усомниться, – тихо ухмыльнулась я. В самом деле, я же сидела у него под носом, на его широком подоконнике. Поджав под себя ноги. С любимой чашкой в руках.

– Кто он хоть? Откуда он взялся? – поинтересовался Владимир. Я повернула голову и удивленно посмотрела ему в глаза.

– А какая разница?

– Ну… должен же я знать.

– Зачем?

– А вдруг он бандит. Может, он тебя обидит? Что-то случится, а я даже не буду знать, с кем ты… встречаешься. Ведь ты с ним встречаешься?

– Я пока не поняла, – пожала плечами я. – Пока я с ним просто сплю.

– Интересно у тебя все устроено, – фыркнул Владимир. В целом же он был такой спокойный, такой любезный. И весь наш разговор можно было вполне расценить как болтовню двух старых близких друзей, если бы не было пяти утра. Он ждал меня, я была в этом достаточно уверена, никакая работа не могла заставить его не спать до пяти утра. Он сидел за своим рабочим столом, оставив дверь открытой, он смотрел на входную дверь и прислушивался, не слышны ли шаги. Не едет ли лифт, дребезжащий на весь подъезд. Нет, он не стал мне звонить, соблюдая установленные между нами границы. Но он меня ждал. Зачем? Волновался? Беспокоился по-родственному, чтобы я попала в хорошие руки?

– Неинтересно. Просто это правда, и все.

– Это… у вас давно?

– Это у нас… – едко повторила я, – недавно. Я встретила его там, еще в поезде. Вот и все.

– Да уж. Ну, значит, ты думаешь – это серьезно? – спросил он.

Я удивилась:

– Зачем ты спрашиваешь?

– Не знаю, – заколебался он. Потом сам себе кивнул, резко развернулся и вышел.

Через несколько минут я услышала, как в его комнате зажужжал телевизор. Он снова принялся переводить, а я еще долго сидела и смотрела на мокрую улицу, на падающий и исчезающий снег. Из окна было видно то место, куда меня утром привез Алексей. Расставание было похоже на похмелье, а ночь прошла в состоянии типичного алкогольного опьянения, такого, которого я никогда раньше не знала. С той только разницей, что это не потребовало ни капли алкоголя. Так что, если бы Алексея в тот момент, когда он был за рулем, остановил бы представитель закона и заставил бы дунуть в трубку, он бы обломался, определенно.

Алексей приехал на совершенно фантастической машине, длинной, гоночной тачке какой-то дорогой марки. Я такой машины даже по ящику не видела, а в натуральном виде не встречала и вовсе. Машина была такой низкой, что как бы стелилась по асфальту, затрудняя посадку. Двери открывались странно – вверх, а внутри приятно пахло кожей. И немного мятой, видимо, из-за ароматизатора, прикрепленного к рулю. Руль тоже был не простой, а какой-то handmade. Обитый красной кожей, маленький, явно не из автомобильного комплекта, к тому же весь исписанный фломастерами.

– Никогда на такой не каталась? – спросил он, с интересом наблюдая за моим лицом.

– Никогда. Я такой даже не видела, – честно призналась я.

– Нравится?

– Как тебе сказать, – подумав, продолжила я. – В моей жизни до тебя было только две машины. Первая – «Субару» моего мужа, настоящего мужа, с которым я в разводе.

– Еще, кстати, один мужчина, о котором ты мне не рассказывала.

– Я вообще ничего тебе не рассказывала. Но я не думала, что ты захочешь увидеть меня еще раз, – развела руками я.

Он схватил мою ладонь и крепко сжал.

– Ты расскажешь мне все? Да?

– Все, что ты захочешь знать. Но уверяю тебя, в моей жизни нет вообще ничего интересного.

– Так что «Субару»? – нетерпеливо теребил он. – Ты его любила?

– Думала, что любила. А «Субару» – я ее практически не знала, он не давал мне с ней поближе познакомиться. Когда он вез меня, мне казалось, что я в самой красивой машине на свете. Но это было очень давно, и я была совсем молодой и глупой.

– А сейчас ты старая и мудрая? – рассмеялся он. – Как черепаха Тортилла?

– И такая же красивая, – подхватила я.

– А вторая машина? Тот древний ископаемый «Мерседес» твоего Володи?

– Да, – кивнула я, почувствовав себя неуютно. Странно было слышать Володино имя из уст Алексея, это было похоже на столкновение двух галактик, которые не должны были существовать в одном и том же измерении.

– И что «Мерседес»?

– В нем комфортно, – сказала я после некоторого раздумья. Интересно получается, если послушать Алексея. Мои отношения сквозь призму этих двух кусков железа становились предельно ясны и понятны. В «Мерседесе» было комфортно, но в нем я чувствовала себя чужой. А «Субару» вообще давно канула в Лету.

– Что ж, давай-ка теперь покатаем тебя тут, – хмыкнул Алексей и завел мотор. Раздался громкий гулкий звук, видимо, и мотор у этой, третьей в моей жизни, серьезной тачки был какой-то другой. – Готова?

– Не уверена, – покачала головой я.

Тогда он перегнулся через мое сиденье, прижал меня к себе и поцеловал в губы, крепко и совсем не нежно, со страстью, от которой моментально шла кругом голова. Он смотрел на меня не моргая, не прикрывая глаза на время поцелуя. Что он хотел увидеть, что вообще он увидел во мне? Его черты так гармонировали с этим вечером и этой машиной, он был как бы в своей стихии, такой незнакомой и опасной для меня. Когда поцелуй закончился и мы оторвались друг от друга, я почувствовала, как что-то обхватывает меня. Раздался щелчок.

– Мы же не хотим, чтобы ты пострадала, – многозначительно сказал он, кивнув на ремень безопасности. Я даже не успела заметить, когда он его застегнул. А дальше… не успела я охнуть, машина сорвалась с места и как стрела полетела куда-то по московским улицам, заставив меня забыть обо всем и покрыться ледяной испариной от страха.

– Ой, так нельзя! – кричала я.

– Что? – смеялся Алексей. – Мне – можно!

– Нет, нельзя.

– Можно. Я для этого и приехал попозже, чтоб были пустые дороги, – «обрадовал» меня он. Вписываясь в повороты, практически не сбрасывая скорости, он летел куда-то. Я не могла уследить за направлением. Все мышцы, все мое тело было сведено судорогой, я вцепилась пальцами в пластиковую ручку над дверью, сжалась в какой-то каменный клубок и с ужасом понимала, что практически не могу дышать.

– Останови! – из последних сил попросила я, но Алексей только расхохотался.

– Сейчас начнется, – пообещал он, вылетая на МКАД. – Получай удовольствие от жизни!

– Ага, потому что она скоро может кончиться, – замотала головой я. И завизжала. Только, кажется, это Алексею даже еще больше нравилось. Он летел по дороге, умудряясь игнорировать изумленные взгляды инспекторов на постах. Другие машины не успевали даже отпечататься у меня в мозгу, так быстро мы оставляли их далеко позади.

– Нравится? – спросил он, включая магнитофон. Ритмичная динамичная музыка полилась из динамиков. Не хватало только, чтобы он вдобавок еще бросил руль и станцевал джигу на крыше авто. И идиотическая картина окажется абсолютно законченной. Шабаш ведьм на ночной МКАД.

– Офигеть! – проорала я, стараясь перекричать какого-то особенно громкого диджея.

– Это точно. Мы уже почти приехали, – сказал он, только теперь уведомляя меня, что у нашего безумного движения, оказывается, есть какое-то определенное направление.

– А куда?

– Какая тебе разница. Наслаждайся, – кивнул мне он и снова вернулся к дороге. Его руки крепко и уверенно держали руль, машина скользила по асфальту, идеально вписываясь во все изгибы, ровно так, как он хотел, и в тот момент, когда ему это было нужно. Против воли и собственной трусливой природы я вдруг почувствовала невероятный экстаз и от этой скорости, и от этого риска. Алексей явно знал, что делает. И раз я все равно уже тут, я решила попробовать как-то успокоиться. Посмотрела на дорогу, на летящие мимо меня огни, услышала свист ветра через чуть приоткрытое окно. Музыка, заполнявшая салон, умопомрачительная улыбка Алексея – все это вызывало желание петь и плясать, и все было похоже на языческий обряд, на поклонение богу скорости, на танец железных кентавров вокруг бетонного кольца МКАД. Чувство полета, раньше неведомое никогда, вдруг заполнило меня целиком.

– У-хху-у! – закричала я и развела руки в стороны.

– А вот это по-нашему, – усмехнулся он. Через какое-то время мы свернули с МКАД на какое-то шоссе и долго ехали, удаляясь от Москвы, в неизвестном направлении по совершенно темной дороге. Потом свернули куда-то и остановились. Что это было за место, какой населенный пункт – ничего не знаю. Рядом темнели какие-то деревья, кажется, вокруг были поля. Алексей медленно заехал в глубь рощи, остановился, не заглушая мотора, выключил фары и, отстегнувшись, потянулся ко мне.

– Иди ко мне. Иди сюда, – прошептал он и принялся нетерпеливо расстегивать пуговицы на моей блузке. Я не успела порадоваться, что именно сегодня умудрилась одеться так, как, в общем-то, и подобает выглядеть уважающей себя женщине, как осталась практически без всего. Вот уж не думала, что способна на такое безумие. На сложенных сиденьях с безумным блеском в глазах мы набросились друг на друга так, словно со времен нашей встречи в поезде только этого момента и ждали. И мне нравилось все, что со мной происходило.

Мне нравилось лежать тут, на куртке Алексея, чуть озябнув (чай не май месяц) оттого, что я абсолютно обнажена. Мне нравилась медленная, невыносимая игра, в которую он играл с мои телом. Мне безумно нравилось его лицо, проступающее в темноте, такое красивое, вспотевшее, напряженное. Его требовательные руки не отпускали меня ни на миг, однако если бы это произошло, я бы сделала все, чтобы вернуть их назад. И на сей раз я отдавала себе полнейший отчет в том, что творю. Я веселилась, как безумный карточный игрок, поставивший все ва-банк. Свобода, охватившая меня, когда мы летели с совершенно запрещенной скоростью по дороге, не покинула меня с остановкой машины. Мне хотелось летать, а Алексей определенно мог дотянуться до небес.

– Ты сумасшедшая, – прошептал он. – И ненасытная. Дай мне передохнуть.

– Отдохнем на том свете, – тихо рассмеялась я, нежно проведя ладонью по его широкой груди. – Тем более с твоей культурой вождения ты туда просто напрашиваешься.

– Никогда так не говори, – строго оборвал меня он. – Даже не думай. Имей в виду, я знаю абсолютно точно, что и зачем я делаю. А на дороге можно словить свой тупик и на десяти километрах в час.

– Хорошо, – кивнула я. – Как скажешь.

– Да. Как я скажу. Вот это другой разговор, – сменил он гнев на милость. – Значит, ты хочешь сказать, что тебе не понравилось кататься?

– Ну почему… – против воли улыбнулась я. – Смотря на чем. Если на тебе…

– Ты просто невероятная. А на машине?

– А знаешь, да. Понравилось. Есть какое-то странное удовольствие. Хоть и страшно, а все равно.

– Ага, ты почувствовала это, – удовлетворенно улыбнулся он. – Я так и думал. Еще там, в поезде, я подумал, что ты можешь понять.

– Почему? Понять что?

– Свобода. Это, моя девочка, свобода внутри нас. А машина – только средство, способ найти себя на этой бесконечной трассе.

– Но почему? Почему я?

– Потому что ты такая же, как и я. Сумасшедшая.

– Да? Тут ты, пожалуй, прав, – рассмеялась я. И прижалась к нему всем телом. Все-таки было холодно, утренняя сырость пробиралась сквозь щели, в машине было ужасно неудобно, но в этом же и было что-то особенное. Я представила, что кто-то может нас увидеть, какой-то случайный прохожий, который невесть зачем будет проходить тут – ведь на то он и прохожий, чтобы проходить мимо. Смешно, наверное, мы выглядим со стороны. Но нам было наплевать. Мы провели в машине долгие часы, а уехали раньше, чем рассвело. И в этом тоже был определенный магнетизм. Я не знала, где я провела эту ночь. По большому счету, я не знала даже, с кем я ее провела. И от этого все становилось еще более реальным, более осмысленным. Зачем нужны какие-то слова, какие-то представления друг о друге, когда мы уже связаны узами куда более крепкими. Мы занимались любовью.

Нам с Владимиром слова не смогли помочь ничем и даже, наоборот, помешали. Два года назад, когда Мусякин еще только готовился осчастливить нас собой, мы с Володей тоже могли просто лежать обнаженные друг перед другом и чувствовать восторг наших тел. А потом были целые горы, нагромождения слов, и нам так и не удалось выбраться из-под них. А ведь все так просто.

– Иди ко мне. Я хочу тебя, – пробормотал Алексей, просовывая руку мне под одежду. Мы остановились перед моим домом, но даже тут, напоследок, в последние секунды нашей странной встречи он стремился почувствовать под своими ладонями мое живое тепло. Что еще может иметь значение? Мы живы, мы молоды, мы хотим друг друга.

– Да? – улыбнулась я, оглядываясь вокруг. – Знаешь, хоть сейчас и пять утра, но, думаю, мы найдем тут, в окнах дома, парочку-другую благодарных зрителей. Хочешь впоследствии узреть себя на Youtube?

– Да, ты права, – с недовольством согласился он. – Так ты уходишь?

– Ну, если у вас больше ничего нет? – голосом Винни-Пуха из мультика спросила я. Алексей рассмеялся, снова притянул меня и поцеловал.

– Знаешь, что меня удивляет, – спросил он.

– Что?

– Ты вообще ничего не спросила обо мне. Тебе ничего обо мне неинтересно?

– Почему же, очень интересно, – потянулась я. Мышцы затекли, я устала и была оглушена всеми этими событиями. Говорить серьезно мне вообще не хотелось.

– Странная ты. А тебе не хочется узнать, когда мы встретимся еще? И встретимся ли вообще? – вздохнул он. И отпустил меня. – Тебе все это безразлично?

– Конечно, нет, – задумчиво протянула я, но мысли мои улетели далеко. Здесь, под окнами этого дома, я физически чувствовала присутствие Владимира. Там, несколькими метрами выше, практически в воздухе висит его квартира, где он, усталый и закрытый от всего мира, скорее всего спит. Но даже спящий, он мешал мне сосредоточиться на том, что говорит Алексей.

– Посмотри на меня, – потребовал он, нахмурившись.

– Я смотрю, – кивнула я и повернулась. Он молча осмотрел меня.

– Да, сейчас ты особенно прекрасна, – сделал он парадоксальный вывод.

– Думаешь? – вытаращилась я. И на всякий случай осмотрела себя в зеркало заднего вида. – Ерунда какая-то. Растрепанная, диковатая женщина с размазанной по лицу тушью. Красота.

– Ты моя женщина. Ты растрепана мной, эти губы будут болеть от моих поцелуев, – сказал он, проведя пальцем по моим губам. – Мне нравится, как ты выглядишь. И имей в виду, так ты теперь будешь выглядеть всегда. А сейчас иди. Одного взгляда на тебя хватит, чтобы он понял все.

– А тебе так важно, чтобы он понял все? – удивилась я. Мысль о том, что Алексею может понадобиться от меня что-то большее, мне в голову даже не приходила. Он был персонажем явно сказочным, вымышленным. Разве может сказочный герой ревновать?

– Мне важно, чтобы ты поняла все. Ладно, я тебе позвоню. А сейчас иди. Иди немедленно, или я тебя увезу с собой, – сказал он и вытолкнул меня из машины.

Я повернулась и пошла домой, испытывая сожаление оттого, что эта ночь кончилась, и некоторую неловкость перед тем, что меня ждет впереди. Но Владимир не спал, как и было сказало. И думается мне, что Алексей был совершенно прав. Одного взгляда на меня было достаточно, чтобы понять ВСЕ. В свете этого мои намерения и дальше проживать вместе с Владимиром на улице Расплетина принимали самые туманные формы и перспективы.

Глава тринадцатая,

как и номер моей бывшей квартиры

Если долго ходить по кривой дорожке,

можно отлично укрепить

вестибулярный аппарат

Верите ли вы в конец света? Я лично – не слишком. Конечно, как и многие другие, я видела разные научные и псевдонаучные фильмы о том, как и что нас ждет в будущем. Наверное, я даже видела больше других, так как живу с человеком, который все эти фильмы частенько и переводит. Я знаю, что через сколько-то миллиардов лет Солнце остынет, Земля задолго до этого уже утеряет всю свою атмосферу и превратится в безжизненную пустыню. Люди к тому времени должны научиться строить летающие тарелки и свалить от греха подальше с этой Земли, иначе кирдык и мало не покажется. Все будет медленно и больно, так что лучше заблаговременно упаковать культурные ценности и улететь куда-нибудь на Марс, который к тому времени окультурят, насадят газончиков и везде поставят кинотеатры и ларьки с попкорном.

Так будет, по мнению ученых. Но этот конец света далек и непредсказуем в точности, а вот мой личный персональный конец света настал неожиданно и быстро. Нет, все земные тверди остались на месте, океаны не вышли из своих берегов, даже Москва-река не выплеснулась на каменную набережную. И только мой мир, в котором я прожила много лет, где было столько хорошего и еще больше плохого, где вся моя жизнь проходила под номером тринадцать, на пятом этаже, с окнами на три стороны – мой мир рухнул. Наш старый дом расселили и собирались снести.

