Елена Рахманова

Клин клином

Глава 1

– Ой, девочки, вы не представляете: он – князь! – Надежда обиженно посмотрела на хихикнувших подруг и с вызовом повторила: – Князь! Самый настоящий князь! Ладоша сам мне об этом сказал!

Тут ее позвали к телефону, и она побежала в отдел, бросив через плечо:

– Вы только не уходите, я сейчас вернусь!

Дело происходило под надписью «Место для курения» на лестнице одного из столичных институтов, занимающихся проблемами современной экономики. Помимо шаткого одноногого сооружения для окурков, рядом на подоконнике среди чахлых растений красовалось несколько персональных металлических банок из-под кофе и пива, полных бычков. Однако, как правило, здесь не столько курили, сколько обменивались новостями. А посему зачастую тут толклись и некурящие. Как, например, та же Надежда.

Посмотрев ей вслед, одна из подруг – Ксюша – усмехнулась:

– Князь, а как же! Говорят, у них там все князья, куда ни плюнь.

– Но Надька утверждает, что в Ладошиной семье денег куры не клюют, – возразила вторая подруга по имени Татьяна.

– Тоже мне аргумент! Небось в советские времена мандаринами торговали, вот и разбогатели, – ответила на это неромантическая Ксюша и зашипела: – Тише, Надька возвращается. Еще услышит, о чем мы тут говорим, и обидится.

– Это Ладоша звонил, – запыхавшись, радостно сообщила Надежда. – Хочет, чтобы мы вечером опять встретились. Знаете, у меня такое чувство, что он без меня часа прожить не может! Ведь вчера весь день вместе на работе провели и после тоже…

Глаза ее сверкали, щеки горели румянцем. Как любая влюбленная девушка, светловолосая и сероглазая Надежда Павловна Ивановская выглядела привлекательнее, чем обычно.

– А защита у твоего ненаглядного Ладоши когда? – поинтересовалась Татьяна.

– Через два месяца, в мае, – ответила Надежда. – Сегодня заключительную главу ему отдаю.

– А сам-то он хоть пару абзацев написал? – съехидничала Ксюша и тут же обругала себя за свой острый язык. Ну зачем было поддевать подругу, когда и так ясно, что она видит своего ненаглядного исключительно в розовом свете.

– Зря ты так! – воскликнула Надежда. – Ладоша знаешь какой умный, не чета многим нашим! Уж поумней тебя точно будет. И работает много. А то, что я ему помогаю, так что с того. Хорошая жена должна жить интересами мужа, тогда семья получится крепкая!

– Так уж и жена? – опять не совладав с собой, встряла Ксюша.

– Конечно жена. Будущая! Как Ладоша защитится, так мы сразу же в Сочи поедем. Он меня с родными знакомить будет, – заявила Надежда и, повернувшись, гордо направилась в отдел.

– Ну что ты вечно ее дразнишь? – попеняла подруге Татьяна. – Не видишь, что ли, влюблена в него Надька без памяти. Так дай человеку посмаковать свое счастье… Или ты ей завидуешь?

Ксюша даже задохнулась от подобного предположения:

– Я?! Завидую?! У меня, между прочим, свой муж имеется, не чета этому Ладоше, красавец каких поискать, сама видела. А на этого ты хоть посмотри повнимательнее! Не знаю, как тебе, а мне Ладоша даром не нужен.

– Парень как парень, – пожала плечами Татьяна. – Ну, может, полноват немножко.

– «Полноват немножко»! Да он как раскормленная хрюшка!

В словах Ксюши была лишь доля правды. Не хрюшка, конечно, но был Владимир Автандилович Мгеладзе довольно упитан. Однако не сказать, чтобы уродлив. Его густые, падающие на лоб черные волосы, широкие, четко очерченные брови, яркие темные глаза и гладкая матовая кожа были определенно хороши. Портили картину лишь упругие полные щеки и пухлые, почти девичьи губы. И естественно, живот – округлый, пока лишь слегка проявляющий желание прорваться сквозь препоны модной рубашки и пиджака. Но пройдет совсем немного времени – и он заявит о себе весомо и зримо. Как пить дать заявит.

Однако выросший преимущественно в заботливом женском окружении – отец, видный правительственный чиновник, умер лет пятнадцать назад, – где его баловали и всячески превозносили до небес, Ладоша ни секунды не сомневался в своей исключительности. Будь то внешний облик или умственные способности. То, что Надежда Павловна Ивановская, кандидат экономических наук, возглавляющая один из отделов института, влюбилась в него чуть ли не с первого взгляда и вызвалась помочь с написанием диссертации, он воспринял как само собой разумеющееся. А со временем и сам воспылал к ней ответными чувствами. Ему всегда нравились тоненькие, легонькие, светленькие девушки с ясным взором.

А Надя была светленькой не только снаружи, она словно светилась изнутри. И чем больше Ладоша общался с молодой женщиной, тем больше находил в ней приятности. Это только когда дело касалось работы, Надежда Ивановская была бескомпромиссна и тверда как сталь. Точнее, как остро отточенный, изящный клинок. А с ним, со своим милым и ненаглядным, она делалась мгновенно мягкой и нежной, уступчивой и податливой…

Когда Ладоша рассказал о своей новой знакомой маме, Ариадна Теймуразовна подумала немного и сказала:

– Ты у меня мальчик умный. Сам знаешь, как тебе поступить. Только не обещай ничего раньше времени.

– Не волнуйся, мамочка. Не буду, – заверил мать послушный сын.

А к чему обещать, когда и без слов все было ясно. Если молодой человек чуть ли не каждую неделю преподносит девушке цветы, водит в дорогие рестораны, делает подарки… и ни с кем другим больше не встречается, если остается на ночь в ее квартире и говорит всякие красивые слова про русскую березку, которая украсит собой суровый горный склон, какие могут быть сомнения, что ждет молодых людей впереди?

Поначалу Ладоша снимал квартиру, а затем это показалось обоим излишним. Зачем, раз после работы они все равно ехали к Надежде? А она мало-помалу изучила грузинскую кухню и теперь запросто готовила чахохбили и сациви, хачапури и лобио, так что Ладоша действительно приходил к ней как к себе домой. В шкафу и в прихожей лежали и висели его вещи, на мониторе светились понятные лишь посвященным фразы о том, что «интеграционные блоки среди стран СНГ не будут в ближайшее время представлять собой РИС адекватное ЕС», и знакомые с детства запахи доносились из кухни. Живи и радуйся.

Именно этим Ладоша и занимался. Причем самозабвенно.

Защита прошла с блеском. Особо отметили хороший русский язык, которым просто и емко была изложена сложнейшая экономическая проблема, а также предложен интересный и тщательно аргументированный подход к ее разрешению в современных условиях.

Надежда сидела в заднем ряду, как простая смертная, и внимала знакомым словам с замирающим сердцем. Словно они и вправду были написаны не ею, а сотрудником столичного научно-исследовательского института, подающим большие надежды молодым ученым-экономистом В. А. Мгеладзе. Последующее за защитой застолье было изобильным, красиво сервированным, украшенным цветистыми кавказскими тостами под настоящее грузинское вино…

– Ну, ты как? – спросила подругу Татьяна. – Наверное, с ног падаешь от усталости и волнения.

– Есть немного, – ответила Надежда и отхлебнула из бокала, который держала в руке. – Но это не главное. Главное – все уже позади. И как все замечательно прошло, ты видела? Как Ладоша прекрасно смотрелся! А как говорил!..

– Это ты ему слова писала или он сам сподобился? – поинтересовалась подошедшая Ксюша, засовывая в рот тарталетку с паштетом из гусиной печенки, отчего вопрос прозвучал невнятно.

Однако Надежда расслышала и зыркнула на нее сердитым взглядом.

– Даже в такой момент язык попридержать не можешь, – обиженно произнесла она и собралась было демонстративно покинуть подруг, но Ксюша состроила жалобную мину и попросила:

– Ну прости. Сама не знаю, как это у меня получается. Вроде хочу сказать что-то хорошее, а выходит совсем наоборот.

– А ты думать, прежде чем рот раскрыть, никогда не пробовала? – не хуже Ксюши съязвила Надежда, но было видно, что продолжать начавшуюся ссору она не расположена. Уж слишком момент был радостный.

– Все, больше не буду, – пообещала Ксюша. – Сегодня уж точно. Пойдем лучше еще чего-нибудь вкусненького съедим.

– Вы идите, а мне кусок в горло не лезет, – сказала Надежда и, отойдя в укромный уголок, стала наблюдать за тем, как Ладоша о чем-то беседует с заместителем директора института по научной части. Точнее, почтительно внимает тому, что ему говорят.

«Наконец-то Ладошу заметят и по достоинству оценят», – думала она, безмерно гордясь своим возлюбленным и уже совершенно забыв о том, кто и кому писал «эпохальный» труд, который «внесет свой вклад в дело развития на современном этапе», ну и так далее и тому подобное…

В горле опять пересохло, и Надежда снова отпила из бокала, не чувствуя вкуса замечательного вина…

Домой приехали ближе к вечеру и по отдельности: сначала – Надежда, через час – Ладо. Правила игры были дотошно соблюдены: у этого торжества мог быть только один виновник, остальным следовало уйти в тень.

Только переступив порог своей квартиры, Надежда поняла, как безмерно устала. Но тем не менее она заставила себя поправить макияж и прическу и села ждать новоиспеченного кандидата экономических наук. Даже туфли на шпильках скидывать не стала.

Сияющий Ладоша явился с охапкой цветов.

– Это тебе, держи, – сказал он, вручая Надежде букеты. – Фу, как же я вымотался, если бы ты только знала!

Пройдя в комнату, он плюхнулся на диван и ослабил узел галстука.

– А ты слышала, как тот оппонент в очках, ну, Аркадий Петрович Монарский пытался подловить меня на последних зарубежных разработках? Но у нас с собой было…

Он притянул Надежду к себе, обнял за плечи и стал рассказывать о прошедшей защите так, будто ее там и не было вовсе, словно не она переводила ему из зарубежной научной периодики все, что имело отношение к теме диссертации. Тем не менее, слушая своего ненаглядного Ладошу, Надежда млела от восторга. Это был миг его триумфа, и ничто не должно было омрачить счастливых мгновений.

Часа через полтора, когда каждое сказанное ему или им слово, каждое дружеское похлопывание начальства по плечу, безобидные шуточки и язвительное подтрунивание коллег были обсуждены со всех сторон, Ладо сказал, что, пожалуй, пора ложиться спать.

– Ты только цветы куда-нибудь поставь, чтобы не мешались, – зевая, пробормотал он и, не без труда поднявшись, отправился в ванную.

Надежда с грустью посмотрела на букет красных роз, обошедшийся ей в огромную, по ее меркам, сумму денег. Он стоял на столе прямо перед носом Ладо, а тот его даже не заметил. Э-хе-хе. Но, может быть, странно требовать от мужчины, чтобы он обращал внимание на такие чисто женские заморочки, как цветы…

Надежда поднялась и, ковыляя на своих шпильках – благо не видит Ладоша, – собрала букеты в охапку и поплелась с ними в кухню. Но постепенно общение с прекрасными розами, гвоздиками и хризантемами улучшило ее настроение. Все-таки цветы – это такое восхитительное творение природы, и она будет любоваться ими. Они украсят ее квартиру. А завтра, вполне возможно, Ладоша увидит алые розы на столе и спросит…

– Эй, ты чего там застряла? У меня глаза слипаются, а постель еще не разобрана, – раздалось из спальни.

Мгновенно стряхнув с себя свинцовую усталость и заставив переступать ноющими ногами, как топ-модель на подиуме или гарцующая на арене лошадь, Надежда устремилась на зов.

– Слушай, Ладоша, а что ты собираешься делать… – начала она чуть позже, забираясь к нему под одеяло.

– Все разговоры о делах оставим на завтра, а сейчас спать, – сонно пробормотал Ладо и повернулся к ней спиной.

– Хороший мой, любимый мой, – прошептала Надежда, гладя его по плечу. – Самый умный, самый замечательный…

– Угу, – приглушенно донеслось из-за бугра, покрытого атласным стеганым одеялом.

Глава 2

Она сбилась с ног, покупая подарки многочисленной сочинской родне Ладоши и по привычке стесняясь говорить ему, во что они ей обошлись. Ну какие могут быть счеты между будущими супругами!

Ладоше же было не до подарков. Он не вылезал из кабинетов начальства, где решалась его судьба. С самого начала было ясно, что успешная защита кандидатской диссертации отразится на его положении в институте. А уж такая блестящая защита, какая имела место, тем более.

Хотя не только подруги Надежды знали, кто в действительности занимался анализом собранных данных и кому принадлежат сделанные выводы и предложения, у всех словно в одночасье отшибло память, особенно у руководства – солидных маститых дядечек. «Вот она, пресловутая мужская солидарность. Ну не могут они допустить, чтобы женщина была хоть в чем-то лучше их», – посмеивалась Надежда, когда в ее присутствии коллеги мужского пола распинались о достоинствах Ладошиной диссертации.

Самое любопытное, что тот находил это само собой разумеющимся и внимал каждому их слову как непреложной истине. «Ну и что с того, – ничуть не обижаясь, думала Надежда. – Ведь он вполне мог написать все это и сам, даже, может, еще лучше. Он же такой умница».

«Умница» же, вконец уверовав в свою гениальность, отныне не ходил, а носил себя по коридорам института и даже недовольно морщился, когда, забывшись, Надежда в разговоре называла его ласкательным прозвищем. А тут еще пополз слушок, что, как только в ВАКе утвердят диссертацию, Ладоша возглавит научное подразделение, в состав которого войдут три нынешних ведущих отдела, в том числе и Надеждин.

В иной ситуации девушка порадовалась бы за своего возлюбленного. Но получалось, что она попадет к Ладоше в подчиненные. Одно дело – единовременно помочь выдать ее идеи за его собственные. Другое – постоянно выслушивать его указания и исполнять их… Хотя вряд ли. Отдел останется за ней, она по-прежнему будет сама себе хозяйка, а с начальством всегда можно договориться, чтобы ей не мешали. Тем более если таким начальством будет ее Ладоша.

Когда подобная мысль впервые пришла Надежде в голову, она словно взглянула на своего избранника со стороны, и маленький такой червячок сомнения зашевелился в ее душе. Но она тут же прогнала прочь неприятное ощущение, и Ладоша воссиял прежним блеском не подверженного порче кумира. А потом предотъездная суета захватила Надежду целиком и полностью…

* * *

– Они меня встретили как родную, – с придыханием шептала Надежда в трубку своей приятельнице Татьяне. – Когда приеду, расскажу подробнее… Нет, я живу не у них, а у Ладошиной старшей сестры… Почему-почему? Не принято: мы же еще официально не расписаны. У них в семье не так, как у нас. Все-таки старинный княжеский род… Ой, зовут. Прости, не могу больше говорить, идем в гости к двоюродному брату Ладоши. Передавай привет Ксюше. Пока. Целую.

Их действительно встретил в сочинском аэропорту муж сестры Ладо по имени Нико и на серебристом новехоньком «мерседесе» повез новоиспеченного кандидата наук и его спутницу в дом его матери. Белый двухэтажный особняк стоял за ажурной оградой, и перед ним бил небольшой фонтан. Верхний этаж нависал над нижним, бросая тень на выложенную каменными плитами открытую террасу, столбы и решетчатое ограждение которой были обвиты виноградом.

Ариадна Теймуразовна ждала их в гостиной, восседая в большом кресле, обитом малиновым бархатом, а вокруг стояли празднично одетые сородичи – от девочек в пушистых сборчатых платьицах с блестками и мальчиков в галстуках-бабочках до пожилых матрон и солидных усатых мужчин. Как позже выяснилось, родня была не только из Сочи. «Она как царица в окружении свиты», – подумала Надежда и оробела, когда надо было шагнуть вперед и поздороваться с мамой Ладо.

Но Ариадна Теймуразовна сама поднялась ей навстречу, раскрыв объятия.

– Мой сын столько много хорошего говорил о тебе, моя девочка, что отныне ты мне почти как дочь, – прочувствованно произнесла она и обняла Надежду.

Девушка облегченно перевела дыхание и сморгнула слезу. Все было как в волшебном сне. Затем ее стали знакомить с собравшимися в гостиной людьми. Надежда улыбалась, здоровалась, называла себя и с ужасом понимала, что непривычные имена тут же вылетают из ее головы. Время от времени она испуганно оглядывалась на Ладошу, но ему было не до нее – настолько плотно его обступили родственники и близкие друзья дома. А тут еще детям вскоре надоело вести себя чинно, и они с веселыми криками устроили беготню, усиливая шум, от которого у Надежды голова шла кругом.

Хотя Ариадна Теймуразовна с самого начала предложила «из уважения к столичной гостье» говорить только по-русски, с каждой минутой вокруг все чаще и чаще стала звучать гортанная грузинская речь. Даже у Ладоши вдруг прорезался такой сильный акцент, которого в Москве за ним не наблюдалось.

«Странно, – подумала Надежда, ловя себя на том, что и сама уже произносит многие слова по-иному. – Оказывается, грузинский акцент заразителен». Ей вспомнились их соседи Шаймердьяновы, татары по национальности. И родители, и трое детей, прекрасно владея родным языком, говорили по-русски совершенно чисто. По речи нельзя было определить, какого они роду-племени, тогда как грузины словно были не в силах избавиться от родного выговора…

«А вот если бы Ладоша был шпионом и его заслали бы, предположим, в Англию, как бы он тогда…»

Но додумать эту увлекательную мысль до конца Надежда не успела – всех позвали к столу. И тут ее поджидало неожиданное разочарование. Оказывается, все грузинские деликатесы, которые она так старательно, соблюдая все наставления поваренных книг, готовила у себя дома, не шли ни в какое сравнение с тем, чем сейчас потчевали гостей. По внешнему виду блюда были очень похожи, а по вкусу – нет. Скорее всего, суть заключалась в пряных травах, выращенных под южным солнцем и сорванных только что, в парном мясе, выбранном с тонким знанием дела, и в волшебном «петушином» слове, которое любая настоящая хозяйка знает, да не каждому скажет.

Надежде уделяли много внимания, за ее здоровье пили, ей улыбались. Она ни секунды не оставалась предоставленной самой себе. Это утомляло, но и наводило на мысль, что с простой гостьей так бы носиться никогда не стали.

А под конец застолья запели. Правда, только мужчины. Надежда была потрясена слаженностью и многозвучностью этого пения. Она заслушалась и, даже не имея музыкального образования, сумела по достоинству оценить пение.

– Ладоша, можно подумать, будто все твои родственники из одного профессионального хора, – еле слышно произнесла она, когда представилась возможность.

– Ну, у нас все так поют, – гордо ответил Ладо.

– Но это же очень трудно, наверное?

– Для грузина нет ничего трудного, – усмехнулся он. – А петь в унисон у нас считается постыдным.

Надежда притихла, вся во власти волнующего ощущения: пройдет совсем немного времени, и она станет членом такого необыкновенного, замечательного семейства. Что называется, в прямом смысле из грязи да в князи. Но выходит, и она чего-то да стоит, раз Ариадна Теймуразовна, явная глава рода после смерти своего супруга, сразу же назвала ее дочкой. Теперь бы только не разочаровать будущих родственников, оказаться на высоте положения…

Правда, ближе к вечеру, когда часть гостей стала расходиться, а часть отправилась наверх, видимо в приготовленные для них комнаты, случилась небольшая заминка. Хозяйка дома подошла к Надежде и сказала, улыбаясь совсем по-родственному:

– Наденька, дорогая, надеюсь, ты поймешь нас. Вы с Ладо для всех только коллеги по работе. Мне будет неудобно перед родными и соседями, если ты останешься ночевать у нас дома…

Надежда растерялась.

– Но как же тогда быть? – промямлила она.

– Не волнуйся, моя девочка. Ты будешь жить у Мальвины, моей старшей дочери. Она замужем, у нее дети, так что никто не сможет сказать про них ничего предосудительного. Хорошо?

Надежда неопределенно пожала плечами:

– Хорошо, – и оглянулась, но Ладо рядом, как назло, не оказалось. Он о чем-то разговаривал, кажется, со своим двоюродным дядей.

Мальвина подошла и выжидающе посмотрела на Надежду. К ним тут же присоединились Ладо и муж Мальвины Нико.

– Ну как, все в порядке? – спросил Ладо, обращаясь ко всем сразу, и Надежда поняла: он в курсе того, что ей придется сейчас уехать с чужими людьми неизвестно куда.

Значит, мама успела с ним переговорить и ее предложение не встретило у Ладоши возражения. Надежде стало обидно. Ведь можно было бы объявить всем, что она его невеста, тогда отпала бы нужда огород городить. Но может, она чего-то недопонимает?..

– Не расстраивайся. Мы все равно каждый день будем вместе, – шепнул ей на ухо Ладо, когда огорченная Надежда садилась в машину, где уже сидели Мальвина – на переднем сиденье, рядом с мужем, – и их дети-двойняшки – на заднем.

Пока ехали по городу, Надежда, чтобы прогнать из сердца чувство растерянности и тревоги, общалась с детьми. Девочка с огромным бантом и в пышном платье трещала без умолку. Ее брат вступал в беседу солидно и с чувством собственного достоинства, время от времени толкая болтушку сестру в бок, если считал, что та говорит лишнее. А вот их родители вели себя не так непосредственно. Очень вежливо, очень любезно, но при этом со странной внутренней напряженностью. Не будь в машине детей, Надежде было бы очень неуютно в их обществе.

Она украдкой посмотрела на женщину впереди себя. Имя, которое ей дали при рождении, можно было бы счесть насмешкой, если бы кто-то осмелился усомниться в родительских чувствах ее отца с матерью. Высокая, худощавая, с прямой спиной, Мальвина поражала какой-то солдатской выправкой и неженственностью движений. Черты ее смуглого лица были крупны и грубоваты, а усики, которые отнюдь не портили внешность ее матери, смотрелись у Мальвины как бутафорские, призванные подчеркнуть их несуразность на женском лице. Даже окрашенные в светлый цвет волосы не спасали ситуации. Жесткие и непослушные, они не желали лежать красиво, а предательская чернота у корней появлялась, вероятно, дней через пять после посещения парикмахера.

«А ведь родись Мальвина мальчиком, все недостатки внешности смотрелись бы достоинствами. И в ее взгляде не было бы тогда этого выражения покорности, чуть ли не раболепства, с каким она смотрит на Нико, – подумала Надежда. – Вот бы первым на свет появился Ладоша, а Мальвина второй…» Она представила своего суженого в виде девицы. Округленькая, кудрявая, с пухлыми влажными губами; глаза маслинами блестят на гладком, чистом лице. Да, девица получилась бы на загляденье. Парни бегали бы за ней толпой.

«Несправедливо как-то получается, – продолжала размышлять Надежда. – Как бы подошли к облику Мальвины размашистость жестов и резковатость черт лица, родись она мальчиком! Они наверняка смотрелись бы проявлением решительности и властности характера. А так она словно старалась выглядеть незаметнее, меньше, чем есть на самом деле, отчего еще больше выпячивались ее неуклюжесть и громоздкость…»

Серебристый «мерседес» затормозил на набережной, у дома с частично отлетевшей лепниной и фигурным чугунным козырьком над входом. Дети выскочили из машины, за ними следом вылезли взрослые.

Квартира сестры Ладо располагалась на третьем этаже, и из окон было видно море. Надежде отвели комнату рядом с ванной, лучшую в квартире, как она поняла чуть позже. Судя по всему, то, что она будет жить именно здесь, было решено заранее, еще до ее приезда. И Надежде опять стало обидно. Ну почему Ладоша не удосужился предупредить ее, тогда она совсем по-другому воспринимала бы свое поселение вдали от любимого. Неужели ему было наплевать на ее чувства?

Впрочем, разумнее всего было оставить этот вопрос без ответа и надеяться на то, что завтрашнее утро принесет с собой только радость, а все обиды развеются как дым, как предрассветный туман. Тогда в сердце Надежды появится твердая уверенность, что все идет как надо, просто она от усталости и избытка впечатлений нафантазировала себе невесть что.

Действительно, со следующего дня началась такая круговерть знакомств, обедов, ужинов, посещений местных достопримечательностей, где обязательно оказывался кто-то из друзей дома Ладо или близких родственников, что Надежде стало не до обид и уж тем более не до размышлений на тему, имеет ли кто-то что-то против нее или нет. Не успевали опуститься на землю сумерки, а она уже мечтала очутиться в постели и дать отдых усталым ногам и гудящей, как чугунный котел, голове. «Еще немного – и я не выдержу», – с тревогой думала Надежда каждый вечер, засыпая. А назавтра все повторялось сызнова.

Помогала держаться лишь мысль, что с ней недаром носятся как с писаной торбой. И она отчаянно пыталась запомнить, как зовут новых знакомых, от чистого сердца хвалила очередное восхитительное блюдо, опасаясь при этом, что больше в нее не влезет ни кусочка, и сожалела, что совсем не разбирается в винах. Надежда уже успела понять: то грузинское вино, что продается в Москве, зачастую является грузинским только по надписи на этикетке.

– Нэту у нас столько винограда, дарагая Надэнька, – пояснял ей очередной родственник Ладо, наливая в хрустальный бокал божественный напиток такого красивого гранатового оттенка, что им хотелось прежде налюбоваться, а потом уже выпить, – сколько у вас, в Масквэ, грузинского вина продается.

Надежда кивала и улыбалась. Затем опять кивала и снова улыбалась. Как можно было не полюбить всех этих милых людей, которые старались ей угодить. И еще она ждала, когда же Ладоша наконец произнесет во всеуслышание заветные слова. И кажется, дождалась.

Наступил десятый – последний – их день пребывания в Сочи. Самолет в Москву вылетал в половине седьмого вечера, и Надежда уже с утра упаковала свои вещи. Оставила лишь те, что могли ей понадобиться в первой половине дня.

Естественно, им предстоял торжественный прощальный обед в доме Ариадны Теймуразовны. За Надеждой заехал Ладо на знакомом «мерседесе». На этот раз в машине они оказались одни.

– А Нико с Мальвиной как же? – удивленно спросила Надежда.

– О них не беспокойся. Они приедут попозже, – ответил Ладо, со странной ласковостью поглаживая руль серебристого автомобиля. – А нам надо поговорить наедине. Я хочу предупредить тебя заранее…

Надежда замерла в радостном предчувствии – сейчас, сейчас свершится! – и не сразу поняла то, что сказал ей Ладоша:

– Я не лечу сегодня в Москву.

– Что? Как не летишь? А я?

– А ты полетишь, – ответил он и, притянув за плечи, чмокнул Надежду куда-то в висок. – Прости, так уж получилось. Возникли дела, которые без меня не разрешить. – И он усмехнулся каким-то своим мыслям.

– Но может быть, и мне тогда лучше остаться? – спросила она. – Я бы тебе помогла…

– Нет, не лучше, – оборвал ее Ладо. – Это, знаешь ли, мужские дела. Я сам справлюсь. Как-никак я глава семейства.

Такого снисходительного, покровительственного и при этом непреклонного тона она от него не ожидала. Надежда неосознанно воспринимала своего избранника как большого симпатичного увальня-карапуза, которого так приятно ублажать и баловать. А оказалось, что Ладо способен проявить твердость характера, когда того требуют обстоятельства. Но что это были за обстоятельства, Надежда не знала и оторопела. Совсем не этого ожидала она от их беседы в уютном салоне пахнущего новой кожей дорогого автомобиля.

– И когда же ты прилетишь в Москву? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

– Еще не знаю, – уклончиво ответил Ладо. – Но я сообщу тебе, как только это станет известно. В любом случае не позже чем через две недели. У меня же отпуск к этому времени кончится, и надо будет выходить на работу. А теперь поехали. Мама не любит, когда опаздывают к обеду. Представляешь, все уже собрались, а нас нет и нет. Некрасиво получится.

Он добродушно рассмеялся. Однако Надежда его не поддержала. Наверное, правильно говорят, что в каждом монастыре свой устав. Но за те десять дней, что она провела в Сочи, ей не единожды приходилось чувствовать себя не в своей тарелке. Не все укладывалось у нее в голове: пышные застолья в ее честь и откровенная напряженность, если не сказать неприязнь, Мальвины; слова Ариадны Теймуразовны «ты мне почти как дочь» и нежелание Ладо говорить, что она его невеста, и почему он задерживается в Сочи, а ее отправляет в Москву одну.

В расписанной яркими красками картине ее времяпрепровождения в этом южном городе нет-нет да и резали глаз мазки, которые портили общее впечатление вселенской благодати и безмятежной радости.

Надежда задумчиво молчала всю дорогу, но, переступив порог дома Ариадны Теймуразовны, постепенно успокоилась. Она опять оказалась в центре внимания, опять была «почти как дочь», опять улыбалась и кивала собравшимся за столом и мысленно ругала себя за мнительность. «Просто Ладоша проявил себя как мужчина. А мужчине не пристало отчитываться в своих поступках перед кем бы то ни было. Сам же сказал, что он глава семьи, – думала Надежда, обводя взглядом гостей. – Вон их сколько, и многие, возможно, ждут от него помощи или совета. Все-таки он кандидат экономических наук столичного института». А это, как она успела понять, здесь высоко котировалось.

И все равно сидеть в салоне самолета одной Надежде было нестерпимо грустно. Она ни с того ни с сего вдруг почувствовала себя брошенной.

Однако это ощущение исчезло, едва она вышла в понедельник на работу. Уединиться в обед с подругами не удалось – за столом в их отделе на этот раз собрались не только свои, но и пришлые сотрудники. Всем хотелось послушать Надеждины рассказы и попробовать привезенные ею вино, фрукты и сладости.

Она перескакивала с темы на тему. Начинала петь дифирамбы обаятельнейшему двоюродному дяде Ладо и переходила на грузинские вина. Перечисляла тосты, произнесенные в ее честь, и вдруг ловила себя на том, что описывает брошь с изумрудом, которая была на Ариадне Теймуразовне в день прощания. Удивлялась, как похожи и одновременно не похожи друг на друга дети Нико и Мальвины, и тут же сообщала, что окна их квартиры выходят прямо на набережную. Это так престижно! Вот только серебристый «мерседес» как-то не вяжется с их квартирой, в которой уже давно следовало бы сделать ремонт. Но это, конечно, на ее, Надеждин, взгляд.

С каждой секундой воспоминания – такие яркие, такие праздничные – обретали над Надеждой все большую власть, вытесняя из памяти и из сердца тревожные тени сомнений и обид. «Надо быть полной идиоткой, чтобы желать чего-то еще», – подумала она. А тут еще Ксюша, слегка захмелев от выпитого киндзмараули, обняла подругу за плечи и произнесла, для убедительности сопровождая слова размашистыми движениями головой, отчего ее хвост качался наподобие маятника из стороны в сторону:

– Ты прости меня, Надька, за то, что я подтрунивала над твоим Ладошечкой. Видимо, он действительно тебя любит по-настоящему, сильно-сильно, крепко-крепко, раз с тобой так там носились, – и смачно поцеловала ее в щеку. – Ты хоть меня на свадьбу пригласишь?

– А как же! – воскликнула Надежда, обнимая Ксюшу. – Куда же я без вас с Танькой! Без вас мне никак нельзя. Вы будете моими подружками. Тань, ты где?

– Тута я, – невнятно отозвалась вторая подруга, которая в этот момент зубами сдергивала сладкую бусину чурчхелы с нитки. – А что?

– Ты моей подружкой на свадьбе будешь? – поинтересовалась Надежда.

– Спрашиваешь! – ответила Татьяна. – Попробовала бы ты меня не пригласить! А что, если мы с Ксюхой себе одинаковые платья сошьем или купим? Как тебе такая идейка?

– Здорово! Только надо, чтобы ваши платья с моим сочетались, – заявила Надежда, уже видящая себя невестой.

– А вот и не здорово! – возразила Ксюша и, вставая, слишком резко отодвинула стул пятой точкой. Ее поддержали, не дав упасть. – Ну-ка, подь сюды!

Не совсем твердой походкой она направилась за шкаф, разделяющий отдел на две зоны: так сказать, производственную и бытовую. На дверце, обращенной в сторону входа, красовалось зеркало. Оно-то и нужно было Ксюше. Заинтересованная, Татьяна последовала за ней.

– А теперь смотри, – потребовала Ксюша, ставя по-другу рядом с собой.

В зеркале отразились две молодые женщины лет тридцати. То, что одна была замужем, но без детей, а другая – разведена и одна воспитывала восьмилетнего сына, представлялось сейчас не суть важным. Их внешность – вот в чем крылся корень проблемы. Высокая длинноволосая брюнетка Ксюша, с ногами, что называется, от верхних коренных зубов и в неизменной мини-юбке, отличалась от пухленькой, миниатюрной, коротко стриженной Татьяны, отдающей предпочтение брюкам и блузкам-размахайкам, как цапля от воробья.

– Ну и в каких одинаковых платьях ты нас видишь, дорогая моя подруженька? – поинтересовалась Ксюша, выразительно поводя бедрами.

Эти движения удивительным образом совпали с ритмом песни «Ах, вернисаж, ах, вернисаж», что лилась из редко выключающейся радиоточки над холодильником. Татьяна подхватила ее движения, и, обнявшись, обе девушки принялись исполнять танцевальные па вместе со своими двойниками в зеркале. Когда песня кончилась, подруги уже и не помнили, что привело их сюда. Зато в памяти тут же всплыло, что происходит по ту сторону шкафа.

– Эй, вы про нас не забыли? – озабоченно крикнула Ксюша и, схватив Татьяну за руку, потащила ее вокруг шкафа. – Что-нибудь нам оставили, оглоеды?

– А вы чего там застряли? – спросили их, но тут же успокоили: – Тут еще и на завтра останется, не переживайте. Наливать?

– А как же! Когда еще сподобимся настоящего грузинского вина выпить! – воскликнула Татьяна, плюхаясь на стул и подставляя пластиковый стаканчик.

– Очень даже скоро, – сказала Ксюша, подмигнув Надежде.

Та довольно зарделась и изобразила смущение…

Если весь рабочий процесс в тот день пошел насмарку, то общение в трудовом коллективе просто не оставляло желать лучшего. Разошлись, однако, ровно в шесть, предвкушая, что и на следующий день найдется чем продолжить сладкую жизнь…

Глава 3

В течение первой недели они перезванивались каждый вечер и говорили подолгу. Поначалу Ладоша звонил Надежде, потом как-то незаметно они поменялись ролями. И теперь уже она признавалась, как ужасно соскучилась, как считает минуты до его возвращения, как безмерно любит его, а он отвечал сдержанно и отделывался короткими фразами, ссылаясь на занятость и желание поскорее покончить с неожиданно навалившимися на него проблемами.

И вот наступил момент, когда, услышав ее: «Здравствуйте, Ариадна Теймуразовна. Это Надя. Позовите, пожалуйста, Ладошу», ей ответили без приличествующей теплоты в голосе:

– Его сейчас нет дома. Как только представится возможность, Ладо тебе перезвонит. Всего доброго, Надя.

Нет дома в половине двенадцатого ночи? К тому же они договорились созвониться именно в это время. Надежда растерялась, потом, естественно, нашла сему факту массу объяснений. Да мало ли что могло произойти – было основным. Тем не менее ей сразу стало одиноко, даже взгрустнулось. Но Надежда утешила себя тем, что они поговорят завтра дольше обычного, только уж она Ладоше сама ни за что звонить не станет. Пусть вымаливает у нее прощение за то, что нарушил обещание, заставил ее переживать.

Проигрывая в воображении предстоящий разговор, Надежда пришла в прекрасное расположение духа и уснула, предвкушая волнительную «разборку» по телефону. Сладкоречивый Ладоша будет умозрительно «валяться в пыли у ее ног», а в конце она милостиво, всепрощенчески протянет ему руки, которые он покроет благодарными поцелуями…

Радужное настроение, похоже, не покидало Надежду всю ночь, потому что проснулась она со счастливой улыбкой на губах. А сладко потянувшись, улыбнулась еще шире, вспомнив, о чем грезила накануне вечером.

Придя на работу, она узнала, что ее вызывает заместитель директора института по научной части.

– Чудненько, – промурлыкала Надежда и привычно поправила волосы, проходя мимо зеркала.

Такое случается довольно редко, но сегодня она себе самой очень нравилась. «Я просто прелесть что такое», – сообщила Надежда своему отражению и, пять минут спустя поздоровавшись с Ирочкой, молоденькой секретаршей шефа, без каких-либо дурных предчувствий открыла массивную филенчатую дверь кабинета Александра Марковича Пржежецкого. За глаза – просто Жеже.

Традиционный обмен приветствиями с шефом никак не отразился на ее настроении. Более того, Надежде очень захотелось как-то подбодрить сидящего напротив нее в глубоком кожаном кресле пожилого грузного мужчину, которому в советские времена прочили славное научное будущее. Но экономика – очень уж верткая особа, все время норовит повернуться неожиданной стороной.

«Наш Жеже, как Колосс Родосский, постоянно находится в неустойчивом положении. Одной ногой он укоренился в социалистическом прошлом, а другой вроде как уже нащупал бугорки и пригорки капиталистического сегодня, но встать на всю ступню никак не решается», – подумала Надежда, ожидая, что ей скажет шеф. А тот, насупившись, молчал и перебирал бумажки на столе.

«Придется помочь», – решила она и радостно произнесла:

– Знаете, Александр Маркович, а я тут ездила в Сочи, познакомилась с семьей Владимира Автандиловича. Вы не представляете, как он тепло отзывается о вас. Все вас там считают просто гением!

Странно, но «гений» насупился еще сильнее и побагровел, словно ему предстояло сделать что-то крайне неприятное и он все никак не мог на это решиться.

– Кхе-кхе, – натужно кашлянул Александр Маркович и, не поднимая глаз от поверхности стола, невнятно продолжил: – Кстати, о Владимире Автандиловиче… Вам, должно быть, уже известно, что мы собираемся его повысить… После блестящей… кхе… защиты было бы нецелесообразно держать его на должности, которую… которую…

Он сбился и замолчал, по-прежнему глядя вниз.

– Да, конечно, – ответила Надежда, от всей души жалея Жеже.

– Как? Вы так спокойно говорите об этом? – удивился Александр Маркович и уставился на нее в упор.

Надежда недоуменно пожала плечами:

– А при чем здесь я?

– Как при чем? Но мы же наметили его руководителем вашего отдела. – Теперь уже Александр Маркович не сводил с нее глаз.

– Да нет же, – возразила Надежда. – Вы хотели слить вместе три отдела и сделать Ладо… простите, Владимира Автандиловича начальником этого научного коллектива, тогда как я по-прежнему оставалась бы во главе своего подразделения. Разве нет?

Александр Маркович, неожиданно успокоившись, добродушно развел руками и покачал головой:

– Ну что вы такое говорите, Надежда Павловна! Не кажется ли вам, что Владимиру Автандиловичу еще рановато замахиваться на такие высоты? Пусть лучше пока попробует показать, на что он способен на вашем месте.

Надежду словно пыльным мешком огрели.

– Как на моем? А меня тогда куда же? – растерянно прошептала она.

Александр Маркович опять напрягся, втянул голову в плечи и снова уставился в стол:

– Ну, вы же сами все понимаете: двух начальников не бывает. Кто-то должен кому-то подчиняться…

Воцарившееся молчание было невыносимо тяжело для обоих. Наконец Надежда тихо спросила:

– А Владимиру Автандиловичу известно об этих планах?

– Естественно, известно. Он еще позавчера звонил и интересовался, как продвигаются дела с его назначением на новую должность.

– Ах вот оно что, – пробормотала Надежда и медленно поднялась из кресла.

Она направилась к двери, даже не попрощавшись с шефом, а тот облегченно перевел дыхание, словно гора свалилась с его плеч. Выждав минут пять, он нажал кнопку интеркома и произнес:

– Ирочка, деточка, сделай-ка мне кофейку, да покрепче. И сахарку не жалей… Говорят, сладкое помогает при стрессах, – уже себе под нос пробормотал Жеже последнюю фразу.

– Надька, ну что ты так расстраиваешься! – утешала ее Ксюша, понимая, однако, что это без толку. – Ну, станет твой Ладоша начальником, так все же знают цену и ему, и тебе. И он, между прочим, тоже. Не будет он тебе ни в чем поперек дороги становиться. Как скажешь, так и сделаешь.

– Вот-вот, – подхватила Татьяна, у которой от огорчения за подругу глаза были уже на мокром месте. – И потом, на кой, прости, ляд тебе начальственная должность, если ты за своего Ладошу не сегодня завтра замуж выскочишь, а там очень скоро у вас детишки пойдут! – радостно, оттого что на ум пришла такая замечательная мысль, закончила она.

– А ведь верно! – воскликнула Ксюша. – Знаешь, как грузины носятся со своими чадами! Да Ладоша с тебя пылинки будет сдувать, когда станет ясно, что ты ждешь ребенка. Он потребует, чтобы ты уволилась с работы, – это как пить дать!

– Усмири свою гордыню и потерпи немножко, – вторила ей подруга. – Это тебе сейчас обидно, а время пройдет, сама увидишь: что ни делается, все к лучшему. Давай успокойся и попудри носик, а то с расспросами приставать начнут: что случилось да что случилось. А ничего у нас не случилось. У нас все лучше всех. Ясно?

– Ясно, – кивнула Надежда и слабо улыбнулась.

До возвращения обожаемого Ладоши оставалось всего три дня: пятница, суббота, воскресенье. И она решила повременить пока с выяснением отношений. Не телефонный это разговор. Сейчас следовало подготовиться к достойной встрече любимого: накупить и наготовить всякой вкуснятины, убрать до блеска квартиру, в воскресенье застелить кровать шелковым постельным бельем. А сегодня вечером обязательно позвонить и говорить с ним как ни в чем не бывало. Действительно, лучше семь раз отмерить и один раз отрезать.

Но ее опередили.

Когда вечером Надежда подняла зазвонившую трубку, то неожиданно услышала голос Ариадны Теймуразовны.

– Надя, здравствуй, – произнесла она. – Я хочу еще раз сказать, как мы все признательны тебе за помощь, которую ты оказала нашему Ладо. Если когда-либо в будущем тебе что-нибудь потребуется от нас, обращайся безо всякого стеснения. Сделаем все, что в наших силах… Но пока больше не звони Ладо, хорошо? Видишь ли, он женится. – Ариадна Теймуразовна замолчала, ожидая реакции на свои слова, но не дождалась. – Для тебя это, наверное, неожиданная новость, – продолжила она пару минут спустя. – Но Ладо с Сонечкой знакомы с детства, и примерно с этого же времени все видели их женихом и невестой.

– Но она же совсем молоденькая, – пробормотала Надежда, внезапно вспомнив улыбчивую девчушку с тонкими чертами лица и в дорогих, не по возрасту нарядах. – Ей еще в куклы играть.

Женщина на другом конце провода снисходительно рассмеялась:

– И тем не менее я не сомневаюсь, что она станет моему сыну хорошей женой…

«А как же я? Я тоже обязательно стала бы вашему сыну хорошей женой. Не просто хорошей, а самой лучшей!» – хотелось крикнуть Надежде, но она закусила губу. Ощущение того, что ничего уже не изменить, овладело ею. Конечно, на ум приходили вопросы: а почему тогда вы так носились со мной? Зачем называли «почти дочкой»? Но ведь «почти дочка» это еще не невеста сына…

– И когда свадьба? – еле слышно прошептала Надежда, не обращая внимания на то, что ей говорят в трубку.

– Свадьба… – Ариадна Теймуразовна слегка опешила оттого, что ее осмелились прервать. – Свадьба в эти выходные, а в понедельник молодые улетают сначала в Париж, а затем на Лазурный Берег. В мое время о таком медовом месяце и не мечта…

Надежда повесила трубку, нимало не заботясь о том, как отреагирует на такую откровенную грубость собеседница княжеского рода.

Раньше по любому поводу, а то и без повода Надежда могла залиться горючими слезами, от которых на душе потом становилось спокойнее и беда уже не казалась такой непоправимой. Сейчас же жестокой судорогой перехватило горло, а глаза словно засыпало мелким сухим песком. Она таращилась изо всех сил, стараясь выдавить из себя хоть слезинку. Где-то на подсознательном уровне Надежда чувствовала, что так ей станет хоть чуточку легче, но ничего не получалось. Свалившееся на нее горе оказалось неподвластно потокам банальных слез. Оно пульсировало внутри, постепенно разрастаясь и заполняя все ее существо, вытесняя все человеческие желания. Ей не хотелось ничего. Жить не хотелось.

И тогда сработал инстинкт самосохранения. Чтобы хоть как-то дать выход грозящим поглотить или разорвать ее мучительным эмоциям, Надежда… заскулила. Тихо-тихо и тоскливо, как скулит собака, поняв, что ее предал хозяин, который был для нее всем на свете…

– Нет, ты только посмотри, какая вопиющая невоспитанность! Швырнула трубку! И это после того, как мы здесь с ней носились! – возмущенно произнесла Ариадна Теймуразовна, обращаясь к стоящему рядом сыну. – Я все понимаю, она расстроилась. Наверняка уже считала, что ты должен на ней жениться. Признайся, у вас заходил об этом разговор?

Ладо чуть смущенно пожал плечами. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Да как тебе сказать… – промямлил он.

– Но в любом случае она должна была знать, что без согласия родителей такие вещи не делаются, – продолжила Ариадна Теймуразовна, предпочитая не замечать состояния сына. – И потом, она же наверняка не интересовалась, есть ли у тебя невеста, так ведь?

– Так, – вяло откликнулся Ладо.

– Ну вот видишь! – радостно воскликнула его мать. – Так о чем еще говорить! Ну, была бы эта Надя на худой конец брюнеткой с темными глазами, тогда еще можно было бы… Хотя нет, – оборвала себя Ариадна Теймуразовна, – перед Сонечкиной родней было бы неудобно. Они такие уважаемые люди, а она просто замечательная девушка!

«Но если в нашей семье не может быть блондинок, то почему тогда Мальвина осветляет волосы?» – подумал Ладо, однако спрашивать не стал. К чему? Ему и так все было понятно. Крашеная брюнетка и натуральная блондинка – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Тут надо смотреть в корень проблемы, а это клановые традиции и, чего греха таить, предрассудки. Но мама есть мама, особенно такая, как его…

– Ну а что скажешь про машину? Понравилась? – ворвался в его размышления ласковый, любящий голос.

– Спрашиваешь! – воскликнул Ладо, просияв улыбкой.

– То-то же! Я специально дала на ней сначала поездить Нико. Чтобы ты со стороны на машину посмотрел и захотел такую же, – произнесла Ариадна Теймуразовна. – Ведь захотел, скажи? Захотел?

– Не то слово – захотел! Чуть не умер от зависти, когда увидел в аэропорту! – признался Ладо.

– Значит, с подарком к свадьбе я угадала?

– Угадала, еще как угадала!

Пришедший в хорошее расположение духа сын благодарно поцеловал мать. Та посмотрела на него с обожанием и в душе возблагодарила Всевышнего за прекрасного сына, которого Он ей послал.

– Ну, иди, иди, дорогой. У нас еще столько дел с этой твоей свадьбой, – сказала Ариадна Теймуразовна и смахнула слезинку со щеки.

* * *

Надежда сама была поражена тем, что в понедельник вышла на работу. Наверное, правду говорят, что у человека неимоверный запас сил, только нужна экстремальная ситуация, чтобы высвободить их.

Ксюше и Татьяне потребовался лишь один взгляд на подругу, чтобы понять: случилось нечто ужасное. На Надежде не было лица, двигалась она как сомнамбула. И при первой же возможности выложила им все как на духу за шкафом. Выговорившись, Надежда не почувствовала облегчения, на что, возможно, втайне надеялась. Но теперь хоть она не была один на один со своим горем.

– Вот гад ползучий, – прошипела Ксюша, когда подруга закончила свою исповедь. – И как он собирается тебе в глаза глядеть, когда на работе появится? Ну, я ему еще ту жизнь устрою, – пообещала она. – А ты все князь, князь! Сволочь он последняя, а не князь!

– Да помолчи ты, – шикнула на нее Татьяна, больно ткнув кулаком в бок. – Об этом типчике больше ни слова. Не стоит он того, чтобы о нем помнить!

Ксюша часто-часто закивала и жалобно посмотрела на Надежду:

– Чем мы тебе можем помочь?

– Не говорите пока обо мне никому и ничего, ладно? – попросила та.

– Да мы и не собирались! – хором заверили ее подруги.

– Слушай, а может, тебе недельку за свой счет взять? – предложила Ксюша после минутной паузы. – Хочешь, я с Жеже поговорю от твоего имени? Он в принципе мужик невредный и к тебе хорошо относится.

– Так хорошо, что на мое место сажает Ладошу… – Ставшее вдруг ненавистным прежде любимое имя заставило Надежду перекоситься, как от острой зубной боли.

– Черт, я и забыла об этом, – огорченно вздохнула Ксюша. – Точнее, понадеялась, что все как-нибудь утрясется, останется по-прежнему.

– Не останется, – тихо ответила Надежда. – Жеже сам мне сказал, что Ладо звонил, своей карьерой интересовался.

– Не волнуйся, и без твоей помощи его быстро раскусят. Все и так знают, что ты за него диссертацию писала, сказала Татьяна.

– Мне-то что за радость от этого. Даже не представляю, как смогу находиться с ним в одной комнате, не то что разговаривать, – сказала Надежда.

– Так и вижу, как он лебезить перед тобой станет, – мстительно усмехнулась Ксюша. – Объясняться, прощения просить.

Но Надежда покачала головой:

– Не станет он прощения просить. Я его, можно сказать, смертельно оскорбила. Да и не только его, а всю их высокородную семейку. Просто я вам не все еще рассказала.

Воцарившееся напряженное молчание яснее всяких слов говорило, что, сказав «а», Надежде придется произнести и «б».

Она тяжело вздохнула:

– Я прикинула, когда будет самый разгар свадебного застолья, и позвонила к ним домой… Мать Ладо как-то сказала, что все семейные торжества по традиции устраиваются в их доме, а не в ресторанах там всяких. Места хватает, скажу я вам. Так вот, я позвонила, и трубку взяла сама Ариадна Теймуразовна. Вся такая оживленная, радостная, принимать очередные поздравления настроенная. А я и крикнула: «Будьте вы прокляты вместе с вашим сыном!» Насколько я знаю, к моим словам там отнесутся с большой серьезностью. А что касается настроения, то я его этой двуличной особе точно подпортила. Так что отныне, полагаю, я злейший недруг семейства Мгеладзе и всех их сродников.

Она хмыкнула и замолчала. Молчали и ее ошеломленные подруги.

Надежда была права в том, что ее слова ужаснули Ариадну Теймуразовну. В самый разгар торжества услышать такое, да еще произнесенное со всем пылом души, – этого и врагу не пожелаешь. Причем, как бы ни делала она простодушного лица, объясняя сыну, что Надя ему не пара и нет ничего страшного в том, что он женится на Сонечке, в глубине души Ариадна Теймуразовна знала, как на самом деле называется то, что она совершает. Подлость первостатейная – вот как это называется.

Но ради счастья любимого сына Ариадна Теймуразовна была готова на все. Даже взять грех на душу. А посему она никому не сказала о звонке «почти дочки» из Москвы – все равно назад дороги у нее не было. А что хорошо для дорогого сыночка, ей всегда было известно лучше, чем кому бы то ни было, лучше, чем ему самому. Так что о произнесенном в его адрес проклятии Ладоша так никогда и не узнал. Но время от времени нет-нет да и возникало у него смутное ощущение, что по собственной воле он лишился чего-то очень-очень важного. И возникало это ощущение именно в тот момент, когда желать большего, казалось бы, просто невозможно…

Глава 4

Александр Маркович даже обрадовался, когда Ксюша положила перед ним на стол заявление от своей непосредственной начальницы с просьбой предоставить той отпуск за свой счет на две недели. Как-то не очень хотелось ему оставаться с глазу на глаз с Надеждой Ивановской.

– С удовольствием, – произнес он, накладывая начальственную резолюцию. – Более того, если у нее возникнет желание продлить отпуск, пусть только предупредит. Я возражать не стану. Что-то она неважно выглядит в последнее время. Наверное, перенапряглась на работе.

«А как тут не перенапрячься, когда за двоих горбатить пришлось, и вместо благодарности тебя же еще и предали самым премерзким образом. Это же никаких ни физических, ни моральных сил не хватит», – мысленно ответила ему Ксюша.

– Спасибо большое, Александр Маркович. Вы такой чуткий человек. Я обязательно передам ваши слова Надежде Павловне, – произнесла она и, взяв подписанное заявление, направилась к двери.

В течение этого короткого разговора не было произнесено ни слова правды, и оба собеседника об этом прекрасно знали. Тем не менее расстались они относительно довольные друг другом. Александр Маркович чувствовал свою вину перед Надеждой, но поступить с ней как-то по-иному не смог: сыграли свою роль звонки известных в научном мире людей и чудесные дружеские застолья, когда вино льется рекой и тебя в ответ переполняет желание творить добро. Но нельзя же облагодетельствовать всех подряд. Вот и приходится выбирать, кем-то жертвовать. И потом – молодой перспективный ученый, блестяще защитивший диссертацию, кто может упрекнуть его в предвзятости?..

Ксюша же, будь ее воля, с превеликим удовольствием обозвала бы Жеже старым козлом, совковым «позвоночником» и беспринципным типом. Но, стоя перед столом шефа, она проникновенно ему улыбалась и была счастлива, что дельце с отпуском выгорело и Надежде не пришлось еще раз переступать порог этого кабинета.

«А там, глядишь, все как-нибудь уладится», – с надеждой думали оба.

– На, держи, – сказала Ксюша, кладя перед подругой на стол оформленный по всем правилам приказ о ее отпуске. – Со следующего понедельника и почти на неопределенный срок.

Надежда резко вскинула на нее недоуменный взгляд:

– Как это – на неопределенный срок? Жеже что, собирается меня уволить?

Ксюша смутилась и принялась поспешно оправдываться:

– Да ты что! Я просто неточно выразилась. Жеже не возражает, чтобы ты продлила отпуск, если возникнет такая необходимость. А так он тебя очень ценит. Столько хорошего о тебе сказал, что я даже…

– Хватит о Жеже, – прервала ее Татьяна, видя, что Ксюша начала фантазировать, а это ни к чему хорошему могло и не привести. – Пусть лучше Надька скажет, куда собирается ехать. Или дома торчать будешь? – напрямую спросила она.

Надежда мотнула головой:

– Дома торчать не буду. Помните, я говорила про тетку Нилу?

– Это которая полгода назад умерла? – поинтересовалась Татьяна. – У нее еще дом где-то в Поволжье был?

– Она самая, – подтвердила Надежда. – Я к ней раньше время от времени наезжала. Даже гостила недели по две, по три. А последние два года отделывалась только звонками да письмами… Ну, вы сами понимаете почему. – Она тяжело вздохнула и продолжила: – Так вот, как выяснилось, тетка оставила дом мне и как раз подошел срок вступления в права наследства. Так, кажется, это теперь называется. Вот я и поеду вступать в эти самые права.

– Здравая мысль, – похвалила ее Татьяна. – Чего добру бесхозному пропадать. А там, глядишь, нас к себе в гости позовешь.

– Да я бы с радостью вас обеих прямо сейчас с собой взяла. Так ведь не отпустят.

– Не отпустят, – печальным эхом отозвались подруги.

* * *

Коврюжинск был некогда уездным городом, а ныне его то и дело грозились перевести в разряд поселков городского типа. Из достопримечательностей здесь имелся огромный недействующий собор во имя Покрова Пресвятой Богородицы, построенный в начале века местным купцом в благодарность за счастливое разрешение от бремени его супруги младенцем мужеского пола. Теперь то, что было возведено на деньги одного человека, оказалось не по силам просто привести в порядок всей местной власти.

Еще там был бело-желтый двухэтажный особняк бывшего градоначальника Новинского, построенный в стиле ампир, с фронтоном, шестиколонным портиком и рельефными медальонами над окнами первого этажа. В доме помещались кабинеты нынешних властей предержащих, включая мэршу Марину Олеговну Наружкину, поэтому дом был как с иголочки. А из гипсовых вазонов по бокам парадного входа летом неизменно торчали либо розовые петуньи, либо красные герани.

Подъездной круг перед парадным фасадом особняка был заново выложен булыжником, правда, не так мастерски, как прежде: некоторые камни шатались, и в щелях между ними намертво застревали каблуки модниц. Дворовый же фасад выходил в старый запущенный сад, что покато спускался к Волге. Среди зарослей сирени виднелась круглая беседка с закопченными колоннами. Как ни холили и ни оберегали от вандалов свой закуток облагороженной среды начальники, у местной шпаны считалось особым шиком угостить своих барышень шашлыком, зажаренным в памятнике парковой архитектуры.

Особняк, естественно, выходил на центральную улицу, вдоль которой стояли более или менее опрятные, по большей части тоже двухэтажные дома, изредка перемежающиеся новоделом в виде коттеджей со спутниковыми антеннами на крыше, кафешек со столиками перед ними под полотняными тентами. Особо выделялся филиал банка с видеокамерой на воротах и фигурными решетками на окнах.

Боковые улочки были лишь частично заасфальтированы и чем дальше от центра, тем все больше напоминали деревенские. Правда, и здесь попадались заведения типа кафе «Парадиз» и салона красоты «Эйфория», где в витрине на фоне босоногой феи с распущенными волосами значилось среди прочих услуг: «Педикюр и пирсинг пупа».

Дом Надеждиной тетки располагался метрах в пятистах от бело-желтого особняка и при этом вроде как на отшибе. Заросший березами и соснами берег сразу за бывшим барским домом круто вдавался в русло реки, отгораживая следующую часть территории от собственно городской. За этим мысом и стоял дом. Высокий, в два этажа, верхний – из бревен, обшитых потемневшими досками, нижний – каменный, некогда побеленный. На окнах – резные голубые наличники.

Была суббота. Надежда решила повременить с оформлением наследства и прежде немного пожить в доме, привести его по мере надобности в порядок, чтобы почтить этим память тетки, с которой была близка духовно и душевно. Они виделись нечасто, но уже через минуту после встречи вели себя так, словно никогда не разлучались. Начинали разговор с той фразы, на которой прервали его, возможно, месяца три назад. Но они прекрасно понимали друг друга, даже не прибегая к словесному общению. И как бы ни мучило Надежду чувство вины перед теткой за пренебрежение родственными обязанностями, в глубине души она знала: ее простили, а может, и вовсе не таили на нее зла за это.

«Если бы дети любили родителей так, как родители любят детей, то не было бы расставаний и прекратился бы род человеческий», – любила повторять мудрая женщина. И это изречение – Надежда так и не успела спросить у тетки, откуда оно, – напрямую относилось к их взаимоотношениям.

Она подошла к дому, поставила дорожную сумку на траву и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Не было ни следа запустения, заброшенности. Лучи послеполуденного солнца отражались в чисто вымытых стеклах окон. Только между белых занавесок с вышивкой ришелье не красовались горшки с цветами.

«Это все чистый воздух, не чета нашему городскому», – подумала Надежда и, взяв сумку, подошла к калитке в высоком глухом заборе. Она знала, что нужно сделать, чтобы войти во двор: под особым углом повернуть ручку-кольцо, тогда щеколда поднимется. Ключ тоже по-прежнему лежал в условленном месте.

«Все как раньше. Словно ничего и не случилось», – пронеслось в сознании девушки, и она опять чуть не дала воли слезам. Надежде нестерпимо захотелось увидеть тетку, обнять ее, выплакать свою обиду на ее груди, выслушать слова утешения. Она наверняка все расставила бы по своим местам, объяснила бы, что горевать нет причин, научила бы, как себя вести дальше. А так… так ничего не оставалось, как продолжать мучиться и ждать, когда время сделает свое благое дело.

Надежда отперла входную дверь тяжелым, массивным ключом с фигурной бородкой и оказалась в галерейке. Так прозвали не то длинную террасу, не то коридор, что тянулся вдоль всей боковой стены дома. Дверь в противоположном его конце вела в сад. Из галерейки через другую дверь можно было попасть в кухню, а оттуда, если пойти направо – в две расположенные одна за другой комнаты, а если прямо – в комнату тети, окна которой выходили на улицу.

Но Надежда миновала эту дверь и по скрипучей лестнице поднялась на второй этаж, в комнату, в которой всегда останавливалась, когда гостила у тетки. Она уже не удивлялась царящему здесь порядку. Места в доме всегда было предостаточно, а тетка любила доподлинно знать, где что лежит. Поэтому и племянница могла ориентироваться здесь с закрытыми глазами.

Между двух окон находился темный комод с парой высоких узких ваз на нем. В них по осени всегда красовались гладиолусы из теткиного сада. Посередине, на кружевной салфетке, под мутноватым зеркалом в резной раме стоял туалетный набор из двухслойного прозрачного с темно-бордовым граненого стекла: две лодочки для расчесок и заколок, два флакона, две пудреницы. На пудреницах – по крохотной фарфоровой собачке.

Слева от комода у стены располагалась полутораспальная кровать с деревянными спинками. Напротив – трехстворчатый шкаф с завитушками поверху. А прямо против окон, около круглого столика на одинокой витой ножке, стояли два старинных кресла с вытершейся и вылинявшей обивкой. Над столиком висел портрет дамы. И хотя Надежда никогда не сомневалась, что это ее тетка в молодости, все равно про себя называла изображенную на нем женщину дамой. У тетки на портрете были высоко взбитые волосы странного пепельно-серого оттенка, глубоко декольтированное, тоже серое платье с рукавами, широкими сверху и сужающимися книзу, и длинная нитка жемчуга на шее. В одной руке, манерно оттопырив мизинец, тетка держала медальон с переплетенными инициалами Н. И. и К. С., в другой, опущенной, – блекло-розовую розу, полузавядшую, с осыпающимися лепестками.

Тетка была намного старше Надежды, и молодой ее она не помнила. И хотя многое на портрете вызывало удивление, расспросить, в честь чего он написан и почему, например, нельзя было нарисовать нормальную красивую розу, она так и не удосужилась. Размытое какое-то изображение, плохо различимые детали – не в пример четким, ярким современным цифровым фотографиям – не позволяли Надежде относиться к полотну как к чему-то по-настоящему стоящему. Но сейчас она улыбнулась ему, как давнишнему знакомому, нет, скорее как старому другу.

– Привет, – кивнула Надежда молодой женщине на портрете. – С тобой мне не будет здесь так одиноко.

Тут она впервые подумала, каково это – остаться одной ночью в пустом доме, и мурашки пробежали по ее коже. В Москве вокруг соседи, за каждой стеной, за каждой дверью, и телефон под рукой. Здесь же Надежда оказалась словно отрезанной от всего остального мира. Перед домом пустошка, с двух сторон деревья, а с третьей, метрах в пятидесяти, крутой обрыв к Волге. Окна ее комнаты выходили на пустое, заросшее травой место, дальше был виден только черный остов полуразобранного, обугленного строения.

– Но ведь тетя жила же тут одна и никогда не жаловалась, что ей страшно, – вслух сказала Надежда, желая звуком собственного голоса развеять ставшую вдруг тревожной тишину. – Буду смотреть телевизор, пока не сморит сон, – решила она и немного успокоилась.

В теткину комнату внизу она пока заходить не стала, оставила это на потом. А пока разложила привезенные с собой вещи и достала из шкафа постельное белье. Сняв накрытые кружевной накидкой две подушки и гобеленовое покрывало, Надежда потянула на себя простыню и вдруг подумала, что могла бы этого и не делать. Белье выглядело совершенно свежим. И действительно, тетка всегда перестилала постель после ее отъезда, так что она спала на нем только пару раз, когда приезжала на похороны и после, на поминки.

«Если ты, детонька, неожиданно нагрянешь на ночь глядя, не придется суетиться, – объясняла тетя. – Все уже будет готово».

Тетки Нилы не было на свете уже полгода, но она как бы продолжала заботиться о своей племяннице.

– Как же я могла забыть об этом, – вздохнула Надежда, руками разглаживая полусдернутую простыню. —

Ах, тетя Нила, так и кажется, что ты незримо присутствуешь здесь.

Тетка умерла не дома, так что с ним не были связаны тягостные воспоминания. Неонила Порфирьевна Ивановская – так звалась Надеждина родственница – скончалась в местной больнице. Однажды пасмурным ноябрьским днем отправилась навестить прихворнувшую бывшую одноклассницу, и прямо на пороге ее дома старую женщину хватил удар. Она упала, потеряв сознание. Внук приятельницы по сотовому вызвал скорую, и Неонилу Порфирьевну увезли в больницу. Однако, несмотря на старания знакомых врача и сестер, к утру ее не стало.

– Праведница. Жила хорошо, никому зла не делала и в мир иной отошла легко, без мучений, – вынесла свой вердикт много чего повидавшая на своем веку санитарка баба Даша.

Под влиянием нахлынувших воспоминаний Надежда спустилась вниз, в кухню, и отыскала спрятанную в глубине шкафчика бутылку водки. Это был неприкосновенный теткин запас на случай непредвиденных поломок в доме, справиться с которыми ей самой было не под силу. В суете похорон и поминок Надежда забыла про нее, а сейчас вдруг вспомнила. Сделав себе из привезенных продуктов два бутерброда, аккуратно нарезав огурчик с помидорчиком, присовокупив к ним два лафитничка, она поставила все это на поднос – тетка не любила неряшливости ни в чем – и поднялась в свою комнату.

Там Надежда наполнила две граненые рюмки водкой и одну поставила на столик под портретом, накрыв кусочком черного хлеба. Для этого пришлось сдвинуть в сторону старинную, а может, просто старую керосиновую лампу под расписанным цветами стеклянным абажуром. Взяв вторую рюмку, она села на стул возле кровати так, чтобы видеть изображение молодой женщины, и произнесла, обращаясь к нему:

– Вечная тебе память, тетя Нила, и царствие небесное. Ты была очень хорошим человеком, и я всегда буду тебя помнить и любить. Обещаю.

Она выпила водку залпом и невольно поморщилась. Затем откинулась на спинку стула и задумалась. Пока солнце не зашло, Надежда пребывала в каком-то оцепенении, не столько погрузившись в воспоминания, сколько впав в состояние, когда перед мысленным взором мелькают картинки из прошлого, путаясь с фантастическими вымыслами и реальными фактами.

То она, как наяву, видела тетку, зажигающую керосиновую лампу, чтобы маленькой Наденьке было не страшно засыпать по ночам. Только на тетке почему-то было надето длинное серое платье. То вдруг женщина с портрета, но в теткиной шали на плечах застывала в дверях комнаты с букетом гладиолусов в руках…

Когда совсем стемнело, Надежда словно очнулась от забытья и решила, что пора укладываться спать по-настоящему. А то выпавшие на ее долю в последнее время переживания, бессонные ночи в Москве и выпитая здесь без закуски рюмка водки могли сыграть с ней злую шутку. Ей явно было не по себе. Голова гудела, мысли путались, взгляд бездумно перескакивал с одного предмета на другой, ни на чем не задерживаясь, а по спине беспричинно пробегал холодок.

Следуя наставлениям тетки Нилы, которые звучали в ушах, словно пожилая женщина находилась рядом, Надежда с подносом в руках спустилась вниз, вымыла и убрала на место рюмку, затем накрыла перевернутой тарелкой приготовленные бутерброды и поставила на окно за занавеску. На первом – каменном – этаже дома летом всегда было прохладнее, чем на втором. Тетка не все продукты убирала в холодильник, и Надежда знала, где холоднее всего в кухне. Но завтра она обязательно включит старый безотказный ЗИЛ, а сейчас пойдет спать.

От нехитрых дел Надежда, однако, разгулялась и побоялась, что вовсе не уснет, если продолжит возиться в кухне. Для верности – все-таки она впервые осталась одна в доме – Надежда решила выпить снотворного, а то царящая вокруг тишина по-прежнему пугала ее, хотя она и усиленно гнала прочь тревожные мысли. Но стоило скрипнуть половице под ногами или где-то застрекотать сверчку, как она подпрыгивала, словно ужаленная. Только вот то, что смешивать снотворное и алкоголь нельзя, она как-то забыла.

– Нервы ни к черту, – вздрогнув от неясного шороха, вслух посетовала Надежда и вместо одной таблетки проглотила сразу две.

Наверху она разделась, аккуратно повесив часть одежды в шкаф, а часть сложив на стуле. Затем надела плотную ночную рубашку с длинными рукавами, потому что в ней неосознанно чувствовала себе более защищенной, правда, неизвестно от чего, чем в полупрозрачных коротких сорочках. Зажгла керосиновую лампу и легла в постель, до подбородка натянув одеяло.

– Когда пойму, что точно засыпаю, выключу ее, – пробормотала Надежда, глядя на изображение тетки Нилы на портрете.

В желтовато-янтарном свете лампы лицо женщины приобрело натуральный оттенок, в темных миндалевидных глазах задрожали огоньки, придавая им живой блеск, серовато-сизый фон, который раньше напоминал Надежде скомканную грязную вату, вдруг словно задышал, став похожим на клубы дыма. И из него явственно и четко проступили черты молодой женщины…

Глава 5

Она красиво сидела в кресле, сложив руки с длинными изящными пальцами на коленях, скрытых пышной юбкой платья из серебристой парчи. Затянутая в корсет талия казалась очень узкой, а обвивающая шею и затем ниспадающая нитка жемчуга перламутрово светилась в полумраке.

Молодая женщина словно застыла в неподвижности, но ее проникающий в душу взгляд был изменчив и полон жизни. В глубине темных глаз читались и затаенная радость, и ожидание счастья, и смертная тоска. Каждое из этих чувств ей явно довелось испытать, и, казалось, она хотела об этом поведать хоть кому-нибудь. Нет, не кому-нибудь, а тому, кто смог бы ее понять.

«Но это же я. Именно на мою долю выпало узнать, что значит, замирая от счастья, видеть себя в фате и подвенечном платье, а потом выяснить, что тобой просто попользовались», – догадалась Надежда. Она вгляделась в лицо женщины в кресле, и оно потрясло ее странной внутренней красотой. Стало уже не до формы бровей и губ, разреза глаз, она видела душу незнакомки, и та была полна благородными, возвышенными страстями.

– Бедняжка, – беззвучно произнесла Надежда. – Сколько же тебе всего пришлось пережить! Скажи, я могу тебе чем-то помочь?

Молодая женщина молчала, но по ее губам словно скользнула еле заметная грустная улыбка безнадежности. Надежда напряглась, ожидая, что сейчас услышит печальную исповедь. Казалось, другого просто быть не может. Но вместо тихих, как шорох травы, слов, на которые она настроилась… вдруг оглушающе резко заскрипели ступени лестницы под тяжелыми, явно неженскими шагами.

Надежда дернулась всем телом… и открыла глаза. Лампа погасла – видимо, в ней кончился керосин, и портрет освещала лишь полная луна, заглядывающая в окна. В ее призрачном голубоватом свете изображенная на полотне женщина выглядела строже, отстраненнее, но ее тоскующий взгляд по-прежнему был устремлен на Надежду.

– Вот ч-черт! – раздалось за дверью, и одновременно с восклицанием послышался грохот, словно кто-то оступился с лестницы и чуть было не сверзился. – Так и шею свернуть недолго! И что меня сюда понесло?