Все произошло так быстро, что никто даже опомниться не успел. И трудно было поверить, что событие, столь долгожданное, столь призрачное, несбыточное для нас всех – жителей пивного района столицы, – случилось в считаные месяцы. Не успели разнестись по двору слухи, что нас, возможно, снесут, как уже потянулись грузовички с барахлишком в стороны новостроек. Вытаскивали все, вплоть до дверей и окон. Отдирали плинтуса, выковыривали выключатели и краны. Один умелец из третьего подъезда умудрился болгаркой спилить перила с лестничного пролета – на дачу.

– Говорят, тут будут строить торговый центр. Все документы давно готовы, нас еще в прошлом году должны были снести, только денежки в банках крутили.

– Все им мало, – делились новостями коренные жители.

– А я слышал, тут все в асфальт закатают и гаражей с офисами настроят, – выдвигал кто-то очередную версию.

Также поговаривали, что наша земля выкуплена турками и тут будет мечеть. Эта версия порождала бурные споры и протесты, иногда доходило даже до мордобоя. Но толком никто ничего не знал, кроме того, что людей переселяют с какой-то катастрофической скоростью. И не успели мы оглянуться, как последний житель нашего дома, конкретно Аркашка, все-таки пересилил катастрофическую лень и съехал в башню у дороги вместе с псом Чегеварой, топчаном и прочими пожитками. Я же переехала быстро и без проблем по той простой причине, что из старого дома, как выяснилось, забирать мне было почти нечего.

– Не нужны тебе эти осколки древней цивилизации, – заверил меня Алексей, когда я показала ему «мебеля» в старом доме. Он предложил свою деятельную помощь с переездом, а поскольку я раньше вообще никогда не переезжала, то он полностью возглавил процесс.

Мы виделись теперь с ним очень часто – как только у него находилось свободное время. Я не знала, чем он занимается, но он мог пропасть на неделю, а мог и каждый день появляться и увозить меня из дома. Он по-прежнему не стремился особенно распространяться о себе, но все больше и больше погружался в мою жизнь, все больше подчиняя своей воле свободное и ненаправленное ее течение. Я не могла бы с уверенностью сказать, как я к этому отношусь, но Алексей, пожалуй, моим мнением в этом вопросе не интересовался. Он просто возглавил меня, мой переезд и всю мою жизнь.

– Ты думаешь? – сомневалась я. – Может, хоть холодильник?

– Это не холодильник, а химическое оружие, – возразил он. – Представляю, как эта рухлядь будет смотреться в твоей новенькой квартирке.

– Это да, – задумчиво пожала плечами я. – Только вот, если не эта рухлядь, моя новенькая квартирка останется стоять в том виде, как мы с тобой ее видели. То есть совершенно пустой. У меня ничего нет.

– У тебя есть я, – заверил меня Алексей. И жестом собственника притянул к себе за плечи. Я улыбнулась и позволила ему поцеловать себя. Надо же, он у меня есть. А ведь я грешным делом надеялась, что после той сумасшедшей ночи он мне не позвонит. Но он позвонил через неделю или около того. И конечно, как я и предчувствовала, это закончилось плохо. Женская интуиция – вещь сложная, понять ее невозможно, проанализировать тоже, но если уж женщина чувствует, что дело – труба, поверьте: так оно и будет.

* * *

Он позвонил мне в двенадцать дня и сказал, чтобы я ждала его вечером, потому что у него есть время. Нет, он не поинтересовался, занята я или свободна, хочу его видеть или нет. Он не считал нужным давать мне право голоса, полагая, что обязанность и привилегия решать все на свете принадлежат только ему. Мне это даже нравилось, такое отношение давало мне возможность вообще ни о чем не думать и ни за что не отвечать. Да, это мне определенно нравилось. Единственное, что вменялось мне в обязанность, – это быть хорошей, послушной девочкой. Остальное оставалось ему.

– Я заеду за тобой к восьми, – сказал он и пояснил, что будет ждать меня прямо во дворе. Я предложила поехать посмотреть квартиру, потому что ее и в самом деле надо было посмотреть, а я не очень понимала даже, где находится хотя бы сам дом со странным номером «строительный № 78634» и как его найти.

– Нет проблем, – легко согласился он. Через несколько часов он заехал за мной. Когда я вышла во двор и поискала глазами блестящую черную ракету, струящуюся по асфальту, то ее не нашла.

– Диана? – окликнул меня Алексей. На сей раз он смотрел на меня из салона какого-то огромного и явно видавшего виды джипа. Серебристый, с большим кенгурятником перед бампером, с несколькими мелкими и одной весьма серьезной вмятиной. Джип меня удивил.

– Что это? – спросила я, с прыжком залезая в салон.

– Тачки бывают разные. Я – один, – пространно пояснил он, но разъяснять не стал. Я уже примерно понимала, что, если Алексей не хочет чего-то говорить, не стоит его расспрашивать. Все равно отшутится. В умении молчать и скрытничать он был совершенно как Владимир. Но от Алексея в отличие от Владимира я ничего и не ждала. Молчать было удобно и комфортно.

– Значит, переезжаешь? – уточнил он. – Не знал.

– А откуда ты вообще все обо мне знаешь? – попыталась вызнать хоть что-то я. Но Алексей только загадочно улыбнулся и сказал:

– Я все могу. Знай это и бойся, – как бы пошутил, но в каждой шутке, как известно, только доля шутки.

Я вздохнула:

– Нет, не думаю, что тебя стоит бояться.

– Да? Смелая? – хмыкнув, бросил он на меня короткий взгляд. – Молодец. А когда переезжать?

– Когда угодно. Я уже все документы подписала, – огорошила его я. Всю дорогу он ехидничал, спрашивая, что я буду делать, если окажется, что мне дали семьдесят метров в бараке на Ленинградском шоссе где-то в районе Молжаниново, где конь не валялся и до сих пор в полях мухоморы растут – такая чистая экология вдали от Москвы.

– Плевать, – отмахивалась я.

– Ну-ну. Действительно, я тебя недооценивал, – рассмеялся он.

– Ты недооценивал тот барак, в котором я прожила всю жизнь.

– Видел я твой барак, – вскользь бросил он.

Я сделала логичный вывод, что, прежде чем выйти на след Владимира, в моей биографии серьезно покопались. Неприятно, блин.

– О, снаружи он еще конфетка. Ты не видел внутри.

– Покажешь, – согласился он и кивнул на высокий, этажей в тридцать, дом, возвышающийся из глубин старого, заставленного сталинками двора. – Вот твой барак. Ничего себе трущоба.

– Да уж… – прошептала я, глядя на почти еще темный огромный дом. – Хибара.

– Ну, пошли посмотрим? Вдруг там внутри вьетнамское общежитие? – ехидничал он.

Дом был только закончен и стоял пустой. Жильцы еще не начали заезжать, хотя кое-где все-таки горел свет и слышались звуки дрели. Подъезд стоял открытый нараспашку, но там, в глубине дома, в уютной будке с телевизором и ароматом заваренных кипятком макарон, сидел охранник.

– Мы пришли по ордеру. Наша квартира двести шестая, – сказала я, показывая бумажку. Надо же, как же так, а где же номер тринадцать? Это было странно, жить в двести шестой квартире. Как-то безлико, бессмысленно. Я привыкла всю жизнь считать, что во всех моих бедах-невезениях виновата судьба. Что еще можно ждать от человека, живущего в тринадцатой квартире? А в двести шестой?

– Будете подниматься? – с недовольством спросил охранник.

– Нет, тут с вами постоим, – совершенно серьезно произнес Алексей, скорчив строгое лицо. Сегодня он был одет по-простому – джинсы, высокие со шнуровкой ботинки, типа армейских, и длинный теплый свитер, возможно, ручной вязки. Вместо куртки имелась непривычная для нашего взгляда теплая, с меховой подкладкой, жилетка.

– Со мной? – растерялся охранник.

– Макаронами угостите? – спросил Алексей, по-прежнему без тени улыбки.

Только тут до охранника дошло, что над ним прикалываются. Он нахмурился и тряхнул ключами на безразмерной связке.

– Лифты не работают, – хмуро ответил охраник, делая ударение на последнем слоге. Дал нам ключ и направился в свою норку, игнорируя Алексея. Фунт презрения и ноль внимания.

– Совсем не работают? – спросила я.

– До шести вечера, потом выключают. Идите по лестнице.

– А вы не можете включить? – попросила я. Идея карабкаться на двенадцатый этаж меня не радовала. Охранник внимательно осмотрел меня, потом Алексея и едко бросил:

– Не имею права.

– А не боитесь, что мы на стенах будем писать неприличные слова? – спросил Алексей. Охранник фыркнул и отвечать не стал. Но по его удовлетворенному виду было понятно, что проблем от нас он не ждет, а лифт включить мог.

– Там камеры, – на всякий случай пригрозил страж порядка.

Алексей взял меня за руку и потянул за собой.

– Пошли. По лестницам ходить для здоровья полезно, – заверил он меня. Лестница был вполне чистой и светлой, пахло штукатуркой и сыростью.

– Чего отстаешь? – ехидничал Алексей, легко переступая через ступени и насмешливо глядя, как я карабкаюсь за ним. Да уж, отвыкла я за последние три года подниматься пешком по лестницам. Потеряла форму. Раньше на пятый этаж взлетала за одну секунду, а теперь не могу, задыхаюсь.

– Это ты бежишь как ненормальный, – буркнула я, чертыхаясь про себя. В нашем прекрасном городе столько нормальных, толстеньких и ленивых мужчин, мне же, по-моему, достаются только спортивные типы.

– Ты должна бросить курить, – сказал он, когда я все-таки дошкандыбала до двенадцатого этажа.

– Да уж, это было бы неплохо, – согласилась я. А чего спорить. Все равно не брошу, как ни уговаривайте. До него Владимир три года проедал мне плешь. А воз и ныне там.

– Я этим займусь, – загадочно пообещал он, открывая дверь с еле заметной надписью, сделанной белой краской. «206». Мы вошли в темную квартиру. Свет не работал, надо было, видимо, где-то его включить в щитке, но и с уличным освещением все можно было разглядеть. Я подошла к окну и стояла, ослепленная фантастической праздничной картиной, развернувшейся далеко внизу. Изогнутая, живая, сияющая змея Ленинградского шоссе шевелилась, медленно продвигаясь в бесконечность нескончаемым потоком, сверкала огнями, разрывалась от звуков клаксонов, шумела и беспорядочно передвигалась во все стороны. Пробка, казавшаяся столь невыносимой в машине, смотрелась отсюда, с двенадцатого этажа, как произведение искусства.

– Ну как? – спросил Алексей, подходя ко мне со спины и обнимая меня за талию.

– Даже не знаю. Совсем непривычно. Все по-другому. Так высоко… и прекрасно.

– Зато в остальном все как всегда, – тихонько рассмеялся он. – Линолеум на полу не приклеен, так просто брошен. Белый кафель в ванной – мерзкий, надо бы его поменять.

– Зато кухня больше, чем моя комната в старой квартире, – возразила я. – У меня в комнате если поставить двуспальную кровать, то уже ни стул, ни кресло, ни стол не помещались. Знаешь, смешно. Комната, а там кровать, шкаф и два узких к ним подхода.

– Кровать – это хорошо, – кивнул он, целуя меня в шею. – Тут у нас есть куда поставить кровать, да?

– Это точно. Хоть в кухне, хоть в холле. Слушай, а я комнат еще даже не видела.

– Пойдем? Занималась когда-нибудь любовью на грязном полу? – выразительно спросил он и подмигнул.

– Только в сумасшедшей машине, – помотала головой я. – И с психом-водителем.

– Понятно. Тогда тебя ждет что-то новенькое. Да.

Мы пришли в себя поздно. Квартира отапливалась, холодно не было, уюта в пустом, отзывающемся эхом на любой звук пространстве не чувствовалось.

– Да уж, – пожал плечами Алексей, когда мы наконец вышли из подъезда. – Тебе тут нравится? Мне кажется, надо еще очень многое сделать, чтобы тут жить.

– Жить? – удивилась я. – А я разве сказала, что я собираюсь тут жить?

– Нет? – опешил он.

– Ты же знаешь, где я живу. Там у меня сын, там моя жизнь. Не волнуйся, Владимир ничем не связан со мной, кроме сына, если это важно для тебя, – добавила я. И не могу утверждать, что эта фраза далась мне легко. Во рту сразу же появился привкус горечи. Владимир… Что тут скажешь, если это была правда. Сегодня вечером, когда я уходила, он выразительно посмотрел на меня и спросил:

– Ты к нему?

– Да, – просто ответила я. Что я еще могла сказать? Что стоило ему сказать только слово, и я останусь и никуда не пойду? Но он не знает таких слов, не станет их произносить. Что весь этот сумасшедший дом и этот Алексей ничего для меня не значат? Так это не было совсем правдой. Когда Алексей был рядом, когда смотрел на меня, улыбался, когда строгим голосом пытался командовать мной, я чувствовала теплоту в области сердца. Я не была одна. Но Владимир… он только сухо кивнул и сказал:

– Я уложу Ваньку, но завтра с утра у меня переговоры, так что не смогу с ним остаться.

– Я знаю. Мы пойдем с ним в парк. Я не собираюсь сильно задерживаться.

– Это не мое дело. Ты свободный человек, – тут же отмел все мои попытки поговорить он.

– И ты тоже. Мы два свободных человека, да? – зло переспросила я. – Это делает тебя счастливым?

– Послушай, Дина, я не знаю, что с тобой происходит. Но ты должна знать только одно. Для нас обоих самое главное – Ванюшка. Ты меня знаешь, я не буду тебе устраивать сцен, не стану мешать твоей жизни. Мы сможем быть хорошими родителями, сможем договориться обо всем.

– Да? Отлично. Ты так считаешь? Тогда я пошла.

– Конечно, – кивнул он. – Иди.

– И пойду. На свидание! – выкрикнула я. И злобно хлопнула дверью. Неужели ему действительно настолько все равно, буду я с другим мужчиной или нет! Как я могла жить с ним все это время и совершенно не суметь узнать его по-настоящему! Когда он обнимал меня, любил меня, когда он счастливыми глазами смотрел на меня, думая, что я сплю – мне казалось, что он просто испуганный маленький ребенок, который просто боится признаться в собственной слабости. Но у человека, который сейчас находился по другую сторону двери, слабостей не было. И вот теперь, стоя с Алексеем перед подъездом своего будущего дома, я услышала, как он строго говорит мне:

– Ты не должна жить с ним.

– Я не думаю, что это стоит решать сейчас, – отвернулась я.

Алексей ничего не сказал, но и в следующий раз, и через раз, стоя в моей старой квартире среди разорения и пустоты, он продолжал действовать и вести себя так, словно бы на самом деле между нами все уже давно решено. И мой переезд был только делом времени. Он говорил, что хочет поставить в квартире спутниковую тарелку, чтобы можно было смотреть какие-то спортивные каналы. Спрашивал, узнавала ли я насчет Интернета. Говорил, что подгонит мне правильную бригаду рабочих, чтобы исправить всякие дефекты. Я слушала и молчала. Я категорически не знала, что делать со всем этим. А время шло. В какой-то момент все вещи из старого дома были перевезены, а сам дом остался стоять и ждать своей неминуемой кончины. Я пришла на него посмотреть.

Пятиэтажка стояла в полной темноте, огороженная колючей проволокой. Был вечер, и улицу освещал только фонарь, света которого хватало только на верхние этажи и узкое овальное пятно на асфальте. Раньше свет из окон заливал улицу приглушенным уютным светом, а теперь пустые глазницы разорванного и растасканного по частям дома грустно смотрели на меня, навевая холодный ужас. Из закрытых и остывших без тепла и света комнат просвечивала вечность, небытие, которое уже поглотило дом и неминуемо должно было поглотить всех нас. Я знала, что через несколько дней его должны снести. Некоторые дома поблизости уже перестали существовать, превратившись в бетонные руины. Обломки были вывезены на грузовиках, а нашим удивленным глазам открылись пейзажи, изменившие привычное видение района до неузнаваемости. Там, где раньше глаза натыкались на стену, теперь зияла дыра, можно было увидеть дальние дома, деревья, кусочек детского садика, который никогда раньше не просматривался с этого места. Это было непривычно, неприятно. Словно самые основы твоего мира, сама планета Земля начинала меняться и куда-то убегать из-под ног.

А теперь такая же судьба ждала мой собственный дом, и было трудно поверить, что стены моей комнаты, которые были так крепки, которые были всегда-всегда, вдруг разломают и увезут, а на их месте образуется пустота, вакуум, который быстро заполнится чем-то новым. И перестанет это место существовать таким, каким я его знала. Я поежилась и еще плотнее закуталась в старенькое пальто, которое никак не могла выбросить, потому что к нему привыкла. Красное пальто, подаренное Володей, я носила редко. Хоть и красивое, но неуютное. Пальтишко старенькое было серым, потертым, с дыркой в кармане, но в нем я чувствовала себя как дома. Смешно, если вспомнить, каким он был – мой дом – до переезда. Кстати сказать, с этого самого пальто все и началось. Точнее, с того, что Алексею оно конкретно не нравилось.

– Я просто не могу тебя больше в этом видеть, – возмущался Алексей, когда я в очередной раз приходила к нему на свидание.

– Если кому-то что-то не нравится, всегда можно подарить что-то взамен, – как-то высказалась я, чтобы только он отстал от меня.

– Да, я как-то не подумал об этом, – пожал плечами он, и на этом наш разговор был окончен. Однако буквально через несколько дней он позвонил мне на мобильный телефон и, не спросив, где я и чем занимаюсь, велел приехать на станцию метро «Киевская» через сорок минут. Не дав мне вставить и слова, он подробным образом выдал мне инструкции относительно того, в какой вагон сесть, из какой двери выйти и куда потом пойти. Стоя на улице около обозначенного перехода, я с интересом ждала продолжения. Он подошел с деловым видом, сосредоточенный и торопливый.