Надежде вмиг стало не до дамы на портрете. И о чем, спрашивается, она думала, собираясь провести ночь в пустом доме? Одно дело – тетя Нила, которую все знали и уважали, другое дело – никому не известная девица из столицы. Господи, да тот, кто вот-вот распахнет дверь, скорее всего, вообще не подозревает, что в комнате кто-то есть. Страшно представить, как этот неизвестный поступит, обнаружив в постели молодую особу. И ночная рубашка с длинными рукавами вряд ли послужит ей надежной защитой. Здесь пригодились бы железные латы, да и то вряд ли помогли бы. Хорошо бы отключиться и не знать, что последует дальше. А затем… Может, будет лучше, если о «затем» она так никогда и не узнает?..

Надежда что есть силы вжалась спиной в стену, украшенную гобеленовым ковриком, на котором охотник целился в оленя, выбирающегося из воды на другом от него берегу. В детстве Надежда убедила себя в том, что олень успеет скрыться в зарослях, прежде чем охотник выстрелит. Но у нее самой не было возможности спрятаться, и она, с головой накрывшись одеялом, крепко зажмурилась.

Какое-то время она слышала смачные ругательства, грохот мебели, на которую натыкались впотьмах, затем с шумом упали на пол ботинки. Сначала один, затем – через некоторое время – другой. А потом… потом старые пружины чуть скрежетнули и матрас просел под тяжестью рухнувшего на него тела.

Надежда набрала в рот побольше воздуха и перестала дышать, по-прежнему не открывая глаз. Перед ней поплыли красные и черные круги, в висках тяжело застучало… и она провалилась в небытие…

* * *

– Ну и где я тебя подцепил, хотелось бы знать? – услышала Надежда недоуменный и одновременно недовольный мужской голос. – Нет, точно пить надо меньше.

Она чуть приоткрыла один глаз и из-под ресниц увидела сначала трехстворчатый шкаф, а чуть скосив взгляд – заросшего трехдневной щетиной мужчину лет тридцати с небольшим, что развалился в кресле возле шаткого столика под портретом, положив босые ноги одну на другую. Коротко стриженные волнистые темно-русые волосы незнакомца торчали во все стороны, довольно правильные черты портило смурное выражение лица. Одет он был в сильно потертые джинсы и несусветно мятую светло-голубую рубашку. В руке он держал пустую рюмку.

«Выпил тети-Нилину водку и съел ее хлеб, – пораженно подумала Надежда. – Разве так можно?»

– Чего молчишь? – недружелюбно спросил незнакомец, не спуская с нее глаз. – Я же вижу, что ты проснулась.

Надежда осторожно перевела дыхание и чуть пошевелила мышцами затекшей спины. Кажется, она так и провела ночь, распластавшись вдоль стены – словно масло, тонким слоем намазанное на бутерброд. Затем судорожно вцепилась пальцами в край одеяла возле самого горла. Господи, и зачем она только проснулась?

– Вы меня нигде… нигде не подцепили, – с трудом произнесла она пересохшими от волнения и страха губами и облизнула их языком. – Я тут… спала.

– Ясное дело – спала, – ухмыльнулся небритый тип, и Надежде стало еще страшнее. – А до этого ты где была?

– В Москве, – прошептала Надежда.

Молодой человек потер щетину на подбородке и задумчиво протянул:

– В Москве, говоришь… А я тогда где был?

– Не знаю, – честно сказала Надежда.

– И я не знаю, – признался ей незнакомец и нахмурился. – Но точно не в Москве. И где же тогда мы с тобой, черт побери, встретились?

Надежда чуть не разрыдалась, настолько нелепым был ее ответ:

– Здесь.

– Где здесь?

– На этой кровати, – произнесла она тише шелеста листвы в ясный безоблачный день.

Однако молодой человек услышал и встрепенулся. Глаза его плотоядно сверкнули. Изящная блондинка со спутанными длинными волосами, вконец растерянная и вне себя от ужаса, меньше всего походила на особу, которую можно подцепить неизвестно где и затащить в постель. Но какие могут быть сомнения после ее же собственного признания?

– Ага. Это в корне меняет ситуацию, – раздалось в ответ, и небритый незнакомец сделал попытку выбраться из кресла.

– Вы меня не так поняли! – в страхе закричала Надежда. – Я уже была здесь, когда вы вошли в комнату!

Ее собеседник, пытаясь состыковать свои и ответные фразы по смыслу, нахмурился, напрягся… и, потеряв равновесие, снова упал в кресло. Надежда решила взять инициативу в свои руки, пока он снова не решил приблизиться к ней.

– Поймите, я спала, а вы ввалились ко мне в комнату! Я так испугалась, что, кажется, даже потеряла сознание и пришла в себя только что!

Молодой человек неистово затряс головой, словно надеясь таким образом уложить мысли в нужном порядке. Видимо, не получилось.

– Повторите, пожалуйста, еще раз то, что вы только что сказали, – попросил он.

«Пожалуйста» и «вы» слегка успокоили Надежду, и она выполнила просьбу незнакомца, произнося слова медленно, членораздельно, для вящей убедительности дополняя объяснения всяческими подробностями своего появления в этом доме и в этой комнате.

– Итак, – произнес молодой человек, когда она замолчала, – насколько я понял, этот дом раньше принадлежал вашей тетке, а теперь он перешел в вашу собственность. Все верно?

– Не совсем, – призналась Надежда, чуть осмелев. Правильная, даже интеллигентная – чего нельзя было сказать о его внешнем виде и поведении – речь незнакомца внушала некоторое доверие. – Я еще не вступила в права наследования. Но это, как вы понимаете, дело нескольких дней. Поэтому можно сказать, что да, дом мой.

– Ясно… – протянул молодой человек и задумался.

Прошла минута, другая, третья… десятая, а он все продолжал сидеть молча, свесив голову и сплетя пальцы перед грудью.

«Интересно, и долго он собирается здесь торчать?» – расхрабрившись, подумала Надежда, почему-то решив, что бояться ей больше нечего.

– Эй, вы, часом, не заснули? – полюбопытствовала она. – И вообще, кто вы такой и как оказались в моем доме?

Незнакомец поднял взгляд, и Надежда поежилась. В устремленных на нее темно-серых, чуть прищуренных глазах явственно читался вопрос: «Ну и что мне теперь с тобой делать?»

– Это мой дом, – уже тише и словно извиняясь, повторила девушка и втянула голову в плечи.

– Да понял я, понял, – ответил молодой человек и досадливо поморщился, однако покинуть комнату, как рассчитывала Надежда, намерения не выказал. – Полагаю, нам предстоит серьезный разговор. Вы пока одевайтесь, а я выйду и подожду вас внизу.

«Ну наконец-то», – облегченно вздохнула Надежда и вслух произнесла:

– Только ботинки свои заберите… пожалуйста.

– Конечно, куда ж я без них, – нарочито тяжело вздохнул ее собеседник и не без труда выбрался из кресла. Затем отыскал оба ботинка – это на поверку оказалась пара сине-белых кроссовок – и, держа их за шнурки, как дохлых крыс за хвостики, босиком прошлепал к двери. Но на пороге он обернулся и напомнил: – Так я вас жду, поторопитесь.

– Он еще и командует, – прошипела Надежда, предусмотрительно подождав, когда за непрошеным гостем закроется дверь.

Он обосновался в кухне, где явно чувствовал себя хозяином. Вскипятил воду на плите, поставил на стол сахарницу и чашки с блюдцами, заварочный чайник и банку с растворимым кофе, нарезал хлеб, довольно аккуратно разложил на тарелочках кусочки колбасы и сыра.

– Присаживайтесь, – предложил он Надежде, делая гостеприимный жест рукой. – Сначала, если не возражаете, подкрепимся, а потом и поговорим.

– Не возражаю, – буркнула она, раздраженная тем, что ею помыкает какой-то небритый алкаш, пусть и вполне сносно владеющий родным языком.

Завтракали не спеша и стараясь не встречаться взглядами. Надежде было не по себе, ее визави явно никак не мог прийти в чувство после бурно проведенной ночи.

«Вот послал Бог собеседничка, – мысленно негодовала девушка, не зная, как начать разговор. – Поскорее бы с ним разобраться и выставить его вон. Наверняка решил, что раз в доме несколько месяцев никто не живет, то он может здесь расположиться со всеми удобствами…»

– Ну а теперь перейдем к делу, – заявил незнакомец, перехватывая у нее инициативу в ведении диалога. – Как вас звать-величать?

– Надеждой, – ответила она и уточнила: – Надеждой Павловной.

– А фамилия?

– Ивановская. Как у тети! Может, и паспорт показать? – с вызовом произнесла она.

– Пока не надо, – задумчиво ответил наглый тип и добавил: – Всему свое время.

Надежда даже задохнулась от негодования:

– Да как вы смеете? Сам-то вы кто такой?

Он поднял на нее отрешенный взгляд, будто она своими нелепыми вопросами отвлекает его от решения важной проблемы.

– Сам-то я Владимир. Можно Володей звать или Вованом, если нравится. А фамилия моя Волков, но в данной ситуации это не важно.

– А что же, по-вашему, важно в данной ситуации? – съязвила Надежда.

– Как мы с вами будем жить здесь вместе.

– Мы? Вместе? Да никак мы с вами жить здесь не будем! – забывшись, завопила она. – Это мой дом, так что убирайтесь отсюда подобру-поздорову, да поживее!

– Э-э, нет, – покачал головой Владимир, он же Володя, он же Вован. – Дело в том, что с вашей тетей Неонилой Порфирьевной Ивановской мы еще в прошлом году договорились, что проведем здесь следующее, то есть это, лето.

– Во-первых, тетя умерла, как вам, наверное, известно. А во-вторых, кто это «мы»? – спросила Надежда, неожиданно ощутив, что ее воинственный пыл иссяк.

– Отвечаю по порядку, – усмехнувшись, произнес Владимир. – Нам известно, что ваша тетя умерла, но прежде мы успели заключить с ней договор на аренду части этого дома. Вы удовлетворены ответом? – Надежда так и замерла с открытым от изумления ртом. – Будем считать, что молчание – знак согласия, – с любезным кивком сказал он. – А мы – это я и мои друзья-приятели: Филипп Корш, он же Коржик, и Богдан Приходько, он же Богдаша. Через день-другой вам представится возможность с ними познакомиться. В данный момент они в отъезде.

– Они… они что, тоже здесь живут?

– Тоже, – подтвердил Владимир и выжидающе уставился на потерявшую дар речи Надежду. – Есть еще вопросы, или вам надо время, чтобы осмыслить услышанное?

– Мне… мне хотелось бы удостовериться, что договор, о котором вы упомянули, существует на самом деле, – сказала Надежда таким тоном, словно увидела спасительный огонек в непроглядном мраке ночи.

– Да ради бога! – иронично усмехнулся молодой человек и, поднявшись из-за стола, направился в комнату.

Вернулся он через пару минут, держа в руках какой-то документ с печатью. Даже не вчитываясь в текст договора, Надежда поняла, что Владимир ей не соврал. Она не знала, что сказать, и, обреченно опустив голову, уставилась на полустертые незабудки, украшавшие клеенку на столе.

Словно сжалившись над растерявшейся девушкой, молодой человек снисходительно похлопал ее по руке и сказал:

– Ну что вы так расстроились! Уверяю вас, мы трое – отличные парни. Вам еще повезло, что именно мы положили глаз на этот дом, а не кто-нибудь иной.

Надежда отдернула руку, словно до нее дотронулись раскаленным железом. Как ненормальная бросилась она вон из кухни, стрелой взлетела по лестнице и, захлопнув входную дверь, заперла ее на задвижку.

– Ну как ты могла, тетя Нила?! – с укоризной в голосе воскликнула Надежда, обращаясь к портрету. – Хоть бы со мной посоветовалась или предупредила, на худой конец!

Но женщина в светлом сером платье и с полузавядшей розой в руке вся была во власти своих переживаний, и Надежде никак не удавалось перехватить взгляд ее чуть раскосых миндалевидных глаз…

* * *

Надежда не знала, как поступить: и бросить дом на разграбление троим молодчикам было невозможно, и оставаться с ними наедине как-то боязно. Поразмыслив, она решила, что, поскольку сердцем не чует беды неминучей, то какое-то время пожить здесь может. Во всяком случае, до того момента, когда появятся двое приятелей Вована. Так она в сердцах прозвала, как выяснилось, арендатора теткиного дома. Может, когда все они соберутся вместе, решение, как быть дальше, придет само собой.

Пока же Надежда выставила Вовану ультиматум: раз она какая-никакая, а все-таки хозяйка дома, то весь верхний этаж будет в ее распоряжении и подниматься сюда квартирантам строго запрещено. Кухней, душем и прочими благами цивилизации, расположенными внизу, они будут пользоваться сообща. В тетину комнату вход также заказан всем, кроме нее. А две другие комнаты на первом этаже – та, что с телевизором, и та, что с диваном, на высокой спинке которого приделана деревянная полочка и стоят семь мраморных слоников, – пока… пока перейдет во временное владение троицы приятелей.

Вован пожал плечами:

– Нашли чем испугать. Мы и не в таких условиях жили. Только, чур, темную кладовую, что за кухней, мы возьмем себе и будем там хранить наши вещи. Под замком, и ключ оставим себе! – с нажимом заключил он.

– Ну ладно, – согласилась Надежда, прикинув, что ничего, кроме запасов картошки и квашеной капусты, там никогда не хранилось.

– Да, кстати, может, вы бы нам готовить согласились, а мы бы продукты покупали? – спросил Вован с наивным видом, и в Надежде тут же вскипело праведное негодование.

– Даже не надейтесь! Прислугу себе поищите в другом месте! – отрезала она и, гневно пыхтя, потопала к себе наверх.

Вечером в кухне за одним столом они ели каждый свои бутерброды: Вован – поглядывая на девушку с откровенной насмешкой, она же подчеркнуто делая вид, что не замечает его. Конечно, можно было бы подняться пить чай в свою комнату, но тогда получалось бы, что она сдает позиции, не рискует находиться на отошедшей в общее пользование по условиям ее же ультиматума территории…

Глава 6

Она шла по берегу широкой реки и улыбалась всему вокруг – цветам, деревьям, птицам, сверкающей воде, проходящим мимо людям в странной, несовременной одежде. Дала копеечку какому-то чумазому босоногому мальчугану, расспросила о здоровье идущую навстречу пожилую женщину. И наконец дошла до такого места, где ей уже никто не мог повстречаться. Там она закружилась, раскинув руки и закрыв глаза. Счастье переполняло ее, так же как солнце заливало своими лучами все окрест нее. А ведь ничего особенного, если вдуматься, не произошло. Просто он проскакал мимо нее на лихом коне, перехватил ее взгляд, а потом, обернувшись, посмотрел ей вслед.

Она, взглянув на него из-под ресниц, почувствовала, как часто и гулко забилось сердце, смутилась, неистово покраснела и пошла своей дорогой, глядя прямо перед собой и не слушая того, что говорит ей идущая рядом старушка в платке на голове и шали на плечах…

Это был удивительно приятный сон, и Надежде не хотелось открывать глаза. Стоит только чуть дрогнуть ресницам, и дивная солнечная картинка улетучится из памяти, а вместе с ней, скорее всего, и ощущение невероятной легкости и полнейшей безмятежности. А как всего этого ей сейчас не хватало!

«Словно художественный фильм показывали, – подумала она. – Жаль, что нельзя заказать следующую серию на будущую ночь. Так бы и смотрела, как сериал из жизни наших бабушек или прабабушек».

Эта мысль спугнула-таки сон, но хорошее настроение осталось. Когда же Надежда, осторожно ступая, спустилась на первый этаж, оказалось, что Вована дома нет, и тогда на душе у нее стало во сто крат лучше.

«Как было бы здорово, если бы тете Ниле не пришла в голову эта странная идея сдать дом», – размышляла она, принимая душ, а после не спеша готовя себе яичницу с ветчиной и кофе.

Когда с завтраком было покончено, Надежда воровато посмотрела из окна на улицу – не видно ли кого поблизости. Но вокруг, куда ни глянь, не было ни души. Тогда она, крадучись, хоть и была одна дома, приблизилась к двери в чулан и толкнула ее ладонью. Потом еще раз, уже сильнее.

– Запер, как и обещал, – недовольно проворчала девушка, вдруг обидевшись на столь откровенное по отношению к ней проявление недоверия. – Уж не считает ли он, что я могу что-то у них стащить? Интересно, что там спрятано, вряд ли сокровища. А вообще, стоило бы поточнее узнать, что они за люди. Может, по этой троице тюрьма давно плачет…

Эта мысль заставила ее встревожиться не на шутку. Все-таки она повела себя на редкость легкомысленно. Один на один – это еще куда ни шло. А если трое – на одного? Точнее, на нее одну. И о чем только она думала, оставаясь в этом доме на отшибе? Следовало бы подыскать какое-нибудь более надежное пристанище, пока она будет оформлять наследство. Сейчас же Надежда не увидела ничего зазорного в том, чтобы проявить некоторое любопытство, тем более что от этого, возможно, будет зависеть в дальнейшем ее безопасность, а то и сама жизнь.

Порядком накрутив себя, она приоткрыла дверь в соседнюю с кухней комнату, ту, в которой стоял телевизор. В глаза сразу же бросились признаки присутствия здесь посторонних людей: разбросанная там и сям мужская одежда, какие-то рюкзаки, сваленные у стены, витающий в воздухе запах сигарет, пустые бутылки из-под пива, рядком стоящие у порога. Правда, выглядело все это не столько неопрятно, сколько непривычно.

Закусив губу от напряжения, Надежда прошла через комнату к двери напротив и распахнула ее. Здесь царил тот же беспорядок, но опять-таки не пыльная захламленность. Судя по вещам, эту – заднюю, как звала ее тетка Нила, – комнату занимал один из троих приятелей, тогда как проходную – остальные двое. И тут пахло совсем по-иному. Оглядевшись, Надежда увидела у окна этюдник со стоящим на нем пейзажем и заляпанной масляными красками палитрой перед ним. От картины с палитрой и шел непривычный запах.

Заинтересовавшись, Надежда подошла ближе. На небольшом куске картона был изображен вид из окна: пустошка, а на ней обугленный остов дома. Только выглядело все это очень уж зловеще. Сквозь темные искореженные бревна просвечивал багрово-красный закат, а фиолетово-черные тени подползали к переднему краю картины. Динамичные, извивающиеся, как языки пламени, мазки казались живыми, чуть ли не шевелящимися.

Надежда, невольно поежившись, попятилась.

– Нравится? – неожиданно раздалось за ее спиной.

– Нет, – ответила она, не успев толком повернуться, и только потом испугалась.

Она стояла лицом к лицу с Вованом, который загораживал проход, картинно опершись о дверной косяк локтем, и боялась поднять на него глаза. Ее застукали на чужой территории и отрезали путь к отступлению.

– И что вам тут понадобилось, Надежда Павловна, позвольте полюбопытствовать? – язвительно осведомился Вован, не спуская с нее прищуренных глаз.

– Ну… ну…

– А поточнее?

– Ну, должна же я была проверить, как… как вы обходитесь с моей собственностью, – пролепетала Надежда и осмелилась взглянуть на него.

Трезвый, несмурной и причесанный Вован выглядел вполне сносно. Даже привлекательно, если, конечно, не брать в расчет насмешливо-снисходительное выражение лица. Он чувствовал себя хозяином положения, хотя вряд ли имел право, и это его явно развлекало.

– Все-таки это мой дом, – прошептала Надежда. – И вы тут только временный жилец.

– Поживем – увидим, – туманно ответствовал Вован и вдруг, склонив голову набок, поинтересовался: – А почему вам не понравился этот пейзаж?

Надежда оглянулась на этюдник.

– Ну, он не похож на настоящий. Так не бывает.

– А как бывает?

Она явно заинтересовала Вована, как может заинтересовать виденная сто раз бабочка-капустница, если посмотреть на нее сквозь увеличительное стекло.

– Ну, надо, чтобы все листики на деревьях были как живые. И валун возле дома у вас не на камень похож, а на… на голову, с которой дрался Руслан, помните у Пушкина? Жуть какая-то, честное слово!

Вован сменил позу. Теперь он упирался в косяк плечом, а руки скрестил на груди.

– Значит, на картине все должно быть как в жизни, один в один?

i\ как yKe. Конечно. Зачем же тогда рисовать, чтобы не похоже было?

Надежда оглянулась, словно хотела найти подтверждение своим словам, и вдруг увидела прислоненные к дивану три акварели. На каждой из них был изображен берег Волги со стоящей на нем бело-красной церковкой. И кудрявые облака на голубом небе, и узорные кресты на его фоне, и пышные кусты на переднем плане были прекрасно различимы. Солнечно, празднично, одним словом – красиво.

– Ваши? – спросила Надежда.

– Мои, – подтвердил Владимир и выжидающе замолчал.

– Ну, вот видите! Вы же можете рисовать хорошо! – воскликнула она.

– Не рисовать, а писать. Маслом и акварелью пишут, рисуют карандашом, – поправил ее Вован и шагнул в комнату, освобождая проход.

У Надежды возникло ощущение, что он вдруг потерял к ней всякий интерес. Бабочка-капустница она, как ни разглядывай, бабочка-капустница и есть, а не какой-нибудь там редкий павлиний глаз или махаон. Ничего неожиданного или привлекательного. Даже в столь щекотливой ситуации, в какой оказалась, девушка вдруг обиделась.

– Я, между прочим, кандидат наук, да будет вам известно! – с вызовом произнесла она и вознамерилась было с гордым видом прошествовать мимо Вована.

Но он вдруг бесцеремонно схватил ее за руку и развернул лицом к себе.

– «Между прочим» это между чем? – полюбопытствовал он.

Надежда испуганно замерла, оказавшись чуть ли не вплотную к нему.

– Отпустите меня немедленно, – прошипела она спустя минуту или две. Все это время она пыталась совладать с бешено забившимся сердцем. – Что вы себе позволяете?

– Я? Да ничего особенного, – невинно округлив глаза, ответил Вован и разжал пальцы. – Просто мне показалось, что вы споткнулись, вот я и решил вас поддержать. Чисто рефлекторно.

Это была вопиющая ложь. И Надежда дала понять, что не верит ему ни на йоту, окинув высокомерно-презрительным взглядом.

– Вы ошиблись. Я всегда твердо стою на ногах! – ответила она и… и мышкой прошмыгнула мимо него.

Уже второй раз она так поспешно и так позорно, несмотря на демонстрируемое высокомерие, покидала место их словесного поединка. Отрадно было лишь одно: неожиданное присутствие в доме Вована, который прочно засел в ее голове, начисто вытеснило оттуда все мысли о предателе Ладоше. А в таком случае выходило, что она не зря взяла отпуск и приехала в Коврюжинск.

Оказавшись в своей комнате, Надежда машинально потерла плечо. В том месте, где его коснулись пальцы Вована, оно горело, и от него по телу разбегались огненные мурашки.

Вся во власти охватившего ее смятения, девушка не придумала ничего иного, как поспешно покинуть дом. Находиться сейчас под одной крышей с Вованом ей было невмоготу. В Коврюжинске у нее имелись знакомые еще с детских лет, и в каждый свой приезд она прежде всего их навещала. Однако непредвиденные обстоятельства выбили ее из колеи. Теперь она могла наверстать упущенное.

Взглянув на себя в зеркало и несколькими штрихами наведя столичный марафет, Надежда взяла одну из привезенных с собой коробок конфет – хотя точно такие же можно было купить в Коврюжинске – и спустилась вниз. У самой двери она вдруг неожиданно для себя крикнула в сторону двух жилых комнат:

– Я ухожу! Когда приду – не знаю!

Вован возник на пороге, как черт из табакерки. Словно только и ждал подходящего момента.

– Это просто замечательно.

– Что – замечательно?

– То, что вы ставите меня в известность о ваших намерениях. Может, и мне поступать так же? – Он нагловато прищурился. – А хотите, я расскажу вам, где провел сегодняшнее утро… или первую половину той ночи, которую мы закончили вместе в одной постели?

Надежда вспыхнула как маков цвет.

– Нет, не хочу! – Она чуть помедлила, справилась с собой и сказала: – Просто я так поступала, когда была жива тетя Нила. К вам лично это не имеет ни малейшего отношения.

– А жаль… – полусерьезно-полунасмешливо протянул Вован. – Люблю видеть во взгляде почитание и надежду на одобрение…

– Тогда заведите себе собаку. Точно не прогадаете! – выкрикнула Надежда и выскочила из дому.

– Так ведь о собаке заботиться надо, гулять с ней, кормить. А я предпочитаю, чтобы заботились обо мне, – любезно пояснил Вован, обращаясь к с треском захлопнувшейся двери.

Первым делом Надежда отправилась к той самой женщине, на пороге дома которой стало плохо ее тете. Мария Семеновна, увидев девушку, всплеснула руками и расплакалась. Надежда тут же последовала ее примеру. Наплакавшись вволю, они сели пить чай с конфетами и яблочным повидлом, предаваясь воспоминаниям и обмениваясь новостями. Пожилая женщина посетовала, что лишилась закадычной подружки, а Надежда сказала, что чувствует свою вину перед тетей за то, что не уделяла ей в последнее время должного внимания, а все из-за этого мерзавца двуличного.

Правда, последнее замечание она оставила при себе. Но все равно обе собеседницы чуть было снова не заплакали. И тут в голову Надежды пришла здравая мысль поинтересоваться тетиными постояльцами.

– Прости, но ничего толком про них сказать не могу, – ответила Мария Семеновна. – Вроде художники, и заодно собирают всякие старые вещи. Местные говорят, по окрестным деревням ездят. Похоже, не шпана и не разбойники с большой дороги, а там кто знает, что у них за душой.

– То-то и оно, – вздохнула Надежда. – А мне с ними жить в одном доме.

Мария Семеновна тут же встревоженно посмотрела на нее.

– Я как-то не подумала об этом. Ты к нам надолго? – спросила она.

Надежда пожала плечами:

– Недели на две, наверное. Дом на себя перевести. Вы ведь знаете, что тетя Нила мне его завещала?

– Да, она говорила об этом, – кивнула Мария Семеновна и, подумав немного, предложила: – Может, поживешь пока у нас? Сережка как раз в Питер с приятелями укатил, так что его комната свободна.

Если рассуждать здраво, то предложение выглядело заманчиво. Но Надежде оно почему-то пришлось не по сердцу. Вот и пойми его, это сердце: то бьется от испуга как бешеное, то уходит в пятки от страха, а когда представляется возможность избежать лишних треволнений, начинает посылать сигналы, что не желает этого. И не понять сие рассудком, как ни старайся. Однако ответ надо было дать аргументированный, чтобы не выглядеть дурочкой, которая сама не знает, чего хочет.

– Спасибо, конечно, – медленно начала Надежда, чтобы выиграть время. – Но мне как-то неудобно вас стеснять. У вас ведь здесь, помимо внука, Анюта с мужем живет, и кошка…

Мария Семеновна махнула на нее рукой:

– Ты еще про мышей в подполе вспомни. Говорю тебе, всем места хватит. А Анюта с Пашкой тебе только рады будут. Да не стеснишь ты нас, не волнуйся!

Но девушка упрямо мотнула головой:

– Нет, мне надо дома быть. Знаете, за чужими людьми глаз да глаз нужен. Неизвестно, чего удумают, когда хозяйки нет рядом.

– Это, конечно, так, – согласилась с ней пожилая женщина. – Ну а вдруг они такое учудят, что не приведи господи? Кто тебя защитит, на помощь придет?

– Будем надеяться, что не учудят, – со вздохом сказала Надежда. – Я вот о чем сейчас подумала: не могла тетя Нила впустить в свой дом каких-нибудь преступников. Она хорошо в людях разбиралась, насквозь их видела.

– Так-то оно так, – снова согласилась с ней Мария Семеновна и тут же возразила: – Но недаром говорят, что и на старуху бывает проруха.

– Хотелось бы думать, что это не про нее, – легкомысленно, для вида, заявила Надежда, чтобы не продолжать тему.

Она еще немного посидела у Марии Семеновны, пообещала забежать как-нибудь на днях – повидаться с Анютой – и распрощалась. Теперь Надежда собиралась пройтись по центральной – представительской – части города и набережной.

Путь ее пролегал через тихий скверик, тянущийся вдоль берега Волги. В нескольких шагах впереди себя она неожиданно узрела местную достопримечательность, можно даже сказать – гордость всего Коврюжинска. Роскошная дама средних лет, такой великосветской наружности, что хоть снимай в фильмах про придворную жизнь, выгуливала белую собачку. Даму звали Галина Петровна Преображенская, и была она всемирно известной оперной певицей, родом из Коврюжинска. Примадонна приезжала сюда время от времени отдохнуть душой в родных местах, припасть, так сказать, к истокам. Собачка – чистокровной мальтийской болонкой.

Неспешно поведя головой сначала налево, потом направо, певица остановилась, приосанилась и, характерным жестом сложив руки перед грудью, там, где расположена диафрагма, сцепила пальцы в замок.

– Ми-и-и, – пропела примадонна.

«Распевается на природе», – догадалась Надежда и замерла: не каждому дано присутствовать при столь интимном творческом моменте.

– Ми-и-и, Эболи, – повторила певица, скосив выжидательный взгляд на собачку.

Та, подняв голову, понимающе посмотрела на хозяйку и тут же послушно присела возле дорожки, хвостом к кусту цветущего шиповника. Примадонна как-то воровато оглянулась по сторонам, суетливо вынула из сумочки крокодиловой кожи полиэтиленовый пакетик, быстро нагнулась и что-то подхватила с земли. Затем царственной походкой направилась к ближайшей урне.

– Умница, Эболи. Умница, моя принцесса, – при этом умиленно произнесла она.

«Да, – улыбнулась про себя Надежда, – то, что эта мировая оперная величина распевается на берегу Волги, местные жители сочтут за честь. Но то, что она убирает за своей собакой, да еще такой маленькой, воспримут здесь как явный признак помешательства».

– Добрый день, Галина Петровна, – вежливо произнесла она, обгоняя даму.

– Добрый день, – ответила примадонна, чуть наклонив голову.

То, что мэром города стала женщина, сразу бросалось в глаза. И в скверике, и на набережной, и на центральной улице было чисто и полно цветов в вазонах, на клумбах, вдоль оград. В парке по-прежнему стоял Ленин, свежевыкрашенный бронзовой краской. Возле пристани теснились аккуратные пестрые полотняные палатки, где продавали сувениры. Они оживали по расписанию – к прибытию больших круизных судов. Тогда, словно из ниоткуда, появлялись девицы в кокошниках, зазывающие покупателей на русском и почти английском языках, тренькала балалайка, звучали задорные припевки под гармошку, подтягивались попрошайки обоего пола.

Сейчас здесь яблоку негде было упасть. Потолкавшись среди палаток и полюбовавшись на матрешек, павловопосадские шали, жостовские подносы и палехские шкатулки, Надежда подошла к парням и девицам вполне современного вида, которые предлагали облупленные темные иконы, медные образки, глиняные горшки, даже царских времен аптечные пузырьки с двуглавым орлом. Одним словом, вещи на любителя.

– Не желаете посмотреть? – окликнул ее молодой человек такой ухоженной европейской наружности, что она даже удивилась.

Тонкие черты лица, светлая бородка клинышком, чуть волнистые волосы до плеч. Образ как нельзя лучше дополняли коричневый вельветовый пиджак с замшевыми «заплатами» на локтях и шейный платок с «турецкими огурцами».

– Что? – не поняла Надежда.

– Посмотреть не желаете, спрашиваю? – повторил мужчина и поднял за две ручки сияющий надраенной медью самовар. – Баташевский, между прочим, с медалями!

– А зачем он мне? – искренне удивилась девушка. – У меня электрический чайник есть, «Браун».

– Ну, раз «Браун», тогда другое дело, – усмехнулся продавец и с разочарованным видом отвернулся от нее.

Рядом парень с виду попроще – круглолицый, нос картошкой, в растянутом свитере, – акая и гакая, предлагал какой-то пожилой иноземной паре выщербленную фаянсовую миску с незабудками на боку. При этом он все время переворачивал ее вверх тормашками и показывал на что-то изображенное на донышке. Иноземцы сомневались, но отходить не спешили.

Надежда скучающе оглядела торжище и неожиданно увидела чуть дальше шеренгу художников, выставивших на продажу свои творения. «Ага, – довольно подумала она, – здесь, наверное, и Вован обретается со своими церквушками. Потому что кто же купит тот пейзаж со страшенной обугленной развалиной».

Девушка быстро направилась в ту сторону, чтобы с пренебрежительным видом прошествовать мимо квартиранта. На людях он ей ничего сделать не посмеет, а она получит моральное удовлетворение за утреннюю сцену.

Однако ее ждало разочарование: Вована среди живописцев не оказалось. Зато Надежду окликнули сразу несколько авторов симпатичных пейзажиков. С одним она даже разговорилась на предмет художественных достоинств его произведений.

– Ведь когда красиво и все как живое на картине – это же хорошо? – спросила она.

– Очень даже хорошо! – заверил парень и предложил ей летний пейзаж с опрятной избушкой, на завалинке которой развалился прямо всамделишный пушистый котяра.

– В другой раз, ладно? – улыбнулась Надежда и подумала: «А почему бы и нет? Такого симпатичного котика я бы с удовольствием повесила у себя в квартире. Не то что…»

Она поняла, что сейчас опять начнет думать про Вована, и решила, что он того не стоит.

Время близилось к трем, и Надежда неожиданно почувствовала, что проголодалась. Чуть дальше по набережной, как ей было хорошо известно, находилось кафе-ресторан «Древний Коврюжинск», переделанное из общепитовской столовой советских времен. Его интерьер был куда симпатичнее, чем внешний вид этого двухэтажного, прямоугольного в плане здания, с голым, крашенным голубой краской фасадом и скучными одинаковыми окнами.

Девушка выбрала уютный столик в углу, покрытый темно-красной скатертью, и села на широкую деревянную лавку возле него. Посуда здесь была вся сплошь глиняная, обливная, в меню – блюда русской кухни. Надежда не ожидала, что получит удовольствие от обеда, – кормить стали заметно вкуснее и разнообразнее, чем она помнила по предыдущим наездам в город. Отведав наугад несколько блюд с броскими названиями, она пришла в чудесное расположение духа. И даже сочла прекрасным поводом возгордиться своей малой родиной. Ничуть не хуже, чем за границей, решила девушка…

Уже начало темнеть, когда Надежда наконец-то подошла к теткиному дому. Опустившаяся на землю тишина словно съела все звуки, и девушке стало не по себе. Не шелестели листья деревьев, не стрекотали в траве кузнечики. Правда, на первом этаже дома горели все окна, придавая ему приветливый, гостеприимный вид. Раньше, когда здесь жила тетя Нила, так и было. Любого в этом доме ожидал радушный прием, не то что теперь.

– А что теперь? – бодро произнесла Надежда, обращаясь к себе самой. – Тети нет, но я хозяйка этого дома. Никто ничего мне поперек сказать не смеет! – И она отважно открыла калитку.

Чтобы не растерять боевого настроя, девушка быстро поднялась на крыльцо, вошла в дом… и остолбенело замерла. Дверь из галерейки в кухню была распахнута настежь, и сквозь нее виднелся накрытый к ужину в смежной комнате стол под оранжевым шелковым абажуром с бахромой.

Но не это так поразило Надежду. Ее ждал не только уставленный приборами и едой стол, но и квартирант с двумя приятелями, которые весьма картинно расположились по обе стороны двери. По одну – уже знакомый Надежде Вован, по другую – интеллигент с бородкой, что окликнул ее возле торговых палаток, и парень попроще, в растянутом свитере.

– Где-то мы уже с вами встречались, – задумчиво нахмурив брови, произнес интеллигент.

– Сегодня днем на пристани вы пытались всучить мне самовар, – усмехнувшись, ответила Надежда. – Надеюсь, он был не тети-Нилин?

– Ну что вы, конечно нет! Как вы могли такое про меня подумать? – чуть не задохнулся от возмущения молодой человек с бородкой. – Филипп Корш никогда не позволит себе взять чужое… Кстати, Филипп Корш – это меня так зовут.

– А я Надежда Павловна Ивановская, – представилась девушка не без оттенка высокомерия. – Хозяйка этого дома.

– Ну, положим, будущая хозяйка, – пробормотал Вован себе под нос, но так, что все прекрасно расслышали его слова.

Надежда так и взвилась, собираясь поставить наглеца на место. Но второй незнакомец шагнул ей навстречу и протянул руку:

– Разрешите представиться: Богдан Приходько.

Было во всем его облике и манере поведения столько непосредственности, добродушия, какой-то располагающей незатейливости, что девушка мгновенно смягчилась и ответила на рукопожатие.

– Очень приятно, – произнесла она фразу, которую за редким исключением никто не воспринимает буквально.

Тут Вован отклеился от стены и с ленцой в голосе протянул:

– Ну а мы с вами, Надежда Павловна, можно сказать, знакомы хоть и недавно, но довольно тесно. Не правда ли?

Она сразу поняла, на что он намекает, и в испуге замерла, боясь, что далее последует пространное объяснение того, что этот тип подразумевал под своими словами.

– Не имею понятия, что вы имеете… – поспешно забормотала девушка, стараясь сохранить невозмутимый вид и этим предотвратить дальнейшее развитие разговора, но сбилась и замолчала.

На ее счастье, в разговор вмешался Богдан и сообщил:

– Мы тут решили отметить знакомство с вами, так сказать с нашей хозяйкой. Может, если не возражаете, пройдем к столу? Все уже давно готово.

– Да-да, конечно. А то что это мы вас, Надежда Павловна, на пороге собственного дома держим, – всполошился Филипп и сделал галантный приглашающий жест рукой.

Вован ничего не произнес и даже не сдвинулся с места, когда смущенная Надежда проходила мимо него, чуть не задев плечом…

Стол был уставлен не домашними деликатесами, конечно, а всякой покупной всячиной, но все было нарезано и разложено аккуратно, даже красиво. За Надеждой ухаживали Филипп и Богдан. Вован вел себя довольно отстраненно, время от времени вставлял ироничные замечания, но особо девушку своей язвительностью, как она того боялась, не донимал.

К концу застолья она успела узнать, что Филипп и Владимир окончили Московский художественный институт имени В.И. Сурикова и являются живописцами. У Филиппа есть жена по имени Юлия – студентка консерватории по классу виолончели – и двое малолетних сыновей-погодков. Сейчас все трое гостили у тещи под Зеленоградом. Богдан оказался уроженцем Харькова, но родной город вместе с родителями покинул давным-давно, еще в младенчестве, и всю свою сознательную жизнь прожил в Москве. Кончал же он Московское высшее художественно-промышленное училище, короче говоря, всем известную Строгановку, как художник-монументалист. Но был он, как выяснилось, мастер на все руки, и для него не существовало ненужных вещей.

– Всему можно найти применение, если немножко подумать головой, – любил говорить Богдаша.

Вован был коренной москвич и сильнее приятелей страдал оттого, что, по его собственному утверждению, не реализовал себя пока как живописец. Отсюда были и его порой злая ирония, и постоянное раздражение всем и вся, и резкие высказывания в адрес многих ныне живущих и почивших в бозе художников.

Сидя за столом, Надежда старалась не обращать на него внимания, но кожей чувствовала его присутствие и все время держалась настороже, ожидая подвоха. Если бы не это, вечер знакомства с постояльцами доставил бы ей куда большее удовольствие. Судьба впервые свела девушку с настоящими художниками, и ей льстило их внимание.

Глава 7

– Ну, что скажете? – спросил приятелей Владимир, когда в половине одиннадцатого ночи девушка, поблагодарив за ужин, поднялась в свою комнату и они остались втроем.

– Черт знает что! Свалилась как снег на голову! – ответил Богдан, в раздражении грызя ноготь большого пальца. – А не помните: тетка Нила об этой девице когда-нибудь упоминала? Может, она самозванка? – с надеждой закончил он.

– Неонила Порфирьевна, помнится, действительно говорила, что у нее есть любимая племянница, которая живет в Москве, – произнес Филипп, задумчиво разглядывая окружающую его действительность сквозь рюмку водки. – Только кто же знал, что она ей наш дом завещала…

– Да постойте, – снова вмешался в разговор Богдан. – Прежде чем паниковать, надо сначала все досконально выяснить!

Владимир медленно кивнул:

– Уже выяснил, полдня на это сегодня потратил. – Он вздохнул. – Наследница она. Порасспрашивал кого надо, даже в истории ее рода покопался. Коврюжинские Ивановские до революции были состоятельными купцами – рыбным промыслом занимались – и весьма заметными в городе людьми: ну, там дороги за свои деньги строили, пристань, странноприимный дом и прочее, за что, естественно, и получили после сполна. Одна эта Неонила чудом уцелела. Впрочем, она никогда своего родства не скрывала, а после войны вышла замуж за полковника, бывшего фронтовика. Говорят, образованный был человек, в местном техникуме немецкий язык преподавал и как хобби занимался краеведением. Его коллекция послужила основой для создания музея истории и быта Коврюжинска. Но это случилось уже после его смерти, в начале восьмидесятых. Умер он сравнительно молодым – сказались раны, полученные на войне. Но не это главное. Главное то, что наша Неонила Порфирьевна дружила с матерью нынешней мэрши. Так что та мне с ходу выдала, что да, дом действительно завещан племяннице Надежде Ивановской из Москвы.

– Слушай, Володька, ты же для этой мэрши теперь свой человек, – напомнил Богдан. – Неужели ничего нельзя сделать или с этим завещанием, или с этой чертовой наследницей?

Глава местной администрации Марина Олеговна Наружкина вполне в духе времени произносила свою фамилию, как правило, невнятно, так что нельзя было понять, Наружкина она или Нарышкина. Многие, те, кто на новеньких, поначалу даже склонялись к последнему. Познакомившись год назад с Владимиром и узнав, что он столичный живописец, она попросила написать ее портрет. Да такой, чтоб перед потомками не стыдно было.

Владимир сразу все понял. В результате молодая дородная бабенка, с довольно редкими пегими волосенками, предстала на холсте этакой Екатериной Великой. Осанка, стать, величавость, ореол пышных волос, горделивый взгляд, на плечах – норковый палантин, в ушах огромными бриллиантами сверкают золотые сережки с фианитами.

Марина Олеговна не смогла скрыть восторга, когда увидела себя на холсте. Даже где-то поверила, что она такая и есть на самом деле. Во всяком случае, отныне очень старалась вести себя, мысленно соотнося свои слова и манеру поведения с портретом. Одно вызывало ее острое сожаление: портрет ну никак нельзя было повесить в служебном кабинете. Место уже было занято персоной поважнее.

После этого Владимир действительно стал своим человеком в доме мэрши. А теперь, когда Наружкина решила украсить семейным портретом интерьер своего загородного дома, то возможности московского художника по части реализации своих планов могли стать прямо-таки неограниченными, в пределах Коврюжинска, естественно.

– Ты что, Богдаша, конкретно предлагаешь завещание подменить или наследницу порешить? – сухо поинтересовался он.

– Господа, ну что за выражения? – пристыдил их Филипп, насаживая на вилку маринованный огурчик и любуясь им. – Порешить – о даме! Мы же с вами интеллигентные люди как-никак!

– Допустим, но сути проблемы это не меняет, – возразил Богдан. – А может, ее просто-напросто припугнуть, чтобы эта Надежда дёру дала и не оглянулась до самой Москвы? Ну, мол, сказать, что слышали по ночам чьи-то стоны или вроде как призрак женский во тьме шастает…

– Думаю, не поверит, – качая головой, произнес Владимир. – Мне кажется, это не в ее натуре. Да и в доме этом она раньше жила подолгу и никаких призраков не встречала. С чего бы вдруг им появиться?

– Мало ли с чего. Кто ж их знает, этих призраков. То не было, а потом взяли и вот они тут, родненькие. – Но Богдан и сам уже понял, что предложенное им решение проблемы не выдерживает никакой критики. – Простите, но ничего другого мне на ум не приходит.

– А если ее по-хорошему уговорить? Мол, зачем тебе дом, он же не сегодня завтра развалится…

– Не развалится, – встрял Богдан и со знанием дела пояснил: – Еще лет сто простоит как миленький, а то и больше.

– Не сегодня завтра развалится, – повторил как ни в чем не бывало Филипп. – Приводить в порядок – мороки не оберешься, да и денег надо немерено. А то еще завистники подожгут…

– Раньше не поджигали, а сейчас вдруг подожгут?

Филипп одарил собеседника недовольным взглядом.

– А сейчас подожгут, потому что разгул преступности у нас как-никак. Да и грабителей нельзя со счетов списывать. Сейчас до всяких предметов старины знаете сколько охотников?

– Кому же знать, как не нам? – усмехнувшись, подал голос Владимир.

– Ты свою иронию оставь, пожалуйста, при себе, – посоветовал Филипп. – Нами, можно сказать, движет благое желание донести до потомков то, что может сгинуть без следа. Лучше ответь, как тебе моя мысль?

Владимир в ответ только неопределенно пожал плечами. Зато Богдан вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

– Охмурить! Ее надо охмурить! А для милого дружка, как известно, и сережку из ушка!

– И кто же охмурять будет? Уж не ты ли? – окидывая приятеля оценивающим взглядом, полюбопытствовал Владимир.

– Я претендую только на роль генератора идей, а претворять их в жизнь – ваша забота.

– Ну, не знаю… – протянул Филипп. – Это как-то неэтично – охмурять. И потом, в любом случае я – пас. У меня жена, дети…

– …Натурщица Ириша, – в тон ему продолжил Владимир.

Филипп даже глазом не моргнул.

– Ириша выходит замуж за француза, который увозит ее в Париж, возможно, даже уже вышла. Так что она в прошлом, как и любая другая ошибка молодости.

– Если принять во внимание твой возраст, Коржик, то ошибиться еще парочку раз ты вполне можешь себе позволить, – прозвучало в ответ.

– В том-то и дело, что не могу, – вздохнул Филипп. – Я слово дал.

– Кому?

– Юльке. Кому же еще?

– Неужто прознала про натурщицу?

Филипп нехотя кивнул и поморщился:

– Так что я теперь блюду верность жене. Во всяком случае, уж этим летом точно.

Владимир хмыкнул:

– Что же получается? Мне за всех отдуваться, что ли? А если я примитивно не хочу, тогда что? Предположим, не нравится она мне.

– Стерпится – слюбится, – брякнул Богдан и сам понял, что сказал что-то не то.

– Это ты малость, Богдаша, поторопился, – заметил Филипп. – Пока речь может идти только о дружеской симпатии и взаимной душевной расположенности. Тут только Володьке карты в руки.

– Ну почему именно мне?

– Она на тебя даже глаз поднять не рискует, вся так и вибрирует, когда ты рот раскрываешь. А это кое-что да значит, – вывел заключение Филипп.

– Ничего это не значит, – раздраженно возразил Владимир. – Скорее всего, она просто боится, что я расскажу… – Он осекся и замолчал с подчеркнуто отсутствующим видом.

Но друзей было не провести.

– О чем расскажешь? – требовательно спросили оба в один голос.

Владимир вздохнул, поняв, что признания не избежать.

– Как мы впервые с ней встретились…

– Богдаша, ты, часом, писать не умеешь? – спросил Филипп, задумчиво оглаживая бородку, когда их приятель замолчал.

– Умею, естественно. Как все. А что?

– Нет, не как все, а как те, что сценарии для сериалов кропают. Это ж какой сюжет пропадает! – Филипп возвел глаза к потолку. – Просыпается наш герой утром, а в постели с ним – блондинка. Вроде бы ничего удивительного. Только она вдруг лепечет: «Ой, кто вы такой, я вас знать не знаю» – и вся трепещет в испуге. А он так недоуменно: «Простите, как вы тут оказались?» Круто замешано.

– Что я в вас обоих особенно не терплю, так это полное отсутствие такта, – проворчал Владимир. – Сколько раз зарекался с вами откровенничать.

Филипп недоуменно поднял брови:

– Да брось ты, Володька, мы сама деликатность. Представь только, если бы на нашем месте оказался кто-нибудь другой. Васька Тихомиров из художественных мастерских Театра оперетты, к примеру.

Богдан же сделал виноватое лицо:

– Неужели обиделся? Мы ж любя.

– Во-во, вашей любви мне только не хватало!

– А что, в духе времени, – заметил Филипп и поспешно добавил, увидев, что их друг готов взорваться: – Но… но мы все трое сторонники традиционной ориентации.

Однако твои шансы в этой авантюре предпочтительнее наших.

– Ага, – кивнул Богдан. – Ну какой из меня обольститель, сам посуди? Тут особое обхождение требуется, слова покрасивше…

– Покрасивее, – поправил его Филипп.

– Во, и я об энтом самом, – ответил Богдан, скорчив дурашливую гримасу.

Владимир для виду еще поотнекивался какое-то время, даже изобразил, что сердится. Однако в глубине души затея ему неожиданно понравилась. Очень уж хотелось поставить на место девицу, которая, ничего не смысля в живописи, взялась его поучать.

– Ну и как вы себе представляете это самое охмурение? – как бы нехотя сдаваясь на их уговоры, спросил он наконец.

Филипп какое-то время красиво водил в воздухе своей тщательно причесанной головой и помахивал руками, вроде как дирижируя:

– Как-нибудь эдак… чтобы она почувствовала себя неземным созданием. Объектом рыцарского обожания, скажем…

– Это ты загнул, Коржик. Может, мне еще и белым жеребцом обзавестись? – Владимир недовольно хмыкнул. – Буду в обнимку с лютней романсы под ее окнами распевать. Только, учтите, с моим слухом вы первые взмолитесь, чтобы я заткнулся.

– Тогда тебе надо узнать, чем она занимается, и проявить к этому интерес. Женщины, они страсть как любят сеять разумное, доброе, вечное среди нас, неотесанных мужиков! – воскликнул Богдан.

– Наша Надежда – кандидат наук, – как бы между прочим сообщил Владимир.

– Каких?

– Выражаясь интеллигентно, хрен его знает. Может, каких-нибудь металлургических или нефтехимических.

– Ну нет, господа, такая девушка, как наша хозяйка, или филолог, или искусствовед, – произнес Филипп, глядя в потолок, где прямо над ними находилась комната Надежды.

– Если искусствовед, то препоганый, скажу я вам. Ни черта в живописи не смыслит, – презрительно скривился Владимир.

Филипп тут же заинтересованно уставился на него:

– И когда, позволь узнать, ты успел это выяснить? Опять ты, Володька, что-то недоговариваешь.

– Да тут и говорить-то не о чем, – буркнул он. – Ей, да будет вам известно, вид из моего окна не понравился. Я о пейзаже говорю. С ее точки зрения, надо каждую травинку выписывать, чтобы все как настоящее было.

– Замечательно! Вот ты ее и просветишь насчет изобразительного искусства! – воскликнул Филипп. – А там она проникнется к тебе, читай – к нам, почтением и поймет, что этот дом нам нужен больше, чем ей. Как натура возвышенная, она обязательно…

– Коржик, кончай трепаться. Сейчас все возвышенные натуры считать умеют, – осадил его Владимир. – Но раз пока ничего иного на ум не приходит, будем просвещать и охмурять. – Он вздохнул. – Может, дельце выгорит не так, так эдак.

В своей тетке на портрете Надежда неожиданно обрела наперсницу, которой можно довериться во всем или просто поболтать с ней от нечего делать. Возможно, это шло от внутреннего одиночества, а возможно, от избытка переполняющих ее чувств, порожденных как прошлыми, так и нынешними обстоятельствами.

Троица молодых людей внизу просто не могла не тревожить девушку. Вроде бы выглядели прилично и вели себя соответственно. Но если бы все бандиты с ходу заявляли, что у них на уме, тогда не было бы большинства преступлений. На всякий случай Надежда еще утром решила запирать дверь своей комнаты на все имеющиеся замки и засовы, ставить перед ней стул, а на него оцинкованное гремучее ведро, которое тайком принесла из сарая. Если решат проникнуть к ней в комнату, она обязательно услышит, проснется и схватит огромный молоток, который теперь обосновался на стуле возле кровати.

Что для злодеяния не обязательно ждать ночи, ей в голову как-то не приходило. Наверное, к счастью. Что ни говори, а каждый судит о людях преимущественно по себе…

Слегка захмелевшая и порядком уставшая, Надежда разделась и легла в постель. Она попыталась было упорядочить в голове сумбурные, отрывочные впечатления сегодняшнего дня, но поняла, что только впустую потратит время. Поэтому взбила подушки в белоснежных наволочках с прошвами, поудобнее устроилась на пуховой перине и закрыла глаза.

Сон пришел почти сразу, а вместе с ним и странные видения, но то, что они странные, она поняла, уже проснувшись. А так нереальный, заливающий все вокруг ровный серовато-голубой свет казался вполне естественным, как и незнакомая обстановка знакомых комнат, с образами в углах и горящими перед ними лампадками, с деревянной струганой мебелью, с расписанным цветами темно-зеленым сундуком, окованным металлическими полосами.

Надежда бродила по теткиному дому, узнавала отдельные предметы, только почему-то они выглядели как новые. При этом взгляд ее то и дело натыкался на сундук. Он оказался прямо-таки блуждающим. То стоял возле печи, покрытый полосатым домотканым половиком, с дремлющим котом на нем, то между окон в ее комнате на месте комода, то в галерейке, и на нем красовался дымящийся самовар.

«Интересно, а что в нем?» – с этой мыслью Надежда и проснулась. Снаружи заливались птицы, но снизу не доносилось ни звука. Так тихо бывает только в пустом доме.

– Отправились по своим делам, – поведала она портрету и сладко потянулась. – Вот бы их вовсе не было. Но тут уж ничего не попишешь… А может, это даже хорошо, что дом не пустовал, – неожиданно пришла мысль. – Ведь могли и разграбить его, вынести все подчистую, а так трое молодцев по лавкам сидят, мое имущество стерегут.

Надежда еще раз потянулась и не спеша встала с кровати. От нагретых утренним солнцем половиц шло приятное тепло, а отшлифованные многими ногами за долгие годы, они стали гладкими как шелк. Тетка Нила, помнится, говорила, что, если пол мыть с толченым кирпичом, он приобретает красивый розоватый оттенок.

Не глядя на часы – незачем, – Надежда достала из шкафа халатик в бело-розовых, как зефир, тонах и в нем спустилась вниз. Правда, прежде, чем отправиться в душ, она воровато заглянула одним глазком в кухню и удовлетворенно выдохнула. Действительно, никого, и в смежной комнате – тоже.

– Чудненько, – пропела девушка и вернулась в галерейку, куда выходила дверь душевой.

Одна из ее стен граничила с огромной печью, но в холодное время года галерейку приходилось преодолевать галопом. Сквозняки здесь гуляли отменные и избавиться от них никак не удавалось.

Пребывая в полной уверенности, что одна дома, Надежда приняла душ, нанесла на волосы питательную маску с ароматом шоколада, втянула носом аппетитный запах и решила, что самое время выпить чаю с конфетой или какао, пока на голове идет процесс регенерации, омоложения, укрепления и всего такого прочего. В предвкушении приятного времяпрепровождения она открыла дверь душевой и шагнула в галерейку. На теле – легкомысленный халатик выше колен, в руках – мокрое ярко-малиновое полотенце, на голове – полиэтиленовый пакет с розовой надписью «Спасибо за покупку».

– Вы сегодня удивительно в цвете, как говаривал один мой знакомый скульптор, – проникновенно произнес Владимир от двери кухни и, сложив указательные и большие пальцы рук рамочкой, сквозь нее воззрился на потрясенно замершую девушку. – Белое, бледно-розовое, малиновое… Ну, прямо-таки клубника со сливками. А надпись… – Он в немом восторге закатил глаза.

Надежда, задержав дыхание, опрометью бросилась вверх по лестнице, распахнула и спустя мгновение захлопнула дверь и громыхнула засовом. Затем прижалась к ней спиной.

– Убила бы… будь моя воля, – с запинкой от сбившегося дыхания произнесла она.

В зеркало, что висело между окон, она побоялась даже взглянуть, чтобы не увидеть нечто кошмарное. Клубника со сливками! Это ж надо сказать такое! Пошляк… и наглец!

– Простите… – раздалось за ее спиной, и Надежда как ошпаренная отпрыгнула на середину комнаты.

В ужасе оглянувшись, она поняла, что слова, к счастью, доносятся из-за закрытой двери. Вот почему они звучали приглушенно.

– Простите, – снова раздался голос Владимира, такой вежливый, прямо-таки великосветский, – но, похоже, вы меня неверно поняли. Я ни в коей мере не хотел вас, Надежда Павловна, смутить или обидеть. Поверьте, я говорил от чистого сердца. Мы, художники, все воспринимаем несколько иначе, чем остальные люди. Вот, к примеру, вы знаете, что известный русский художник Василий Суриков увидел на снегу ворону и написал свою знаменитую «Боярыню Морозову»?..

– А почему не ворону, если она ему так понравилась? – неожиданно для себя задала Надежда вопрос, столь резонный для простого обывателя.

По другую сторону двери воцарилось молчание. Неужели она поставила его в тупик? Но нет, Вован, очевидно, просто собирался с мыслями, чтобы ответить подоходчивее, и продолжил минуту спустя:

– Ну, это связано с образным мышлением великого живописца. От шел от цветового пятна – черное на белом. Вы знаете, Наденька, что белое в живописи – это не совсем белое, а черное…

– Не совсем черное, – закончила Надежда и спросила напрямик: – Что вам от меня надо?

– Объясниться! – с пафосом произнес Владимир, и девушка словно наяву представила, как при этих словах он ударил себя кулаком в грудь. – Я не могу оставить вас в таком смятенном состоянии. К тому же я в этом виноват!

– Не надо объясняться, просто уйдите, – попросила Надежда. – Пожалуйста…

– Ну нет, я так не могу, – ответил он. – Я всю ночь не засну, буду терзаться муками совести. Честное слово! А что ребята про меня подумают? Вы только представьте, Наденька, как они станут меня презирать за то, что я вогнал вас в краску, застав в одном халатике на голое тело и в…

– Да замолчите же вы, наконец! – закричала Надежда, чуть не плача. – Зачем вам кому-то что-то про меня рассказывать? Считайте, что мы с вами уже объяснились!

– И вы меня простили?

– Простила!

– И не будете держать на меня зла?

– Не буду!

– И прямо сейчас отдадите мне мои вещи?

– Отдам!.. Что?!

Надежда словно воочию увидела, как собеседник по ту сторону двери усмехается, довольный тем, что подловил ее.

– После той ночи… ну, вы, конечно, догадываетесь, что я имею в виду… Так вот, после той ночи у вас остались кое-какие мои вещи.

– Какие же? – шепотом спросила Надежда.

– Можно сказать, предметы мужского туалета…

Надежда почувствовала, как волна жара заливает ее. Она машинально прижала ладони к щекам, те горели.

– И чего вы хотите?

– Забрать их, естественно.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас. Они, можно сказать, у меня единственные!

Надежда чувствовала себя загнанной в угол. Сил выдерживать это издевательство уже не было, и тогда она решилась на отчаянный шаг. Все равно больше чем видел, он уже не увидит, да и вряд ли для него будет в этом что-то неожиданное.

Подскочив к двери, девушка отодвинула засов и распахнула ее.

– Забирайте ваши предметы и убирайтесь вон из моей комнаты! – возопила она.

Не ожидавший ничего подобного, Владимир замер на пороге. Затем шагнул вперед, не сводя с Надежды заинтересованного взгляда. И сейчас, она могла в этом поклясться, в нем промелькнула искорка восхищения.

– Чего встали? – с вызовом спросила девушка.

Владимир тряхнул головой и огляделся.

– Прежде надо их найти… Не поможете мне?

– Вы что, обалдели? Даже не подумаю!

Вздохнув, он сначала обследовал кресло, на котором его впервые увидела Надежда. Ничего не обнаружив, направился к кровати и, кряхтя, опустился на четвереньки. Затем, приподняв кружевной подзор, нырнул головой в темноту. Девушка едва удержалась, чтобы не дать ему пинка под зад. Уж очень заманчиво выглядел он с тыла.

Но она сдержалась. Неизвестно еще, как бы на это отреагировал столичный живописец.

– Вот они где, мои любименькие, – раздалось из-под кровати, и Владимир, пятясь, вылез на белый свет. – Точнее, он, потому что один. А где второй?

В руке он держал относительно белый махровый носок с голубыми полосами на резинке.

У Надежды неизвестно почему отлегло от сердца. И она не без ехидства ответила:

– Вам, полагаю, лучше знать!

– Возможно, возможно…

После этих слов Владимир принялся не спеша и методично обследовать комнату. При этом Надежду не покидало ощущение, что он прекрасно знает, где лежит треклятый второй носок. Целых пятнадцать минут она стояла, сцепив пальцы в кулак и закусив губу, чтобы сдержать обуревающее ее раздражение, и ощущала себя полнейшей дурой. На что, видимо, изверг и рассчитывал.

Наконец, решив, что достаточно поизмывался над бедняжкой, Владимир радостно воскликнул:

– Так и знал, что найду его здесь! – и снова подошел к креслу, с которого начал поиски.

Носок оказался втиснутым между сиденьем и спинкой. Торжественно выудив его оттуда, Владимир обозрел носок и спросил, обращаясь к Надежде:

– Не постираете? Буду вам премного обязан.

От подобной наглости Надежда выпучила глаза и захлопала ртом, не произнося при этом ни звука, как рыба, выброшенная на берег.

– Шучу, шучу, – замахал на нее руками Владимир, потрясенный реакцией на свое вроде бы невинное предложение.

– Убирайтесь вон из моей комнаты! – завопила Надежда, обретя дар речи, и пальцем указала на дверь.

Молодой человек, осторожно держа носки двумя пальцами, укоризненно покачал головой:

– Ну зачем вы так, Наденька? Я же с вами по-хорошему, по-дружески. А вы?.. Вот девушка на портрете никогда бы не стала так кричать на своего кавалера. В их восемнадцатом веке…

– Вы мне не кавалер! – ответствовала Надежда, вся дрожа от праведного гнева. – И никогда им не станете!

– Какая жалость! А я так надеялся… – Искренность его тона была излишне нарочитой, чтобы в нее поверить. К тому же прижатая к груди рука, сжимавшая носки не первой свежести, сводила на нет пафосность фразы. – Э-эх!

Тяжело вздохнув, Владимир опустил голову и, понурившись, поплелся к двери.

– Эй! – вдруг окликнула его Надежда. – А почему вы сказали про восемнадцатый век? Ведь это же тетя Нила на портрете, а ее тогда еще и на свете не было.

Владимир резко повернулся на пятках.

– Вы считаете, что это портрет вашей тети? – На этот раз изумление молодого человека было неподдельным.

В ответ Надежда снова указала ему пальцем на дверь…

Глава 8

После ухода незваного гостя Надежда быстро скинула халатик, натянула майку и джинсы, надела теннисные туфли и поспешила вниз. Надо же было избавиться от пакета на голове и от маски, естественно. На этот раз она была уверена, что никого в галерейке не встретит.

Увидела девушка Вована уже в кухне. Точнее, из кухни – он стоял в своей комнате возле этюдника, с кистью в руке, и был хорошо виден сквозь раскрытые двери.

Искоса поглядывая в его сторону, девушка усиленно громыхала чашками и чайником, привлекая к себе внимание. Наконец ее усилия были вознаграждены.

Владимир появился в дверях кухни и, как всегда, картинно замер в проеме.

– Чай пить собираетесь или как?

– Или как, кофе.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

– Не возражаю, – чуть помедлив, ответила Надежда, не поднимая глаз.

Владимир победно ухмыльнулся: лед тронулся. Нет ничего тягостнее и бесперспективнее, чем пытаться наладить отношения при полном равнодушии одной из сторон. А раз ему удалось вызвать в Надежде эмоции, не важно, гнев или раздражение, считай, полдела уже сделано. Недаром же говорят, что от любви до ненависти один шаг. Как и наоборот. Словом, поменять минус на плюс в такой ситуации будет довольно просто. Если, конечно, задаться подобной целью.

Девушку же неожиданно для нее самой вдруг взволновали слова художника о восемнадцатом веке. То есть о том, что дама на портрете никак не может быть ее любимой тетей Нилой. А раз так, значит, она лишалась доверенной собеседницы, более того – близкого друга. Но ведь она же явственно ощущала внутреннюю связь с изображением. Словно общалась с ним на каком-то подсознательном уровне. Особенно в те сумеречные часы, когда все в природе словно замирает в преддверии ночи.

– Простите… Володя, – она впервые обратилась к нему по имени, поэтому запнулась, – но почему вы считаете, что не тетя Нила изображена на портрете? Ведь там же есть надпись.

– Какая?

– На медальоне, который тетя держит в руке, ее инициалы Н. и И., то есть Неонила Ивановская.

– Но ведь там есть и два других. Может, они как раз и принадлежат изображенной женщине. Кроме того, и имя и фамилия могут быть совсем другими. Да вариантов с этими буквами хоть пруд пруди, – возразил Владимир. – К тому же, если судить по ним, то это может быть и ваш портрет.

Надежда покачала головой:

– Не может. У меня нет и никогда не было такого платья.

– Это не аргумент, – усмехнулся художник. – Я вам какое хотите платье напишу. Хоть как у брюлловской «Всадницы».

– Правда сможете? – Надежда посмотрела на него с уважением. – Но тогда почему все-таки восемнадцатый век?

«Ликбез, – вздохнул Владимир. – Ликвидация безграмотности. Это ж сколько сил и времени потребуется!»

– Ну, может, не восемнадцатый, а начало девятнадцатого. Видите ли, Наденька, – на этот раз она не вздрогнула, когда он назвал ее так, – по тому, как изображен человек, всегда можно относительно точно определить, когда был создан портрет. У каждого времени свои приоритеты: то художник делает акцент на душевном состоянии портретируемого, то на его социально-имущественном положении. Плюс, конечно, мастерство живописца, художественные особенности его творчества, атрибуты эпохи… Я ясно излагаю? – спохватившись, спросил он.

– Пока да, – кивнула Надежда. – Так что все-таки с тетиным портретом?

– Я, конечно, не эксперт, но при первом взгляде на него на ум приходит Рокотов. Хотя, вероятнее всего, это, конечно, не он сам, а кто-то из его последователей или учеников. Тогда, возможно, это первая половина девятнадцатого века. Но все равно мастер очень близкий Рокотову по духу и уровню мастерства…

– А Рокотов это кто? Художник?

Владимир снова тяжело вздохнул:

– Да, художник, который… Слушайте, а может, я вам картинки в книжке покажу? Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Давайте, – пожав плечами, согласилась Надежда.

В своей комнате Владимир усадил ее на диван под слониками и положил на стоящий перед ним стол толстенную книжку в блестящей, местами порванной суперобложке. Пролистав страницы, он нашел нужное и сказал:

– Вот, смотрите.

И Надежда стала смотреть на подернутые словно туманом изображения женщин и мужчин в старомодной одежде. Все они чем-то неуловимо напоминали портрет на стене в ее комнате. Блеклые краски, поворот фигуры в три четверти, устремленный на зрителя задумчивый взгляд миндалевидных темных глаз. Но затем дело пошло веселее, их сменили красавицы и видные собой мужчины, на туалетах которых можно было разглядеть и золотое шитье, и кружева, а в прическах, на шее и руках – обалденные драгоценности. Бриллианты сверкали, шелк переливался, страусовые перья и горностаевый мех были как настоящие.

– Как красиво, – зачарованно произнесла девушка. – Эти иллюстрации мне нравятся больше, чем предыдущие.

Владимир заметно погрустнел. Но, как известно, взялся за гуж, не говори, что не дюж. И он поначалу нехотя, но потом все больше воодушевляясь, стал говорить о художественном мастерстве, о внутренней наполненности образов, о портрете-фотографии, о портрете-характере, о портрете-биографии…

– Что лучше? – спросила его Надежда, когда он на миг остановился, чтобы перевести дух. Прежде она воспринимала исключительно сюжетную сторону произведения по принципу «похоже – не похоже», а теперь словно стала прозревать. Это было так удивительно, так захватывающе.

– Вряд ли кто возьмется ответить на этот вопрос однозначно, – усмехнулся Владимир. – Везде есть свои плюсы и минусы. Надо только уметь видеть и анализировать увиденное.

– А если я ошибусь?

– Вам, Наденька, простительно. Вы же не эксперт, не искусствовед… Да, кстати, а кто вы по специальности? – неожиданно спросил Владимир.

– Экономист, – ответила Надежда.

Он посмотрел на нее с прищуром и задумчиво протянул:

– Это осложняет дело…

– Вы считаете, что экономисту труднее разобраться в искусстве, чем какому-то другому специалисту? – огорчилась Надежда.

Ей понравилось сидеть рядом с молодым человеком и слушать, как он рассуждает о том, что ему близко и хорошо понятно. Даже в непривычном запахе красок, витающем в комнате, она уже находила нечто приятное.

– Да что ты, Наденька! Вовсе нет. Ляпнул, так сказать, не подумав. Просто никогда прежде у меня не было знакомой… экономистки, – объяснил Владимир и ненавязчиво вернулся к первым иллюстрациям. Теперь в ход пошли имена, фамилии, даты, колорит, композиция, освещение, мазок, рисунок и прочие искусствоведческие премудрости…

Когда в комнате порядком стемнело, Надежда спохватилась, что засиделась с молодым человеком.

– Спасибо, было очень интересно, но мне пора, – сказала она, поднимаясь.

– Куда пора? – удивился Владимир.

– Ну, уже поздно. И ужин надо готовить. Мы же только перекусили в обед.

– А что у тебя на ужин?

Надежда пожала плечами:

– Сообразить надо. Еще не думала.

– И мы тоже не думали…

Она поняла намек и благосклонно улыбнулась…

* * *

Богдан хлопнул его по плечу:

– Ну, Володька, ты даешь! Считай, дом уже у нас в кармане!

– Не торопи события, Богдаша. Сам же слышал: она экономист. К тому же родственные чувства, их тоже со счетов не сбросишь. Как-никак дом любимой тетки, в котором прошли Надюшины детство и отрочество, – возразил Филипп.

– Положим, детство и отрочество ее здесь не проходили, но к тетке Ниле наша хозяюшка действительно была весьма привязана, – подал голос Владимир. – А душевная привязанность, скажу я вам, посильнее всяких меркантильных соображений будет. Тем более такая, которую уже ничто не может нарушить.

– Но ты же постараешься? Правда ведь? – спросил Богдан и, не дожидаясь ответа, предложил: – Ну, за успех нашего маленького предприятия! – и наполнил рюмки, которые появились на столе сразу же после ухода Надежды.

Зачем настораживать девушку раньше времени? Вон она вся какая трепетная. Пусть проникнется к ним, таким милым и интеллигентным, доверием и симпатией. Да и какой резон раскрывать карты раньше времени!

– Завсегда пожалуйста, – откликнулся Филипп, потянувшись за своим лафитничком.

Владимир поддержал их начинание молча. Но при этом задумчиво хмурил брови. Ему и хотелось, и не хотелось продолжать ту игру, что они затеяли…

Надежда в задумчивости стояла перед портретом, который для себя по-прежнему называла тети-Нилиным. И туманный, словно клубящийся фон, и приглушенные краски уже не казались ей признаком отсутствия у неизвестного художника должного мастерства. Все было направлено на то, чтобы привлечь внимание к лицу молодой женщины, такой печальной и задумчивой.