– Пойдем, – сказал он.

– Куда? Или так и не скажешь? Может, еще и глаза мне завяжешь? – хихикнула я, следуя за ним.

– Может, еще и рот заклею, если много будешь болтать, – буркнул он, не выпуская моей руки. В конечном счете я была приведена в большое офисное здание, в красивый зал, декорированный в ультрасовременном стиле. Алексей остановился, отпустил меня и бросил:

– Сядь, посиди.

– Алеш, ты хоть что-то скажи.

– Будем делать из тебя человека, – ответил он и вышел. Через несколько минут вернулся в сопровождении невероятно приятной, высокой и стройной девушки с длинными блестящими белыми волосами и холеными нежными руками с великолепным маникюром.

– Ну, вот и она, – показал на меня Алексей. – Думаю, черный.

– Определенно, – согласилась девушка без тени улыбки и повернулась ко мне. – Пойдемте.

– И что это? – таращилась я на Алексея. Он довольно кивнул и уехал, сказав, что приедет, когда все закончится.

– Что все? Что закончится? – не понимала я.

– Увидишь, – сказал он и скрылся в дверях.

Оказалось, что девушка, к которой он меня отвел, – парикмахер, какой-то дорогой и жутко крутой к тому же. Она и еще одна холеная девица с рыжими волосами и на десятисантиметровых каблуках усадили меня в массивное радиоуправляемое кресло, замотали в покрывало и принялись расчесывать, приглушенно обсуждая качество (сомнительное) и количество (недостаточное) моих волос. Мне эта ситуация показалась невероятно забавной, совершенно недопустимой, но при этом весьма пикантной. Значит, Алексей решил модифицировать меня и даже не стал спрашивать на то моего согласия? Такая уж у нас с ним была игра, волнующая и немного опасная, но я решила не нарушать ее правил. Думается мне, больше всего ему нравилось вот это ощущение силы, власть, которую он неожиданно обрел над другим человеческим существом. Что ж, до этих пор никто и никогда не пытался владеть мной, любить меня, играть в меня, как в любимую живую игрушку. Я решила отдаться девицам, закрыла глаза и расслабленно слушала музыку.

В конечном счете после нескольких магазинов и множества моих восторженных (честное слово!) криков передо мной в зеркале возникла некая особа: высокая, стройная, с длинными ногами, с гладкими и сияющими, как в рекламе, черными волосами, такими, что самая черная ночь показалась бы днем рядом с их чернотой. Она была одета в черное – то ли короткое платье, то ли длинный свитер, трикотажный, с четырьмя большими блестящими пуговицами и в черные с вышивкой джинсы. Этот наряд так лихо вытягивал ее фигуру, что никто бы и предположить не смог, что у нее, красотки, тяжелые бедра и непропорционально маленькая грудь. Шею прикрывал лихо накрученный белоснежный шелковый шарф, на ногах великолепно сидели длинные узкие сапоги-ботфорты на высоком, но странно удобном каблуке. Девушка в зеркале держала в руках теплую дубленку и растерянно смотрела на себя. Она никак не могла себя узнать.

– Ну, как? – спросила меня рыжая. – Пойдет?

– Не то слово, – вымолвила я. – Я даже не думала, что могу такой быть.

– Все не думают, вот и ходят с авоськами. Ладно, звоним Алексею.

– Лёш, это просто… фантастика! – взвизгнула я, когда по звонку моих добрых каблукастых ангелов Алексей приехал, чтобы на меня посмотреть. Я бросилась ему на шею и поцеловала в щеку, я чувствовала себя героиней из фильма «Красотка», только, пожалуй, без ее темного прошлого. Хотя моего прошлого тоже любой бы хватило.

– Всегда пожалуйста, – делано равнодушно бросил он, но потом улыбнулся и добавил: – Ничего так получилось, да?

– Я просто в ауте.

– Имей в виду, я хочу, чтобы ты была именно такой, – заявил он. И добавил, что через пару недель я должна буду начать бросать курить.

– Буду, товарищ генерал, – счастливо улыбалась я.

– Ладно, я тебя не смогу отвезти, у меня еще есть дела. Доедешь сама, я тебе потом позвоню, – коротко скомандовал он, поцеловал меня и оставил, посадив на метро.

Я стояла оглушенная и с удивлением ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин. Как Катерина сказала? При твоей внешности и фигуре все решает правильно подобранное пальто? Что ж, сегодня на мне были определенно правильные вещи. Я не знала, не могла понять, зачем все это надо самому Алексею и какого рода чувства он испытывает ко мне. Может быть, он в детстве мечтал играть в Барби, а ему не разрешали. И теперь он играет в меня. Возможно. Ясно одно, он гораздо лучше меня знал, что мне подойдет, что улучшит мою внешность, красота которой – вещь спорная, а что только испортит дело. А в тот день я летела домой, практически не касаясь земли. Так мне не терпелось показать результат трудов (и расходов) одного мужчины – другому. Владимир – вот единственный, кого я хотела бы поразить.

Глава четырнадцатая,

в которой я понимаю, что много – это тоже плохо

Устами младенца глаголет истина,

но взрослые мужчины предпочитают

футбольных комментаторов

Считается, что, если уж ты хочешь оставить одного мужчину, лучше всего не делать этого до тех пор, пока ты не сыщешь какого-нибудь другого, на замену. Как-то комфортнее и проще знать, что ты в конечном счете не останешься одна. И я эту мысль на самом деле разделяю. Уж кто-кто, а я наелась этого одиночества, накушалась сполна. Когда Сосновский оставил меня, собрав вещи и перенеся свое бренное тело на четыре этажа ниже, я осталась совершенно одна в своей руинообразной, почти непригодной к проживанию человеческого существа квартире. Я помню, как ходила по вечерам из комнаты в комнату, как слушала чьи-то шаги на лестнице и дрожала, как не могла заснуть ночью от звенящей тишины. Нет, я – определенно – не фанат одиночества. Когда-то я думала, что если даже мне не суждено найти и встретить свою Большую Любовь, мне просто надо, чтобы был кто-то рядом. Чтобы не было так страшно и холодно, вот и все.

Когда Мусякин был совсем маленьким, да и сейчас тоже, временами он отказывался спать в своей кровати. Прибегал к нам, запрыгивал в нашу псевдосупружескую кровать и прижимался носом к моей груди. Он ненавидел засыпать в одиночестве, когда же мы пытались его к этому приучить, он смотрел на нас своими чистыми и прекрасными зелеными глазками и говорил:

– Мам, я не могу один.

– Почему?

– Мне же нужен какой-нибудь человек, чтобы заснуть! – возмущался моей непроходимой глупостью он. У него вообще была своя логика во всем, неповторимая и прекрасная. Иногда мне казалось, что он вдвое умнее нас с Владимиром, вместе взятых. Итак, если задуматься, а что нас, собственно, связывает с Владимиром, кроме желания, чтобы был какой-нибудь человек, чтобы заснуть? Он меня не любит, это ясно. Когда я вернулась с невероятной прогулки по магазинам, признаюсь, я немного дрожала, думая о том, что сейчас, через пару минут, меня увидит Владимир. Я говорила себе – дорогая, это нормально. Тебе просто интересно, как изменится выражение его лица. Он живет с тобой уже кучу времени, но не видел тебя такой никогда. Да он должен просто со стула упасть при виде моих черных волос.

– Привет всем! – томным голосом поздоровалась я, заходя в дом. Я прислонилась спиной к дверному косяку, немного откинулась назад и с улыбкой посмотрела на моих мужчин.

– Мама! Это ты? – присвистнул Мусяка, игравший на полу в паровозик.

Ох, как же я, признаться, ненавидела этот паровозик. Владимир его откуда-то притащил, он был красивым, большим, ездил по железной дороге, пыхтя специальными палочками. Их надо было вставлять ему в головной вагон, после чего из трубы колечками валил пахучий черный дым. Я этот запах просто не переносила и каждый раз вопила, что за такие паровозики надо в суд подавать и что я не верю категорически, что он безопасен и безвреден для детей. Но Мусякин паровозик обожал, так что пользовался любой моей отлучкой, чтобы поиграться. Вот и сейчас вся комната была пропитана мерзким дымом, но наполнена искрящимся Мусякиным восторгом. Однако при виде меня даже паровозик был брошен и забыт. Так что один – ноль в мою пользу. На Мусяку мне удалось произвести самое сильное впечатление.

– А ты как думаешь? Я иль не я? – ухмыльнулась я, вскользь посматривая на Владимира. К сожалению, он сидел лицом к телевизору, смотрел какой-то матч и, кажется, даже не посмотрел на меня.

– Ты-ы! – ахнул сын. – Ты… ты даже лучше Лизы Виногладовой.

– Да ты что! – восхитилась я. Это был настоящий комплимент, победа по всем направлениям. Лиза Виноградова – девочка из садика, с которой Мусяка сидел за одним столиком и уже поэтому был с ней ближе, чем с другими. Но дело было еще в том, что Лиза действительно была так хороша, что задела Мусякину душу до самых ее глубин. Белокурая пухленькая Лизавета с розовыми бантами и в прелестных сарафанчиках покорила его сердце, и он даже поцеловал ее однажды в щечку. Когда он мне рассказывал об этом, мне было так тяжело сдержаться, чтобы тоже не расцеловать его во все его щечки. Он был таким серьезным, сказал, что теперь Лиза – его женщина и что в губы он ее поцелует, когда они поженятся.

– Это правильно, – одобрила я такой план. Так что теперь, когда Мусяка сказал, что я даже лучше самой Лизы Виноградовой, это что-нибудь да значило.

– Плавда-плавда! – улыбаясь, кивал он. – Ты – лучше.

– Ну, спасибо. Мне тоже нравится, – смеялась я, а Мусякин залез ко мне на ручки и принялся рассматривать меня со всех сторон с деловитым видом. Пощупал материал, постучал костяшками пальцев по голенищу сапога, потрогал волосы.

– Чем-то пахнут, – заметил он. – Вкусно.

– Но есть их нельзя, – усмехнулась я. – Ну, а вы тут что с папой поделываете?

– Иглаем, – пояснил ребенок. – Папа – в футбол.

– Это я вижу, – кивнула я, ссаживая Мусяку с ручек. – К папе прямо не подходи, да? Так увлекся. Володь, что там такое? Кубок вселенной?

– А нельзя мне не мешать? – моментально заворчал Владимир. И еще ближе подался корпусом к экрану.

– Можно. Конечно, можно и не мешать, – согласилась я. Чего я ждала, не понимаю. Как может женщина конкурировать за внимание мужчины с футболом!

– Там есть рагу, – примирительно бросил мне Владимир.

– Рагу? Не хочу рагу, – вздохнула я.

– Ма-ам, а пойдем делать аягами? – предложил Мусяка. Оригами его тоже увлекли в саду, правда, он искусство сворачивать бумажку непредсказуемым образом понимал по-своему. Он считал, что самое лучшее оригами получается после того, как весь дом будет завален резаной бумагой и измазан клеем ПВА. Не так важно, что именно получается в итоге. В нашем случае после долгих и упорных вырезаний, сворачиваний и склеиваний мы получили странного вида геометрическую фигуру, доселе невиданную, размером с человеческую голову.

– Серьезная штуковина, – радовалась я.

– А то, – согласился Мусякин.

– Еще бы знать, чего это.

– Это Тригоза, – с самым серьезным видом пояснил Ванюшка.

– Тригоза? Почему Тригоза? – не поняла я. Но он только развел ручками и сказал:

– Разве не видишь? Тригоза. Только ручек и ножек не хватает.

– Знаешь, а ведь ты прав! – кивнула я, и мы (после некоторых мучений) приклеили к Тригозе ножки (три, потому что он же – Тригоза) и ручки, тоже три. Мы так увлеклись, что совершенно забыли о папе, прилипшем к телевизору в соседней комнате. Мы сидели на полу в детской, в куче обрезков, раскрасневшиеся, счастливые, довольные как собой, так и Тригозой, когда к нам в комнату вошел Владимир.

– Что это вы тут… Господи Боже! – воскликнул он с исказившимся лицом.

– Мы все уберем! – моментально отреагировал Мусякин и показушно принялся сметать обрезки бумаги. Я же смотрела на Владимира и не могла понять, к чему все-таки относится его возглас.

– Ты… ты что, покрасилась? – спросил он после паузы.

– Ты еще спроси, не выщипала ли я брови, – хмыкнула я, вспомнив соответствующий анекдот. Но Владимир юмора не понял, только еще сильнее вытаращился на меня. Тут уже даже Мусяка понял, что дело вовсе не в бумажных обрезках.

– А знаешь, паа, ее волосы есть нельзя! – заботливо предупредил он.

– Что? – растерянно переспросил Володя.

Я встала и подошла к нему:

– Так что же ты скажешь? Как я выгляжу? На все сто?

– Что это с тобой случилось? – нахмурился Владимир.

– Ничего не случилось. Прошвырнулась по магазинам, – пожала плечами я.

– Нет, что-то случилось.

– Тебе не нравится? – расстроилась я.

Владимир постоял, словно не зная, что мне на это сказать, а потом отвернулся и бросил через плечо:

– Какая тебе разница, что мне нравится, а что – нет.

– В каком это смысле? – поразилась я. – Конечно же, мне есть разница.

– Да? Ну, так спрашивай мнение своего этого… как его? Беса этого на разных машинах.

– Ну и что, что разных? – удивилась я. Марок машин я никогда не понимала, для меня они все на одно лицо. Четыре колеса, посередине кузов. Музычка.

– Нет, ты мне скажи, какая у него машина? Не может же быть у человека пятьдесят машин?

– А вдруг может? – подколола его я.

– Ладно, как знаешь, – помотал головой он. – Только… не нравится он мне.

– Да? – удивилась я. – Ну, я-то наивно полагала, что у нас такие с тобой отношения, что это не важно. Главное, чтобы он мне нравился, верно?

– Верно. Но если он маньяк?

– Что ж он меня за все это время не прирезал? – возмутилась я.

– Все равно, – фыркнул Владимир, крутя в руках нашу с Мусякой Тригозу. – Ты хоть что-то о нем знаешь? Что у него там за душой? Что он за человек?

– Да понятия не имею, что там у него. И какой он человек. Меня сейчас интересуешь ты. Что ты обо мне думаешь? Нравится тебе или нет, как я покрасилась? А платье? А вот маникюр? А все в целом?

– Зачем тебе это, а? Какое значение имеет то, что я думаю? – ядовито прошипел он.

– А что, так трудно просто высказать свое мнение? Что тут такого? Не понимаю, чего ты разозлился так? – чуть не кричала я. Если бы не Мусякин, я бы точно разоралась на всю округу. Черт, неужели нельзя хоть какой-то плевенький комплимент отвесить. Не отвалится же у него язык от этого.

– Мнение? Хорошо. Вот тебе мое мнение. Мне не нравится. НЕТ, мне НЕ нравится. Волосы эти, ты с ними выглядишь акулой. Стервой. И вообще, раньше было лучше, – пророкотал Владимир и ушел, хлопнув дверью.

– Ну уж нет, – окончательно взбесилась я. И, проследовав за Владимиром прямо в святая святых, в его кабинет, распахнула дверь настежь.

– И ты считаешь, что можешь так врываться? – холодно поднял он бровь.

– Да что, черт возьми, с тобой не так? Почему ты не можешь быть со мной хотя бы просто вежливым?

– Вежливым я быть могу, изволь, – сжал губы он. – Дорогая, не будешь ли ты так любезна оставить меня одного? Мне нужно работать.

– Работать? Отлично! А что, если я вообще оставлю тебя одного? – вдруг предложила я. Сердце мое ухнуло куда-то вниз, когда я это сказала. Но слово, как известно, не воробей. Вылетит – и все, пиши пропало. Дело сделано, ставок больше нет. Владимир же на мое предложение только пожал плечами и с преувеличенной вежливостью кивнул:

– Прекрасно, это было бы очень мило с твоей стороны.

– Да? Ты считаешь? Что ж, можешь уже начинать наслаждаться. Я уеду, как только смогу! – крикнула я и вылетела из комнаты.

Минут десять я проторчала на лестнице, выкурив несколько сигарет, одну за одной. Вспомнила, как Алексей сказал, что на следующей неделе я должна начать бросать курить. Вот уж точно, плохая выдалась неделька, чтобы бросить курить. И вообще, если бы я сама захотела, я бы давно бросила курить. И все что угодно бросила бы. Ведь бросила же я только что Владимира. И не чихнула. Вот только руки немного трясутся. Кстати, что это вообще за странное у всех мужчин желание решать все за меня, управлять мной, как каким-то роботом. Брось курить, начни пить. Надень черные сапоги. Внезапно мне совершенно разонравились все шмотки, надетые на меня по воле Алексея. И если бы не слова Владимира, что раньше ему нравилось больше, как я выглядела, я бы уже их сняла и надела бы свои любимые джинсы. Тем более что я уже устала стоять на шпильках, у меня подкашивались ноги и, кажется, начало натирать левую пятку. Позор, сапоги за такие деньжищи не должны бы натирать вообще.

– Послушай, Диана, что ты имела в виду? – вдруг откуда ни возьмись появился предо мной Владимир. Я, видимо, настолько глубоко погрузилась в собственные мысли, что не заметила, как он вышел из квартиры.

– А, что? Ты о чем? – растерялась я.