– Если бы мне, как в школе, задали сочинение по картине, что бы я написала? – спросила себя Надежда и тут же ответила: – Раньше ничего, только перечислила бы, во что одета девушка и что держит в руках. А сейчас я вижу, что она любила и страдала, и, скорее всего, ей было не с кем поделиться своими переживаниями. И все это я поняла благодаря Вовану… Тьфу, как не идет ему это имя! Больше никогда не назову его так.

Кем же был этот К. С., чьи инициалы значились на медальоне? Надежда упорно отказывалась считать, что они могут принадлежать женщине с полуувядшей розой. Уж очень сроднилась она с портретом, считая его изображением любимой тети, чтобы в одночасье отказаться от всего. Пусть хоть имя неизвестной будет начинаться с тех же букв, что ее и тетино. Да и неизвестной ли? Тетя Нила вполне могла знать, кто изображен на портрете, раз он висел в ее доме. Возможно, даже говорила об этом, только племяннице тогда казалось это неважным. А теперь за разъяснениями обратиться было и не к кому.

Так всегда случается: что имеем, не храним… В данном случае – не запоминаем, оставляем на потом. Полагаем, что близкие люди всегда будут рядом, только позови. Ан нет…

Когда Надежда легла в постель, застолье внизу продолжалось. Она слышала тихое звяканье посуды, приглушенные голоса, порой смех, но слов не различала. Потом отвлеклась от них и стала привычно смотреть на портрет. Ночь была темная, мрачноватая, по небу бежали тучи, то и дело закрывая луну. От этого по изображению скользили тени, и казалось, что лицо женщины меняется, оживает. На какой-то миг Надежде даже почудилось, что она моргнула.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – сплюнула девушка через левое плечо. – И привидится же такое. Лучше закрыть глаза…

Проснулась она с ощущением, что что-то непременно должна сделать. Умыться, позавтракать, попросить Володю рассказать еще что-нибудь про искусство… Все верно, но не то. Наконец ее осенило: зеленый расписной сундук с коваными петлями! Проснувшись вчера поутру, она точно вспомнила, что где-то уже видела его, причем наяву. Но день выдался такой суетный, наполненный разными событиями, что она про сундук забыла напрочь. А теперь вдруг вспомнила.

Спустившись вниз, Надежда прежде всего удостоверилась, что одна в доме, дабы избежать ситуации, сродни давешней. Затем, покончив с утренними делами, наконец-то решила отправиться в комнату тети. Для этого она ждала соответствующего душевного настроя, как для свидания с близким человеком. По сути, так оно и было. Даже когда близкого человека уже нет с нами, его вещи хранят память о нем.

В тетиной комнате было как всегда: все на своих местах и нигде ни пылинки. Словно она только что вышла, наведя полный порядок.

– Привет, – произнесла Надежда, чтобы звуком своего голоса развеять звенящую тишину. Казалось, здесь было тише, чем во всех других помещениях дома. – Я пришла. – И она оглянулась по сторонам.

Высокая кровать с горой подушек под кружевной накидкой. Кресло красного дерева с подлокотниками в виде лебедей и полосатой серебристо-бордовой обивкой. Ломберный – Надежда так и не удосужилась спросить, что это означает, – столик. Секретер из карельской березы с множеством ящичков, добраться до содержимого которых было вожделенной мечтой маленькой Нади. Прочие знакомые ей предметы обстановки. Вещи, которые, по словам тетки Нилы, чудом сохранились от прошлого. И фотографии по стенам, на комоде, на ломберном столике.

Надежде казалось, что их великое множество, а тетя всегда вздыхала, что это крохи, которые остались после нескольких обысков в их доме. Снимки некоторых людей выбрали подчистую. Например, одного мужчины, который, по рассказам родных, был армянином и невенчанным любимым мужем двоюродной сестры мамы тети Нилы.

Девушка стала рассматривать фотографии, стараясь вспомнить, кто есть кто, и ругая себя, если это ей не удавалось. При этом во всех женских изображениях она неосознанно искала сходство с дамой на портрете. То ей казалось, что похож разрез глаз, то линия губ, то осанка, но не было тех не поддающихся описанию тонкости и очарования души, что удалось передать художнику.

– Да, Володя прав, хороший портретист – это… круто? здорово? потрясно?

Надежда даже расстроилась, что ей не хватает слов объяснить, что она чувствует. А ведь она считала себя культурной и хорошо образованной. Старалась попасть на все выставки, о которых говорили по телевизору и упоминали в прессе. Заставляла себя слушать экскурсовода и, кажется, даже видела на картинах то, о чем тот говорил. А тут выяснилось, что она ошибалась.

«Но ведь выяснилось же, – утешила себя Надежда, – значит, все еще можно исправить. А сейчас – сундук. Где он может быть?»

Но в комнате тетки Нилы его не оказалось. Девушка обошла весь дом – результат тот же. А как же стойкое ощущение, что она видела зеленый, расписанный цветами, с металлическими полосами сундук не только во сне? Правда, оставались еще подпол, чердак и сарай во дворе.

Поразмыслив, Надежда остановила свой выбор на чердаке. В подпол сундук было просто не затащить через небольшое отверстие в полу. В сарае он бы уже давно проржавел и рассыпался в прах, как, впрочем, и в подполе.

Вообще-то на чердак она поднималась от силы раз пять-шесть за всю свою жизнь. Вековой слой пыли и седые космы паутины вызывали у нее брезгливость, а летучие мыши, что, по слухам, там водились, вгоняли в панику. Местные подружки утверждали, что они мертвой хваткой вцепляются в волосы, если их потревожить. Хотя в одной телевизионной передаче про животных говорили обратное, проверять на собственном опыте, кто прав, девушке не хотелось. Поэтому Надежда поднималась по узкой скрипучей лесенке с замирающим сердцем. А откинув крышку люка, ведущего наверх, долго осматривалась по сторонам, вытянув шею.

Как она и помнила, здесь была свалена поломанная плетеная мебель, какой-то рваный абажур с шелковой бахромой по краю, старый гамак с дырой посередине, ящики и коробки, остатки стройматериалов, покрытые таким толстым слоем пыли, что он казался серым бархатистым ковром. Летучих мышей, правда, не было видно, вместо них к стропилам крепились ласточкины гнезда. Писк птенцов в них успокоил девушку. Разве стали бы птицы селиться там, где опасно, тем более выводить потомство?

Переведя дыхание, Надежда поднялась по ступенькам повыше и наконец ступила на дощатый пол чердака. Пригнувшись, чтобы не задеть свисающую с деревянных балок паутину, похожую на обрывки старой пряжи и ведьмины волосы одновременно, девушка принялась осторожно обследовать старье и рухлядь, что десятилетиями лежали тут непотревоженными. Коробки и ящики, к счастью, открывать ей не пришлось. Что-нибудь другое, возможно, но огромный сундук в них точно не поместился бы.

Когда Надежда уже перестала отряхивать джинсы от пыли, и, чихнув в очередной раз, запросто вытерла нос почерневшей от грязи рукой, ей наконец-то повезло. В тот самый момент, когда она была на грани отчаяния.

Вон он, сундук из ее сна! Стоит у стены, прикрытый листами шифера. Темно-зеленый цвет и розовые цветы едва угадываются под вековым серым налетом, железные петли изъела ржавчина, но это точно был он. Однако, когда Надежда, оттащив шифер, попыталась поднять крышку за утопленную в нее металлическую ручку, у нее ничего не получилось.

– Ну и где теперь искать ключ? – вопросила она, обращаясь в пространство.

Ответа не последовало. Тогда недолго думая девушка отыскала подходящую железяку непонятного происхождения и поддела крышку. Один раз, другой… Сдула с лица упавшую прядь волос и поднапряглась в третий раз… Неожиданно крышка поднялась, огласив чердак мелодичным звоном. Получалось, что сундук не был заперт, просто петли прихватило от времени.

Надежда замерла, ожидая увидеть нечто необыкновенное, что заставит сердце замереть от ужаса или от потрясения. Груды драгоценностей, старые книги в тисненых золотом переплетах, череп, сквозь пустую глазницу которого черным блестящим ручейком стекает аспид. Это на худой конец, естественно.

Ничего подобного. В сундуке оказались сложены какие-то тряпки, наверное вышедшая из употребления одежда, а оборотную сторону крышки украшали пожелтевшие картинки. Примитивные, неаккуратно раскрашенные.

Заинтересовавшись, Надежда присела на корточки. То, что картинки называются лубками и являются произведениями народного дореволюционного творчества, она знала. Вот только видела их так близко впервые. На одной, в центре, мыши на салазках везли хоронить кота, на другой, чуть левее, плясали мужик в поддевке и девица в кокошнике…

Решив заняться изучением лубков попозже, Надежда обратила внимание на содержимое сундука. Она стала осторожно вынимать из него вещи, очень надеясь, что не наткнется ни на что такое, что ее испугает. Сверху лежал лиф от платья на косточках, темно-синий с глухим воротом, обшитый порванными уже кружевами. Надежда прикинула лиф на себя и поняла, что владелица платья была размера на два полнее ее. В памяти всплыли слова тетки: «Раньше таких тощих и бледных девиц, как вы сейчас, никто бы замуж не взял. Посчитали бы больными». Затем шла черная ажурная косынка с шелковыми кистями, большой квадратный кусок бордового бархата с выпуклым рисунком, два коричневых страусовых пера. Когда Надежда взяла их, пушинки опали, подъеденные молью, и в руках остались только тонкие ости…

Ближе ко дну обнаружился альбом, в котором разными детскими почерками были написаны стихи, адресованные не то Леле, не то Лёле. Около каждого стишка была приклеена картинка: розочки, котята, голубки, овечки с бантиками на шее.

Если бы тетка показала альбом, когда Надежда была маленькой, восторгу племянницы не было бы предела. Взять хотя бы двух белых лебедей, что плыли по водной глади, держа в клювах сердце из ландышей. Лет в восемь или в десять с ума можно сойти от подобной красотищи!

На дне в самом углу обнаружилась огромная книга в коричневом, местами поврежденном кожаном переплете и без надписи на обложке. Оказалось, Библия на церковнославянском. На титульном листе кем-то от руки черными чернилами было выведено: «Августъ, 1911 годъ». Рядом, завернутые в платок, лежали два домотканых полотенца с кружевом и красно-черными вышитыми крестом розами на концах. Внутри оказались две свечи с прикрепленными к ним помятыми белыми цветами. «Венчальные, – догадалась Надежда. – Только вот кто стоял с ними перед алтарем, хотелось бы знать?»

Положив все на место как было, она вдруг обнаружила выпавший неизвестно откуда крохотный прямоугольничек слегка пожелтевшего картона с ажурным уголком. Поднеся его к глазам, поскольку на чердаке было темновато, Надежда прочитала напечатанные курсивом имя, отчество и фамилию:

Пелагея Ильинична

Розанова-Семенова

* * *

– Тут-тук-тук, – раздался веселый мужской голос за спиной девушки, и она, вздрогнув, обернулась. – Не хотел напугать тебя, как в прошлый раз, поэтому предупреждаю о своем появлении. Чего это ты сюда забралась? – спросил Владимир.

Надежда пожала плечами:

– Да вот, решила старые вещи разобрать.

– А почему с чердака начала? Барахла всякого и внизу хватает.

Девушка снова неопределенно пожала плечами. Не объяснять же про сундук, привидевшийся во сне.

– Сама не знаю.

– И что это тут у нас здесь? – полюбопытствовал молодой человек, подходя и опускаясь на корточки рядом с Надеждой. – Так-так-так, – произнес он, быстро и умело перебрав содержимое сундука. – Не сказать, чтобы густо, но и на это любители могут найтись.

– Я не намерена ничего продавать! – заявила Надежда и так резко опустила тяжелую крышку, что Владимир едва успел отдернуть руки.

– Эй, ты чего? Так и без пальцев меня оставить можешь. А я, между прочим, ими работаю! – недовольно воскликнул он.

– Настоящие художники работают прежде всего головой и сердцем! – резко возразила Надежда. – Одни руки требуются только ремесленникам, а не творцам. Сам же говорил!

– Ну, говорил, – усмехнулся Владимир. – Но я же не предполагал, что ты с ходу все просечешь насчет творчества. Ты, я смотрю, барышня восприимчивая…

– Только, пожалуйста, без иронии и снисходительности, – попросила Надежда, вертя в пальцах белый картонный прямоугольничек.

– Да я на полном серьезе, – заверил ее молодой человек, тараща глаза для вящей убедительности. – Чтоб мне на этом месте провалиться, если я вру!

– Вот этого как раз и не надо, – рассмеялась Надежда. – Не хотелось бы за компанию с тобой грохнуться на пол моей же комнаты. Половицы здесь довольно древние, топни посильнее и, не ровён час…

Владимир игриво приподнял брови:

– И мы окажемся прямо в твоей спальне, может, даже на кровати, да? Удачно, скажу я тебе, очень удачно. Так что я не против повторить свою клятву.

– Зато я против! – воскликнула Надежда, вмиг приходя в раздражение от своей промашки. Как она могла забыть, что с этим типом следует держать ухо востро! Ему бы только ёрничать да подкалывать ее. – И давай уйдем отсюда. Больше ничего интересного здесь все равно не найдем.

– Как знать, как знать, – пробормотал Владимир.

Он цепким взглядом обвел чердак и только после этого пошел следом за девушкой.

– Слушай, может, я чайку поставлю, а? – запанибратски обратился к ней молодой человек, когда оба спустились вниз.

У Надежды от пыли першило в горле, и она с радостью кивнула:

– Только приведу себя в порядок и руки вымою. Хорошо?..

Глава 9

Наверное, чашка чаю на Руси в определенные моменты жизни приобретает значимость не меньшую, чем трубка мира у североамериканских индейцев. После совместного чаепития среди его участников порой воцаряются такое взаимное согласие и душевное благорасположение, о которых еще час назад и подумать было бы нельзя.

К столу Надежда выставила варенье из заготовок тетки Нилы. Перебирая банки в стенном шкафу, устроенном на галерейке, она машинально отметила, что вроде бы никто из квартирантов здесь не рылся, следовательно, не посягал на чужое, что определенно говорило в их пользу. Но вот чем же все-таки занимается эта троица в тихом провинциальном Коврюжинске? Неужели только собирает и перепродает старые вещи? Несолидно как-то, да и вряд ли выгодно материально…

Считая, что имеет полное право знать, Надежда завела об этом разговор, как только представилась возможность.

– Если вы все трое художники, то почему не рису… не пишете портреты, пейзажи, натюрморты? – спросила она.

– Пишем, пишем, – заверил ее Владимир. – Но всему свое время. Здесь мы как бы в творческом отпуске – набираемся впечатлений, обдумываем замыслы…

– Это когда двое твоих приятелей отправляются спозаранок куда-то на машине?

Надежда уже на следующее утро после сбора в доме всей троицы увидела стоящую сбоку от палисадника бордовую «Ниву».

– Можно сказать и так.

– А затем вы на пристани самоварами торгуете и прочим старьем?

Ее собеседник не спеша отхлебнул чаю из чашки с веткой сирени на боку и принял глубокомысленный вид.

– Мы не торгуем, мы спасаем, – наконец изрек он. – Видела тот поднос, что Богдаша на дворе уже вторые сутки отдраивает?

– Это ту закопченную прямоугольную штуковину с ручками? Я бы к ней даже пальцем не притронулась ни за какие коврижки!

– И многие поступили бы точно так же, – заметил Владимир. – Хозяйка этой, как ты выразилась, закопченной штуковины действительно выгребала на нее золу из печки. А до нее наверняка так поступали ее мать, ее бабушка, ну и так далее.

Надежда усмехнулась:

– И откуда тебе известно про бабушку? Она что, на том подносе расписалась и дату поставила?

– Не расписалась и дату не поставила. Зато там стоит клеймо известной ювелирной фирмы, и сделана эта штуковина из серебра лет сто назад. Антикварная вещица, одним словом.

– Что, правда? – удивилась девушка.

– Чистая правда. Не сойти мне с этого места. – И Владимир, чтобы подтвердить свои слова, поплотнее уселся на стуле и с видимым удовольствием отправил в рот очередную ложку смородинового варенья.

– И вы этот поднос тоже продадите?

– Вряд ли. А если и продадим, то только в хорошие руки, понимающему в таких вещах толк человеку, а не какому-нибудь там барыге, который его немедленно перепродаст абы кому, лишь бы побольше заплатили.

Надежда задумалась, а потом все-таки спросила:

– Но, выходит, вы тоже барыги? Вряд ли вы всем этим собирательством и куплей-продажей в ущерб себе занимаетесь.

Вопрос явно пришелся Владимиру не по нутру. Он недовольно поморщился.

– Это смотря как на это взглянуть, – наконец произнес он. – Вон у той бабки поднос наверняка сгинул бы в скором времени, а так она деньги за него получила, по ее меркам, немалые.

– А по твоим?

Он посмотрел ей в глаза и спросил:

– Хочешь начистоту?

Надежда кивнула.

– Вот ответь, как экономист, соразмерны ли деньги, которые получают наши, прости господи, звезды эстрады и ведущие сотрудники, к примеру, твоего института, с пользой, что те и другие приносят государству и людям?

– Ну, польза – это понятие растяжимое… – протянула Надежда, понимая, что не готова вести аргументированный спор на подобную тему. – Удовольствие, которое получают зрители в зале, тоже чего-то да стоит.

– А всем ли по карману это удовольствие?.. Вот то-то же. Раньше на всех заметных культурных мероприятиях лучшие места занимали так называемые блатные, теперь – богатые. И зачастую это совсем не те люди, которые понимают то, что они смотрят или слушают. Согласись…

Надежда покивала.

– Раз так, давай оставим тему купли-продажи в покое. Одно могу сказать: мы стараемся никого не обидеть и особо ценные вещи неизвестно кому не предлагать.

– Значит, вы ездите по городам и весям, ищете, что может представлять для вас интерес…

Владимир продолжил:

– Зачастую приводим в порядок, реставрируем. Этим, кстати, Богдаша занимается. У него золотые руки, из ничего конфетку может сотворить.

– А еще он что-нибудь делать умеет, этот ваш золоторукий Богдаша?

– Наш Богдаша? – удивленно переспросил ее собеседник. – Да он считается одним из самых талантливых монументалистов. Его работы отмечены многими премиями, в том числе международными. Особенно почему-то его любят японцы. Возможно, их потрясает размах Богдашиных работ.

– Никогда бы не подумала. Он всегда такой взлохмаченный, нечесаный, а его свитеру, наверное, лет десять.

– Точно подмечено. Но в этом вся суть его художественной натуры. Богдаше плевать, во что он одет и как выглядит. Когда его обуревает вдохновение, он вообще может о свитер кисти вытирать, а потом в нем же отправиться на свидание.

– А Филипп?

– Филипп у нас эстет и книжный график. Его любит творческая интеллигенция. Из тех, для кого важнее внутреннее содержание, а не внешний антураж. Он парень мастеровитый.

– «Парень» – ему как-то не идет. Ваш Филипп весь как из прошлого века.

– У тебя просто глаз алмаз, – усмехнулся Владимир. – Коржик очень старается соответствовать предкам. У него ведь в роду тот самый предприниматель Корш, что основал театр. Слышала о таком?

Надежда помялась:

– Наверняка слышала, только подзабыла подробности. Расскажешь как-нибудь?

Владимир, честно говоря, помнил только, что друг точно рассказывал о своем предке. Но было это еще в начале их знакомства, поэтому многое выветрилось из памяти. Однако марку держать следовало.

– Конечно, – заверил он Надежду. – Только не сию минуту, естественно. Сейчас лучше скажи, что это за карточку ты вертишь в руках?

Девушка удивленно посмотрела на свои пальцы. Оказывается, она прихватила с собой картонный прямоугольничек с ажурным уголком.

– А-а, это. Это, я так понимаю, визитная карточка тети Поли.

– Ты ее знала?

– Нет, конечно. Она умерла задолго до моего рождения. Но много о ней слышала от тети Нилы, да такого, что не забудешь. Прямо как роман. Прочтешь нечто подобное в книжке – решишь, сплошные выдумки.

Владимир усмехнулся:

– Неужто?

– А вот послушай, – предложила Надежда. – Эта тетя Поля приходилась двоюродной бабушкой моей тете Ниле. В пятнадцать лет ее выдали замуж за человека, который был вдвое старше ее. По преданию, он был грубым, к тому же имел любовницу, которая заправляла всем у него как у себя дома. Поначалу тетя Поля мало что понимала в происходящем. Но потом сообразила что к чему, а когда родила дочку, то взяла да и ушла с ней куда глаза глядят. И это безо всяких там документов, потому что вроде бы раньше, до революции, жену вписывали в паспорт мужа. По дороге обе они заболели тифом и девочка умерла, а тетю Полю выходили добрые люди.

Сейчас я уже не помню как, но оказалась она в Баку. Как-то шла она по улице и остановилась у витрины модной лавки. Хозяйка ателье ее заприметила и предложила работу, как говорила тетя Нила, модистки. Тетя Поля, к слову, очень хорошо шила. Прошло какое-то время, и хозяйка, которую все называли «мадам», сказала работающим у нее девушкам, как на подбор молоденьким и хорошеньким, что собирается устроить для них морскую прогулку. Те, естественно, обрадовались. Однако мадам их предупредила, что на палубу они поднимутся, только когда отплывут от берега на порядочное расстояние. Вроде бы объявлен какой-то там карантин.

Сидят, значит, девушки внизу и вдруг слышат, что двигатель судна перестал работать, а сверху доносятся громкие голоса.

– И что это оказалось? – спросил Владимир.

– Оказалось, что это члены местного общества блюстителей нравственности или чего-то вроде него. Им стало известно, что мадам собирает в своем ателье симпатичных девушек, а потом переправляет их в турецкие гаремы. Представляешь? И вот вместе с полицией они остановили судно. Там тетя Поля познакомилась с молодым человеком по имени Исаак Тараев, который стал ее гражданским мужем. Это была обоюдная любовь с первого взгляда…

– Почему гражданским, а не законным мужем? – полюбопытствовал Владимир.

– Подробностей не знаю, – ответила Надежда. – Но вроде бы родственники этого молодого человека были категорически против. Родители у него к тому времени уже умерли, и всеми делами заправлял дядя, которому пополам с племянником принадлежал нефтяной прииск.

– Ничего себе! – присвистнул ее собеседник. – Мне бы сейчас такого дядю!

– Подожди, не перебивай, сказала Надежда. – Так вот, в один прекрасный день этот дядя взял и проиграл все, чем они сообща владели, в карты. Чтобы спасти положение, Исааку пришлось жениться на богатой наследнице, а тете Поле он дал денег и отправил домой.

– Вот тебе и любовь с первого взгляда! – фыркнул Владимир. – Настоящий мужчина так бы никогда не поступил.

– Не нам судить, – резко возразила девушка. – Знаю только, что об Исааке известно лишь по рассказам тети Поли. А она до конца своих дней продолжала его любить и слова дурного про него не сказала, хотя и выходила после замуж два раза. Отсюда и двойная фамилия на визитной карточке. – Надежда грустно вздохнула. – Эх, не везет женщинам в нашем роду с лицами кавказской национальности…

Владимир удивленно посмотрел на нее:

– С чего бы вдруг такое обобщение? У тебя что, тоже был неудачный роман с армянином?

– С каким еще армянином?

– Тебе лучше знать.

– Не было у меня никакого армянина!

– Тогда с грузином?

Надежда вспыхнула:

– Не желаю говорить на эту тему! И вообще, то, что было у тети Поли с Исааком, неудачным романом не назовешь. Это была самая настоящая любовь. Они прожили пятнадцать лет в мире и согласии. Целых пятнадцать лет! По современным меркам – невообразимо много.

Владимир подумал, что нет смысла возражать и тем самым лишать девушку дорогих ее сердцу семейных преданий. А вот чем лично ей насолил некий представитель солнечного Кавказа, выяснить не мешало бы. Только как? Пока их отношения были не настолько близкими, чтобы делиться сокровенным.

Он знал, что по вечерам Надежда созванивается с подругами, даже порой слышал отдельные фразы, но догадаться по ним, о чем идет разговор, и тем более делать выводы о прошлой жизни девушки не представлялось возможным. Было лишь ясно, что за нее тревожились, иначе Надежда по нескольку раз не повторяла бы, что у нее все прекрасно. И источник волнений был каким-то образом связан с Москвой. Об этом можно было судить по тому, как она обычно с придыханием спрашивала: «А как там у вас?» – и замирала, слушая ответ.

Надежда ждала звонков подруг и одновременно боялась их. Они выбивали ее из колеи, волей-неволей заставляли мыслями возвращаться к тому недавнему периоду жизни, который хотелось навсегда вычеркнуть из памяти. А как это сделать, если рано или поздно придется вернуться в институт, где она непременно встретится с ним, с Ладошей? Век бы его не видать, проклятого! Поэтому Надежда тянула с оформлением наследства, ведь где-то в глубине сознания постоянно возникала мысль, что, если надо, ее отпуск могут и продлить, а раз так, то и спешить вроде бы незачем.

Вечером того же дня девушка лежала в постели и никак не могла уснуть. Покоя не давала взявшаяся неизвестно откуда мысль: неужели ей так упорно снился сундук из-за всех тех старых вещей, что она там обнаружила? Надежда не считала себя особо суеверной, но было во сне что-то, что не позволяло от него отмахнуться.

– Эх, посоветоваться бы с кем-нибудь, – вздохнула она и невольно посмотрела на портрет.

И изображенная на нем дама, и сундук были если не по времени, то по какой-то потаенной сути словно бы из одного мира. Вот только не ясно, реального или вымышленного.

Вздохнув еще раз, девушка спустила ноги с высокой кровати, нашарила тапочки и накинула на плечи огромную вязаную шаль с кистями. Уснуть ей определенно не удастся, если она не отделается от докучливой мысли, а сделать это можно было только одним способом: удостоверившись, что сон о сундуке не более чем безделица, которому она придала непомерно большое значение. Владимир спит в задней комнате и вряд ли ее услышит. А два его приятеля вроде бы не вернулись еще из очередной поездки.

Проходя коридором и на цыпочках поднимаясь на чердак, Надежда вдруг поймала себя на мысли, что совсем не боится, хотя именно этого и опасалась, отправляясь в ночную вылазку. Это лунный свет преображает знакомые помещения и предметы, делая их фантастическими, догадалась Надежда. Четкие дневные очертания размывались, углы зияли черными провалами, восприятие расстояния искажалось.

«Место солнца заняла луна со звездами, и я словно оказалась в другом мире, – подумала Надежда. – Сколь важно освещение, и как оно способно неузнаваемо преобразить прежде знакомый мир. Только благодаря Володе я поняла это. Зря, получается, я раскритиковала его пейзаж. Какой же примитивной особой я себя выставила перед ним, даже вспомнить неловко. Может, поэтому он и стал распинаться передо мной об искусстве и книжки с иллюстрациями показывать. Пожалел бедолагу убогую, которая, весьма гордая собой, за пару часов обегала всю Третьяковку и даже не понимала, что ничего-то толком не увидела, кроме надписей, поясняющих, что изображено на картинах и кем. А ведь всего-то и нужно, что встать перед каким-нибудь пейзажем или портретом, прислушаться к себе и спросить: а что он вызывает в твоей душе?..»

На этом месте своих размышлений Надежда споткнулась о ступеньку и чуть было не упала носом вперед.

– Ш-ш-ш, – сказала себе девушка, вцепившись в перила, и оставила на время все посторонние мысли.

Не ровён час, она разбудит Владимира, и тот застукает ее на том же месте, что и тем злополучным утром, только не в халате и с пакетом на голове, а в шали поверх ночной рубашки. Ничуть, право слово, не лучше. Уж этот любитель позубоскалить легко найдет способ вогнать в краску и выставить дурочкой в ее же собственных глазах.

Ведя себя как лазутчик в стане врага, девушка наконец добралась до сундука и, опустившись перед ним на корточки, прислушалась. Кругом было тихо, только изредка попискивали птицы в гнездах под крышей. Тогда она осторожно потянула за кольцо в массивной крышке и в следующее мгновение чуть было не отпрянула в испуге назад. Мелодичный перезвон в ночной тишине чердака оглушил ее точно гром набатного колокола.

– Черт, – выругалась Надежда. – И как я могла забыть про эту идиотскую музыку!

Однако иного способа открыть сундук не существовало, и если бы она от неожиданности опустила крышку на место, все пришлось бы начинать сначала. На что Надежда не решилась бы из опасения разбудить Владимира. Впрочем, возможно, его и так следовало ожидать наверху с минуты на минуту…

Но вот прошла минута, вторая, третья… вечность, а никто не прогромыхал по лестнице и не стоял перед ней, тяжело переводя дыхание.

«Похоже, пронесло», – решила Надежда и принялась методично вынимать из сундука и разглядывать вещи. В каждой из них она пыталась увидеть нечто необычное. Однако если что-то и было, то девушка этого не углядела. Правда, она обнаружила на дне просмотренное ранее бледно-лиловое академическое издание «Похвального слова Глупости» Эразма Роттердамского. Несколько первых страниц были под самый корешок вырезаны чем-то острым.

Заинтересовавшись, Надежда подошла к чердачному окну и стала перелистывать книгу, страницы которой были сплошь испещрены забавными рисунками. Девушка на зрение не жаловалась, света полной луны оказалось достаточно, чтобы она увлеклась. Дойдя до конца книжки, она вдруг ощутила смутное беспокойство, что чего-то недостает.

– Ну надо же! – усмехнулась Надежда. Впервые в жизни ей неожиданно захотелось узнать фамилию художника.

Она тщательно изучила выходные данные и прочла: иллюстрации Ганса Гольбейна. Ясно, что иностранец, но ничего большего фамилия художника ей не говорила, зато нашлось объяснение вырезанным первым страницам. Автором вступительной статьи был человек по фамилии Троцкий, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы написанное им было выдрано с корнем. Вот только на страницу, где значилось содержание, посмотреть не удосужились. Все равно книгу посчитали опасной и спрятали от греха подальше на чердаке.

Надежда вернулась к открытому сундуку, задумчиво вертя в руках находку. Это явно было не то, что она искала, хотя и довольно любопытная вещица. Девушка решила взять книгу с собой и почитать на досуге.

С тоской глядя на крышку, Надежда вдруг неосознанно потянулась к лубочной картинке, изображающей странное животное. Только по хоботу в нем можно было признать слона. Сопровождал слона человечек в экзотической восточной одежде. Но не это привлекло внимание девушки. От картинки на соседнее изображение ложилась тень, неприметная при дневном освещении. Во всяком случае, Надежда не заметила ничего странного, когда открывала сундук в первый раз, а может, просто помешало неожиданное появление Владимира.

Сейчас же она коснулась пальцами лубка со слоном. Казалось, под бумагой что-то прощупывается. Затаив дыхание, Надежда попыталась отодрать уголок картинки, и ей это удалось. Видимо, от времени клей потерял свои свойства, и вот уже лубок оказался у Надежды в руках. Выпуклость обозначилась четче. Теперь какой-то плоский предмет был прикрыт куском выцветшей от времени набойки – синей с белым орнаментом.

Стараясь не порвать ткань и лубочные картинки вокруг, девушка принялась ногтем осторожно отковыривать набойку. О том, чтобы дождаться утра, не могло быть и речи. Пальцы ее дрожали, сердце учащенно билось, во рту пересохло, и она поминутно облизывала губы от волнения. Вполне возможно, именно так ощущали себя ученые, вскрывавшие гробницу египетского фараона Тутанхамона.

Наконец кусочек ткани повис на нескольких ниточках и в ладонь Надежды что-то упало. От неожиданности она вскрикнула и чуть было не отдернула руку. Затем с опаской поднесла кем-то спрятанную и найденную ею вещь к глазам.

– Боже ты мой, не может быть, – сдавленно прошептала девушка, как если бы узрела перед собой сказочную фею или же столкнулась нос к носу с домовым.

Перед ней был… медальон, тот самый медальон, который держала двумя пальцами дама на портрете.

Вполне достаточное прежде лунное освещение вдруг показалось Надежде слишком слабым. Трясущейся рукой она по возможности аккуратно уложила в сундук вынутые вещи, бережно, словно живую бабочку, сжимая в другой ценную находку. Затем опустила крышку и порывисто поднялась. Задетая шалью какая-то вещь с глухим стуком упала на пол – «Похвальное слово Глупости» неведомого ей Эразма Роттердамского. После найденного медальона книга сразу же потеряла значение в ее глазах. Но не тратить же силы и время, кладя ее на место.

Подняв книгу, Надежда направилась к люку в полу. Сейчас она вернется в свою комнату и зажжет настольную керосиновую лампу. Ей казалось, что резкий электрический свет способен уничтожить найденную драгоценность и та растает на глазах как дым или туман.

Она шла медленно и глядела себе под ноги, чтобы не упасть. Вдруг еле слышный странный звук заставил Надежду вскинуть взгляд. Прямо перед ней из черного квадратного провала в полу беззвучно поднималась облаченная в слабо колышущиеся полупрозрачные одежды фигура.

Надежда вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха, а сердце, пропустив один удар, затрепыхалось в груди, как выброшенная на берег рыба. Тело перестало слушаться, стало словно ватным, только руку с зажатым в нее медальоном, казалось, не смогла бы разжать никакая сила.

«Это все из-за него, – пронеслось в мозгу девушки. – Я не должна была брать то, что мне не принадлежит. Теперь мне не поздоро…»

Она не додумала мысль до конца, теряя сознание в ужасе от того, что сейчас последует.

– Простите, пожалуйста. Я не хотела… – успела пролепетать девушка и, закатив глаза, как подкошенная рухнула на пыльный пол чердака.

– Ни фига себе! – изумленно воскликнуло привидение. – Вот это эффект!

Глава 10

Он лежал с открытыми глазами и прислушивался к звукам, доносящимся сверху, из комнаты Надежды. Там явно что-то происходило: вот раздались крадущиеся шаги, чуть скрипнули половицы, еле слышно лязгнул отодвигаемый засов. Но почему-то Владимиру казалось, что прояви он сейчас любопытство – и что-то непременно нарушится, пойдет не так. И он усилием воли смирял нетерпение, убеждая себя, что завтра утром девушка непременно сама расскажет ему, чем занималась этой ночью.

Ему неожиданно вспомнилось, как он застал ее врасплох в галерейке: светло-серые огромные от неожиданности и смущения глаза и коротенький халатик, открывающий длинные стройные ноги. Он тогда ничуть не покривил душой, выражая свой восторг от увиденного, только в силу присущей ему язвительности облек его в соответствующую форму.

«А в этой девочке действительно что-то есть, – усмехнулся Владимир. – С такой не грех и впрямь роман закрутить». Словно боясь признаться даже самому себе, как сильно зацепила его эта тоненькая светленькая девушка, он снова иронизировал. Изображал пресыщенного циника, каким, впрочем, и мнил себя, но каким отнюдь не являлся…

Где-то над его головой что-то с глухим стуком упало, и одновременно с этим раздался громкий вскрик:

– Ни фига себе!

И было в этом возгласе столько неподдельного удивления и растерянности, что Владимира словно взрывной волной смело с дивана. Каменные слоники холодными градинами посыпались на него с полки, которую он задел рукой, но Владимиру было не до них. На ходу натягивая джинсы, он пулей пролетел обе комнаты, выскочил в галерейку и в пару прыжков оказался на втором этаже. Там некто в развевающемся белом тряпье стаскивал по чердачной лестнице… бездыханное тело Надежды. На долю секунды Владимира обуял ужас, но страх за жизнь девушки пересилил все.

– Ах ты, гад! – завопил молодой человек и, не раздумывая, с размаху врезал фигуре в белом туда, где у людей обычно находится голова. – А ну, отпусти немедленно!

Потустороннее создание взвыло очень по-человечески и от неожиданности разжало руки. Владимир еле успел подхватить девушку. Поняв, что теперь он не способен дать достойного отпора противнику, молодой человек взревел грозным голосом:

– Только попробуй, мерзавец!..

– Да окстись ты, ненормальный. Хватит кулаками махать! – взмолилась фигура и стащила с лица тряпку, наподобие вуали невесты закрывающую лицо. – Это же я, Богдаша!

На Владимира, вытаращив глаза, уставился взъерошенный друг. Одной рукой он держался за скулу.

– И как это понимать? – оторопело спросил тот, перехватывая норовящее выскользнуть из рук безвольное тело девушки.

Богдаша виновато пожал плечами, отводя взгляд в сторону. В этот момент Надежда застонала и поднесла ладонь к лицу. Поняв, что сейчас она может прийти в себя, Владимир отложил на время выяснение отношений с приятелем и поспешил в комнату девушки. Уложив ее на кровать, он задумался, не зная, что предпринять: то ли вызвать скорую, то ли брызнуть в лицо Надежде холодной водой, то ли…

– Не надо, пожалуйста… – произнесла Надежда, продолжая прерванный разговор с привидением, и, судорожно всхлипнув, открыла глаза. – А-а!.. – завопила она, уставившись на дверь поверх плеча молодого человека, и глаза ее снова стали закатываться под лоб.

Владимир мгновенно склонился над девушкой и схватил ее за руку:

– Тише, тише. Успокойся, пожалуйста. Это всего лишь я…

– Да, это мы. Всего-то и делов… – раздалось за его спиной.

Владимир резко обернулся. Его друг в грязно-белом тряпье на фоне черного дверного проема смотрелся самым настоящим действующим лицом крутого ужастика.

– Вали отсюда, пока цел, придурок, – угрожающе прошипел ему молодой человек.

– Так я же хотел как лучше. Чтоб напугалась хорошенько, – извиняющимся тоном прошептал Богдан, пятясь задом. – Помнишь, мы говорили, и я еще высказал одну идейку… Ну вот, вроде как проявил инициативу…

– Я те покажу сейчас инициативу…

Наклонив вперед голову, Владимир пошел на него разъяренным быком, и Богдан в мгновение ока растворился в полумраке за дверью, как и подобает всамделишному привидению. А молодой человек поспешно вернулся к кровати, на которой лежала не пришедшая еще полностью в себя Надежда. Светлые волосы разметались по подушке, длинная ночная рубашка соблазнительно обрисовывала стройное тело, голова запрокинулась, отчего напряженная тонкая шейка выглядела трогательно и беззащитно. Плюс, конечно, призрачный лунный свет, заливающий девушку и придающий сценке оттенок романтической одухотворенности. Владимир аж залюбовался представшим ему зрелищем.

Но тут Надежда снова жалобно застонала и поднесла к груди сжатую в кулак руку. Затем ресницы ее дрогнули, и она испуганно посмотрела на молодого человека:

– Это… это ты?

– Я, я, успокойся, – произнес он и ободряюще похлопал девушку по руке.

Она тут же машинально попыталась спрятать ее за спиной. «Любопытно, с чего бы это?» – так же машинально подумал Владимир.

– А оно… уже ушло? – еле слышно спросила Надежда, явно боясь посмотреть на дверь.

– Кто – оно? – делано удивился молодой человек.

– Ну, такое белое, страшное, – свистящим шепотом доверительно сообщила ему девушка.

– «Оно»… Да не было здесь никакого «оно»! – громко и с каким-то вызовом произнес Владимир. – Тебе, наверное, померещилось!

– Ты уверен? – произнесла Надежда и на этот раз с опаской покосилась на дверь.

– Еще как уверен, – твердо сказал молодой человек и вдруг улыбнулся: – Давай я тебя уложу поудобнее и ты заснешь, хорошо?

Она затрясла головой:

– Нет, я боюсь. Уж лучше я полежу с открытыми глазами. И лампу зажги, пожалуйста…

«Бедняжка, – с сочувствием подумал Владимир. – Как же сильно ее этот урод напугал. Хорошо хоть заикой не оставил, инициатор чертов». И он произнес ласково так, проникновенно, как говорят с маленькими напуганными детьми:

– Давай я с тобой рядом посижу. Хочешь?

– Хочу.

Надежда подняла на него благодарный взгляд и только тогда заметила, что на Владимире надеты только джинсы. «Ну надо же, какой он мускулистый, поджарый, прямо загляденье, – невольно пронеслось в голове девушки. – Совсем не такой, как Ладоша». Ее бывший возлюбленный напоминал большого пухлого пупса, она и обращалась с ним как с пупсом, которого так приятно ласкать, ублажать, окружать заботой, закрывая глаза на его все возрастающие требования и порой откровенные капризы. Какой же сильной, самоотверженной чувствовала себя с ним Надежда, как упивалась своей чуткостью, не осознавая, что уподобилась гордой мамочке гениального малыша.

Она вспомнила, как обнимала мягкое податливое Ладошино тело, как восхищалась его гладкой кожей, и вдруг ее пробрал озноб отвращения. Да разве таким должен быть настоящий мужчина! Человек, на которого можно положиться в трудную минуту или на плече которого выплакать свою обиду!

Кого-кого, а Ладошу в роли сострадальца или помощника представить было трудно, по правде говоря, просто невозможно. Но неужели, чтобы понять это, нужно было оказаться в роли брошенной? Или же она неосознанно пытается убедить себя в том, что все, что ни делается, к лучшему? И что рано или поздно она и сама пришла бы к выводу, что им с Ладошей надо расстаться, ведь на свете полно более достойных и более привлекательных…

Девушка оборвала себя и испуганно посмотрела на Владимира, словно тот мог прочесть ее мысли, и стала ужом забираться под одеяло, стараясь при этом выглядеть как можно пристойнее.

Молодой человек тут же пришел ей на помощь. И когда его руки касались ее, Надежда вздрагивала всем телом, но совсем не от ужаса. Точнее, было ужас как приятно, и в то же время она пыталась образумить себя. Он только старается помочь ей, ничего больше. Однако возникшие в голове искушающие мысли о более достойном и более привлекательном уже начали делать свое дело…

– Так хорошо? – заботливо спросил Владимир, низко склонившись над ней.

Надежда чувствовала сквозь одеяло его ладонь на своем плече, поэтому смогла лишь кивнуть.

– Тогда я сяду вот здесь?

Владимир собрался было устроиться на стуле возле изголовья кровати. Но девушка подбородком указала на кресло возле шаткого одноногого столика и попросила:

– Лучше там, пожалуйста.

Он пожал плечами и выполнил ее просьбу. Возможно, ее волновала его близость, а возможно, ей просто хотелось видеть молодого человека. Пока это было загадкой и для самой Надежды.

«Как же замечательно они смотрятся вместе, – неожиданно подумала Надежда. – Дама на портрете и этот художник, они словно созданы друг для друга». Полумрак комнаты придавал изображению женщины реальности, а облик живого, из плоти и крови молодого мужчины наделял чертами потусторонности.

– Усы, у него же должны быть усы, усики, – прошептала девушка, закрывая глаза. – И конь…

У Владимира вмиг испортилось настроение. Он ощущал в душе странное тепло, ему хотелось оберегать, холить и лелеять Надежду, и вдруг эти слова, которые никак не могли быть адресованы ему.

– Конечно, какой же грузин без усов, – раздраженно пробормотал он. – И без кепки-аэродрома. Носишься тут с ней, носишься, с риском для жизни спасаешь от всякой нечисти, а она только о своем ненаглядном и думает. Еще коня ей подавай! Обойдешься, милая.

Владимир с угрюмым видом сложил руки на груди, закинул ногу на ногу и погрузился в мрачные размышления. В них присутствовали и некий брюнет с пышной, как у Буденного, растительностью под горбатым носом, осыпающий Надежду розами, предварительно вынутыми из целлофанового пакета, и она сама, с томным видом кутающаяся в шаль. Затем брюнет превратился в стройного юношу с горящим взором и лихо подкрученными усиками, и взирал он с восторгом отнюдь не на Надежду, а на молоденькую девушку в длинном розовом платье, надевая на ее точеную шейку овальный медальон. И такими само собой разумеющимися были эти превращения, что, когда где-то заржал конь, у Владимира это не вызвало ни малейшего недоумения.

Все было просто и логично, как в сказке, так бы смотрел и смотрел… но почему-то страшно замерзли ноги. Владимир пошевелил пальцами – и проснулся. Он опять был в комнате Надежды, опять босой и опять в кресле, в то время как девушка лежала в постели, что-то бережно прижимая к груди.

Убеждая себя, что просто проявляет о ней заботу, он поднялся и на цыпочках приблизился к кровати. Сквозь тонкие пальцы проглядывал край овального плоского предмета.

– Ни фига себе! – присвистнул Владимир, как давеча привидение.

Сомнений быть не могло: в руке Надежда сжимала медальон, очень похожий на тот, что был изображен на портрете. Если – правда, в это верилось с трудом – не тот же самый.

Девушка мгновенно ойкнула, открыла глаза и в ужасе уставилась на Владимира:

– Оно вернулось, да?

– О ком это ты? – не понял молодой человек.

– Ну, о том б-белом и с-страшном…

– А-а, ты опять о нем, – небрежно отмахнулся Владимир. – Да не было никакого белого и страшного, сколько раз повторять. В темноте чего только не привидится. И с какой стати тебя на чердак ночью понесло, днем, что ли, времени мало? Скажи спасибо, что не свалилась в темноте и шею себе не свернула… А это, прости, что у тебя в руке?

Надежда опустила взгляд и прежде всего осознала, что она в одной ночной сорочке лежит в постели, хорошо хоть под одеялом, а над ней склонился Владимир. Да что же за наказание такое!

– Извини, но ты не мог бы выйти и подождать, пока я оденусь. А потом мы обо всем с тобой поговорим, – попросила девушка.

Он и сам уже понял, что поторопился проявить любопытство. Еще насторожит ее, чего доброго, она и скажет, что ему тоже что-то привиделось.

– Тогда встречаемся через полчасика в кухне. Идет? – спросил Владимир как можно небрежнее и вышел из комнаты.

На этот раз Надежда не бросилась задвигать за ним засов и приставлять стул к двери. Напротив, присутствие молодого человека было ей приятно, а то, что он всю ночь охранял ее сон, сидя в кресле, наполняло сердце необъяснимым волнением, частично вытеснившим из него обиду и горечь недавнего прошлого.

– Ну, так все же, было от чего меня спасать или мне действительно примерещился кошмар? – спросила себя Надежда, продолжая лежать в постели и задумчиво хмурить брови. – Ночь, чердак, сундук… Я сама могла не осознавать, как напряжены мои нервы, да и воображением меня Бог не обделил, все так говорят…

Однако было в случившемся нечто намного более важное. И это важное она сжимала сейчас в кулаке – медальон. Он был куда реальнее и осязаемее ночной фигуры в белом, существование которой сейчас, при свете утреннего солнца и в знакомой до мелочей комнате, казалось сомнительным.

Надежда медленно поднесла медальон к лицу. На темно-коричневом фоне красиво переплетались инициалы Н. И. и К. С. Скрытый в них смысл притягивал, манил прикоснуться к тайне, возможно, даже раскрыть ее. Ни о чем другом уже не хотелось думать…

Богдан сидел за столом перед зеркалом, прикладывая к побагровевшей и отекшей щеке медный пятак, стараясь при этом по возможности прикрывать большую часть кровоподтека.

– Ну, и какого черта надо было мне так портить физиономию, спрашивается? – обратился он к Владимиру, увидев его отражение в зеркале.

– Скажи спасибо, что еще легко отделался, – проскрежетал тот.

– За что спасибо? Это ты называешь «легко отделался»?! – недоуменно возопил Богдан, отнимая пятак от скулы и поворачиваясь к приятелю лицом.

– Тебе бы еще ноги переломать следовало, чтобы не шастал ночью по дому и не пугал людей до полусмерти, – доверительно сообщил ему Владимир.

– Спасибо, что не руки, – сказал Богдан и обиженно засопел. – Кто ж знал, что такая взрослая девочка в привидения верит!

– Если ты в этом сомневался, то зачем вырядился как шут гороховый?

– Не как шут гороховый, а как маленькое, но очень симпатичное привидение из Коврюжинска. – И Богдаша кокетливо накинул на голову кусок старой простыни с зеленовато-серыми акварельными разводами. – Классно получилось, правда?

Эта художественно размалеванная тряпица подействовала на Владимира как красный плащ матадора на быка, мгновенно приведя его в ярость.

– Эй-эй! Ты это чего? – покосился на его сжатые кулаки приятель и как можно дальше откинулся на спинку стула. – Я ведь и ответить могу.

– Если успеешь!

– Володька, ты в нее втюрился! – воскликнул Богдан, вскакивая со стула и в считаные доли секунды оказываясь на безопасном расстоянии от приятеля. – Как пить дать, втюрился!

– Что?

– Не что, а как! По уши! – злорадно сообщил ему будущий прославленный монументалист и тут же пожалел о своих словах.

Владимир устремился к нему, отбрасывая в сторону подвернувшуюся на пути мебель.

Неизвестно чем бы все кончилось, если бы из кухни не донесся знакомый голос:

– Эй, ребята, что это у вас там за грохот?

Владимир мгновенно замер, оглянувшись на дверь, а Богдаша в мгновение ока подхватил с пола ворох светлого в разводах тряпья, бросил на стул и уселся на него с равнодушно-скучающим видом.

– С добрым утром, Наденька, – медоточиво пропел он, когда девушка возникла в дверном проеме. – Это я стул случайно задел.

– Ясно. А вы уже завтракали?

– Нет, мы еще не завтракали. Мы только собираемся. Составишь нам компанию?

Надежда подчеркнуто тяжело вздохнула:

– По-моему, будет лучше, если вы составите мне компанию. Не находите?

– Вкуснее уж точно, – ответил Богдан и собрался было встать со стула.

Однако воинственно настроенный друг незаметно для Надежды показал ему кулак, и понятливый Богдаша, спохватившись, снова опустился на место.

– Уже идем, – лучезарно улыбаясь, ответил Владимир и направился в кухню, стараясь по возможности закрыть от Надежды обзор.

Богдану потребовалась всего пара минут, чтобы запихнуть костюм малютки привидения из Коврюжинска в нижний ящик комода, под толстый пестрый плед. Рукодельница тетя Нила распускала старые шерстяные кофты, шарфы и шапки, вязала из них квадраты, а потом, подобрав по цвету, сшивала вместе. Получались теплые и красивые пледы, которые весьма ценились как подарки среди ее родных и знакомых. Один из таких, в зеленую клетку трех разных оттенков, украшал Надеждину московскую квартиру, обосновавшись в углу дивана. Так уютно было сидеть по вечерам перед телевизором, завернувшись в него…

За завтраком Надежда была рассеянна и радушна одновременно. Точнее, очень старалась под напускной суетливостью скрыть волнующие ее мысли. Выяснив, что все будут пить кофе, она заварила чай. Спросила, куда делся Филипп, но не дослушала пространного ответа Богдана, вперив взгляд в потолок, словно там, на втором этаже, находилось нечто, что неотрывно занимало все ее существо.

Если Владимир догадывался, чем вызвано странное поведение их хозяйки, то Богдаша радовался, что ночной инцидент вроде бы остался без видимых последствий для психики девушки, и ничто другое его не волновало.

– Спасибо, – поблагодарил он, отставляя чашку. – Я пошел. Хочу разобраться с тем блюдом.

– С каким? – машинально спросила Надежда.

– С тем, голубым, у которого двойное дно. Там еще есть дырочка, через которую раньше внутрь наливали горячую воду, и тогда еда на нем долго не остывала. Все никак не могу понять, в каком…

– Ну надо же, как интересно! – воскликнула девушка, опять не дослушав. – А что это у тебя с лицом?

Богдан, старавшийся сесть так, чтобы оказаться спиной к свету, встал, и фингал под глазом в лучах утреннего солнца заиграл всеми оттенками багрового.

– Это… это… – Он обратил беспомощный и одновременно раздраженный взгляд на приятеля.

– Это наш Богдаша неудачно оступился на лестнице, – пояснил Владимир.

– А удачно оступиться разве можно? – удивилась Надежда.

– Конечно, можно. Это когда без последствий, – пояснил он.

– Так я пошел, – снова повторил Богдан и исчез.

Неожиданно наступило напряженное молчание. Она не знала, как рассказать о своей находке, да и стоит ли. Он боялся спугнуть ее расспросами, хотя и сгорал от любопытства.

– Сегодня ночью… – наконец начали оба и тут же замолчали, предоставляя право другому продолжить.

Надежда вздохнула и решилась:

– Сегодня ночью кое-что произошло, и я не знаю, как к этому отнестись. У меня такое чувство, что одной мне не разобраться. А кроме тебя, мне обратиться не к кому.

– Тогда расскажи, – осторожно попросил Владимир, затаив дыхание. В словах девушки он услышал много больше того, что она, возможно, хотела сказать.

Надежда медленно кивнула:

– Хорошо. Только ты не смейся и не перебивай.

Молодой человек ободряюще похлопал ее по руке и понимающе усмехнулся:

– За кого ты меня принимаешь… – и осекся: столько сомнения и растерянности было во взгляде Надежды. – Доверься мне, – уже совсем другим тоном произнес он. – Не бойся, я умею хранить чужие тайны.

Чуть помедлив, она поднялась со стула:

– Ладно. Тогда пойдем ко мне наверх. Это находится там…

Глава 11

Медальон лежал на одноногом столике. И он, и портрет молодой дамы в сером платье, и настольная керосиновая лампа смотрелись вещами из одного времени и одного мира. «Чудненький натюрморт может получиться, – машинально отметил Владимир. – Вполне в духе запросов современных богатых выскочек, которые ищут свои благородные корни и непременно предков-дворян».

– Видишь? – спросила Надежда.

Он кивнул и бережно взял медальон в руки. Долго рассматривал его с обеих сторон, потом перевел взгляд на портрет.

– Что скажешь? – теряя терпение, обратилась к нему девушка.

– В голове не укладывается, если честно. А откуда он у тебя взялся?

Надежда села в кресло и принялась рассказывать. Медленно, подбирая слова, чтобы не выглядеть дурочкой, верящей в пророческие сны и привидения. Владимир, конечно, обещал хранить чужие тайны, но то, что он о ней может подумать, не могло не волновать девушку.

– А потом мне вдруг показалось, что… – Она вздрогнула и замолчала.

– Это я уже знаю, – пришел ей на помощь Владимир. – Тебя что-то напугало. То, чего на самом деле не было, потому что просто не могло быть. Верно?

– Д-да. А как ты оказался рядом со мной, в моей комнате?

– Ты же ойкнула. А ночью все звуки кажутся громче, чем днем, и далеко разносятся. Я услышал и бросился наверх…

– Прости. Я тебя разбудила.

– Нет, что ты. Я еще даже не ложился, – солгал он.

– А Богдан?

– Как обычно, спал без задних ног. А когда наконец услышал, что что-то происходит, вскочил и спросонья приложился скулой о косяк. Не вписался, так сказать, в проем…

– Как о косяк? Ты же говорил, что он споткнулся на лестнице?

Владимир с досады прикусил губу и поморщился.

– Ну, это он сначала о косяк, а потом уже на лестнице добавил. – Он облегченно перевел дыхание. – Ты видела, какой у Богдана синячище? С одного раза такой не получится. – И это тоже была неправда.

Надежда, однако, поверила, потому что медленно кивнула:

– А-а. Выходит, ничего подозрительного ты этой ночью не видел?

– Нет! Чем хочешь клянусь! Только тебя, сползающую по лестнице в полуобморочном состоянии. Тут я тебя и подхватил на руки…

Девушка помедлила и, глядя на него с надеждой, тихо спросила:

– И не слышал? Ну, вроде «Ни фига себе!», а потом опять те же слова…

«Значит, она не была в полной отключке», – расстроился Владимир, в душе костеря на чем свет стоит своего друга-монументалиста.

– Прости, что так неинтеллигентно выразился, – покаянно произнес он, не уточняя, естественно, что не совсем литературный возглас принадлежит не только ему. – Но я так перепугался, увидев тебя белую как мел и еле стоящую на ногах, что было не до политеса. Вот и вырвалось случайно.

– Так это был ты…

Надежда явно надеялась на нечто подобное: хотела найти нереально страшному событию реально успокаивающее объяснение.

– А теперь скажи, что ты думаешь о медальоне? – спросила она так, что стало ясно: инцидент с привидением окончательно и бесповоротно переведен в разряд ночного кошмара, о котором не стоит больше вспоминать.

Владимир снова взял его в руки.

– Возможно, ему лет двести или около того. Если портрет принадлежит современнику Рокотова…

– Это почему же современнику, а не ему самому? Ты же говорил о нем, помнишь?

Теперь, когда Надежда знала, кто такой Рокотов, и уяснила себе значимость его вклада в историю русской живописи, ей очень захотелось стать обладательницей работы кисти знаменитого мастера.

– Это я погорячился. Найти подлинник Рокотова было бы сродни чуду, и пока не проведена специальная экспертиза, давай будем считать этот портрет произведением неизвестного автора. Что, впрочем, ничуть не уменьшает его высоких художественных достоинств, – поучительно заметил Владимир.

– Ну, давай, – неохотно согласилась Надежда.

– Так вот, само по себе украшение особой ценности не представляет. Золотой ободок тянет граммов на пять, от силы на семь-восемь. Но как предмет быта конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века оно дорогого стоит. А для тебя, если, конечно, удастся доказать, что он принадлежал кому-то из твоих предков, этот медальон просто бесценная семейная реликвия. Так ведь?

– Наверное, – неуверенно пожав плечами, произнесла Надежда. – А почему ты только про золотой ободок сказал? Сами буквы, из чего они?

– Из волос.

Она недоверчиво посмотрела на него:

– Ты шутишь?

– Ничуть. В прошлые века, да будет тебе известно, волосы использовались даже как нитки. Их подбирали по цвету и вышивали ими очаровательные миниатюрные пейзажики и натюрморты.

– Кто?

– Думаю, все больше крепостные девушки. Вряд ли барышни стали бы себе глаза ломать столь тонкой и кропотливой работой. Наши же влюбленные голубки отстригли по пряди волос и сплели из них свои инициалы. В знак того, что их чувства едины и они хотели бы так же соединить свои судьбы. А может, и соединили… хотя вряд ли, – с сомнением закончил Владимир.

– Почему ты так думаешь? – спросила девушка.

– Посмотри на женщину на портрете. Я уж не говорю про ее грустный взгляд. Возможно, она вообще была меланхоликом по натуре…

«Ну что ты! Ничего подобного! – чуть было не воскликнула Надежда. – Да она радовалась всему на свете. Уж я-то знаю!»

– Но роза, полуувядшая, осыпающаяся роза. Неужели она тебя не удивляет?

Девушка кивнула.

– Раньше художники большое значение придавали всяким символам или наделяли самые обычные предметы особым смыслом. Например, часы без стрелок означали суету сует нашего бренного мира, так же как и череп, который вдруг «украшал» натюрморт из роскошных плодов, цветов и драгоценной посуды…

– Вот и этот цветок говорит о том, что судьба у женщины с портрета была печальной. Что-то не позволило сбыться ее самым радужным надеждам. Роскошная роза увяла в самом цвету. Ты это хочешь сказать?

Владимир кивнул:

– В общем, да.

Надежда медленно поднялась из кресла и встала перед портретом. Ее глаза и глаза молодой женщины встретились. Надежде показалось, что она растворяется в этом грустном с мечтательной поволокой взгляде, проникает в глубь души незнакомки. Женщина с медальоном существовала в каком-то своем мире, где были и беззаботная юность, и грезы о счастье, и сменившая их глубокая печаль, – Надежда это очень хорошо чувствовала. Казалось, она могла бы многое рассказать о даме в сером платье, словно долгие годы та была ее задушевной подругой.

Странное волнение охватило девушку, судорогой сведя горло, и она сглотнула. Этого оказалось достаточно, чтобы наваждение исчезло. Она снова жила только своими чувствами и ощущениями. Надежда столбом стояла посреди комнаты, на нее с любопытством взирал Владимир.

– И что это было?

Она ответила не сразу и с запинкой:

– Н-не знаю. Знаю только одно: я должна как можно больше узнать про эту Н. И.

– И про К. С. тоже. Ты не находишь, что они взаимосвязаны?

* * *

Спустя пару дней молодой человек горько пожалел, что поддержал Надежду в ее стремлении разгадать тайну инициалов.

Надежда была девушка современная, образованная, а главное – умела работать с материалом. То есть, просчитывая все возможные варианты, быстро и точно определяла, что искать и где именно. Помогало, конечно, и знакомство с аборигенами.

Марина Олеговна Наружкина встретила ее с распростертыми объятиями. За кофе из чашечек на ножках и с позолотой еще раз выразила племяннице соболезнование в связи с кончиной ее дорогой тети и дала указание подчиненным всячески содействовать столичному кандидату наук – какая разница каких – в ее изысканиях.

– Если паче чаяния и о моих предках что-нибудь найдете, то не сочтите за труд соблаговолить… – Мэрша запуталась в великосветской фразе, плюнула с досады и докончила: – В общем, если что интересненькое узнаете, Наденька, сообщите мне. Хорошо? А то все недосуг в родословной покопаться.

– Конечно, – закивала довольная Надежда.

Самые ценные архивные документы были выставлены в местном музее истории и быта. Располагался он в большом деревянном двухэтажном особняке, до революции принадлежавшем купцам Кологривовым. Дом давно требовал ремонта, но четыре работника музея – директор, научный сотрудник, бухгалтер и уборщица – боялись даже заикаться об этом. Не ровён час, обратит кто ушлый внимание на выигрышное расположение дома да на землю вокруг него, окруженную высоким забором, тогда наверняка особняку как объекту истории и культуры придет конец…

Надежда побродила по комнатам музея, вчитываясь в пожелтевшие листы, исписанные от руки, с печатями и без, всматриваясь в портреты и фотографии, но ничего стоящего для себя не обнаружила. Сотрудники музея ей тоже ничем помочь не смогли.

– Существует предание, что какой-то заезжий гусар из столичных повес соблазнил черт-те знает когда местную девушку из крестьян, а затем, как водится, бросил. Девушка же от огорчения, а может, и от стыда утопилась потом в Волге. Как раз с того самого обрыва кинулась в воду, что возле вашего дома, – рассказал ей научный работник музея и по совместительству учитель истории одной из местных школ Иван Андреевич Перышкин. – Неужели Неонила Порфирьевна вам об этом не рассказывала?

– Господи, конечно, рассказывала, – вспомнила Надежда. – Только в одно ухо влетело, в другое вылетело. Кто же всерьез воспринимает такие байки, их слушают как волшебные сказки.

– Не знаю, не знаю. Вам решать, – ответил Иван Андреевич.

Далее путь Надежды лежал в архив. На него она возлагала большие надежды. Все, что сохранилось от незапамятных времен до семнадцатого года прошлого столетия, хранилось в башне бывшего монастыря. На металлических полках без какой-либо особой системы и зачастую не по годам были сложены папки, коробки, свертки с документами, книги регистрации и прочие свидетельства истории на бумажных носителях.

Заведовал хранилищем седой высокий старик в круглых очках, черных сатиновых нарукавниках, непременных валенках и меховой безрукавке – в каменной толстостенной башне и летом было холодно. Жил старик в двух шагах от места работы, в приземистом каменном строении посреди зарослей лопухов, бывшем некогда монастырской кухней. Эта кухня, башня да кусок стены было все, что осталось от некогда богатого мужского монастыря.

– Не знаю, что уж вы тут найти надеетесь, барышня, только я с вами сидеть в этой сырости не намерен, – с ходу заявил он Надежде. – Марина Олеговна позвонила и сказала, что вам можно полностью доверять, так что вот ключи. – Старик положил на канцелярский стол у узкого окошка связку железяк внушительного вида. – Когда соберетесь уходить, крикнете в окно. Я услышу, поднимусь и проверю, все ли в порядке. Потом при вас запру дверь и бумажкой с печатью заклею.

– А зачем тогда вы мне ключи оставляете? – удивилась Надежда.

– Как же иначе? С вами сидеть – здоровье не позволяет. Запереть вас снаружи я не могу – вдруг пожар. Тьфу-тьфу-тьфу…

– Действительно, тьфу-тьфу-тьфу. Тогда оставьте дверь незапертой.

– Не могу. А если злоумышленники какие сюда ворваться захотят и документы похитить? Когда дверь на замке, ее никому не одолеть с ходу. И у вас будет время крикнуть мне: «Михалыч, на помощь!» Я и прибегу скоренько.

– Я лучше займу круговую оборону и буду отстреливаться, – пробормотала себе под нос девушка.

Но старик, видимо, услышал только одно, до боли знакомое последнее слово.

– Да где уж вам, молодым. Кишка тонка, – пренебрежительно махнул он рукой и зашаркал к выходу снимать валенки.

Старик всегда оставлял валенки внутри, возле двери архива. Они числились на балансе хранилища и были снабжены инвентарными номерами, написанными на голенищах черной несмываемой краской.

Когда громыхнули металлические, пожаростойкие створки, Надежда оглянулась по сторонам, прикидывая фронт работ. Сегодня она собиралась только определить, что на какой полке и в каком углу находится. Сердце ее забилось часто и гулко. Глаза загорелись охотничьим азартом.

Она с душевным трепетом подошла к первому стеллажу слева, сняла сверху самую древнюю на вид папку, сдула с нее пыль, отнесла к столу и раскрыла…

Три часа спустя, зябко поеживаясь и переступая с ноги на ногу, Надежда стояла на каменных ступенях у входа в башню и с нетерпением ждала, когда же Михалыч наконец запрет дверь. Но одинокий старик никуда не торопился и с удовольствием рассказывал о важности своей работы. Как поняла девушка, будь воля Михалыча, он бы вообще никого в башню не пускал, чтобы зря документы руками не хватали.

– А зачем же тогда их хранить, если никому не показывать? – не без язвительности спросила Надежда.

– До лучших времен. Документ, он вылежаться должен, чтобы ценность приобрести. К нему с умом подходить надо. Вот вы, например, – Михалыч окинул девушку с головы до ног пренебрежительным взглядом: желтая майка с зеленой, скачущей галопом лошадью и надписью латинскими буквами «мустанг» на груди, джинсовые бриджи в обтяжку, рыжие кожаные босоножки, оставляющие открытыми пальцы ног с розовым перламутровым педикюром, и сплюнул в лопухи, – разве вы поймете, почему я за последние пятьдесят лет ни одной газеты не выкинул. Всех их по номерам складываю, веревочкой перевязываю и сверху листок прикладываю с названием издания, количеством штук в связке и датами.

– Зачем?

– Как это зачем? Лет через сто это же будет бесценный исторический материал. Глядишь, над полками с этими подшивками мой портрет повесят и имя мое напишут: Виктор Михайлович У хоботов. Вот так-то!

– Что ж вы в архиве, Виктор Михайлович, такой порядок не наведете?

Старик с усмешкой посмотрел на нее:

– Да для этого всей жизни не хватит. Потом еще придет какой-нибудь молодой да ранний, когда архивариусам приличные деньги платить станут, и все по-своему переделывать начнет да мою работу хаить. А дома я сам себе хозяин, как хочу, так и делаю.

– И то верно, – согласилась Надежда, которой очень уж не терпелось выйти из густой холодной тени, которую отбрасывала башня, на теплое послеполуденное солнышко.

В архиве она промерзла до костей, даже влезла в безразмерные валенки Михалыча, как была, в босоножках. Но это не спасло от мурашек, которые бегали по плечам и спине. «Завтра обязательно оденусь потеплее, – решила она. – Поскорее бы только это завтра наступило».

Это-то и сгубило план Владимира. Он уже видел, как они будут сидеть с Надеждой рядышком, возможно даже обнявшись, и шаг за шагом раскрывать тайну медальона с загадочными инициалами. Сопоставлять факты, находить объяснения туманным записям, строить и обсуждать правдоподобные версии, а над ними станут незримо витать души влюбленной парочки, настраивая на романтический лад. Не тут-то было!

Надежда привыкла работать одна, без ассистентов и помощников, словом, рассчитывала только на себя. И пресловутое «одна голова хорошо, а две лучше» было ей не указ. Так что для Владимира наступили не то что очень уж тяжелые, но довольно тягостные денечки.

Удивительно, как угрызения совести могут повысить самооценку личности. Владимир в глубине души переживал оттого, что ввязался в авантюру с «охмурением» Надежды. Он, естественно, увлекался прекрасным полом вообще, а как художник не мог не восхищаться красивыми линиями и идеальными пропорциями тела некоторых его представительниц. Но действовать по расчету и преследуя исключительно материальную выгоду было ему внове и вызывало внутренний дискомфорт. Вот тут-то и подоспели угрызения, аккурат в тот самый момент, когда Владимир понял, что Надежда ему не просто симпатична.

Она ближе других подобралась к его сердцу и нет-нет да и дергала тонкими пальчиками за невидимые струны, вызывая странное волнение в крови молодого человека и сновидения особого свойства, которые, правда, поутру полностью выветривались из головы. А жаль…

Повосхищавшись тонкостью своей душевной организации, – ошибки, что ж, на то он и человек, а не Господь Бог, чтобы ошибаться, однако не каждому дано искренне сокрушаться о содеянном, – Владимир собрался уже настроить их с Надеждой отношения на более интимный лад. И наметил для этого вторую половину того самого дня, когда Надежда отправилась в местный музей, а затем в архив.

Богдаша с Коржиком как раз уехали на поиски ныне модного ширпотреба прошлых лет, и он, приведя помещения нижнего этажа в порядок, поставил на стол в своей комнате в чисто отмытой банке из-под кофе букетик полевых цветов. По форме и цвету подошло исключительно.

Возвращения девушки Владимир ждал с нетерпением. И вот наконец скрипнула входная дверь и в доме раздались легкие шаги.

– Привет. Как улов? – с улыбкой осведомился он, появляясь на пороге галерейки.

– Привет. Все в порядке, – отозвалась Надежда, но как-то отстраненно, даже в ее улыбке не было тепла, одна, можно сказать, формальная вежливость. – Чай я пока пить не буду. Поднимусь к себе, – ответила она на невысказанный вопрос молодого человека.

Да так и сделала, словно Владимир вдруг перестал для нее существовать. Как позже выяснилось, это касалось не только его одного. Вот ведь незадача какая.

Владимир, как было уже отмечено, увлекся не впервой. Увлеченность женским полом вообще была привычным его состоянием: бодрила, позволяла быть в тонусе, прибавляла окружающей действительности ярких красок. Но на этот раз в его приподнятое мироощущение неожиданно вкралась тревога, что Надежда вот так запросто, как появилась, может исчезнуть из его жизни. Эта тревога еле слышно зудела на задворках сознания, как комар, который бьется в стекло: и нет опасности, что укусит, а все равно не уснуть. Аж до самого нутра пробирает…

Глава 12

Надежда с головой ушла в научные изыскания. Обзавелась в местной аптеке хирургическими перчатками, чтобы не оставлять следов на архивных материалах, чем заслужила уважение Михалыча, и заодно не пачкать руки вековой пылью. Она листала пожелтевшие, местами порванные страницы, вчитывалась в записи, сделанные выцветшими от времени чернилами, и чихала, чихала, когда нос атаковали многочисленные полчища пылинок.

Амбарные книги, связки писем, долговые расписки, выписки из церковно-приходских книг и сами эти книги, сметы на строительство и прочая деловая переписка, даже альбом с образцами обоев позапрошлого века нижегородской фабрики. Как женщину, Надежду очень заинтересовало, чем оклеивали стены ее предшественницы, но, как исследователь, она усмирила любопытство и отложила рассматривание альбома на неопределенное потом.

Девушка с трудом продиралась сквозь старорежимную орфографию, одуревала от ятей и твердых знаков. В какой-то момент, увидев, что водит глазами по строчкам, не понимая ни слова, Надежда распрямляла затекшую спину, поправляла на плечах шаль, выбиралась из казенных валенок и шла к окну, где на подоконнике стоял термос с кофе. Михалыч строго-настрого запретил приносить с собой кипятильник или электрочайник, и девушка клятвенно пообещала этого не делать.