– Ты сказала, что… что-то там про оставить меня одного. Я не понял в точности, о чем ты говорила? О том, чтобы я поработал? Да? – с надеждой уточнил он. Я вздохнула. Ну, почему все так сложно, и как же сильно я бы хотела, чтобы эта странная, глупейшая стена, по неизвестным мне причинам имеющаяся между нами, вдруг бы рухнула, как в свое время Берлинская стена. Зачем мы так уперты в своих намерениях быть в собственной скорлупе? Почему боимся признаваться в слабостях, в чувствах? Зачем стремимся защититься от всего, если все равно рано или поздно все кончается вот этим?

– Нет, я не об этом говорила. Я больше так не могу. Думаю, нам лучше будет расстаться, – еле слышно пробормотала я, продолжая смотреть в окно. Там, за окном, уже стемнело. Выл ветер, поднимая в воздух не успевшие еще осесть снежинки, крутя их, как белый тополиный пух. Было очень грустно. И тихо. Потом кто-то вызвал лифт, а мы все молчали.

– Но это невозможно! – прошептал он.

– Почему? – удивилась я. В этот момент я малодушно пожалела, что не воспользовалась его непониманием как поводом. Надо было сказать, что я просто погорячилась, что ничего такого не имела в виду и что мы можем и дальше продолжать проживать вместе, как сумасшедшие идиоты, изображая идеальную пару, которой вообще не существует. Но я так устала ждать и надеяться, мне была невыносима даже мысль о том, чтобы продолжать влачить это странное существование.

– Я… мы договаривались! – жалобно всплеснул руками он. – Я же не мешаю тебе жить. Зачем тебе уходить. Мы можем…

– О чем ты? – помотала головой я. – Нет, мы совершенно больше не можем. Так не может продолжаться вечно. Я не нужна тебе, ты меня не любишь. Я не должна с тобой жить, Алексей прав. В таких вещах ни один договор не может быть действительным.

– Но ты не можешь так поступить со мной! Просто не имеешь права! – В голосе Владимира послышалось самое настоящее отчаяние. – Ты не можешь уйти! А как же Ванька, я не представляю…

– А при чем тут он? Речь идет о нас.

– И что, ты его увезешь? Да? – Он вдруг заговорил со мной совершенно другим тоном. – Вот так просто, возьмешь и разрушишь все? Думаешь, имеешь на это все права?

– Но… постой, что ты такое говоришь. Конечно же, я не буду ничего разрушать.

– Да? Так я тебе и поверил. Знаю я вас, думаешь, что я тебе позволю взять и отобрать его у меня? – еще более зло переспросил он. – Так ты знай, я тебе его так просто не отдам. Можешь делать все, что хочешь. Можешь жить с этим Алексеем, если уж тебя не устраивала наша жизнь. Можешь уходить, но его я тебе не отдам. Даже и не думай!

– Ты спятил? В каком это смысле? – поразилась я.

– В прямом! – выкрикнул он. – Разговор окончен.

– А, по-моему, разговор только начинается, – нахмурилась я. Честно говоря, я вообще не понимала, что происходит.

– Все вы одинаковые. Думаете, можно вот так все решать? И почему? Потому что вы – матери? Нет уж, не надейся. Я буду биться до последнего! – высказался он.

– Знаешь что, – разозлилась я. – Бейся с кем хочешь. А я… я, пожалуй, выхожу из игры. Да, и вообще, если хочешь знать, я не понимаю даже, о чем ты говоришь.

– О, ты все понимаешь. Я говорю о Ваньке. И я не позволю тебе забрать его у меня.

– Да я и не собиралась. – Я попыталась вставить свое веское слово, но Владимир будто обезумел. Он совершенно меня не слушал. Под конец он окончательно поразил меня тем, что взял с подоконника пачку моих сигарет (!!!), достал оттуда одну и прикурил моей зажигалкой. Вдохнул дым, закашлялся и сморщился от отвращения.

– Черт, какая дрянь! – просипел он. – И кто придумал, что это может помочь в трудной ситуации?

– Володь, что с тобой? – уже совсем заволновалась я.

– Мне надо подумать, – мотал головой он. – Мне надо подумать.

– А мне надо выпить, пожалуй, – пожала плечами я.

Владимир рванул с лестницы в квартиру и исчез там, заперся в Ванькиной детской и что-то там с ним принялся бурно обсуждать. Я же пошла вслед за ним, встала посреди прихожей, как громом пораженная, и попыталась собраться с мыслями. Собраться не получалось.

– Алло, Вер, ты дома? – спросила я свою подружку, поскольку собираться с мыслями в одиночку мне было совсем сложно. Я никогда не блистала особенными аналитическими способностями.

– Дома, дома. Что опять стряслось в доме Облонских?

– Мы с Тишманом расходимся, – сказала я, еле сдерживая слезы.

– Романтично, – скептически отреагировала она.

– Да? А еще он, кажется, сошел с ума. И решил не отдавать мне Ваньку.

– Что? – встрепенулась она. – Ну, это мы еще посмотрим. Ну-ка, давай. Ноги в руки и приходи.

– Ага, – все-таки всхлипнула я.

– Погоди. Купи мне яблок, ладно? Я тут шарлотку обещала своим дармоедам, так мне в магазин лень идти…

– Куплю. Что-то еще?

– Ну, и там… сама посмотри, – пространно добавила она. Я посмотрела. В результате осмотра мною было приобретено: сигареты «Русский стиль» – две пачки; конфеты «Му-Му» – один пакет, для закуски; яблоки зеленые – килограмм, хотя, думаю, меня обвесили, так мало влезло яблок в этот килограмм; бутылка ликера «Мятный» – одна штука, причем как я ее выбрала – сама не знаю, так как Веруня моя никогда ликеров не любила, и мне это было отлично известно.

– Не, ну ты явно не в себе, – покачала головой она, доставая мои трофеи из пакета. – Во-первых, будешь это пить сама.

– Ладно, – равнодушно пожала плечами я.

– Во-вторых, откуда на тебе взялся этот фешенебельный бред?

– Ты о… о шмотках, что ли? – не сразу поняла я.

– О них. И о твоем лице с этими следами парадного макияжа. Думаю, до того, как ты принялась реветь, было что-то интересное. И волосы. Ты что, решила податься на панель?

– Почему на панель?

– Ну, не знаю. Такие шпильки, и ты так на них смешно хромаешь, – продолжала подкалывать она.

– Смейся-смейся. А еще несколько часов назад со мной пытались прямо на улице знакомиться. Пять человек за одну только дорогу до дому.

– Да, допускаю. А если тебе еще перьев в голову напихать, к тебе и голуби приставать начнут! – хихикнула Верка, принимаясь за яблоки. Я же уютно устроилась около окна, прижавшись к батарее, и принялась скулить.

– Знаешь, он, кажется, не хочет отдавать мне сына. То есть понимаешь, Вер, ему на меня-то совершенно наплевать. Ему надо только, чтоб Ванька остался с ним. Я не понимаю, я же никогда и не собиралась их разлучать. Что за муха его укусила?

– А что ты ждала? – спросила Вера, яростно замешивая тесто венчиком.

– В смысле? – не поняла я.

– Нет, я просто хочу понять, чего ты ожидала, когда сказала мужику, что ты от него уходишь.

– Ну… честно?

– Хорошо бы, если честно. Считай, ты сейчас это не мне говоришь, а самой себе.

– Я думала… – попыталась сформулировать я. – Вер, я думала, он попросит меня остаться!

– Ага! – воскликнула она. Я же взяла со стола рюмку с зеленым и, признаться, довольно мерзким ликером, хлопнула ее залпом, как водку, и зарыдала.

– Да, думала. Надеялась.

– Что скажет тебе: дорогая, я не могу тебя потерять, останься? Да? Особенно теперь, когда ты в таких классных сапогах? Откуда они на тебе все-таки?

– Алексей подарил, – прогнусавила я, размазывая слезы.

– Вот тоже новости. То есть ты надеялась размягчить сердце одного за счет сапог другого? Ну ты, подруга, даешь!

– Даю! Я вообще не понимаю, что мне делать! Этот Алексей странный, что ему от меня надо? Я даже номера его телефона не знаю, понимаешь. Он каждый раз звонит, а номер не определяется. Машины разные. Денег явно куча. Ты бы видела, Вер, в каком он купе ехал тогда, в поезде. Там разве что не было золотого умывальника, а остальное было все!

– Знаешь, Дин, это же ведь не важно, да? – пожала плечами она. Потом запихнула пирог в духовку и повернулась ко мне. – Знаешь, что важно?

– Что?

– Скажи, ты его любишь?

– Ну… не знаю, – застопорилась я с ответом. – Когда-то я думала, что люблю. Когда-то я думала, что и он меня любит. Но потом все так изменилось. Я вообще не понимаю, о чем он думает. Кажется, ему действительно от меня нужен только сын. А остальное – хоть гори огнем. Так что… какая разница, кого я там люблю.

– Как все забавно! – воскликнула Верка.

– Тебе забавно? Да? У меня тут жизнь рушится и трещит по швам, а тебе забавно? – возмутилась я.

– Нет, не это. Ты хоть вообще поняла, что я тебя не о Владимире твоем Красно Солнышко спрашивала. А об Алексее. Ты его любишь? Впрочем, что теперь вообще спрашивать, все и так ясно.

– Да? – растерялась я. – А я подумала… что ты о нем. А ты не о нем? Но…

– Вот так-то, моя дорогая. Вот ты теперь и думай, что делать.

– Да? – совершенно потерялась я. Это что же получается? Это что же, я что – люблю Владимира? Я его люблю? Встречаюсь с Алексеем, сплю с ним, сапоги нацепила вот – потому что люблю Владимира.

– Да, подруга, совсем ты свихнулась, – констатировала факт Веруня. – На вот, съешь пирожок, может полегчает.

– И что же теперь делать? Вер, я же от него ушла.

– Думаю, моя дорогая, пришло время задуматься – а почему это он так ненавидит женщин. Судя по тому, что ты рассказала, у твоего дорогого Владимира есть какой-то большой скелет в шкафу.

– Да. Это точно! – согласилась я, жуя пирожок. Веркина шарлотка – самое надежное средство от депрессии. И ее светлая, не замутненная зеленым ликером голова. – Почему он говорил о нас, женщинах, во множественном числе. Почему вообще он так уверен, что я его обязательно кину, предам и разлучу с любимым сыном.

– Думается мне, пришла пора достать его скелет из шкафа. Как считаешь? – хитро подмигнула мне она.

– Но как? – задумалась я. – Он же молчит как партизан. Скорее я его закопаю, чем он заговорит.

– Да, это так, – задумчиво постучала пальцами по столу она. – Значит, моя дорогая, мы пойдем другим путем. Кажется, ты говорила, что у него все-таки есть мать.

– Да, но…

– Никаких «но». Думай, думай, думай. Представь, что ты – комиссар Мегре. Что бы ты сделала на его месте? – насмехалась надо мной Вера. Но в этот момент меня, что называется, осенило. Я вскочила и прокричала, даже не удосужившись дожевать пирожок:

– Эврика, Верка. Я знаю, что мне делать. Да!

– Что ты говоришь, – хмыкнула она. – Главное, не подавись.

Глава пятнадцатая,

в которой я делаю страшные глаза

И на царя зверей можно поставить капкан,

если знать львиные слабости

В темном-темном городе, в темном-темном доме, на темной-темной набережной реки Фонтанки жил-был человек, которому суждено было столкнуться с неизбежностью. В тот день и час, когда он родился, уже было ясно, что неминуемо столкнется он с цунами и смерчем в лице Дианы Сосновской-Сундуковой и не сможет устоять. И имя ему Лёвушка. И был он моим последним шансом на то, чтобы хоть что-то понять в кромешной, можно сказать, тьме внутреннего мира моего любимого, благонадежного, но непредсказуемого Владимира.

– А ты уверена, что он тебе хоть что-нибудь расскажет? – сомневалась Веруня, когда узнала весь мой план. Собственно, план был прост. Взять Лёвушку за грудки и вытрясти из него всю подноготную.

– Во-первых, почему бы и нет. С чего бы им всем вот так хранить эту страшную тайну. Ну, мать – оно и понятно, что ничего не скажет. Она там явно участница событий, и у нее рыльце-то в пушку.

– Ну а какой он, этот Лёвушка?

– О, он идеальный, – улыбнулась я. – Толстенький, бородатый, и мечтает, кажется, только о том, чтобы никто его не трогал и оставил в покое. И это при том, что рядом с ним живут две совершенно невероятные старушки, его мать и мать моего Володи. И они вертят им, как хотят.

– И мы повертим, – врубилась Вера.

– Да. Только убери от меня свой пирожок, а то я лопну, но съем его весь.

– Э, нет. Так не пойдет, – усмехнулась она.

В конечном счете был разработан план, согласно которому мы сначала заходим с фланга, находим в моих вещах Лёвушкин телефон…

– Если я его не потеряла, кстати, – занервничала я.

– А где он был?

– Да… кто ж его упомнит. Кажется, в той сумке, с которой я ездила в Питер. Я же тогда, знаешь, этот листок так и не доставала. По логике, он там и должен бы оставаться лежать.

– Возможно. Но надо немедленно проверить, – скомандовала Веруня. В результате через час с небольшим я вернулась из квартиры, в которой было тихо и холодно, так как ни Володи, ни Мусяки там не оказалось.

– Нашла? – с надеждой спросила Вера.

Я кивнула:

– И что теперь?

– Теперь притворись, что ты сильная, смелая и самодостаточная женщина, которая сотрет этого Лёвушку в порошок, если только он попробует тебе хоть что-то не сказать, – науськивала меня Вера. В этот момент она мне напомнила боксерского тренера на ринге в перерыве между раундами. Такое часто показывают по телевизору: боец сидит в углу, мокрый, красный, уставший, с кровью на щеке, а тренер стоит над ним, нависает и коротко, но строго говорит что-то. Иными словами, мотивирует. Вот и Веруня так же подавила меня морально, а потом поставила передо мной телефонный аппарат, включила громкую связь и давай требовать, чтобы я положила противника в нокдаун. Противник, кажется, в это время спал. Во всяком случае, когда он взял трубку, голос у него был совершенно сонный.

– Лёва? – осторожненько спросила я, а Верка недовольно показала мне кулак. Я собралась, сконцентрировалась и более громко повторила: – Лев?

– Да, – сонно согласился он.

– Это тебя Диана из Москвы беспокоит. Ты меня помнишь? – на всякий случай переспросила я.

– А, Володькина жена, – зевнул, но более живенько ответил он.

– Я ему не жена, кстати. Кажется, я тебе это уже говорила, – разозлилась я.

– Да? – искренне удивился он. Видимо, Лёвушка был из того разряда людей, которые умеют любую ненужную информацию просто удалять из головы за невостребованностью. Просто «delete», и все.

– Неважно. Послушай, Лёва, мне нужна твоя помощь, – начала я, а Верка все сильнее и сильнее махала руками. Я откашлялась и попыталась быть более суровой. – И ты просто обязан мне помочь.

– Да? – еще больше удивился он.

– Интересно, а ты что-то, кроме «да», можешь сказать? – разозлилась я.

Лёвушка озадаченно замолчал, а потом через пару минут уже совсем другим голосом спросил:

– И что же ты хочешь от меня?

– Информацию, – строго, как в шпионских фильмах, сказала я. Лёвушка вздохнул. Он уже понял, что ничего хорошего от моего звонка не стоит ждать. И чтобы он просто не попытался сбежать путем разъема телефонного соединения, я припугнула его: – Не вздумай бросить трубку, всем будет только хуже. Я тогда пойду и попробую узнать все через твою маму. Или вообще, приеду к вам и всех на уши подниму.

– Не надо, – жалобно вздохнул он. Та история с моим приездом, со скандалом, который воспоследовал, когда я умудрилась притащить Володину маму в Москву, видимо, была еще жива в его памяти. И он понимал, что я не только могу сделать то, что говорю, но и действительно сделаю.

– Ладно. Не буду, – легко согласилась я. – Расскажи мне, что все-таки произошло в Володиной семье.

– А что, разве что-то произошло? После твоего визита все вроде улеглось.

– Почему он так ненавидит женщин? Почему боится, что я отберу у него ребенка? У него что, есть дети? – припирала его к стенке я. – У его жены был ребенок и она его у него отобрала? Откуда у него этот бзик?

– Послушай, послушай, Диана. Остановись. Дай же ты мне хоть слово вставить, – в сердцах крикнул он, а Верка снова показала мне кулак.

– Все, я молчу. Слушаю, – моментально умолкла я. Но и Лёвушка говорить не спешил. Некоторое время в телефонах обеих столиц висела тишина, потом он вздохнул и сказал:

– Он сам был этим ребенком.

– Что? – не поняла я.

– А то. Володька сам и был этим ребенком, которого отобрали.

– Нет уж, – фыркнула я, – не замолкай. С этого места поподробнее, пожалуйста.

– Да уж, тут парой слов не отделаешься, – грустно согласился Лёвушка. – Его мама… Маргарита Владимировна, она – женщина сложная.

– Я заметила, – хмыкнула я.

– Трудно не заметить. Знаешь, вообще-то она не такая уж плохая. Но когда ее занесет… В общем, как тебе сказать. Володькин отец, дядя Герман, жил с ними лет пять, кажется. Я не очень знаю, почему вообще он ушел. Володька сам долгое время не знал, только уже потом стало известно, что Маргарита Владимировна… черт, как это все сложно!

– Продолжай! – грозно потребовала я.

– В общем, она ему, кажется, изменила. У нее был роман с каким-то партийным членом, что-то такое. И дядя Герман ее не простил, ушел, пожелав счастья и прочих творческих успехов. Дядя Герман, вообще-то, был очень добрым, а Володьку вообще обожал, на руках носил. А она, Маргарита-то, видя такое дело, поклялась, что дядя Герман Володьку больше никогда не увидит.