Она ежилась, пила горячий кофе и трясла головой в надежде, что полученные сведения улягутся в надлежащем порядке. На чистые листы бумаги Надежда выписывала имена людей, подходящие ей по инициалам: Наталия Извекова, Наталья Иванова-Суховерко, Нина Иринархова, Касьян Самохвалов, Константин и Карл Самойловичи, Кондратий Силантьев, Кирьян Судаков и так далее. Целая толпа незримых мужчин и женщин, юношей и девушек обступила ее, но было неясно, есть ли среди них те, кого она ищет.

Неожиданно девушке на глаза попался красиво разрисованный от руки лист с меню званого обеда по случаю торжественного открытия странноприимного дома, построенного в Коврюжинске на средства купца первой гильдии Ефима Петровича Ивановского. Руки Надежды задрожали, когда она увидела знакомую фамилию, на глаза навернулись слезы. Это было как нежданная приветная весточка из далекого прошлого, тонкая ниточка, связывающая ныне живущих и прежде живших родных по крови людей.

Мгновенно возникло искушение на время оставить в покое даму с портрета и покопаться, пока есть возможность, в истории своих предков. Но незнакомка с таинственными инициалами уже не казалась Надежде чужой. Она так свыклась с ее присутствием в своей комнате, столь многое увидела во взгляде ее темных миндалевидных глаз, что воспринимала почти как родственницу. К тому же интуиция нашептывала, что недаром портрет этой молодой женщины оказался в доме тетки Нилы…

Владимир не первый день маялся в стенах дома, не находя себя места, и бесился от этого.

– Черт знает, что происходит, – бормотал он себе под нос. – Так расстроиться из-за того, что девица, с которой и знаком-то всего пару недель, отказывается посидеть со мной вечерком. Посидеть – и, скорее всего, ничего больше. И не просто отказывает в категоричной форме, а говорит, что просто устала.

Последнее было вполне возможно, учитывая, сколько времени Надежда проводила в архиве. Так что сходить с ума у Владимира вроде бы не было причины. Вот если бы девушка заявила, что у нее кто-то есть в Москве, тогда другое дело. Впрочем, что никого у нее там нет, она тоже не говорила. К тому же разговоры полушепотом по сотовому наводили на вполне определенные мысли…

А посему Владимир и метался по комнате, словно загнанный зверь в клетке, натыкаясь на мебель, роняя предметы, которые неизвестно зачем брал в руки. Неожиданно он остановился перед пустым мольбертом возле окна, замер на несколько секунд, затем его словно проняло.

Он водрузил на мольберт натянутый на подрамник загрунтованный холст и схватил палитру. Владимир работал как одержимый, выплескивая на светлую безликую поверхность то, что раздирало его изнутри на части, но не имело пока точного определения. Прошло каких-нибудь полтора-два часа, а он почувствовал себя изможденным сверх всякой меры. Только тогда Владимир отступил от мольберта и посмотрел на то, что вышло из-под его кисти. Увиденное потрясло его.

На него в упор смотрел горбоносый усатый тип, слегка прищурившись, как если бы окидывал своего создателя проницательным оценивающим взглядом. Тень от копны вьющихся иссиня-черных волос, затеняя верхнюю часть лица, только подчеркивала язвительный блеск глаз. Художник не пожалел красок, накладывая их энергичными, хорошо читаемыми мазками, когда лепил удлиненное, худощавое лицо с густыми, сросшимися на переносице бровями, сизой щетиной на щеках и сильно выступающем кадыке и с тонким змеящимся ртом. Казалось, если человек на портрете чуть приподнимет в недоброй ухмылке верхнюю губу, хищно сверкнут крепкие белые зубы.

Яркие мазки фиолетовых, синих, зеленых, охристых и множества других оттенков при близком рассмотрении сливались в цветовую какофонию. Но стоило отойти от мольберта на шаг, как они обретали единство целого, словно по мановению волшебной палочки превращаясь в наделенного диким темпераментом и необузданным нравом жителя гор, для которого никто и ничто не указ, кроме собственных желаний и интересов.

– Кто ты такой? – обратился к портрету ошеломленный художник.

Хватаясь за кисти, он меньше всего рассчитывал оказаться нос к носу с подобным субъектом. Но что-то ведь навеяло его образ, который и застал Владимира врасплох? Неужели… чувство соперничества, ревность? А как еще можно было называть те эмоции, которые вызывал мужчина, взирающий на него с портрета?

Это открытие еще больше ошеломило молодого человека. Выходит, неосознанно он подозревал о существовании противника и хотел увидеть его воочию, чтобы определить, по силам ли ему схлестнуться с ним, побороться за понравившуюся обоим женщину. И увидел, нет, не увидел, создал своими руками, руководствуясь собственным воображением.

Создал своими руками… Это, если призадуматься, меняло дело. Владимир попятился, не сводя глаз с горбоносого горца, словно тот мог улучить момент и зажить собственной жизнью, выкинуть такое, что не приведи господи. Уж попортить ему, Вовану, существование до скончания веков – почти наверняка.

– И кого мы видим на этой картинке?

Вопрос, раздавшийся за его спиной, заставил художника нервно дернуться и обернуться. Неизвестно почему он смутился, увидев приятелей.

– А я почем знаю? – пожал он плечами, отводя взгляд. – Захотелось – и написал, так, от нечего делать.

– Ни фига себе «от нечего делать», – заметил Богдан, не без зависти глядя на выразительно, сочно выписанный портрет. – Слушай, Коржик, и этот тип еще изводится всякими комплексами, страдает, блин, от творческой неудовлетворенности, – обратился он к Филиппу.

– Это у нас от кокетства, не иначе. Чтоб разубедили, чтоб назвали не просто способным, а талантливым, может, даже великим, – ответил ему Коржик с подчеркнутой серьезностью в тоне и ироничной смешинкой во взгляде. – Ну, наконец-то успокоился?

Вместо того чтобы воспарить к небесам от завуалированной, но от этого не менее лестной похвалы не просто приятелей, а коллег по творческому цеху, Владимир почувствовал, что сейчас придушит их обоих собственными руками. Сами того не подозревая, они вторглись в мир его глубоко личных переживаний, увидели то, что не предназначалось для посторонних глаз.

Однако вместо того чтобы кинуться на Богдана и Филиппа с кулаками или вытолкать их взашей из комнаты, Владимир стремительно повернулся к портрету и, схватив мастихин, принялся лихорадочно счищать с холста свежую краску.

– Эй, ты чего, совсем рехнулся? – бросился к нему с вытаращенными глазами Богдан.

Но Владимир резким движением плеча стряхнул с себя его руку.

– Отвали, а то пожалеешь, – не глядя, процедил он сквозь зубы.

Богдан попятился, чуть не со слезами взирая на то, как под быстрыми нервными движениями тонкой стальной пластинки исчезает портрет. Будучи живописцем, он хорошо знал, что не каждый день создаются произведения высокого художественного уровня, и одно из них превращалось в ничто прямо у него на глазах.

– Ты хоть что-нибудь понимаешь? – с растерянным видом обратился Богдан к Коржику.

– По правде говоря, ничего не понимаю, – признался Филипп. – Одно ясно: он его породил, он его и порешил. Значит, считает, что так надо.

– Эх, знал бы заранее, что такое случится, сфоткал бы на память, для потомков, так сказать, – с сожалением произнес Богдан. – Ты понимаешь, идиот чертов, что ничего подобного можешь и не создать больше? – прокричал он на ухо художнику.

– Вот и чудненько, – проворчал тот, не оборачиваясь, и, как нож, всадил мастихин в верхний левый край холста, словно собирался разрезать его по диагонали надвое. – Туда ему и дорога…

В эти самые мгновения лежащий в шезлонге возле отливающего голубым бассейна Ладоша вздрогнул и, открыв глаза, испуганно огляделся. Рядом с ним в соседнем шезлонге в красивой позе возлежала Сонечка и потягивала коктейль из высокого стакана, на краю которого желтым попугайчиком примостился ломтик лимона. Юная до неправдоподобия, хорошенькая той хрупкой, но недолговечной красотой расписной фарфоровой статуэтки, что характерна для южных женщин, и держащаяся при этом как взрослая, умудренная жизненным опытом дама, она была очаровательна.

Глаза сверкали детским восторгом, а сердечко замирало в груди, когда Сонечка видела, что производит впечатление. Ей подмигивали загорелые мускулистые парни, что-то даже говорили, сверкая ослепительной белозубой улыбкой.

Впервые вырвавшаяся из-под неусыпной опеки родителей, она почувствовала себя светской львицей и покорительницей мужских сердец. «Как, должно быть, Ладо гордится мною, своей молодой и красивой женой!» – думала она и то одаривала проходящих мимо суперменов кокетливым взглядом огромных темных глаз, то томно опускала ресницы.

Но мужу сейчас было не до Сонечки. Он задремал на средиземноморском солнышке, и ему привиделся, как наяву привиделся, знакомый панельный дом в московском переулке, и он, подкатывающий к нему на своем новом серебристом «мерседесе». Все было так хорошо, как вдруг что-то сверкающей молнией прорезало изображение, словно оно проецировалось на экран. Край белого полотнища оборвался и повис, зацепившись за что-то в левом верхнем углу, а из образовавшейся прорехи хлынула… пустота, вязкая, тягучая, пожирая попадающиеся ей на пути предметы, звуки, краски. И эта пустота неумолимо надвигалась на него, Ладошу.

Он вскочил с шезлонга, подрагивая студенистой жирноватой плотью, и зло прошипел Сонечке по-грузински:

– Пошли отсюда! Ты ведешь себя просто непристойно, как… как уличная девка! Ни одного мужика не пропускаешь, так и зыркаешь по сторонам! А еще девушка из приличной семьи.

– Но я думала… – залепетала растерянная Сонечка.

– А вот этим тебе лучше не заниматься, моя милая. Для этого у тебя есть я! Понятно? – раздраженно бросил Ладо и зашагал к стеклянным дверям отеля.

Вскочив, Сонечка побежала за ним, глотая слезы. Всю жизнь с ней обращались как с принцессой. Этого она, естественно, ждала и от мужа. Ведь мамочка же заверила ее, что Ладо просто извел всех просьбами сыграть как можно скорее свадьбу со своей ненаглядной девочкой. А Ариадна Теймуразовна на глазах у двух сотен гостей сняла с пальца и подарила ей старинное фамильное кольцо с бриллиантом. Ей подарила, а не своей родной дочери Мальвине! Это давало Сонечке право надеяться, что принцесса выросла и превратилась в королеву. А тут вдруг такое!..

Она едва успела прошмыгнуть в дверь, которую Ладо распахнул исключительно для себя…

Вот с этого момента и стали время от времени посещать Ладошу мысли о том, что каждый кузнец не только своего счастья, но и несчастья тоже. Однако сделанного, как известно, не воротишь. Он вспоминал тогда свою царственную мать и обреченно вздыхал:

– В моем случае уж точно…

На холсте оставалась хорошо различимой только нижняя часть лица мужчины с тонкогубым ртом. Но вот мастихин прочертил по нему полосу, соскребая краску до холста. Светлый короткий след был похож на острый клык хищника.

– Прямо волчий оскал получился, – невольно заметил Богдан. – О, я все понял. Волков, ты написал портрет волка в человеческом обличье, да так живо, что это тебя самого напугало.

Владимир никак не отреагировал на это замечание, продолжая с остервенением скоблить холст.

– А ты знаешь, что по-грузински твоя фамилия звучит как Мгеладзе, – задумчиво произнес Филипп. – Типу с портрета она очень подошла бы.

Ничего вроде бы не произошло: не скрипнула половица, не раздался еле слышный вздох, но все трое, как по команде, резко повернулись к двери. На пороге стояла Надежда, бледная как полотно.

– Какую фамилию вы только что назвали, Филипп? – шепотом спросила она.

– Я назвал две фамилии, – медленно начал Коржик, понимая, что чем-то сильно встревожил девушку, и боясь еще больше осложнить ситуацию. – Одна – вашего покорного слуги. Володька, будь добр, шаркни ножкой, – сказал он шутливо, предполагая разрядить обстановку, и посмотрел на художника. Но тот стоял как громом пораженный. – А другая… другая…

– Да, другая, – поторопила его Надежда.

– А другую носил один мой знакомый, случайный знакомый, с которым мы познакомились на юге.

– Когда?

– Года четыре назад. Наши лежаки на пляже оказались рядом, и он попросил покараулить вещи, пока пойдет искупается со своей девушкой.

– Вы помните, как они выглядели?

– Естественно, помню. Я ведь все-таки художник, у меня зрительная память развита, как у… – Филипп увидел молящий взгляд девушки и принялся перечислять: – Парень был невысокий, худощавый, как ни странно, рыжеволосый, лет двадцати двух – двадцати трех. Звали его Отари…

Он увидел, что девушка неожиданно потеряла интерес к его рассказу, но счел нужным довести его до конца.

– Разговор у нас зашел о фамилиях, и я спросил, как переводится на русский, к примеру, фамилия Шеварднадзе…

– И как? – спросил, заинтересовавшись, Богдан.

– Вроде как Коршунов.

– А твоя фамилия никак не переводится, – заявил он. – Значит, по-грузински ты звался бы Коржикшвили или Коржидзе. Черт, язык сломать можно!

– Вот и побереги его, – заметил Филипп. – Пригодится за ужином пельмени есть.

Богдаша усмехнулся, оценив юмор, и тут заметил, что в комнате установилась какая-то особая, напряженная атмосфера. Владимир стоял столбом, уставившись в пол. Надежда озиралась по сторонам, словно никак не могла взять в толк, как здесь оказалась. Филипп с задумчивым видом переводил взгляд с одного на другую, словно старался прийти к какому-то выводу.

Богдану стало неуютно среди этих троих. Что-то явно происходило, а он не знал, с какого боку к этому подступиться. Да и нужно ли…

– Я пойду, ладно? – произнес он, ни к кому особо не обращаясь, и вышел на крыльцо.

За оградой палисадника на лужайке стоял их верный бордовый жигуль, на заднем сиденье которого громоздился серый деревянный наличник. Его сняли по дороге с одиноко стоящей заброшенной развалюхи. Основная добыча была бережно уложена в багажнике.

Подумав об этом, Богдан сразу повеселел и, насвистывая популярный мотивчик «Слезы капали, звезды падали» – ходили слухи, что у этой песни из двух десятков повторяющихся слов аж три автора текста, – направился к машине. Среди старых рукотворных вещей он чувствовал себя в родной стихии. Мог любовно гладить глиняный кувшин, подолгу рассматривать пятно, которое оставил на нем огонь в печи. А чесалки и прялки, каждая уникальная в своем роде, приводили его в священный трепет. Это же надо было превратить обыкновенную бытовую вещь в произведение искусства!

Открыв багажник автомобиля, Богдан стал осторожно выкладывать на траву печные изразцы, которые были родом из той же избы, что и наличник, три завернутые в плед иконы неизвестных святых и неважнецкого качества, треснутую фаянсовую миску и кувшин, оба украшенные букетами цветов, их тринадцатый по счету самовар, углевой утюг с запором в виде женской головки и небольшого, но тяжеленького орла с распростертыми крыльями.

Орел был шестидесятых годов прошлого столетия и, сам того не ведая, собирался перелететь из разряда никчемных подарков на юбилей в разряд модных деталей современного интерьера.

– Винтажно, однако, – пробормотал довольный Богдаша, ставя статуэтку на пенек так, чтобы на него падали лучи заходящего солнца, и любуясь ее четким силуэтом.

Вскоре к нему присоединился Филипп.

– Ты правильно сделал, что ушел, – сказал он приятелю, усаживаясь на корточки между ним и орлом на пеньке.

– А что там происходит? Володька словно с цепи сорвался. Я уж испугался, не по мою ли душу…

– И что ты опять натворил? – спросил Филипп.

– Загнал его пейзаж. Тот, что со сгоревшей избой. За хорошие бабки, между прочим. Сколько назвал от фонаря, столько и отвалили.

– Так чего ты боишься?.. Или взял картину без спроса? – догадался Филипп.

– Угу. Без спроса.

– И кто купил?

– Одна… одна дама. Просто женщиной ее даже не назовешь.

Филипп удивленно присвистнул:

– И откуда же такая здесь выискалась? Из иностранцев, что ли?

– В том-то и дело, что не из иностранцев, – ответил Богдаша. – Тех сразу узнаешь: опрятненькие такие, одеты преимущественно в светлое, на ногах кроссовки или теннисные туфли. Шумят, всему радуются, суетятся, улыбаются во весь рот. А эта идет не спеша, по сторонам слегка поглядывает, будто видела все это тысячу раз, но все равно ей приятно. Ни лишнего движения, ни громко сказанного слова. Одета просто, но все на ней сидит как влитое. И старается быть как бы незаметной, а все перед ней расступаются, будто задеть боятся. Словно вокруг нее аура какая защитная или преграда невидимая. Даже собачонке ее беленькой никто на лапу в толчее не наступил…

– Так это же, наверное, Преображенская была, – сказал Филипп.

– Ты ее знаешь?

– Ее весь мир знает. Оперная певица, мировая величина. Родом из этих мест. Так, значит, сама Преображенская купила пейзаж нашего Володьки. Надо будет при случае его порадовать. Кто-кто, а она толк в живописи понимает.

– А вдруг он не собирался тот пейзаж продавать, тогда что? – спросил Богдаша.

– Ну, – задумчиво произнес Филипп, – тогда он тебя убьет. За инициативу.

– Точно, убьет, – согласился с другом Богдаша. – Особенно сейчас, когда он в таком состоянии. Не знаешь, что с ним?

– По-моему, это называется шерше ля фам.

– А чего ее шершеть-то? – удивился Богдан и покосился на дом. – Сами же договорились, что Володька охмурит столичную владелицу нашего провинциального пристанища.

– Договориться-то договорились. А произошло с точностью до наоборот, и, похоже, на полном серьезе.

Богдаша в задумчивости сел на траву по-турецки и подпер подбородок рукой.

– И что нам теперь делать? – задумчиво спросил он.

– Понятия не имею, – ответил Филипп. – Я не сторонник вмешиваться в чужую личную жизнь, но и дома лишаться жалко. А вот можно ли сочетать и то и другое так, чтобы никто не остался внакладе, ума не приложу.

Глава 13

– Ну, я пойду, – пробормотала Надежда, не двигаясь с места.

– Иди, конечно, – буркнул Владимир, не глядя на нее. – Я тебя не держу.

В течение последующих пяти минут никто из них не проронил ни звука и не шелохнулся.

Наконец Надежда вздохнула и повернулась в дверях.

– Подожди, – тут же окликнул ее Владимир. Девушка неуверенно замерла, потом качнула головой и пошла к себе.

Случайно произнесенная фамилия жестоко, в один миг вырвала ее из некоего подобия спокойной жизни, которое она себе создала и за которое усиленно цеплялась. Как же непрочен и умозрителен был этот кокон беспроблемного бытия! За его тонкими, как паутина, стенами по-прежнему существовал и Ладоша, всем довольный, преуспевающий мерзавец, который использовал ее и потом без зазрения совести бросил, и работа, на которую, честно говоря, не было сил вернуться. Даже воспользоваться разрешением Жеже и попросить продлить отпуск за свой счет и то было невмоготу.

Надежда понимала, что ей пойдут навстречу, и именно это было невыносимее всего. Пойдут навстречу, ибо прекрасно понимают ее состояние доверчивой и потому обманутой дурочки. Она словно оказалась выставленной на всеобщее обозрение в тот самый момент, когда больше всего хочется забиться в нору и зализывать душевные раны втайне от всех и вся. А она была как на ладони под равнодушными, любопытными, язвительными или – да какая, собственно, разница! – сочувственными взглядами. Ее откровенный восторг и безудержное обожание никчемного жирного типа мужского пола выглядели идиотскими, а желание всю себя подчинить ему – по-детски глупым и не делающим ей чести.

Надежда упала навзничь на кровать и уставилась в потолок. Сначала она ничего не видела, потом ее глаза набрели на темное пятнышко сучка, похожее на паука со скрюченными ножками. Она с детских лет дружила с ним, придумывала про него всякие истории: как он спускается ночью с потолка и разглядывает ее игрушки, залезает в тайную тетрадь вопросов и ответов, перебирает лапками свернутые в несколько раз записочки, которые имеют значение только в момент их получения и много-много лет спустя, когда становятся зримыми артефактами счастливого детства.

Но сейчас паучок расплывался перед глазами и вообще вел себя довольно отстраненно, как, впрочем, и положено обыкновенному сучку.

– Вот она, реальная действительность, – грустно усмехнулась Надежда и тыльной стороной ладони вытерла слезы.

Затем собрала волю в кулак и заставила себя трезво взглянуть на ситуацию. От прошлого еще никому не удавалось убежать, но можно попытаться изменить к нему отношение, решила она. Чтобы не мешали эмоции, Надежда представила, будто на ее месте оказалась, к примеру, Татьяна. Но нет, у той был сын, а значит, умозрительный эксперимент терял свою чистоту. Ксюша подходила больше.

Надежда мысленно вертела обстоятельства своего недавнего прошлого и так и сяк, смотрела на них глазами Жеже, случайных свидетелей, близких друзей и не менее близких недругов. И… и не видела ничего катастрофического. Посудачат, посудачат да и забудут. Правда, ее переживания от этого не станут менее глубокими и болезненными, однако она явно не та персона, чтобы ее страданиями жили как своими собственными.

– У меня просто мания величия, если я считаю, что все только и ждут моего возвращения на работу, чтобы следить за каждым моим шагом, за каждым моим словом. Как будто им больше заняться нечем. Естественно, шушукаться за моей спиной будут, как же без этого, но это еще не конец света, вполне можно пережить.

Все это Надежда произнесла громким отчетливым голосом, по-прежнему уставившись в потолок, но адресуясь исключительно к себе. Помогло. Правда, наверняка ненадолго. А потом переживания опять нахлынут и захлестнут с головой, если случайно оброненное слово или мысленная ассоциация напомнят о том, о чем напоминать не следует. Зато теперь она нашла и апробировала средство, которое поможет взять ситуацию под контроль. Надо просто посмотреть на себя со стороны.

Надежда с облегчением перевела дух и тут же поняла, что выходить на работу все равно не хочет.

– Ничего страшного. Это естественная защитная реакция организма, – объяснила она себе. – Ему еще нужно время, чтобы восстановиться после потрясения. А раз так, надо напомнить Жеже о его великодушном предложении. Вечером позвоню девчонкам и разузнаю, как там у них обстановочка.

Но разузнавать ничего не пришлось. В половине десятого вечера на связь вышла Ксюша и безо всяких там предисловий и наводящих вопросов вывалила на нее ворох новостей:

– У нас тут творится черт знает что. Ты, подруга, молодец, что вовремя соскочила с нашего паровоза, который на всех парах летит туда, никто не знает куда. Нам, кажется, существенно срезают финансирование, и руководство стоит на ушах. Назначение твоего… этого гада на должность начальника подразделения повисло в воздухе. Жеже и иже с ним сами боятся остаться не у дел, то есть без своих кожаных вращающихся начальственных кресел. В связи с полной неразберихой в институте всячески поощряются отпуска за свой счет, даже пытаются составить график, кому и когда идти. Что ты по этому поводу думаешь?

– Да я еще и подумать ничего не успела, все тебя слушала, – ответила Надежда, но сердце ее радостно забилось: никого ни о чем просить не придется, да и то, что Ладошечке нервы потреплют, узнать было ой как приятно.

Она не строила из себя святую, благословляющую своего обидчика. Маленькие женские радости были Надежде отнюдь не чужды.

– Да тут и думать-то, собственно, нечего, – сказала Ксюша. – Считай, что ты можешь гулять сколько твоей душеньке угодно. Только из вежливости поставь об этом в известность руководство. Можно через меня.

– Я-то поставлю. А если вдруг…

– Если вдруг что случится, я тебе мигом сообщу, – заверила ее подруга. Потом чуть помялась и спросила: – А помнишь, ты говорила, что хотела бы видеть нас с Танькой у себя в Коврюжинске?

Надежда помнила. Помнила она и то, что говорила искренне, более того, желала этого всем сердцем. Что же помешало ей сейчас с тем же пылом подтвердить приглашение? Отношение к подругам не изменилось. Она по-прежнему любила их, скучала без них. И тем не менее Надежда медлила с ответом.

– Впрочем, не обращай внимания на мои слова. Это я тороплю события. Возможно, когда до меня дойдет очередь выметаться в отпуск, ты уже вернешься в Москву, – затараторила Ксюша. – Да и Серега может не захотеть переться в такую глушь.

Если бы не последняя фраза, Надежда и поверила бы подруге. Но ее мужу, в его единственное недельное пребывание в доме тетки Нилы, здесь очень понравилось. Да и какому заядлому рыбаку может не понравиться Волга, которая протекает буквально под окнами!

Неизвестно, как отреагировала Ксюша на заминку с ответом: возможно, подумала, что за этим стоит что-то серьезное, и поняла подругу, а возможно, обиделась, только Надежда все равно почувствовала себя неловко.

– Я просто стала соображать, как вас всех тут разместить, ну и не сразу… – принялась она оправдываться, но Ксюша ее перебила, может быть излишне поспешно:

– Не бери в голову. Все в порядке. Пока, целую!

– Пока, – отозвалась Надежда, чувствуя, что одного этого слова в данной ситуации было явно недостаточно.

«Интересно, почему я повела себя с лучшей подругой так по-свински?» – подумала она, положив сотовый.

Над ответом не пришлось долго ломать голову. Она была в доме не одна и меньше всего хотела, чтобы здесь появился кто-то еще. Тот, кто мог бы оказаться лишним для них с Владимиром… Вот это да! Осознание сего факта стало сюрпризом для нее.

Почему-то двоих его друзей Надежда в расчет не принимала, словно их и не было вовсе. По правде говоря, Коржик и Богдаша не особенно часто попадались ей на глаза, большую часть времени проводя в разъездах. А их краткие набеги на дом не казались ей чем-то навязчивым или обременительным. Тогда как подруги – особенно длинноногая, бойкая на язык, не важно что замужняя, Ксюша, – сейчас здесь были Надежде ни к чему…

Холодный лунный свет падал на стоящий под углом к окну мольберт и холст на нем. Со следами краски он напоминал саму Луну, в пятнах которой любой мог увидеть то, что хочет.

Владимир лежал на диване, закинув руки за голову, и не мог оторвать от него глаз. Но странное дело, размытый силуэт портрета, оставшийся на холсте, меньше всего напоминал горбоносого конкурента. А ведь именно его он жаждал видеть. Во Владимире неожиданно проснулся ревнивец, и он со странным сладострастием стремился растравить в душе рану оскорбленного самолюбия и уязвленной мужской гордости.

Его предпочли другому! Хотя, если разобраться, этот другой появился в жизни девушки раньше, чем случай свел вместе молодых людей, и он вполне имел право на существование. Да и их с Надеждой отношения отношениями-то пока назвать было трудно, а Владимир уже ненавидел соперника всем сердцем. И пусть тот, возможно, ничем не походил на написанного им кавказца, зато у него была фамилия, и эта фамилия делала его реально существующим, облекала в плоть и кровь.

– Как она побледнела, едва только Коржик назвал этого Мгеладзе, – пробормотал Владимир. – Любому ясно, что мужчина с такой фамилией много для нее значит. Уж он точно не оставил ее равнодушной…

Если бы он знал, насколько близко подобрался к истине, только не сумел правильно расставить знаки плюс и минус! Да и кто бы смог, обладая крохами информации, доступными Владимиру.

И он продолжал неотрывно смотреть на то, что осталось от портрета, как на блестящий качающийся шарик, что гипнотизер держит перед лицом пациента. Однако усатый и носатый тип упорно не желал появляться перед мысленным взором. Вместо него пятна и тени на холсте стали складываться в совсем другое изображение, и оно не вызывало у художника ни раздражения, ни ненависти.

Странный молодой человек, скорее даже юноша, в треуголке и тускло-зеленом мундире с голубой муаровой лентой через плечо и похожим на огромную брошь орденом, грустно и мечтательно смотрел прямо перед собой. Владимир почувствовал, как в его душе успокаивается гнев. Он задышал глубже и ровнее.

Сознательно культивируемая всю вторую половину этого дня взбудораженность на грани нервного срыва, когда непременно хочется что-нибудь сломать или разбить, сменилась странной умиротворенностью. Владимир боялся только одного, что видение исчезнет и утром он не сможет восстановить его по памяти. А ему почему-то настоятельно надо было, чтобы место свирепого незнакомца на холсте занял именно этот мечтательный юноша.

Он имел право на существование гораздо большее, чем тот, кого Владимир написал, а потом уничтожил собственной рукой. Во всяком случае, таково было твердое убеждение художника…

Казалось, Владимир ни на секунду не отводил глаз от холста. Но когда он моргнул, чтобы снять напряжение, и посмотрел вокруг, выяснилось, что уже позднее утро.

В доме было тихо и пусто. Записка, обнаруженная на столе в кухне чуть позже, извещала о том, что Коржик отправился пристраивать наименее ценную часть найденного «антиквариата» в местные комиссионки под названиями «Коврюжинская старина» и «Лавка древностей имени святых Бориса и Глеба». У Богдана же была назначена встреча с батюшкой одного из окраинных приходов города. В его церкви сохранились разные по времени создания фрагменты фресок, и продвинутый отец Федор хотел выяснить их ценность для истории и культуры, прежде чем заключать подряд на ремонт здания с местными строителями.

От Надежды не было никаких весточек, но и так было ясно: она отправилась в архив. Девушка сидела там, пока не замерзала вконец, затем возвращалась домой, поднималась к себе с пачкой записей и занималась их разбором, чертила генеалогические древа, так и сяк тасовала имена и даты. Питалась она теперь как студентка в период сессии – бутербродиками, сооруженными на скорую руку, и кофе.

В связи с этим и приятели были вынуждены перейти на самообслуживание, что отнюдь не скрасило их быта. Как всем известно, к хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь долго и неохотно. А тут еще инцидент с фамилией, после которого девушка явно будет обходить их стороной.

Плеснув в кружку остывшей заварки из чайника и прихватив горсть сушек с маком из стоящей на столе плетеной корзиночки, Владимир вернулся в свою комнату и уселся за стол, вперив взгляд в холст, с которым ночью происходили странные метаморфозы. Затем не выдержал и подошел ближе к мольберту. Потрогал холст там, где мастихин прочертил наиболее глубокий след, вгляделся в разводы, оставленные краской, и, к своему огорчению, не увидел ничего необыкновенного.

– Воображение вчера разыгралось, – сделал он вывод и в течение первой половины дня написал парочку симпатичных панорамных акварелек с церковками на дальнем берегу реки, как и обещал Филиппу.

Удовлетворения, как водится, не получил, но мысленно подсчитал, сколько они получат от продажи пейзажей, и в очередной раз строго напомнил себе, что хлеб должен зарабатываться в поте лица. Для удовольствия же существует хобби.

Ближе к вечеру Надежда мышкой прошмыгнула к себе наверх. Богдан опять отправился к отцу Федору разбираться с ценностью фресок. Филипп, заявив, что может себе это позволить, уселся перед телевизором смотреть международный матч по волейболу.

Владимира же вдруг что-то словно потащило в его комнату. Кто-то невидимый, но на редкость настырный поднял его из кресла, где он обосновался, собираясь составить Коржику компанию, и вытолкал из проходной комнаты в ту, где у окна стоял мольберт.

– Пожалуй, пойду сегодня пораньше лягу, а то ночь выдалась…

Он обернулся на пороге и пошевелил в воздухе пальцами, изображая, какая выдалась ночь, затем плотно закрыл за собой дверь. Постоял с минуту в размышлении и запер ее на ключ. На цыпочках приблизился к мольберту, словно замыслил что-то нехорошее, и взял в руки кисть. Кто-то опять словно руководил всеми его действиями.

Освещения явно не хватало, и Владимир зажег верхний свет, затем включил бра над диваном и торшер в углу.

– Не то, не то, – недовольно пробормотал он, озираясь по сторонам.

Его внимание привлекла керосиновая лампа на подоконнике, затем из буфета он достал пачку свечей, припасенных на случай отключения электричества. И несколько минут спустя комната озарилась мягким, переливчатым, золотистым сиянием двух десятков язычков пламени.

– Раньше электричества не было и в помине, а создавали шедевры. Взять хотя бы Леонардо или Микеланджело, – бубнил Владимир себе под нос, разводя и смешивая краски на палитре.

Услышь его Филипп, снова, наверное, не преминул бы небрежно обронить, что у друга мания величия. Кто, мол, такой Леонардо да Винчи и кто Володька Волков! Но сейчас художник был один и никто не совался к нему со своими ироничными замечаниями.

Владимир словно раздвоился: перед глазами неотступно стоял юноша в зеленом мундире, а руки сами собой создавали его образ на полотне. Он не стал заново грунтовать холст. Поблекшие под мастихином пятна красок чудесным манером оказывались на нужном месте. Их надо было лишь дополнить полутонами, сгладить границы контрастных цветов, превратить светлый фон в дышащий живой туман, из которого возникало лицо юного незнакомца…

Он трудился всю ночь, накладывая мазок за мазком, закрепляя слои красок, и отчаянно боясь, что это не поможет. Придет рассвет и погубит его работу, тогда как при обезличенном электрическом свете она вообще не смогла бы появиться, он был в этом уверен. Что же тогда делать?

Владимир все чаще бросал тревожный взгляд за окно, а его кисть все убыстряла движения, которыми художник едва касался холста. Когда над лесом чуть зарозовело, он полностью увернул фитилек в лампе и задул свечи. Потом накинул на мольберт первую подвернувшуюся под руку тряпку и как подкошенный повалился на диван. Художник чувствовал себя опустошенным, и в то же время странное удовлетворение поднималось из глубины его существа. Он сделал это! Но что «это», Владимир и сам пока не знал…

Проснувшись, он повел себя так, словно и не было никакого ночного сеанса живописи. Владимир открыл глаза, неспешно потянулся. Насвистывая популярный мотивчик, спустил ноги с дивана, увидел, что спал не раздевшись, и констатировал:

– Укатали сивку крутые горки. Это никуда не годится. Надо принять человеческий облик.

Человеческий облик Владимир принимал долго и на редкость тщательно. Пожалуй, никогда еще близкие и знакомые не видели его таким отмытым, причесанным, отутюженным… и напряженным. Он бы и дальше наводил лоск, если бы смог придумать, что бы еще этакого сотворить со своей внешностью. При этом он делал все возможное, чтобы не смотреть в сторону мольберта, когда тот оказывался в пределах видимости.

Однако оттягивать до бесконечности тревожный момент было невозможно, и Владимир заставил себя вернуться в свою комнату. С опаской покосился на мольберт. В доме Неонилы Порфирьевны Ивановской по ночам происходят странные вещи, с уверенностью мог бы констатировать он. С ним – во всяком случае. И с Надеждой, похоже, тоже. Владимир не знал, что может ожидать его под клетчатой рубашкой, которую он в потемках накинул на портрет, и ему было не по себе.

– Как маленький, честное слово, – подбадривая себя, громко произнес Владимир и шагнул к мольберту.

Протянул руку, коснулся рубашки кончиками пальцев, отдернул их и снова отступил на шаг. Потом зажмурился и рывком сорвал ткань. Ничего не произошло: не грянул оглушительный гром, не разверзлись хляби небесные, никто не расхохотался дьявольским хохотом, половица и та не скрипнула. Лишь за окном легкомысленно затренькала синичка.

Владимир опасливо открыл глаза и недоверчиво уставился на холст.

– Я тебя написал, так сказать, из своей головы, или ты сам пожелал быть написанным? – осведомился он у задумчивого юноши в зеленом мундире. – Откуда-то ты ведь взялся.