– Зачем? – поразилась я.

– Ну, кто ее знает. Может, простить ему не могла, что он ее не простил. Не знаю. Только в детстве она нам про Володькиного папу всегда говорила, что он их бросил. И что не хочет общаться. А сама через суд, кажется, запретила ему даже приезжать. Я знаю, что он однажды пытался Володьку повидать, так она его в дом не пустила.

– Кошмар! – Я закрыла рукой против воли открывшийся рот. Верка сидела потрясенная.

– В общем, так он и не знал ни черта, пока однажды его папка, дядя Герман, ему не смог случайно позвонить. Ему было пятнадцать лет тогда, – вздохнул Лёва.

– Как пятнадцать? Он вроде бы, с пятнадцати лет в Москве жил? – удивилась я.

– Ну, так вот, – с досадой отмахнулся он. – Я и говорю, дозвонился дядя Герман. Сказал, что много лет уже места себе не находит, хочет сына увидеть. Просил матери только не говорить про звонок, чтоб не было бед каких для Володьки. Только ему разве что скажешь? В тот же вечер он устроил страшный скандал. Я даже сейчас помню, как он перед этим сидел у меня дома. Лицо белое, весь трясется. Как она могла, как она могла?

– Да уж, как только она могла? Хотя… – пожала плечами я. – Если вспомнить те трюки, которые она со мной проделывала, так можно поверить, что она способна на все.

– В общем, он на нее орал, а она рыдала и клялась, что он не знает всей правды, что его отец – страшный человек и что он обязательно сделает все, чтобы настроить Володю против родной матери. Что он всякие гадости будет говорить…

– Ну, так ведь он действительно рассказал про измену…

– Не совсем так. Володька тогда вещи в сумку покидал и убежал из дому – к отцу в Москву.

– Он в Москве жил, отец?

– Да, он вскоре после развода туда уехал.

– А, ну да. Что-то такое я помню, – кивнула я. – И что, как он его принял?

– В этом-то и весь ужас, что отец его тогда болен был. Он поэтому и звонил, искал его – знал, что долго не проживет. Дядя Герман, кажется, месяца через четыре, как Володька к нему уехал, помер. Перед смертью ему все и рассказал. И просил, кстати, чтобы Вовка не держал на мать зла. Что она, мол, слабая женщина и не отвечает за себя. Володька мне тогда звонил, после похорон. Рыдал, говорил, что мать даже на похороны не приехала, сказала, что для нее он умер уже десять лет назад.

– Дура она, что ли? – вскрикнула даже Верка.

Лёвушка замялся, пытаясь понять, откуда взялся третий голос. Тут уж я ей кулаки показала, но она только развела руками.

– Дура не дура, а после этого Володька остался в Москве и с ней видеться отказался. Сказал, что раз она отняла его у отца, то теперь пусть считает, что у нее нет сына.

– Да, он, кажется, в иняз поступил, – припомнила я.

– Да, он же был единственный наследник, – добавил Лёвушка.

– Наследник чего?

– Как чего? Квартиры там, где-то на северо-западе, денег. Дядя Герман-то ученым был.

– Ничего себе. А это случайно не та самая квартира, где мы до сих пор живем.

– Ну конечно, она. Он, вообще-то, отца обожал, так что вряд ли он из нее уехал. А с матерью… с матерью он действительно общаться больше не стал. Она, правда, устроила так, чтобы он со Стелкой познакомился. Подсуропила, конечно. Меня там, в Москве, не было, не знал я, на ком он женится. В общем, вот и все. А можно хоть узнать, что случилось? Не иначе опять его мать активизировалась.

– Не мать, нет. Я активизировалась, – вздохнула я. Да уж, многое становилось на свои места, только что теперь с этим всем делать, вообще было непонятно.

– Хотя да, она вряд ли будет его сильно доставать. А то может ведь и денег лишиться, – согласился Лёвушка. – Меня моя матушка уже извела всего, тоже хочет, чтобы я ей платил. А что я ей буду платить, если у меня зарплата – две копейки. И то в базарный день. Я же не Володька, в конце концов. Знал бы я столько языков… Так что у вас-то там случилось? Скажет мне кто-нибудь или нет? – возмутился Лёвушка.

– Да уж, случилось. Планы поменялись, Лёва. Планы поменялись.

– Планы? – удивился он.

– Мне надо бежать, – засуетилась я и повесила трубку.

Все становилось ясным после этого разговора, так что мне надо было спешить. Надо было хоть как-то попытаться исправить ситуацию, объясниться, сказать, что я совсем не такая, как его мать. И не собираюсь никогда-никогда разлучать его с Мусякой, которого мы оба обожали до беспамятства. Запоздало вспоминала я, как паника захватила его в тот момент, когда я сказала, что хочу от него уйти. Я-то, идиотка, думала, что дело в его чувствах ко мне, вернее, в их отсутствии. А он просто до смерти боялся, что я отберу у него ребенка. Боже мой, как же иногда причудливо складывается жизнь. И все же я бежала домой, чувствуя всем сердцем, что Владимир – как бы он себя ни вел и что бы мне ни говорил – самый лучший мужчина на свете. И только с ним я хотела бы быть. С ним или ни с кем.

Потому что все на свете движется вперед по какому-то плану, все – даже сама наша планета, но кому из нас хоть что-то известно об этом плане? Кроме разве того, что за все придется заплатить, хотя зачастую мы даже не понимаем, что мы выбираем. Разве есть какой-то смысл в том, чтобы вцепиться в Алексея как в спасательный круг, наплевав на то, что он мне, по большому-то счету, совсем не нужен? Вцепиться, потому что ему-то, в отличие от Володи, я нужна и он не считает нужным скрывать этого. Вцепиться, потому что у него есть деньги? Потому что он приезжает ко мне на разных машинах и дарит мне подарки? Хочет диван купить в мою квартиру, кухонный гарнитур. Но я его не люблю! Вот что самое главное, как правильно заметила Верка.

Да, любить – это больно. Мне ли этого не знать! Я столько лет жила с любимым мужем, с Сосновским, – и это было ужасно. Я жила с любимым (как выяснилось) Владимиром – и под конец мне хочется на стенку лезть от разочарования и чувства вины. Что вообще в этом хорошего – любить? Так может, не любить? Все мы бьемся в силках обстоятельств, не понимая, что сами день за днем сплетаем эту сеть, которая мешает сделать шаг. Страшно так, что захватывает дух, ибо кто из нас без греха?

Но если не любить – все становится совершенно пустым и бессмысленным. И я бежала, чтобы сказать об этом ему, Владимиру. Сказать, что люблю его и всегда любила, и если уж ему действительно не нужен этот подарок, эта моя любовь, – пусть летит, он свободен. Я никогда не причиню ему зла. Но защищаться от меня не надо, ибо я не опасна. Я просто уставшая, измотанная жизнью женщина, которая все еще хочет любить.

– Володя! Мусяка! Я дома, – влетела я в прихожую, на ходу стаскивая с себя длинные сапоги на каблуках. Как же они мне надоели, честное слово. Хочу ходить в кроссовках и босоножках. И в старом пальто.

– Алло, народ! – крикнула я, потому что в доме было непонятно и неприятно тихо. Я прошла в комнату, в детскую, в гостиную – никого. Интересное дело, куда это они все подевались. Может, ушли в магазин? В такое время, в темень и по холоду? Я зашла на кухню, как всегда чистую, сияющую и блестящую. И увидела на столе бумажку, пришпиленную к столу солонкой. Я наклонилась, так как в кухне было достаточно темно, горела только лампочка над плитой. Я прочитала первые три слова, дернулась и задела рукой солонку. Схватила записку.

«Ты можешь жить, как хочешь, но Мусяку я тебе не отдам».

Записка была явно написана второпях. Я бросилась в детскую, открыла шкаф и увидела, что большей части детских вещей нет на месте. Все это было похоже на безумие. В комнате Володи тоже отсутствовало много вещей. Прежде всего, не было его ноутбука, за которым он работал. Никаких деловых бумаг, их он тоже забрал с собой. Ни телефона, ни сумки с книгами для переводов, ни кассет или дисков. Он явно собирался в спешке, боясь, что я вернусь и застану его за этим побегом. Наверное, ему было непросто объяснить Ваньке, куда это они прутся на ночь глядя. Что он ему сказал? Что мы с мамой теперь будем играть в прятки? Какой бред, какой бред!

Я вернулась в кухню, налила себе стакан воды из-под крана, выпила его и обессиленно села на табуретку. Я положила локти на стол и легла на них, опустив лицо вниз. Закрыла глаза и страшно захотела заснуть и проснуться утром, ни о чем этом не помня. Нет ли какого-нибудь на свете лекарства, вызывающего амнезию?

Не знаю, сколько я просидела вот так. В квартире было тихо, старые кирпичные дома так хорошо строили, что сюда не доносилось ни звука соседских голосов или текущих кранов, работающих стереосистем. Было тихо, тихо. Я не плакала, слез просто не было, как и мыслей. Говорят, человек всегда должен о чем-нибудь думать, и никогда не может перестать думать совсем, будет по крайней мере думать о том, что он ни о чем не думает. Но я в тот момент даже в мыслях была совершенно, идеально пуста. Так странно, дико и невозможно было то, что случилось со мной, что я не могла даже думать об этом.

Впрочем, через какое-то время я нашла объяснение всему. Наверное, все дело в тринадцатой квартире, в которой я родилась. Просто мне по причине такого вот неудачного места рождения не светит никакого счастья в жизни. И не следует даже пытаться его найти. Пусть я теперь и не живу в квартире с этим номером, кто сказал, что она перестала на меня влиять. Если звезды сложились определенным образом, этого уже не изменишь.

Я посмотрела на стол, где лежала записка, и только теперь обратила внимание, что солонка, которой записка была пришпилена к столу, опрокинулась, а соль высыпалась на стол.

– Ну, естественно! – воскликнула я. – Что и требовалось доказать.

В темном-темном городе, в темном-темном доме, на темной-темной улице жил-был человек, которому суждено было столкнуться с неизбежностью. Но это, конечно же, был не Лёвушка. Это была я.

Глава шестнадцатая,

в которой я начинаю смотреть на вещи под совершенно другим углом

Управляемый занос – это когда ты летишь

на полной скорости в кювет,

но вроде бы так и надо…

Наш старый дом снесли. Я узнала об этом от мамы, она сказала, что папа пришел домой расстроенный, трезвый и с трагическим выражением лица. Выяснилось, что вместе с домом пала и лавочка около пункта приема стеклотары, та самая, напротив первого подъезда.

– Это надо отметить, тьфу, помянуть, – строго заявил он и под шумок выцыганил у матери сотню на поминки лавочки.

– Мало вам парков понастроили, лавочку им жалко! – возмущалась мать. – Подумаешь, снесли. Зато всякая шваль не будет там собираться.

– Да, зато теперь она будет собираться в новой башне, около дороги, – заметила я.

Но на снесенный дом все-таки решила пойти посмотреть. Не каждый день с лица земли стирают всю твою жизнь, детство, юность и все такое прочее. Делать мне, в общем-то, было больше нечего. Три дня я просидела дома, вернее сказать, в квартире Владимира, пытаясь решить, что же мне все-таки следует предпринять дальше. Пыталась встретиться с ним в детском садике. Но Володя перестал водить туда Мусяку. Я отвечала на звонки коротко и сухо, никому не давая никаких пояснений. Я брала трубку только на тот случай, если позвонит Владимир, и не звонила никому сама, я просто не знала, что в такой ситуации вообще можно сказать. Сообщишь родителям, они потребуют, чтобы я бежала в милицию, писала бы какие-нибудь дикие заявления, затевала бы кровавую войну. Скажешь Верке – будет то же самое.

Я не знала, что делать, но одно понимала достаточно хорошо: воевать я точно не хочу. То и дело по телевизору передавали отчеты о громких семейных дрязгах. То известный актер украл ребенка у его собственной матери, то мать не дает ребенку видеться с отцом. То устраиваются режимы, решается с помощью суда, сколько часов и сколько раз в месяц родители могут видеться с ребенком. Ребенок в шоке, мама в шоке, папа в шоке, и все в конце концов несчастны. Все, что угодно, но только не так. Только не между мной и Владимиром. Что бы он ни пережил, я верила, что в конечном счете мы с ним сумеем договориться о мирном разрешении конфликта. Ради Мусяки. Я верила в это, хотя за три дня, которые я провела, скрываясь ото всех, моя вера и поубавилась, потому что от Владимира по-прежнему не было никаких вестей. И тут позвонила мама, и я решила все-таки пойти. Выйти по крайней мере на время. Чтобы не сойти с ума от этого дикого, дикого ожидания.

Странное ощущение – видеть, что дом, в котором ты родилась и выросла, исчез и больше не существует в этом мире. Удивительно, что меня при виде этого пустого места охватила не радость, а сожаление. Возникло непонятное ощущение: теперь у меня уж точно не осталось ничего своего. Все снесли, все разрушили. И как же мне дальше жить?

– Динка? – вдруг окликнул меня голос откуда-то издалека. Я обернулась и вдруг увидела Катерину. Она шла ко мне и улыбалась.

– Катерина? Привет, – удивилась я. Она выглядела гораздо лучше, чем тогда, в тот раз, когда я случайно столкнулась с ней у подъезда. И хотя она была по-прежнему неприятно худая и осунувшаяся, мертвенная бледность кожи ушла, появился румянец. Глаза сияли и блестели, и улыбка – как в старые добрые времена – освещала ее лицо. Мне было приятно видеть ее такой, и, глядя на нее сейчас, я вдруг окончательно убедилась, как далеко я ушла от тех времен, когда мы с ней были злейшими врагами. И как я скучаю по ней, на самом деле.

– Динка! Ты как тут оказалась? Тоже пришла посмотреть на обломки корабля?

– Ага. Кать, а ты прямо похорошела.

– А у тебя дубленка просто отличная.

– Это да.

– Муж подарил?

– Я же не замужем, – напомнила ей я.

– Ах да. Ну и правильно, и нечего за них, за козлов, замуж ходить. Одни только проблемы из-за них, да?

– С этим прямо не поспоришь, – грустно улыбнулась я.

Катерина осмотрелась вокруг, пристально вглядываясь в перспективу, открывшуюся за нашим снесенным домом.

– Странно, да? – спросила меня она, махнув рукой. – Как будто полжизни сломали.

– Да? У тебя тоже такое чувство? – удивилась я. – Знаешь, когда-то я думала, что буду радоваться, когда этот дом снесут. А сейчас меня какая-то даже ностальгия жрет. Непоследовательные мы, люди, существа.

– Не, я согласна немного погрустить, когда у меня большущая трешка у дороги, – ухмыльнулась она. – Только не настолько грустить, чтобы согласиться вернуть эту помойку нашу обратно.

– Ну, так далеко я тоже в ностальгии не захожу, – кивнула я.

Мы стояли и болтали, как будто бы и не было этих долгих лет вражды и злобы. И в какой-то момент я неожиданно даже для самой себя спросила:

– А как там Сосновский? Все в порядке?

– Ты хочешь знать? – хмыкнула удивленно она. – Ну, если так, то, может, пойдем в какое-нибудь кафе, там и поговорим? Чего мерзнуть-то.

– Действительно, – согласилась я.

– Или вообще, пошли ко мне? – вдруг предложила она.

– Нет. Это уж слишком, – закрутила головой я, но она схватила меня за руку и потащила против моей воли. Ну, точь-в-точь как когда-то. В школе, в институте. Моя Катерина в действии.

– Пошли, а то ты моих детей-то никогда не видела.

– Нет, это неудобно. Сама подумай, – упиралась я.

– Глупости все это. Неудобно. И вообще, расслабься, Динка. Его там нет.

– Нет? – растерялась я. – А где он, на работе?

– На работе? – расхохоталась она. – Ну когда это ты видела, чтобы Сосновский работал? Ты ж с ним жила, кажется?

– Да. Жила! – рассмеялась в ответ я. – И никогда он не работал, подлец. Господи, какая я дура была, Кать.

– Мы! Мы дуры были.

– Так куда он тогда делся? – спросила я, хотя уже примерно представляла, что услышу в ответ. Однако все же Катерина меня удивила. Когда мы пришли к ней домой, в действительно большую трехкомнатную квартиру, которую им дали взамен бывшей трущобы на первом этаже, я сразу поняла, что Сосновский тут больше не живет. И, видимо, никогда и не был.

– Бросила я его. Да, – сказала наконец Катерина, разливая чай по чашкам. Чашки были старые, местами треснутые, те самые, из которых мы пили чай еще в детстве. Тогда это был новенький сервиз, который Катеринин папа привез из какой-то командировки.

– И как ты? – осторожно спросила я. – Ты же его так любила. Дети у вас…

– Ой, Дианка. Любила, не любила – кто может понять. Знаешь, после нашей с тобой встречи я вдруг поняла странную штуку. Может, я его когда-то и любила, а теперь ненавижу.

– Да? Странно. Нет, не думаю. Столько лет вместе… Это у вас была настоящая семья, а то, что у нас с ним было, – одно название. Бегала я за ним, как дурочка влюбленная, а он об меня ноги вытирал.

– Он и об меня вытирал, – помотала головой Катерина. В этот момент мы услышали звук открывающейся двери, и через пару секунд в кухню влетела красная, румяная с мороза девчушка в покрытой снежными катышками шубе. Можно с уверенностью сказать, что львиная часть внешности – в папу. Хотя и от Катерины что-то было.

– А это вот моя Жанка, – представила мне Катерина дочь. – Прошу любить и жаловать, но обращаться с осторожностью. Способна на подлянку. Может, к примеру, в чай соли подсыпать. Или сделать вид, что у тебя по спине паук или таракан ползет. Да, разбойница? Можешь?

– Мы все можем, – ехидно кивнула Жанна и улыбнулась.

– Вот-вот. Ладно, куда дела бабулю с Никитой?

– Они в магазин пошли.

– Понятно, – кивнула Катя. – Ладно, марш руки мыть и не мешай маме со старой подругой общаться.

– Очень старой, – добавила я и скорчила страшную рожицу.

Жанна рассмеялась и убежала. Катерина вздохнула, подлила мне чаю и сказала:

– Не поверишь, я ведь только из-за тебя с Сосновским и жила.

– Как это? – опешила я. – Что это значит – из-за меня?

– А то и значит, Дин. Я долго думала после той нашей встречи. Я ж думала, что ненавижу тебя. Прямо как тебя вспоминала, меня всю аж трясло. Думала, что это из-за тебя у меня все вот так сложилось ужасно.

– Но при чем тут я? – насторожилась я.

– Нет, ни при чем, конечно, – жестом успокоила меня она. – Ты сиди, сиди. Хочешь селедки с картошкой?

– Нет, не хочу.

– Так вот, я вообще себе такого напридумывала, Дин. И что ты меня ненавидишь и пытаешься со свету сжить. Что ты на меня порчу навела.

– Я? – вытаращилась я.

– Да, – кивнула она и посерьезнела. – Я жила как в аду. Он бегал за каждой юбкой. Играл, да так, что мог всю зарплату просадить и еще задолжать столько же. Я ночей не спала, не знала, где он и с кем пьет. Ребенок болел. Денег не было. Свекровь еще…

– Да уж, мать у него – та еще штучка, – согласилась я. В свое время свекровь, о которой идет речь, Елена Станиславовна, мать Сосновского, немало выпила крови у меня. Каждым жестом, каждым словом давала она понять, как недостойна я ее бесполезного эгоистичного сынка. И как всю свою жизнь бессмысленную, копеечную я теперь должна положить, чтобы составить счастье и финансовое благополучие ее отпрыска.

– Вот и у нас примерно то же самое, – ухмыльнулась Катерина. – Только меня она сделала персонально ответственной за то, что он пьет и играет. А что я могла сделать? Вырывать у него из рук бутылку?

– О, это номер, опасный для жизни, – рассмеялась я. Катерина тоже улыбнулась и кивнула.

– В общем, думала я разное, а когда тебя в окне увидела, вообще озверела. Ну, думаю, урою. Будет она еще смотреть, какой жуткой жизнью я живу – соседям на смех.

– Я тогда же совершенно случайно в окне оказалась. Аркашка вас увидел.

– Я знаю. Я знаю, – повторила она и замолчала. Потом тяжело вздохнула и сказала: – Я, Дин, хотела у тебя еще раз прощения попросить за то, что я у тебя мужа увела. Это было неправильно.

– Да уж теперь-то чего! Я уже и забыла все.

– Нет-нет, это важно. Знаешь, я потом только поняла – я же не могла его бросить. А как же иначе? Ведь я же тебе жизнь разбила, я тебя предала, я опустилась даже в собственных глазах. И только мысль, что у меня с Сережкой Большая Любовь, как-то все это оправдывала. Что я люблю его больше тебя, лучше тебя. Что я ему больше подхожу. Что это было неизбежно.

– Возможно, это так и было, – аккуратно вставила я. – Столько лет продержаться.

– Да чушь это все, – взъерепенилась она. – Я себя больше всего любила. И ни в чем не хотела быть виноватой. А правда банальна. Переспала я с ним, потому что ты его любила. И я на него смотрела твоими глазами. А потом, когда твои глаза ушли и кончились, продолжала цепляться за Большую Любовь. Посмотри, во что она меня превратила, эта любовь. Да уж, стоило бы сразу у тебя прощения попросить, а его прогнать ко всем чертям.

– Ладно уж, будет. Значит, все кончено? Вы расстались?

– Ага. Выперла. В три часа собрала все его манатки и самолично доставила к мамаше его на «Речной вокзал». Представляешь?

– Нет, не представляю, – помотала головой я. – Она тебя не убила?

– Слушай, да кто она такая, на самом деле? Свекровь, к тому же бывшая. Пусть теперь сама со своим чадом разбирается, я свое отпахала. Достаточно и того, что я его детей сама буду поднимать. Нет, ты не поверишь, как я теперь себя чувствую. Как крылья за спиной.

– Да, классно, – кивнула я.

– Не то слово. Видела бы ты его лицо, когда я ему сказала. Я ему же от этой квартиры даже и ключей не дала. Он тут и не был ни разу. Все ленился, когда я ордер подписывала, а потом я с тобой столкнулась, и меня как стукнуло обо всю голову. Никакой порчи на меня не наводили. Просто живу с уродом да по своей дури не могу никак этого признать. Ну, нельзя построить семьи с таким человеком.

– Знаешь, тут ты права, – согласилась я. – Я тоже теперь так думаю, что с ним просто никак нельзя жить вместе. Есть люди, которые созданы для семьи, а он создан для скандала. С ним всегда будешь виноватой во всем, будешь плохой, некрасивой, неподходящей и вообще самой плохой на всем белом свете.

– Да уж. В точку. Только я-то тогда думала, что это ты просто не можешь быть хорошей, красивой и подходящей. А уж я-то – ого-го, сразу все сделаю как надо. И что? Превратилась в неврастеничку. Знаешь, что стало моей последней каплей?

– Что?

– А помнишь, ты все бегала, в окно смотрела, не приехала ли его машина?

– Ну, не радуюсь, конечно, что помню, но куда деваться. Такое не забывается, – вздохнула я. Сколько лет прошло, а все еще помню, как я страдала, когда Сосновского носило неизвестно где, а я стояла у окна и прислушивалась к шуму колес, всматривалась в свет фар. Он – не он. Придет – не придет. Бросит сегодня или завтра?

– Я вдруг поймала себя на том, что я точно так же высматриваю эту его чертову «Таврию»! Нет, думаю, все. Аля-улю, суши весла. Станция конечная, чемодан, развод, мамина квартира. С меня хватит.

– Вот и молодец, – порадовалась я. – Квартира-то какая классная.

– Скажи, да? – кивнула она. – А мамина – в третьем подъезде. Прямо рядом. Супер.

– Как мама-то?

– Да она скоро придет, сама увидишь. Постарела, конечно. Куда деваться, никто не молодеет.

– Не болеет хоть?

– А твои как? Папашка все такой же веселый?

– Веселый, но теперь ему достаточно на бутылку посмотреть, чтобы запьянеть. Мать его тут вздумала кодировать. Сейчас модно: один сеанс – и человек, типа, больше не пьет. Все уши мне прожужжала, но ведь опасно это. В общем, она все-таки пошла на риск.

– Да ну? И как, закодировали? – рассмеялась Катерина. – Гипноз? Его надо ж, наверное, в бессознательное совсем состояние вогнать, чтобы до таких глубин добраться.

– Ты не поверишь, пришла она, как потом рассказала, к наркологу. Очередь – яблоку негде упасть. Столько желающих завязать с зеленым змием. Причем в основном жены стоят, мужья сидят и грустно переглядываются. Жены их за шкирку держат. Некоторые, правда, сами. С телефонами дорогими и прочими наворотами.

– Не могут больше пить, наверное. Слушай, Сосновский бы там был первым парнем на деревне. Но такие, как он, пить бросают только на время прохождения водительской комиссии.

– В общем, папа мой там, я думаю, в уголок забился и погрузился в анабиоз, – продолжила я. – Как мамочка говорит, он жаловался, что все это похоже на бойню. Ну, где коров на стейки режут, так сказать. Та же картина.

– Бр-р!

– Мамулю мою ты знаешь. Она дама целеустремленная, затаскивает в порядке живой очереди папашу в кабинет…

– Практически на бойню.

– Да, – хмыкнула я. – Доктор его смотрит, палочкой стучит, вопросы задает, что-то там надавливает. Мама счастлива, вот-вот сбудется мечта, можно будет с папой в какое приличное место выбраться, типа кинотеатра или продуктового магазина, чтобы потом его на себе не волочь, пьяного. А доктор вздохнул так тяжело, попросил папу выйти, а маму, как Штирлица, попросил остаться.

– Интересно-интересно.

– И говорит, мол, что ж вы, дамочка, от меня хотите? Куда ему кодироваться, когда у него весь обмен веществ на спирте выстроен. Основной питательный элемент. Да он у вас, говорит, меньше проживет, если пить бросит. Так что вот вам мои врачебные рекомендации. Следите, чтобы он закусывал, не давайте пить всякой дряни. И дозу чтоб соблюдал. «А ты ж знаешь, дочка, – говорит моя мама, – папочка же наш всегда дозу соблюдает».

– Что да – то да, – хмыкнула Катерина. – Папа у тебя мужчина разумный, меру знает. Удивляешься, откуда знаю? А ты не удивляйся. Сосновский-то с кем только не пил, а уж с твоим отцом – частенько.

– Вот он, круговорот вещей в природе, – расхохоталась я.

– Слушай, а раз так, что бы нам самим не пропустить по сто граммов? За встречу. У меня есть знаешь чего – «Русский Стандарт». А? И селедка с картошкой. Лепота!

– Ты знаешь, – вдруг неожиданно для себя произнесла я. – Я больше не пью. Нет, все. Не хочу больше. У меня с этим проблемы, знаешь?

– Да? – нахмурилась Катерина.

– Наследственность, все такое. Знаешь, надо мне тоже как-то браться уже за себя. Не думаю, что я с этим могу вообще справиться. Но пробовать надо. Может, тоже пойти к врачам?

– И давно это с тобой? – удивилась Катерина. – Наверное, на тебя твой Владимир хорошо влияет.

– Не знаю даже. Кать, я думаю, ты права. Знаешь, в чем? Мы сами порой самые большие враги себе. Владимир на меня давно влиять перестал, опустил руки. Насильно счастливыми никогда никого не сделаешь. Но вот ты захотела изменить свою жизнь – и меняешь. И у тебя получится. А если я захочу, может, получится и у меня. Потому что я вот сегодня смотрела на развалины нашего дома и думала: а жизнь-то ведь одна.

– Ну, это бесспорно, – кивнула Катерина.

– Нет, я не то чтобы раньше этого не знала. Но сегодня вот я почувствовала вдруг, что я тоже не вечна. И этот мир, такой прекрасный, хоть и такой иногда сложный, – он ускользает. Мне тридцать три года, у меня есть любимый сын, любимый мужчина, который запутался и не знает, что делать, любимые родители. Нет работы, куча дурных привычек. Пара хороших подруг. Ты. Вот это все – это и есть моя жизнь. И нравится мне это, не нравится – другого ничего не будет. Не откроется волшебный ларец, не посыплются на меня золотые горы.

– Но…

– Подожди, Катюш. Подожди. Я не мастак говорить, ты знаешь, но ведь на самом деле наша жизнь не так уж и плоха. Такая, какая есть. А что, отличная жизнь. Вот скоро начнется весна. Можно будет загорать и гулять по парку. У меня из окна новой квартиры такая по вечерам красивая картина – шикарный вид на пробку. И я вот подумала – мы счастливые люди. Мы живем. Мне иногда так страшно утерять вот это хрупкое чувство жизни, чувство любви к жизни.

– Ну, ты поэт, – присвистнула она. – Но ты мне скажи, при чем тут выпивка? Чем она-то тебе не угодила?

– А ничем, – развела руками я. – Просто я подумала, почему бы не попробовать хоть что-то сделать? Почему, в конце концов, надо пить всякую гадость, стоит только чему-то случиться. Радостному или плохому.

– Ну что ж, удачи.

– Э, ты подожди, может, еще и не получится.

– Получится, – вдруг пристально посмотрела на меня Катерина. – Ты всегда была сильной, так что получится. Не получится сразу – попробуешь еще.

– Думаешь, я сильная? – удивилась я.

– Ты всегда была сильная.

– Ну, ты гонишь, – покачала головой я. – Это ты – сильная.

– Я – громкая, – хмыкнула она. – Это да. А ты сильная, как, знаешь, дикая ягода, как черника. Ей же не на кого надеяться. Ее никто не станет поливать или удобрять, никто не прополет, не станет там от вредителей защищать. Но расти-то она будет и вырастет. И еще как, прямо на болоте. А ягоды-то какие вкусные. Мы тут с мамашкой в лес за грибами и черникой теперь каждый год ходим.

– Здорово. Я тоже хочу.

– А что, бери своего Ваньку, и пойдем. В августе, сентябре.

– Обязательно, – согласилась я. И загрустила. Неизвестно еще, как оно теперь будет, с Ванькой. Как я буду его брать. Возможно, меня вообще ждет долгая затяжная война за право хоть иногда поцеловать его. За эти дни я успела передумать всякое. Ведь на поверку выходит, что права-то все у Володи. Прописан он у него, содержит его он, садик – тут, врачи – тут. Чего бы ему с ним не проживать? А я буду что – воскресной мамой? Нет, такие мысли моментально наполняли мои глаза слезами. И заставляли злиться на саму себя. Кто просил высовываться, кто толкал мечтать о какой-то там любви. Сидела бы с Владимиром, встречалась бы с кем хочешь. Нет, захотелось честности и правды. И что теперь?

Я шла домой медленно, аккуратно переставляя ноги по обледеневшим тротуарам. Спешить мне было некуда, дома меня бы ждала все та же звенящая тишина, от которой я была готова сойти с ума. Я уже начала подумывать о том, чтобы все-таки набраться смелости и рассказать всем о том, что случилось. Что Владимир ушел, что между нами война, эфир наполнен страхом и одиночеством, а мой дом теперь там, на Ленинградском шоссе, в подъезде с не всегда работающим лифтом, запахом штукатурки и бесконечно скрежещущими дрелями. Люди делали ремонты, а я просто должна была теперь там жить. Но пока еще я шла на улицу Расплетина, и в это время мой телефон зазвонил. Номер не определился, и сердце стукнуло сильно-сильно. Вдруг это Володька, все еще глупо боящийся меня, шифруется. Но хочет поговорить. Было бы здорово.

– Привет, Диана, – раздался знакомый голос.

– Алексей? – разочарованно протянула я. – Это ты?

– Да. Я приеду за тобой через два часа примерно. Ты дома, на Расплетина?

– Я? – растерялась я. Меньше всего я хотела сейчас видеть Алексея. Да что там, я вдруг очень точно, безошибочно и исчерпывающе осознала, что вообще не хочу больше его видеть. Как бы он ни был красив, прекрасен и щедр, с ним – пустота, путь в никуда. Он человек, с которым я не связана ничем, кроме странного желания натворить бед. Отношения с ним нужно было заканчивать, и немедленно.

– Да, ты. Я и так знаю, где я. Так что скажи, где ты? – строго спросил он.

– Неважно, – пробормотала я. – Я – нигде.

– Что? – удивился он. – Что ты имеешь в виду?

– Я думаю, нам не стоит больше встречаться.

– В каком смысле?

– В прямом. Я не хочу с тобой больше встречаться. Прости. Я думала, что со временем это может перерасти во что-то серьезное, но теперь уверена, что…

– Да? Вот так? – вдруг ледяным тоном переспросил он.

– Да.

– И ты считаешь, что достаточно мне вот так ответить, и все? Я исчезну из твоей жизни и оставлю тебя? Нет уж.

– Что ты такое говоришь? – возмутилась я.

– То и говорю, Диана, дорогая. Имей в виду, меня вообще не интересует, что ты там думаешь. Ты помнишь – ты теперь моя. Это не пустые слова. Я буду через два часа. Будь готова, поняла?

– Нет! – закричала я, но он уже дал отбой.

Я стояла около дома, потрясенная, и не знала, что вообще теперь делать. Нормально, да? Будь готов! Кто я ему, пионер? Ишь ты, напридумывал себе невесть чего. И все же, неприятный холодок пробежал по спине. А вдруг он опасен? А я – совсем одна. Что делать, куда бежать? К маме с папой? О да. Они меня защитят, конечно. Может, к Катерине? Как и в старые добрые времена, когда Динка Сундукова без Катерины и шагу не могла ступить. Боже мой, ну и ситуация. Я зашла в лифт, поднялась на этаж, вышла на площадку и вдруг заметила, что дверь в квартиру немного приоткрыта. Несильно, чуть-чуть, но все же отчетливо видно, что она не заперта.

– Как он мог успеть? – нахмурилась я, окончательно потеряв остатки уверенности в себе. Картины сводок милиции, где передают о найденном трупе молодой женщины, встали у меня перед глазами. И я совсем уже собралась тикать отсюда, как вдруг… из квартиры до меня донесся голос.

– А если ты, папа, не дашь мне паиглать, то тебе, папочка, придется искать себе другого маленького мальчика! – безапелляционным тоном требовал доступ к чему-то Мусяка. Я распахнула дверь и рванула в квартиру, а там стоял посреди прихожей мой любимчик, мой мальчик, мой сын и пытался вытащить из папиной сумки ноутбук.

– Мама! – завопил он и бросился ко мне. Я же почувствовала, что сил во мне больше не осталось совсем, осела на пол, прижала к себе Ваньку и зарыдала в голос.

Глава семнадцатая,

в которой все друг на друга орут

В реальной жизни Красную Шапочку

все-таки съели бы…

Говорят, что молчание – золото. Может быть. Даже платина. Например, когда общаешься с мамочкой, а она не в духе. Если папа, к примеру, попал в вытрезвитель, и его пришлось оттуда забирать. А мамочка, она не любит вытрезвителей. Людей оттуда выпускают со странным, весьма специфическим запахом, который потом очень трудно выводится. И потом, если папочку загребли туда с хоть чем-то мало-мальски ценным – все, пиши пропало. Что с пьяного упало, то пропало. И конечно, если говорить с мамой в такой момент, так лучше уж и не говорить вовсе. Затопчет. Так что молчи – за умного сойдешь. Но сегодня, так сказать, здесь и сейчас, я даже и думать не могла, чтобы молчать. Ну его, это золото. Потому что в тот момент, когда я закончила реветь, целовать напуганного Мусяку и прижимать его к себе так, что у него вполне могли остаться и синяки, я обнаружила, что мне очень даже есть чего сказать. А тут как раз очень удачно и Владимир собственной персоной вышел из кабинета, бледный и насупленный, как нахохлившийся попугай.

– Какого черта! – тут же вырвалось из моего рта. – Что тут происходит? Ты что же делаешь, паскуда? – вопрошала я.

– Диана, послушай… – начал было он неуверенным тоном и сделал шаг ко мне навстречу. Это было зря. Я подорвалась и бросилась к нему. Схватила его за грудки и заорала:

– Ты хоть понимаешь, свинья, что я тут пережила? А? И куда вообще ты его таскал? Убить тебя мало.

– Мало, – покорно кивнул он, но эта тактика сейчас никак не помогла ему. Меня было не остановить. Он только успел выставить из комнаты Мусяку, уговорив того немедленно посмотреть мультик, а я так и маячила у него за спиной, поджидая только удачного момента, чтобы вцепиться.

– Надо тебе по морде дать. Скотина, – заявила я, стоило нам остаться наедине.

– Ну, дай, – согласился он. Я осмотрела мельком предлагаемую морду, смущенную, бледную, постаревшую как-то резко на несколько лет. Бить ее как-то не хотелось. Но сделать что-то было надо, тогда я пнула его по голени, отчего он вскрикнул и яростно сверкнул глазами.

– Хорошо? – спросила я.

– Просто отлично! – рявкнул он и запыхтел.

– Добавить?

– Изволь.

– Да, пожалуйста, – кивнула я, сдула челку, закрывшую мне глаза, и пнула другой ногой другую голень.

– Свихнулась? С ума сошла? Хватит драться! – закричал и он наконец. Господи, сколько времени я хотела, чтобы мой водонепроницаемый, покрытый броней, пуленепробиваемый Владимир вышел из себя. Что ж, кажется, процесс пошел.

– Я тебя ненавижу, я из-за тебя действительно чуть не свихнулась. Как ты мог? Я тут чуть не повесилась!

– Я тоже, знаешь, не в простой ситуации, – визгливо оборвал меня он, на всякий случай чуть отступив назад. Уведя тело из-под удара.

– Ты в ситуации? – разъярилась я. – В какой ты, к черту, ситуации? Ты хоть бы меня спросил, что у нас за ситуация. Я что – разве твоя сумасшедшая мамаша? Ну скажи, свинья, я похожа на твою бешеную мать? Есть у меня хоть один вавилон на башке?

– Что? – ошалело переспросил он. – Что ты имеешь в виду?

– Что ты – подлец! Гад ползучий. Ненавижу я тебя за все, что ты сделал. За эти три дня – ненавижу. Никогда не прощу, гад.

– А ты тоже, знаешь, не ангел! – взвизгнул он. – Чего тебя дернуло уходить? Почему я должен оставаться без сына? Думаешь, это легко?

– Да кто тебе сказал, что ты останешься без сына?

– Ты! – возмущенно пыхтел он.

– Я тебе сказала, мой дорогой придурочный друг, что раз так, ты останешься без меня. Без меня! И поскольку тебе на это наплевать, вообще не понятно, куда тебя понесло. А?

– Диана, – устало пробормотал он, – постой. Я…

– Ма-ам, – раздался голосок из-за двери. – Па-ап?

– Да, золотко! – хором запищали мы с Володей фальшивыми голосами.

– А… а вы-то вообще меня-то любите? – вдруг спросил он с совершенно серьезным личиком.

У меня от стыда залило краской все лицо. Володя, кажется, тоже весь пошел пятнами. Мы переглянулись и хором задергали головами.

– Конечно, любим. Конечно, зайчик.

– Да? – с сомнением переспросил зайчик. – Что-то непохоже.

– Ну, почему? Очень похоже, – защебетали мы.

Мусяка задумчиво постоял, потом поднял вверх указательный пальчик и хитро улыбнулся:

– Тогда купите мне щенка, а?

– Щенка? – растерянно посмотрели мы друг на друга. Потом Владимир собрался с духом, сцепил кулаки, сжал зубы, зажмурился, но все-таки смог это произнести:

– Хорошо, Вань, купим щенка.

– Правда? – зашелся от восторга ребенок.

– Правда. Поедем на птичий рынок и купим щенка.

– Вау! – произнес ребенок с восхищением. Кажется, в этот момент он совершенно забыл о том, что родители ругались, кричали друг на друга впервые, кажется, за всю его долгую, почти трехлетнюю жизнь. Лицо его засветилось счастьем, он даже подпрыгнул на месте от радости и убежал к себе в совершенно другом расположении духа. Как говорится, настроение его улучшилось. Мы же остались в тишине. Драться не хотелось.

– Щенка? Ты уверен?

– А что еще я должен был сказать? – с отчаянием в голосе спросил он и поднял руки к небу. При аккуратности и педантичности Владимира пес в доме – это была целая катастрофа. Я знала его, за эти годы я успела все-таки неплохо его узнать, так что понимала: то, что он только что сделал, – это самый настоящий подвиг.

– Ну, можно будет потом купить ему игрушку. Знаешь, сейчас таких продают, которые и лают, и бегают, и песенки поют.

– Нет, – помотал головой он. И закрыл лицо руками. – Придется покупать живого. Пластиковый его не устроит.

– Да? Ну тогда можно попробовать найти какую-нибудь самую маленькую собачку на свете. С канарейку. И не будет таких уж больших проблем.

– Скажи, Дин, почему ты так хорошо ко мне относишься? Почему не пошла в милицию, не устроила скандал, на уши всех не подняла? – перевел тему он.

– Ну… во-первых, я услышала тут недавно одну интереснейшую историю о том, как одна сумасшедшая мамаша десять лет не давала отцу увидеться с сыном.

– Откуда… – Владимир от неожиданности аж вскочил с места. – Откуда ты узнала…

– Лёвушка, – развела руками я.

– Трепло, – вздохнул он. – Всегда был треплом, треплом и остался.

– Да уж.

– А во-вторых?

– Ах да. А во-вторых, – продолжила я, делая загадочное лицо, – я как-то, наверное, поняла, что ты… это ты сгоряча. Что ты вернешься, что не сможешь заставить меня так страдать. Ведь ты же хороший.

– Я? Хороший? – удивился он. – Я сухарь, я скучный, необщительный. Я придираюсь ко всему.

– И что? – возразила я. – Ты не сухарь. Когда ты не знаешь, что я на тебя смотрю, когда ты с Мусякой, ты так смеешься, так с ним разговариваешь. Хотела бы я, чтобы со мной в детстве так играли мои родители. А насчет общительности – знаешь, это же даже плюс, а не минус. Мой Сосновский был знаешь какой общительный? О, это что-то. А теперь остался только злой пьющий мужик. Ну ее, эту общительность. С тобой… знаешь, даже молчать с тобой вместе мне всегда было интереснее.

– Да? Правда? – усмехнулся Владимир.

– А твои рассказы? Ты же знаешь все на свете. И так умеешь все объяснить, что сразу становится все понятно. Если бы ты хотел, ты был бы самым лучшим на свете преподавателем.

– Диана.

– Да?

– Знаешь, я все понимаю, и ты, наверное, никогда не сможешь меня простить.

– Я? – удивилась я.

– Ну, за то, что я вот так уехал, – пояснил он и грустно улыбнулся.

Я кивнула:

– Это было просто жестоко.

– Да. Я… испугался. Очень испугался. Мой отец… раз уж ты все знаешь, нет смысла что-то скрывать. Когда я приехал в Москву, он уже был так болен. Мы с ним разговаривали, он столько мне рассказал. Он столько еще мог бы мне рассказать. Когда… когда ты сказала, что больше не можешь так и что уйдешь, я вдруг так, знаешь, живо представил, что и я проживу остаток своих дней в этой квартире, в этом доме, один, в горьких сожалениях о неудачной жизни. А он, Ванька, вырастет без меня…

– Но почему? Почему?

– Не знаю. Я не знаю, правда. Я даже не хотел задуматься, что ведь, по сути, когда я уехал, я сам поступил точно так же, как когда-то поступила моя мать.

– Ну… что-то в этом роде, да, – согласилась я.

– Да. Абсолютно. Я думал только о себе. Не о тебе, не о Мусяке, не о нас. Только о себе. И вчера, когда он спал, я вдруг понял: это же безумие. Он же никак не сможет и без тебя тоже. Без нас обоих. Да, пусть ты не хочешь быть со мной. Пусть у тебя там будет Алексей, хоть бы и Саша, Петя, Денис – неважно. Мы справимся. Мы будем договариваться. Мы будем видеться хоть каждый день, ведь не так же далеко мы живем. И он вырастет, зная, что и мама, и папа его любят.

– И обещали ему щенка, – усмехнулась я. – Слабые мы, быстро он нас сделал.

– Ну, ему есть в кого. Мы оба такие упертые.

– Ладно, Володь. Я все поняла. Ты все сказал? Или что-то еще осталось? – поинтересовалась я.

Володя пожал плечами:

– Вроде все. Так ты простишь меня? Я обещаю, что больше никогда так не буду делать. Мы всегда обо всем сможем поговорить, все решим, да?

– Да, – кивнула я. – И давай-ка начнем решать прямо сейчас.

– Хорошо, – с готовностью согласился он. И даже подался вперед, ко мне, чтобы показать, насколько он – весь внимание. – Давай. Что будем обсуждать?

– Нас, – сказала я. – Только не перебивай. Выслушай меня до конца и постарайся меня понять. Все то, что ты сейчас сказал, просто прекрасно, и мы все именно так и сделаем. Решим, организуем, договоримся. Но одной вещи ты упорно не видишь, стараешься не замечать.

– Какой? – нахмурился он.

– Я люблю тебя, Володя, я все эти годы тебя люблю. Я не хочу быть ни с Алексеем, ни с Сашей, Петей или Денисом – я хочу быть с тобой. Я все это время пыталась тебе это сказать, но ты не слышал. Ты затыкал уши, закрывал глаза и кричал: «Бу!», «Я в домике!», «Я не хочу любить!»

– Диана, – растерянно пробормотал он, но я только закрыла его рот ладонью.

– Слушай. И молчи. Обещал.

– Ладно, – беззвучно кивнул он.

– Я не хочу делать вид, что у нас с тобой «прекрасные отношения». Я и слова эти уже стала ненавидеть. Я хочу, чтобы они у нас с тобой были – эти самые отношения. Или уж тогда пусть вообще не будет ничего. Только вежливость двух незнакомцев, которые так и не решились любить. Да, мой дорогой, тебе надо решить. Либо бери меня такую, какая я есть, бери всю целиком, со всеми обещаниями, надеждами, страхами и со всей моей любовью. Или… скажи мне уже раз и навсегда, что тебе это не нужно.

– Ты правда любишь меня? – удивленно переспросил он и посмотрел на меня своими большими, усталыми, красивыми зелеными глазами.

Я помолчала несколько секунд, стараясь запомнить это мгновение, такое неуловимое, которое ускользало прямо у нас из-под носа. Завтра будет другой день, будут другие разговоры, но этого разговора я ждала так долго, так устала ждать, что уже вообще не надеялась, что он произойдет. И вот мы здесь, в этот момент, сейчас. И решается вся наша жизнь.

– Да, люблю, – как можно серьезнее сказала я.

– А как же Алексей…

– Никак, – замотала головой я. – Никто другой не имеет никакого значения для меня. Я просто пыталась найти хоть какой-то выход из той пустоты, в которой мы с тобой жили. Я понимаю, что это был не самый лучший выход из всех, но я не знала, что можно сделать еще. Ты сказал, что я тебе не нужна.

– Я такого не говорил, – слабо возразил он.

– Нет, говорил. Вспомни. «Мне ничего не нужно. Комфорт и спокойствие – все, что я могу тебе предложить».

– Я был глуп, – опустил голову он. Я увидела, что в волосах у него прибавилось белых искорок.

– Да, с этим я, пожалуй, спорить не буду, – усмехнулась я.

– Я… Диана, дорогая, я… господи Боже, как же трудно мне это сказать.

– Говорить глупости всегда легче, – кивнула я.

– Я… ты очень мне дорога, Диана. Нет, не так. Я люблю, да, черт. Я и всегда любил тебя, к собственному ужасу. Я поклялся себе, поклялся отцу, что никогда не стану любить женщину, никогда не стану верить женщине. И вот – пожалуйста. Что же мне теперь делать?

– Снимать штаны и бегать, – хмыкнула я.

– Что? – вытаращился он.

– Ну скажи, почему, в таком случае, мы, двое взрослых, видавших виды людей, любящих друг друга, не можем быть вместе? Я вообще не понимаю, что за ерунда. Так ты это серьезно? Ты любишь меня?

– Можно подумать, ты этого не знала, – фыркнул Владимир.

– Я не знала, – покачала головой я. – Я чувствовала, мне казалось, были какие-то приметы. Иногда, когда ты думал, что я сплю, ты так на меня смотрел… но потом я открывала глаза, и ты вежливо интересовался, какие у меня планы. И спокойно отправлял меня в руки другого мужчины.

– Это было непереносимо, – вздохнул он.

– Но я-то этого не знала. Как бы я могла узнать?

– Да, если я и сам не хотел этого знать. И что теперь? Диана? Что теперь?

– А чего бы ты хотел? – хитро спросила я.

Владимир прищурился, посмотрел на меня, а потом вскочил и подлетел ко мне. Он схватил меня, поднял с дивана, прижал к себе и долго, очень долго просто стоял, не отпуская, вдыхая аромат моих волос (шампунь + кондиционер). Я уткнулась носом в его спортивную грудь и молчала, боясь спугнуть это чудо, это чувство нереального, невозможного счастья, которое вдруг обрушилось на меня.

– Я люблю тебя, – прошептал он мне на ушко, тихонько целуя.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я тихо-тихо. И зажмурилась от счастья. Он поцеловал меня, склонившись, мы целовались долго, очень долго. Я не открывала глаз, только чувствовала, как крепко держат меня его сильные руки, как он счастливо и глубоко вздыхает, стараясь прижать меня к себе еще крепче.

– И чего я, дурак, боялся, – заметил он, разглядывая мое лицо.

– Нет, ты не дурак, – не согласилась я. – Это же на самом деле страшно. Любовь может ударить больней, чем удар автомобиля. Мы же ничего не можем знать заранее. Мы ничего не можем предсказать, как оно будет. Будем ли мы все время безоблачно счастливы? Нет, уверена, что нет. Ведь и жизнь – это не один сплошной праздник. Ты будешь приходить с работы усталым, Мусяка будет вредничать, я буду ругаться, ворчать. Мы, возможно, будем ссориться.

– Нет, ни за что.

– Будем, будем. Без этого никуда. Поорать-то – оно всегда полезно. Я вот по мамочке с папочкой знаю, они как наорутся друг на друга, так не разлей вода просто. А Верка? Знаешь, как она на мужа орет? А он на нее? Он однажды так дверью хлопнул, что она с петель слетела.

– Верка? – подколол он.

– Дверь! А Верка – чуть с катушек не слетела по такому случаю. И ничего – обожает его, а он ее. Вот, кольцо ей подарил такое, что она своим бриллиантом огромным все колготки рвет. Но и не снимает, потому как подарок мужа.

– А хочешь, я тебе тоже подарю кольцо? Или два? – предложил Володя. – И еще какой-нибудь браслет. Цепочку хочешь?

– Взятку предлагаешь? – рассмеялась я и чмокнула его в нос. – В особо крупном размере?

– А то! – согласился он.

– А знаешь, есть одно колечко, которое я, пожалуй, от тебя бы приняла. Сечешь, о чем я? – хитро подмигнула я. Володя на секунду в недоумении застыл, а потом кивнул и улыбнулся.

– Дорогая Диана, а что ты скажешь, если нам не побояться и на старости лет пойти в загс да и пожениться. Там и колечки полагаются! Или в нашем возрасте и положении этим можно только людей смешить? Как ты считаешь?

– Что-то в этом роде нам с тобой просто доктор прописал, – расхохоталась я.

– Так что, ты выйдешь за меня замуж? – чуть посерьезнел он.

– Я? Замуж? – я сделала круглые глаза. И в тот момент, когда я хотела сказать то самое пресловутое «да», в моем кармане зазвонил телефон. Я как-то автоматически вытащила его и приняла звонок, только чтобы он не мешал торжественности проистекающего момента, и тут же об этом пожалела. До меня донесся строгий голос Алексея.

– Спускайся вниз. Немедленно, – приказным тоном велел мне он.

Глава восемнадцатая,

в которой мы принимаем бой, но я остаюсь в глубоком тылу

Хочешь наделать кучу проблем?

Спроси меня, как.

Принимать решения в экстремальной ситуации – это, скажем прямо, не мой конек. Никогда я не была бойцом за независимость, никогда не командовала полком, не умела отдавать честь. Хотя… это я как раз делать умела. Нет, сейчас не об этом. Обычно в ситуации, когда мне дают четкий, хорошо сформулированный и правильно отданный приказ, я бросаюсь его исполнять. Этим всегда пользовалась моя Катерина в нашей с ней юности. Уж кто-кто, а она умела громко и четко сказать: «Ты обязана закончить школу!» или: «Ты пойдешь со мной в этот институт и поступишь в него».

Я всегда шла, выполняла, и все у меня получалось. Со временем это превратилось в привычку, так что, когда в моем телефоне раздался голос Алексея, первый мой порыв был – пойти, куда велено, и сделать, что приказано. Однако во второе мгновение я побледнела и вдруг с ужасом осознала, что вообще не представляю, что мне в этой конкретной ситуации делать. Во-первых, я совершенно забыла про этот звонок, который раздался точно, как и было обещано, через два часа. Во-вторых, я не представляла, как и что можно сказать Алексею, чтобы он без проблем и сложностей от меня отстал. В-третьих, момент разговора о нашей предстоящей свадьбе был явно испорчен. Все было плохо, а хуже всего, что я стояла, лупилась полными страха глазами на Владимира и не могла выдавить из себя ни слова.

– Кто это был? – спросил он, с подозрением глядя на меня.

– Это… это, – замялась я, не зная, как, собственно, можно было бы обозначить Алексея. – Он.

– Он? – нахмурился Володя. – А что ты так побелела? Кто он-то? Этот твой товарищ на разных тачках? Да? И что он тут делает? Что?

– А что? – еще сильнее вылупилась я.

– Ты что, должна была с ним тут встретиться?

– Нет. Да, но не я с ним, а он со мной. Слушай, я даже не знаю, как лучше объяснить…

– Да все и так понятно. Ты же думала, что меня дома нет. И он приехал на свидание. Сюда. И еще не знает, что ты тут не одна. Отлично. Да, дорогая, как ты и обещала, любовь – это штука, которая может больно ударить. И причем как быстро! Браво. Нет, а что я хотел! – причитал он, отвернувшись от меня.

– Володь!

– Не надо только вот баек, ладно? Не надо. Всегда надо иметь запасной вариант? А что, это очень разумно. И так по-женски!

– Владимир!

– Что? – злобно выкрикнул он и повернулся ко мне.

– Заткнись и послушай. Этот Алексей – он, кажется, псих. Возможно, он вообще приехал, чтобы меня убить. Или покалечить. Или… не знаю.

– Что? – совсем другим тоном спросил он. И захлопнул открывшийся рот.

Я вздохнула, села на стул и принялась рассказывать. Про все. Про знакомство в поезде, про его странную настойчивость, все эти вопросы «моя ты теперь или не моя», про записку, про звонки. И вообще про все.

– Понимаешь теперь, – развела руками я, – что мне вообще лучше из дому больше не выходить. И менять все адреса, явки и пароли. Я же о нем ничего не знаю, даже номера его. Тачки он меняет чуть ли не каждый раз, может, он вообще их угоняет. А хозяев убивает.

– Нет, ну у тебя и фантазия, – ходил из угла в угол Владимир и задумчиво тер виски большими пальцами.

– Знаешь, фантазия не фантазия, а он псих – это точно. Ты бы видел, как он гоняет. По нему больница плачет.

– Да, дела, – вздохнул Владимир. – Нет, ну как тебя угораздило. Не могла познакомиться с каким-нибудь нормальным хлюпиком?

– С нормальным хлюпиком мне было бы неинтересно, – обиделась я.

– Зато теперь – море удовольствия и развлечений.

– Ну, что же делать? Может, уйти по крышам? Не думаю, что он будет нас обстреливать. – Я грызла ногти от напряжения.

Владимир посмотрел на меня с укором и повертел пальцем у виска.

– Мы ж не в Италии, у нас с крыши на крышу и не перепрыгнешь. И вообще, это все – бред какой-то.

– Да? – возмутилась я. – Все мои идеи – это бред.

– Не все, но большинство, – пробормотал он и плюхнулся на диван рядом со мной. В этот момент телефон зазвонил снова.

– Номер не определен, – трагическим голосом сказала я и показала Володе светящийся экран. – Я пропала.

– Все, я пойду и поговорю с ним, – решительно поднялся с места он.

– Нет! Я не хочу! Я боюсь!

– Ты оставайся с Мусякой. Он, кстати, там уже мультиков, наверное, переел на неделю вперед. Ладно, с этим потом. Алексей, говоришь? – деловито принялся надевать ботинки Владимир. Я неловко и бессмысленно суетилась рядом.

– Нет, я тебя не пущу. Я пойду с тобой!

– Ни в коем случае. У Мусяки должен остаться хоть кто-то. Тьфу, черт, и меня этими дурацкими страхами ты заразила. Я сейчас вернусь. Будет твой Алексей выпендриваться, вызову милицию.

– Думаешь? – усомнилась я. Вспомнилось, как на мои вопросы об инспекторах на дорогах Алексей только расхохотался.

– Уверен. Ладно. Дверь никому не открывать, на звонки не отвечать, только если на мои или родственников.

– А на Веркины? – зачем-то спросила я. Потом сама себя обругала и бросилась к Володе. Он уже стоял около лифта и нетерпеливо жал на кнопку.

– Володь!

– Что? – строго спросил он.

– Да! – сказала я торжественно и громко.

– Что да? – не понял он.

– На твой вопрос: да.

– Какой вопрос? – насупился он. – Давай потом, тут проблем полно.

– Нет, давай сейчас, – возразила я. Черт, лифт подошел. Как быстро. Я подскочила к лифту и вставила ногу между створок.

– Что ты творишь, Дин? Я сейчас приду, и мы поговорим, о чем хочешь.

– Не-а. Ты спросил, выйду ли я за тебя замуж. Я говорю – да. Выйду.

– Правда? – внимательно посмотрел на меня он. – Ты не шутишь?

– А ты? Не шутишь, что меня туда возьмешь?

– Куда? – запутался он.

Я рассмеялась:

– Замуж.

– Конечно возьму. Ну, я могу ехать? А то сейчас не твой Алексей, а наши собственные соседи меня затопчут за то, что я лифт держу.

– Езжай. И не оставь от этого психа мокрого места.

– Я бы предпочел просто договориться, – возразил он.

Я вздохнула.

– Как скажешь, – и поцеловала его. Пришлось еще разок заблокировать дверь лифта, но оно того стоило. И он еле-еле отпустил меня из своих объятий. Я счастливо улыбнулась ему, помахала рукой, и тут двери закрылись. Он все-таки уехал вниз. Я осталась одна.

Из Мусякиной комнаты доносились дикие вопли каких-то мультипликационных героев. Когда я зашла к нему, Ванька сидел в позе йога перед телевизором и не сводил глаз с белого в черных пятнышках песика, кажется, по имени Вольт, который бесстрашно спасал мир от не пойми чего.

– Интересный мультик? – спросила я его, присев рядом.

– Ага, – прогнусавил Мусяка.

– Чего это ты в нос-то говоришь? – забеспокоилась я. – Что, насморк? Ты у меня смотри не разболейся.

– Не язболеюсь, – заверил меня он, но я на всякий случай приложила ладонь ко лбу. Вроде бы все в порядке. Когда Мусяка заболевал, мы с Володей оба, как два ненормальных, начинали бегать и в ужасе пытаться лечить Мусяку двадцать четыре часа в сутки. Хорошо, что болел он редко, потому что, когда Володька видел раскрасневшегося в жару ребенка, он моментально хватался за сердце, за голову и за телефон – вызывать «Скорую».

– А про что мультик?

– Ма-ам, – проигнорировал мой вопрос сын. – А давай такого же возьмем волшебного супейпса?

– Суперпса? – задумалась я. – Ты понимаешь, мы с тобой папу еле-еле уговорили на обычного, а суперпес – это же в два раза больше проблем.

– У него супейгавк! – аргументировал ребенок.

– Да? Ты считаешь, это может как-то убедить папу? Супергавк?

– Он может взглядом поджигать дома, – продолжал убеждать меня сынишка.

– Это, конечно, круто. А если он наш дом подожжет? – отбивалась я.

– Но он же испитанный пес!

– Испытанный? – уточнила я. А то с Мусякиным произношением можно и впросак попасть.

– Не, – недовольно замотал головой он. – Испитанный. Ну, халашо испитанный.

– А, воспитанный, да?

– Да, – выдохнул Мусяка и устало посмотрел на меня. Как учитель смотрит на глупого, не слишком способного ученика, которого все же надо как-то учить. А то вырастет неучем.

– А вдруг нам дадут неиспитанного? – предположила я. – Ведь такое же может быть? Не все же суперпсы сразу даются испитанными.

– Нет? – удивился Мусяка и задумался. Потом кивнул и внес предложение: – Ну, тогда давай его маму тоже возьмем.

– Зачем? – растерялась я. – Зачем нам его мама? У нее тоже супергавк?

– Ну, она же его мама, – снова нетерпеливо замахал на меня ручками Мусяка. Мол, что ж это я глупая такая и непонятливая.

– Ну да, мама, – не стала спорить я.

– Ну, так пусть она его и испитывает! – сделал вывод он.

Я расхохоталась. Действительно, логично, черт возьми. А кто еще должен воспитывать суперпса, если не его мама?

– Тут ты прав, – наконец согласилась я. – Весь вопрос в том, где же твой папаша лазит.

– А где он? – запоздало поинтересовался Мусяка.

– Да он… в магазин вышел, – ответила я, не вдаваясь в подробности. Однако действительно время шло, а Владимир все не возвращался. И как я ни высовывалась в окно, мне ничего не было видно. Видимо, машина Алексея (какой бы она сегодня ни была) стояла где-то в другом месте. Я начинала нервничать и поминутно подбегать к двери. Наконец примерно минут через сорок Владимир все-таки вернулся.

– Что же так долго! – возмутилась я, едва завидев его в дверях.

Он устало вздохнул и присел на пуфик в прихожей.

– Знаешь, дорогая, отбиться от твоих мужиков – на это тоже требуется время, – хмыкнул он.

– Ты цел? Он тебе ничего не сделал? – заволновалась я и для верности ощупала его на предмет целостности костей.

– Да все в порядке, – заворчал он. – Он, кстати, никакой не псих, если хочешь знать.

– Тебе виднее, конечно, но… – с сомнением покачала головой я.

– Ты хоть вообще представляешь, с кем встречалась? – ехидно спросил он, снимая ботинки.

– Ты лучше скажи мне, рассталась я с ним или нет? Будет он мне звонить?

– Не думаю, – замотал головой он. – И все-таки хоть какие-то предположения?

– Никаких. С сумасшедшим гонщиком.

– Ха-ха! – расхохотался Владимир. И хохотал долго, так долго, что я уже начала злиться. Потом утер слезы и выдавил из себя: – Именно так и есть.

– Ну и что?

– Нет, ты не поняла. Это же Алексей Филатов!

– Да что ты говоришь! В таком случае ты с ним за сорок минут зашел дальше, чем я за полгода.

– Да я с ним, можно сказать, давно заочно знаком. Это же один из самых известных автогонщиков в России. Нет, я вообще не понимаю, где ты могла его откопать!

– В вагоне-ресторане и не такое встретишь после пары рюмок, – пожала плечами я. – Так и что? Он прямо такой крутой?

– Очень крутой. Я как его увидел, не знал, что и делать. То ли о тебе говорить, то ли автограф брать. И сразу стало понятно, почему у него каждый раз разные тачки. Он же тренер известный по экстремальному вождению. Он просто супер, я как-то видел с ним интервью… – восторгался моим отвергнутым любовником Владимир.

– Нет, ну это уже просто свинство, – фыркнула я.

– Действительно свинство. Если бы ты его не бросила, можно было бы попросить у него билетик на соревнования.

– Алло, гараж! – крикнула я и постучала ему по голове костяшками пальцев. – Ты спятил.

– Да нет, все понятно. Просто… он будет выступать в заездах на следующей неделе. Кубок России.

– Ты это серьезно? – нахмурилась я.

Владимир вздохнул и притянул меня к себе.

– Нет, конечно. Я шучу. Мы поговорили с ним. Никакой он не псих, просто своеобразный очень человек. Но знаешь, он все понял. Сказал, что был на тренировках две недели, приехал повидать тебя, а ты, говорит, какой-то бред несешь, с ума сошла. Что-то про «не звони, все кончено». У него времени нет на эти игры, ему надо, чтобы все было точно и ясно. Поэтому он и решил разобраться.

– Кажется, я была точной и ясной. Не понимаю, как можно было быть еще более точной и ясной…

– Он считает, что эти слова из уст женщины – вещь очень субъективная и ненадежная. И я с ним, вообще-то, согласен. Вы – женщины – очень часто говорите одно, а подразумеваете другое.

– Как и вы! – заметила я.

– В общем, он так и не понял, зачем ты клялась ему, что ты совершенно одна и что между нами с тобой вообще ничего нет.

– Я не говорила такого! – возмутилась я. Потом подумала и признала: – Нет, вообще-то говорила. Что ничего нет. Что нас с тобой ничего не связывает, кроме сына.

– Да уж, – порицательно погрозил мне пальцем Володя.

– Но, позвольте, я только повторила ему твои собственные слова! – запоздало попыталась оправдаться я.

– В общем, мы оба хороши, – согласился Владимир. – Факт в том, что Алексей больше не будет тебе звонить. Только вот не знаю, в свете последних новостей радует тебя это или огорчает.

– Что именно? – не поняла я.

– Ну, это же невозможно в здравом уме и твердой памяти между мной и Алексеем Филатовым выбрать меня. Это, уж прости, моя дорогая, – нонсенс.

– Возможно. Даже не знаю.

– Слушай, а давай-ка начнем все сначала, – вдруг предложил он.

Я растерянно посмотрела на него:

– Сначала? А как это?

– Давай сделаем вид, что вот этой всей жути не было. Что не было этих полгода, Алексея, нашей ссоры, отъезда…

– Тогда уж и наших «прекрасных отношений» тоже пусть как бы не было, – предложила я.

– Да, давай. Начнем все заново. Скажи, дорогая, ты правда согласна выйти за меня замуж? Все еще согласна?

– А ты все еще любишь меня?

– Да, люблю. И всегда буду любить.

– А у меня вот на самом деле всегда будет один человек, которого я буду любить чуть больше тебя. Нет, сильно больше. Если это ничего – я с радостью выйду за тебя замуж, – дразнила его я.

– Другой человек?

– Ну, не совсем другой. В нем половина тебя, половина меня, такие же, как у тебя, зеленые глаза, но не такие усталые. Такие же черные волосы, но без проседи. А в остальном он совершенно отдельный человек со своими взглядами на жизнь. Он, кстати, хочет завести Суперпса. Мой Мусяка. Нет – наш. И я определенно люблю его больше всего на свете.

– Я согласен на такую жертву, – ухмыльнулся Владимир. – Если только сразу после него буду всегда идти я.

– После него всегда будет идти клубничное мороженое, но после этого – сразу ты! – расхохоталась я.

Владимир фыркнул, обнял меня и прижал к себе.

– Нет, прав был Алексей. Женщины постоянно несут всякую чушь. Завтра же берем Мусяку, паспорта – и в загс. А потом можешь говорить что угодно, ты будешь моя и только моя.

– Знаешь, дорогой, если эта история чему меня и научила, так тому, что я всегда была и буду только самой собой, своей и ничьей больше. Но я люблю тебя, кажется, с того самого момента, как встретила. И по сей день. Думаю, это что-то да значит. Разве это не странно, что я уже тогда умудрилась тебя разглядеть? Помнишь, каким ты был? Ты стоял – сухой, молчаливый, насупленный, хмурый. Вежливый, но всегда такой колючий. Самый настоящий ёжик, весь в колючках.

– Тогда почему же?

– Не знаю даже. Такая уж у меня логика, – улыбнулась я. И действительно, какая еще логика может быть у человека, рожденного и выросшего в тринадцатой квартире. Самая престранная, на самом деле. Однако, во-первых, мою тринадцатую квартиру теперь уже снесли, я теперь просто обычный человек из обычной квартиры. Даже как-то скучновато. А во-вторых, я бы не хотела ни за что изменить ни одного факта в моей сомнительной биографии. Пусть все будет так, как есть. Даже Сосновский, фиг бы с ним. Все должно быть, и горе, и радости. И восторги, и сомнение. Этим ведь и чудесна жизнь. Надо принимать все так, как есть, и счастье обязательно заглянет в окошко. Вот как у нас.

P.S.

Все-таки кое-что я бы поменяла. Хорошо бы все-таки ноги чуть длиннее, а нос чуть короче. И голубые глаза. А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…

Примечания

1

Об этой героине можно прочесть и в романе «Не в парнях счастье» Т. Веденской.

Content

Татьяна Веденская
Не ходите, девки, замуж!

Глава первая, в которой мы знакомимся с идеальным мужчиной

Глава вторая, посвященная вопросам наследственности

Глава третья, в которой все не так уж и плохо

Глава четвертая, в которой мне можно пожелать счастливого пути

Глава пятая, в которой я борюсь с бессонницей, как могу

Глава шестая, где меня, кажется, подменили

Глава седьмая, где становится ясно, что обзавестись свекровью можно и не выходя замуж

Глава восьмая, проясняющая вопросы собственности

Глава девятая, в которой я хотела бы наступить на горло собственной песне

Глава десятая, в которой я неожиданно для себя испытываю сожаление

Глава одиннадцатая, в которой демонстрирую отличное воспитание и манеры

Глава двенадцатая, в которой я пытаюсь заниматься самовнушением

Глава тринадцатая, как и номер моей бывшей квартиры

Глава четырнадцатая, в которой я понимаю, что много – это тоже плохо

Глава пятнадцатая, в которой я делаю страшные глаза

Глава шестнадцатая, в которой я начинаю смотреть на вещи под совершенно другим углом

Глава семнадцатая, в которой все друг на друга орут

Глава восемнадцатая, в которой мы принимаем бой, но я остаюсь в глубоком тылу

Примечания