Ответа не последовало, и это обнадежило художника.

– Если я начну разговаривать с портретом, это еще полбеды. А вот если портрет начнет мне отвечать, тогда, значит, по мне дурдом плачет. Что было бы весьма прискорбно, учитывая мою молодость, желание пожить в свое удовольствие и, как теперь становится ясно, несомненный талант.

Владимир оглянулся удостовериться, не слышат ли его приятели-острословы. Но нет, он, к счастью, был один в комнате.

Впервые он испытывал удовлетворение от того, что создал, даже гордость. Потому в глубине сознания возникла мысль, а не обошлось ли здесь без вмешательства каких-то иных, потусторонних сил. Уж больно написание портрета было обставлено таинственностью и необъяснимостью. Ночь, горящие свечи, словно сам собой возникающий на холсте образ молодого человека в одежде позапозапрошлого века…

Владимир понял, что хочет повременить показывать кому-либо портрет. Разве что Надежде, да и то после того, как у него самого все утрясется в мозгу.

– Пойдем-ка, я тебя определю на новое место жительства. Там тебя никто не потревожит.

Одолжив на время юноше в зеленом мундире свою клетчатую рубашку, Владимир поплотнее закутал ею холст и понес его на чердак.

– Рядом с этим древним сундуком вам, молодой человек, самое место, – сказал он, бережно пристраивая портрет между двумя листами шифера. – Если что, я рядом. – И поспешил вниз, словно боялся быть застигнутым на месте преступления или, того хуже, услышать: «Да не волнуйтесь вы так, сударь, я все понимаю и на вас, право слово, не в обиде».

Глава 14

«Выпись из первой части метрической книги Нижегородской епархiи Коврюжинского уђзда Преображенской церкви за 1887 (седьмой) годъ…» Далее в графе «Имя родившагося» значилось – Пантелеймон. Его родителями были означены крестьянин села Старый Усад Коврюжинского уезда Пафнутий Степанович Наружкин и законная жена его Авдотья Ивановна, оба православные. В правом углу красовалась темно-синяя гербовая марка стоимостью 60 копеек. Внизу листа круглая лиловая печать с трехглавой церковкой на ней заверяла подписи священника А. Кащенкова и псаломщика П. Радковского, совершивших над младенцем Пантелеймоном таинство крещения. Были там еще дата и порядковый номер документа.

Надежда вздохнула. Нет, не такую «выпись» хотелось бы увидеть мэрше Марине Олеговне. Но, как говорится, супротив документа, да еще с печатью, не попрешь. Родственников не выбирают, это не друзья-приятели, их преподносит судьба на блюдечке с голубой каемочкой. Сфотографировав для начала «выпись» на мобильник, Надежда отложила пожелтевший и протертый до дыр на сгибах лист, чтобы потом сделать с него ксерокопию. Если, конечно, госпожа Наружкина того пожелает.

Своим же уловом она похвалиться пока не могла. Ничего, что способно было пролить свет на происхождение дамы с портрета, Надежда не обнаружила. Правда, отыскалась полусожженная рукописная тетрадка в кожаном переплете, на которую она поначалу возложила особые надежды. Оказалось, что на месте обугленного остова, видного из окон дома тетки Нилы, некогда стоял деревянный усадебный домик, по-нынешнему – дача.

Принадлежал он местным помещикам Самойловичам. Один из них задумал вести дневник, который и держала сейчас в руках девушка, с трудом смиряя трепет в сердце. Все-таки усадебка располагалась рядом с домом, в котором висит портрет дамы в сером платье. Да и фамилия владельцев начиналась с буквы «С»…

Однако, пролистав с десяток страниц, Надежда впала в уныние. Тетрадь принесла ей очередное разочарование. Мало того что почерк автора дневника не отличался каллиграфичностью, а текст сплошь состоял из слов и оборотов, давным-давно вышедших из употребления, так в довершение к этому почти не сохранилось ни одной целой фразы. Дневник сильно обгорел сверху и с правой стороны.

Что-то там про дворовую девку Оньку, про именины у местного градоначальника Матвея Павловича Новинского, про цены на рыбу и пшеницу, про долгожданный приезд племянника из Санкт-Петербурга, про неудачную охоту на лис, про ожеребившуюся рыжую кобылу, про батюшку Ивана Петровича и тому подобное. Ни тебе имени племянника, ни кому этот Иван Петрович приходился батюшкой, ни что случилось с девкой Онькой. Может, определили горничной к барыне, может, за кого замуж выдали, а может, за какую провинность наказали – неизвестно.

– Пустое это занятие, – вздохнула Надежда, захлопывая тетрадь. – Задачка оказалась мне не по плечу. Столько материала перелопатила, выписывала, сличала, сопоставляла, и все без толку.

– Ну, как дело продвигается, барышня? – осведомился Михалыч, под лязг железной двери появляясь в архиве.

– Никак не продвигается, – буркнула ему в ответ «барышня». – Сил моих больше нету сидеть в этой вечной мерзлоте. Ну хоть что-нибудь нашла бы, а то ведь ничего. И как это люди всю жизнь в архивах проводят, с ума сойти можно, честное слово.

Михалыч покосился на вожделенные валенки на ногах девушки и, неловко потоптавшись, впервые полюбопытствовал:

– А чего ищете, если не секрет?

– Какой там секрет, – махнула рукой Надежда. – У меня дома на стене висит портрет…

– В Москве, что ли?

– Почему в Москве? Здесь, в Коврюжинске.

– А вы разве из местных? Не больно похожи-то. Да и мне говорили, что вы московская.

– Да, я московская, правильно вам говорили, – покорно ответила Надежда.

– Так где портрет-то висит, здесь или там?

– Здесь, здесь. В доме моей тети Нилы.

– Неужто Неонилы Порфирьевны Ивановской? Царствие ей небесное. – И старик осенил себя крестным знамением.

– Ну да.

Неожиданно выяснилось, что Михалыч умеет улыбаться.

– Так бы сразу и сказала, а то то одно, то другое. Совсем мне голову, старому, задурила. Раз Неонила Порфирьевна тебе теткой приходилась, то, стало быть, ты ее племянница, та, что шибко ученая, в столичном институте работает…

– Все верно. – Надежда стала уже изнемогать от этого никчемного разговора. – Пожалуй, на сегодня с меня хватит, – сказала она, поднимаясь.

Не тут-то было. На Михалыча, наоборот, напала словоохотливость.

– Так что там с портретом случилось? – спросил он, присаживаясь с боку у стола и подпирая подбородок рукой.

– С ним ничего не случилось. Он знай себе висит на стенке, как его повесили, наверное, лет двести тому назад, если не больше…

– Ты подожди, не спеши, – остановил старик Надежду, явно собравшуюся покинуть архив и оставить его одного. – А портрет-то чей? Почему он тебя так заинтересовал?

Девушка поняла, что чем обстоятельнее удовлетворит любопытство Михалыча, тем быстрее покинет это холодное неприветливое помещение.

– Портрет молодой женщины в сером старинном платье, – начала она, всем своим видом выражая досаду и нетерпение. – Написали его, наверное, веке в восемнадцатом или в самом начале девятнадцатого. Во всяком случае, так считает один мой знакомый художник…

– Это тот, который пижон? – прервал ее Михалыч. – Ну, с бородкой и с платком на шее… Или тот, который себе на уме? Вроде и одевается небрежно, и ходит чуть вразвалочку, а девки ему вслед все глаза проглядели. И заметь, он все это прекрасно видит, только ему как бы нет до них никакого дела…

Надежда так и села обратно на стул, благо не успела от него далеко отойти.

– Как это – все глаза проглядели?

– Да вот так. – Михалыч снял очки, до предела вытаращил свои близорукие стариковские глаза и вывернул тощую шею под немыслимым углом, словно следил за кем-то ускользающим из поля его зрения. Потом он выпрямился и водрузил очки на нос. – Значит, Володька.

– Да, он, – подтвердила Надежда и почему-то покраснела, как если бы ее уличили в чем-то неприличном.

– Так что у нас дальше с этим портретом? – вернулся старик к прерванной теме разговора.

– Да ничего особенного. Просто хотела выяснить, что за девушка на нем изображена.

– А зачем?

– Просто интересно! – выкрикнула Надежда, теряя всякое терпение, и снова вскочила на ноги. – Интересно, и все тут!

– И выяснила? – как ни в чем не бывало произнес ее собеседник.

– Да нет же! Неужели не ясно?

– А что же ко мне не обратилась?

– С какой стати? Я была уверена, что сама справлюсь.

Михалыч стал похож на римского триумфатора, въезжающего в покоренный город. Даже вроде в плечах раздался и ростом стал выше.

– Но ведь не справилась, сдалась. Всё вы, молодые, стараетесь получить с наскока да по-быстрому. Раз, два – и готово! Трудиться вдумчиво не умеете. Терпения и усидчивости ни на грош.

– Ну, это не про меня, – заявила Надежда и собралась было испепелить старика высокомерным взглядом, как вдруг в ее мозгу словно щелкнул тумблер переключателя. – Неужели вы мне помочь можете? – спросила она, существенно понизив тональность и всем телом подавшись к старику.

– Да как сказать, – неопределенно пожал плечами Михалыч и стал разглядывать некогда беленый, а ныне в серых разводах от протечек сводчатый потолок.

Надежда умоляюще сложила руки перед грудью:

– Миленький Виктор Михайлович, ну, пожалуйста, расскажите, что знаете, про портрет!

– А ежели я ничего не знаю, тогда как?

– Сердцем чувствую, что знаете, – продолжала просить Надежда. – А меня он будто околдовал. Так и кажется, что девушка эта мне что-то сказать хочет, а не может. Я просто извелась вся. Может, предание какое существует и только вам одному о нем известно, а?

Михалыч медленно поднялся на ноги и, милостиво кивнув, произнес:

– Ну ладно, пошли ко мне, а то здесь действительно заледенеть можно. С моим радикулитом только тут и рассиживаться.

– Ой! – воскликнула Надежда, поспешно скидывая с ног казенные валенки. – Наденьте, пока они теплые. Простите, что не подумала!

– Чего уж сейчас надевать-то, все равно уходим. Ты только все свои листочки забери. Может, для чего-нибудь и они сгодятся. Я же не всемогущий, могу и запамятовать какую детальку.

Надежда суетливо запихнула стопочку исписанных листов в анилиново-желтую прозрачную папку, схватила похожую на торбу матерчатую сумку и устремилась за стариком. Тот уже открыл металлическую дверь и гремел ключами снаружи, выбирая нужный.

В низеньком жилище Михалыча было не понятно, что считать мебелью: диван, буфет, стол с четырьмя стульями, секретер, огромное потертое кресло или множество аккуратных, перевязанных веревкой стопок газет, снабженных ярлыками с надписями. Уж места последние занимали ничуть не меньше. А кое-где на верхних стопках даже лежали вышитые гладью и крестом салфетки и дорожки, которые теперь днем с огнем не сыщешь. Посему, считай, скоро они опять войдут в моду.

– Я пойду чайку поставлю, – сказал Михалыч, пропуская девушку вперед. – А то ты небось замерзла в архиве.

– Есть немного. Спасибо, – кивнула Надежда, с интересом оглядываясь по сторонам.

Судя по фотографиям на стенах и на буфете, Виктор Михайлович Ухоботов не всегда жил один, и этот факт ее порадовал. Существование беспризорных детей, одиноких стариков и бездомных животных очень огорчало Надежду, но не в ее возможностях было решить эту проблему. Посильная же помощь девушки, ну, там покормить ничейную кошку у подъезда или в универсаме дать денег старушке, которой не хватает на хлеб или молоко, была каплей в море.

– Я вижу, вы тут уютно устроились, – сказала Надежда, когда Михалыч внес в комнату эмалированный чайник, заварочный и под мышкой металлическую коробку из-под печенья, в которой, как оказалось, были аккуратно уложены вафли, пастила и лимонные дольки – всего понемногу.

– Что верно, то верно, – ответил старик и попросил девушку достать из буфета любую чашку, какая ей приглянется.

Надежде приглянулась кружка с видом Царь-пушки. Себе Михалыч налил чай в хрустальный стакан с серебряным подстаканником, который стоял на столе.

– Угощайся, – предложил он, пододвигая девушке металлическую коробку.

Надежда поблагодарила и взяла пастилу, но ей не терпелось поскорее приступить к расспросам. А когда подходящий момент настал, она растерялась, не зная, с чего начать.

– Значит, тебя интересует, кто изображен на портрете, висящем в доме твоей тетки Нилы, – начал Михалыч, отставляя пустой стакан.

– Да, – кивнула Надежда.

– Знаю я этот портрет, знаю. Только наверняка тебе о нем никто не скажет. Можно только предполагать. Была у Эдуарда Петровича такая версия…

Она не сразу сообразила, что Эдуард Петрович – это муж ее тетки, человек образованный и краевед-любитель. Надежда его практически не помнила, он умер, когда ей едва исполнилось три года.

– Простите, – перебила старика девушка. – Вы что же, были с ним знакомы?

– Не просто знакомы, а дружили. Оба войну прошли, оба историей увлекались. Это нас и объединило. Да и наши дражайшие половинки сошлись характерами, и чуть что мы ходили друг к другу в гости. А уж угостить они могли, – Михалыч завел глаза к потолку, – не чета нынешней покупной еде, даром что в магазинах тогда пусто было…

Если бы не портрет с его тайной, Надежда с удовольствием послушала бы воспоминания старика. Но он и сам понял это. Кашлянул и сказал:

– Однако об этом как-нибудь в другой раз. А сейчас вернемся к нашим баранам, как говорят французы.

Освободив стол от остатков чаепития и смахнув крошки, Михалыч достал из секретера так называемую общую тетрадь в коричневом коленкоровом переплете советских времен, вторую тетрадь потоньше и несколько фотографий.

– Вот, смотри, – сказал он, выкладывая все это перед Надеждой. – Это перевод на современный русский язык дневника помещика Самойловича, который ты видела… Да не радуйся ты так, – осадил Михалыч девушку, которая дрожащими от нетерпения руками потянулась к коричневой тетради. – Ничего интересного, кроме обрывков записей бытового характера, тут нет. Нас с Эдуардом Петровичем, правда, заинтересовало упоминание о каком-то там племяннике из Санкт-Петербурга, который, похоже, не шибко часто радовал своим появлением коврюжинскую родню…

– Вот-вот, и меня он тоже заинтересовал, – закивала девушка.

– С чего бы вдруг? – удивился Михалыч.

– Что, если его фамилия тоже на «С» начиналась – Самойлович? А имя, к примеру, на «К». Получается К. и С., как на медальоне, что держит в руке девушка на портрете. Да и племянники, как правило, бывают молодыми, так ведь?

– Вот ты о чем, – усмехнулся Михалыч.

– Да, об этом, – ответила Надежда. – Все-таки хоть какая-то зацепка.

Старик пожал плечами:

– Все может быть. Даже хотелось бы, чтобы это было именно так, только никаких фактов, подтверждающих версию Эдуарда Петровича, нам найти не удалось. А инициалы совпасть могут чисто случайно. Как тебя, к примеру, по фамилии? – спросил он девушку. – Ивановская? И тетка твоя Ивановская. И имена у вас обеих на «Н» начинаются. Так что с того?

Девушка грустно вздохнула, признавая его правоту. Но сдаваться, когда забрезжила надежда что-то узнать, очень уж не хотелось.

– А что за версию Эдуарда Петровича вы упомянули? – спросила она.

Старик указал на вторую тетрадь, ту, что была потоньше, и пояснил:

– Здесь мой друг собрал все истории и легенды, что рассказывали про красавицу, которая утопилась от несчастной любви. В конце сороковых и в пятидесятых годах еще живы были старушки, которые рассказывали про девушку так, что заслушаешься, с массой подробностей, чуть ли не как очевидицы. Правда, имена называли разные – то Марьяной нарекут, то Лизаветой, то Наталией. А потом старушки поумирали, их рассказы частично забылись. Не до старорежимной ерунды было народу – строителю коммунизма…

– Но осталась эта тетрадь.

– Осталась, – подтвердил Михалыч. – Я дам тебе ее почитать, раз уж ты вроде как наследница Эдуарда Петровича, но прежде кое-что расскажу и покажу.

Надежда усмирила нетерпение и приготовилась слушать.

– В чем вся закавыка с этими самыми Самойловичами, – начал старик. – Их загородная усадьба стояла на том самом месте, что после прозвали проклятым. Четыре дома подряд сгорели там по неизвестным причинам. Ну, первый вроде крепостные крестьяне подожгли во время бунта, однако фактами – что именно крестьяне – это не подтверждается. Во второй, сказывают, попала молния. Третий и четвертый не то хозяева по неосторожности подпалили, не то их завистники. В общем, ничего определенного, только место это явно облюбовал красный петух, поэтому вот уже лет сто там никто не селится. Так что если и были какие документы, то превратились в пепел много-много лет тому назад.

Надежда приуныла, но тут ехидный старик поднял палец:

– Но… но у Самойловичей в центре города был еще один дом. Ему тоже порядком досталось, но он уцелел и дошел до наших дней, правда неоднократно достроенный и перестроенный, в нем теперь люди живут. То, что владельцам не удалось вывезти за рубеж, попало в архив и частично в музей. Так вот в запасниках я обнаружил… – И Михалыч жестом фокусника, достающего кролика из шляпы, вытащил из стопки фотографий один из снимков. – Гляди.

Это оказался гравированный портрет, точнее, нечеткая фотокопия портрета молодого человека в военном мундире восемнадцатого века.

– Гравюра эта, судя по всему, была сделана с живописного портрета, который не сохранился, – заметил Михалыч. – Как, впрочем, и сама гравюра.

– И что же в нем такого замечательного? – спросила Надежда, стараясь не обращать внимания на то, как забилось сердце в предчувствии чудесного открытия.

– А вот в чем. – И старик, достав из секретера увеличительное стекло, указал на верхний правый угол снимка.

Надежда сначала вгляделась в изображение невооруженным глазом, затем взяла в руки лупу. На рисованном картуше с завитушками, словно вырезанными из дерева, значились инициалы, похожие на… К. и С.!

– Такие же, как на медальоне, – потрясенно прошептала Надежда. – Неужели это тот самый молодой человек, которого любила дама в сером платье с моего портрета?

– Так сразу и тот самый! – усмехнулся Михалыч. – А простое совпадение тебя не устраивает? Да и изображение нечеткое.

Она еще раз вгляделась в снимок, теперь уже все внимание сосредоточив на портретируемом. Гордая осанка, прямой открытый взгляд, рука, лежащая на эфесе шпаги, пудреный парик – и очень юный возраст. Ей показалось, что именно такого молодого человека видела она в полусне в один из первых дней, проведенных в доме тетки Нилы.

– Нет, не устраивает! – решительно заявила Надежда. – Это точно был он, тогда, на лошади…

– Когда тогда и на какой такой лошади? – недоуменно посмотрел на нее Михалыч.

Девушка прикусила губу. Не хватало еще, чтобы старик, к которому Надежда успела проникнуться симпатией, решил, что она немного не в себе, и перестал с ней общаться.

– А я про лошадь что-то сказала, да? – изобразила Надежда крайнее удивление. – Ну, наверное, просто представила себе этого молодого человека, а в его времена все только на лошадях и ездили, да еще в каретах, вот и вырвалось неосознанно…

Михалыч принял объяснение, потому что кивнул и сказал:

– Тогда ладно. Бери обе тетради – никому раньше их не показывал и не давал. Может, что и вычитаешь путное…

– А фотографии?

– Они-то тебе зачем? Здесь только копии планов сгоревшей усадьбы, портреты последних Самойловичей, что успели драпануть за рубеж, и…

– Я того молодого человека имею в виду, – пояснила девушка. – Или вам жалко, или вы боитесь, что я его испортить могу?

Михалыч замахал на нее руками:

– Что ты, какое там жалко, просто не подумал. И его тоже возьми. А хорош парень, правда? – И он подмигнул Надежде. – Теперь таких не сыскать. До пятидесяти дурью маются, себя ищут, а после пятидесяти требуют, чтобы им, как престарелым, место в транспорте уступали.

– Ну, это вы переборщили, – улыбнулась девушка. – Сейчас тоже много хороших молодых людей попадается.

– Что ж ты ни одного не встретила? Такая симпатичная и образованная, а все в девках ходишь.

Надежда вспыхнула:

– Почему в девках? У меня есть… друг, он… он… Да и потом, откуда вам все про меня известно?

– У меня тут такая агентурная сеть, что ни одному ЧК и не снилось. Можно сказать, сорок девок, один я. Первый парень в городе, в своей возрастной категории естественно. Жалко ты вчера ко мне не заглянула. Мария Семеновна такие пирожки с картошкой принесла, пальчики оближешь…

– Вот, значит, как. И Мария Семеновна туда же.

Михалыч посмотрел на нее чуть виновато и попросил:

– Прости ты меня, старика. Это я про «девку» сболтнул не подумав. Уж больно ты мне понравилась, да и Мария Семеновна про тебя только хорошее говорила. – Он подкрутил невидимый ус. – Эх, сбросить бы мне годков этак… много, я бы за тобой приударил, будь уверена!

– Ладно, чего уж там. Считайте, что простила, Виктор Михайлович, – усмехнулась Надежда и стала аккуратно убирать в папку тетради и снимок. – Спасибо за чай и за вот это. – Она похлопала ладонью по сумке.

Когда уже прощались, хозяин дома не удержался, а может, взяла верх потребность знать, что вокруг делается, и спросил:

– А друг-то твой, он как, ничего?

– Очень даже ничего, – не задумываясь ответила Надежда, а потом всю дорогу до дому гадала, сказала так, чтобы не выглядеть убогой и никому не нужной, или потому, что неожиданно для себя подумала в этот момент о Владимире…

Действительно, молодой человек был очень даже ничего. Сразу стало как-то жаль времени, что у нее ушло на бесцельное посещение музея и почти бесплодное сидение в архиве. Лучше было бы… Надежда, прищурившись, поглядела на голубое небо, на живописные заросли лопухов, из которых пышным кустом торчали розовые мальвы, и мечтательно вздохнула…

Глава 15

Дома, в галерейке, возле лестницы, что вела на второй этаж, с ней как бы невзначай столкнулся Владимир.

– Привет. Ты из архива? – спросил он.

Надежда кивнула:

– Оттуда. Откуда же еще…

– Что-то интересное нарыла?

– Очень может быть.

– Расскажешь?

Ей и самой хотелось с кем-нибудь поделиться добытыми сведениями и разобраться с легендами.

– И расскажу, и покажу! – радостно объявила девушка.

Владимир сразу почувствовал, что солнце засияло ярче, что листья на деревьях зашелестели нежнее, защебетали звонче птицы.

«Осторожнее, парень, – прозвучал в подсознании предупреждающий голос. – С тобой еще никогда ничего подобного не приключалось. Опомниться не успеешь, как будешь бегать за этой девицей, словно ополоумевший от счастья щенок, а ночами грезить о свиданиях с ней». – «Вот и хорошо, что сподобился, – возразил ему Владимир. – Некоторые влюбляются по-настоящему, даже женятся. И утверждают, что в этом есть своя прелесть. А раз так, то в жизни надо успеть все изведать… И потом, ни о чем таком эдаком вроде женитьбы речи пока не идет». – «Пока», – заметил ехидный собеседник. Но тут Владимир на него цыкнул, и он недовольно замолк.

Молодой человек пропустил девушку вперед и вслед за ней поднялся на второй этаж.

Они устроились в креслах за шатким столиком перед портретом дамы, словно приглашая ее если не поучаствовать в их разговоре, то хотя бы поприсутствовать при нем. Ведь кого-кого, а ее это касалось больше всех. «Кто знает, может, и знак какой подаст», – подумала Надежда, незаметно для себя уже давно одушевляя изображение.

Она в подробностях передала Владимиру беседу с Михалычем и торжественно вынула из сумки папку с тетрадью.

Читать ее решили вслух, дабы не тратить лишнего времени. И право это, как первооткрывательница, присвоила себе Надежда, чтобы хоть на малую долю секунды узнавать раньше Владимира то, что там написано. Читая, она мысленно видела исключительно незнакомку из своего сна, которую ассоциировала с девушкой на портрете, и постепенно вошла в образ. Будто вела повествование от ее лица.

Владимир не столько вслушивался в смысл произносимых Надеждой фраз, сколько любовался ею. Взволнованная, с горящими глазами и прерывающимся голосом, она чем-то неуловимо напоминала даму в сером платье. «Наверное, своей одухотворенностью и надеждой на чудо, – решил он. – Какая же она ранимая, восприимчивая и трепетная. Такую невзначай обидишь, а потом не простишь себя до гробовой доски…»

– Все, – тихо произнесла Надежда и, закрыв тетрадь, положила на нее ладонь. – Что скажешь?

Владимир сделал вид, что погрузился в размышления. Он слышал далеко не все, но суть уловил.

– Говорят, существует всего пара десятков сюжетов сказок или преданий, и они кочуют от одного народа к другому. Вряд ли когда-либо удастся выяснить, кому принадлежит пальма первенства. Молодой столичный повеса соблазнил провинциальную барышню, а потом бросил. Она погоревала, погоревала да и утопилась, или ушла в монастырь, или просто делась неизвестно куда. Взять хотя бы «Бедную Лизу» Карамзина…

– Нет, «Бедную Лизу» мы брать не будем. И потом, почему обязательно бросил? – решительно возразила девушка. – Давай лучше отметем из прочитанного то, что может быть откровенным вымыслом, и оставим то, что похоже на правду.

– Давай, – охотно согласился Владимир и ближе придвинулся к Надежде, ну, наверное, чтобы удобнее было отграничивать правду от вымысла, даже для убедительности достал из нагрудного кармана рубашки карандаш, с которым никогда не расставался.

– Портрет девушки с медальоном и сам медальон, реально существующий, – это раз, – сказала Надежда и выжидательно посмотрела на молодого человека.

Тот кивнул, соглашаясь.

– И то и другое находится в одном доме. В доме тетки Нилы, предки которой жили тут неведомо с каких времен. Это два.

Владимир опять кивнул.

– Напротив находилась загородная усадьба помещиков Самойловичей, к которым в то же время, в какое приблизительно был написан портрет, приезжал племянник из Санкт-Петербурга.

На этот раз молодой человек покачал головой, изображая сомнение.

– Я бы сказал, что это несколько притянуто за уши. – Увидев, как Надежде не хочется расставаться с этой идеей, он сдался и произнес: – Ну, допустим. Только знаешь, что меня смущает?

– Нет.

– Платье…

– Платье? – удивленно переспросила девушка.

– Да, платье. Твои предки были купеческого сословия, а девушка на портрете одета как знатная дама, дворянка…

Надежда хлопнула себя ладонью по лбу, как если бы ее посетило откровение.

– Все верно, – выдохнула она, распахнув до невозможности глаза. – Это было не мимолетное увлечение, не короткий роман, а самая настоящая любовь, которая выше сословных предрассудков!

Владимир был потрясен ее неожиданным выводом.

– Откуда ты это взяла?

– Оттуда. Сам же сказал про платье. Они жили вместе, и он одевал ее как ровню себе, и портрет своей возлюбленной заказал не какому-то местному мазиле, а настоящему художнику, может, даже этому твоему Рокотову…

– Положим, не моему, а…

– Не перебивай, – осадила его Надежда. – Потом их переплетенные инициалы на медальоне. Это свидетельствует о том, что они собирались быть вместе долго-долго…

– Но что-то или кто-то им помешал, – закончил Владимир.

– Ой, как не хочется об этом думать, – вздохнула девушка.

– Вот и не думай. Давай представим, что у них все сложилось распрекрасно и они умерли в один день, на одной подушке, прожив вместе лет эдак сто.

– А камень? – спросила Надежда. – С ним как быть?

– Какой такой камень?

– Да тот, что прозвали «Девичьи слезы». Помнишь, о нем еще в тетрадке упоминалось? Ну, вроде та девушка приходила к обрыву, садилась на камень и плакала над своей печальной судьбой, а потом бросилась вниз и утонула…

– Мало ли чего бабки насочиняли, – отмахнулся Владимир. – Да и не могла она утонуть: под обрывом воды воробью по колено.

– Может, и так, только камень-то существует, – сказала Надежда и вскочила с места. – Пойдем покажу.

Как же не хотелось Владимиру покидать насиженное кресло подле очаровательной девушки, от которой исходил такой приятный переливчатый аромат, в котором угадывались и запахи луговых цветов, и свежесть утреннего ветерка, и… Словом, молодой человек так расчувствовался, так разнежился, что готов был, лишь бы не двигаться с места, горы свернуть. Или еще какую глупость несусветную совершить. Настолько настоящий миг показался ему прельстительнее самой таинственной и романтической легенды.

Но Надежда уже манила его за собой. Они вышли из дому и пошли по тропинке к обрыву. На самом его краю росла береза, отчаянно цепляясь корявыми корнями за песчаную осыпающуюся почву. Но стоять ей осталось так года два от силы, а потом вода и ветер сделают свое черное дело, и дерево рухнет вниз.

– Ну и где твой камень? – спросил Владимир, оглядываясь по сторонам.

В пределах видимости наблюдались только несколько берез, пара молодых сосенок и кусты орешника, с темно-зелеными зарослями ландышей возле корней.

– Там, – торжественно произнесла Надежда, подходя к обрыву и указывая куда-то вниз.

– Ты бы лучше отошла от края, – посоветовал Владимир и не без опаски взглянул туда, куда показывала девушка.

В воде, шагах в пяти от берега, действительно виднелся впечатляющего размера розовато-серый валун.

– Когда-то, как утверждают, он лежал наверху, но со временем скатился вниз, – пояснила Надежда. – Тетя Нила рассказывала, что раньше место это было достаточно глухое, безлюдное. Девушки любили приходить сюда, садиться на этот камень и выплакивать свои обиды и горести. Но наша девушка, наверное, была первой. Ты только представь: сумерки, завораживающая гладь реки, в которой отражаются первые звезды, тихий плеск волн и вокруг ни души. Только ты одна со своим горем…

– Впечатляет, – пробормотал Владимир. – Но все могло быть и не так.

– Нет, так, – возразила она. – Даже меня с подругой тянуло сюда, когда нам хотелось доверить друг другу самое сокровенное. Знаешь, всякие подростковые тайны и переживания, которые воспринимаются как ужасно серьезные. Да они такие, по сути, и есть с учетом возраста и приоритетов. И вот мы спускались по круче вниз, забирались на камень и говорили, говорили. Иногда плакали, так сладко, так самозабвенно…

– И взрослые вам разрешали сюда одним ходить?

– Конечно нет. И от мысли, что мы делаем что-то запретное, еще слаще замирало сердце.

Надежда улыбнулась своим воспоминаниям, а Владимир подумал, как было бы хорошо вот сейчас спуститься на берег, усесться в обнимку на нагретом солнцем валуне и представить, что они с Надеждой одни в целом свете и нет никого роднее их. Волны накатывают, бьются о камень, заставляя теснее прижиматься друг к другу. А затем опускаются сумерки, на далеком бакене зажигается красный огонек, из-за леса медленно выкатывается луна, молочный туман постепенно затягивает все вокруг кисейной пеленой…

– И потом, фамилия, которая начинается с буквы «С»… Как быть с ней?

Нельзя сказать, чтобы грубо, но очень уж не вовремя вырвали Владимира из его мечтаний и вернули в реальность.

– Прости, чья фамилия начинается с буквы «С»?

– Ну, того племянника из Санкт-Петербурга! Ты что, не слушаешь меня?

«Не хватало, чтобы она обиделась», – подумал Владимир и тут же выкрутился с ответом:

– Слушаю, еще как слушаю. Просто снова задумался, а вдруг инициалы К. и С. принадлежат все-таки ей, а не ему?

– Ему! В том-то и дело, что ему! – воскликнула Надежда. – Этому есть подтверждение. К тому же он был таким красавчиком, просто загляденье!

Владимира неприятно кольнуло ее восторженное замечание в адрес незнакомого мужчины.

– Я тоже женщинам, как правило, нравлюсь, – буркнул он с недовольным видом.

– Что?

– Рад, что тебе этот тип понравился, – произнес Владимир холодно и четко, вперив взгляд в пространство.

Надежда удивленно посмотрела на него и пожала плечами:

– Что ж тут такого странного? Увидишь его – скажешь то же самое.

– Кого увижу? Племянника из Санкт-Петербурга, которому в обед лет эдак двести пятьдесят стукнуло? Да и где ты с ним, интересно, познакомилась? Уж не на чердаке ли?

Он и сам не понимал, что его так разобрало, но не мог остановиться. Владимира так и подмывало зло острить и насмехаться.

Девушка внимательно посмотрела на своего собеседника, призадумалась на минуту и со вздохом сказала:

– Пойдем, я тебе его сейчас покажу. Сначала хотела повременить, думала сама разобраться, что да как. Но похоже, ты успокоишься, только когда увидишь его своими глазами.

Однако Владимир не собирался идти на попятный и расставаться с напавшей на него брюзгливостью.

– Опять пойдем! И куда теперь? Так и будем весь день до вечера ходить туда-сюда? То на обрыв, то обратно домой… А может, на другой конец города смотаемся? К твоему Михалычу? Тоже, наверное, красавец писаный…

Надежда даже топнула ногой от раздражения:

– Да что на тебя нашло? Так все было хорошо… – Она не договорила и, резко повернувшись, решительно зашагала по тропинке к дому.

– Вот-вот, хорошо было… – ворчал Владимир, тащась за ней следом.

По дороге он, правда, малость поостыл и переступил порог Надеждиной комнаты в более или менее мирном настроении. Но все его напускное пренебрежение и равнодушие как рукой сняло, когда девушка положила перед ним на столик нечеткий фотографический снимок.

Владимир даже привстал в кресле, не веря своим глазам.

– Можно… можно, я его возьму в руки? – запинаясь, спросил он.

Он долго и пристально всматривался в фотографию. Даже если бы у него в руках вдруг оказался подлинник Леонардо да Винчи, Владимир и то не испытал бы большего потрясения. Перед ним было изображение двойника молодого человека, портрет которого он написал позапрошлой ночью.

– Быть такого не может, – прошептал он, запуская одну руку в волосы, а другой продолжая сжимать снимок.

– Это ты про инициалы? – спросила Надежда и понимающе хмыкнула. – Я тоже, когда увидела, чуть с ума не сошла…

Но молодому человеку было не до каких-то там инициалов. У него самого ум заходил за разум, однако совсем по другой причине. То, чему он сейчас стал свидетелем, более того – к чему приложил руку, откровенно попахивало или переселением душ, или божественным откровением, или потусторонней ерундистикой, к которой Владимир был не готов. Нет, поговорить о реинкарнации, о жизни после жизни он был совсем не прочь, особенно в подходящей компании и под соответствующую закуску, но столкнуться с нечто подобным нос к носу… Словом, было от чего впасть в ступор.

– Да отстань ты со своими инициалами! – раздраженно бросил он. – Не видишь, что ли, что происходит?

Да, Надежда видела. Видела, что поделилась с ним самым сокровенным, рассчитывала, что он разделит с ней ее радость открытия, а нарвалась на откровенную грубость.

– Отдай! – потребовала она и, прежде чем Владимир успел среагировать, выхватила фотографию у него из рук.

Только в эту минуту он осознал, насколько неадекватно повел себя.

– Прости… – начал было Владимир.

Но ожидание определенной реакции от – как она считала – единомышленника было столь велико, а результат оказался настолько противоположным, что теперь уже Надежда вознегодовала. «Мне и так все ясно про этих двоих, а этот наглый и невоспитанный тип пусть прозябает в неведении», – подумала она и холодно произнесла:

– Ничего не желаю слушать. И вообще, я хотела бы остаться одна.

– Хоть скажи, откуда у тебя этот снимок, – взмолился Владимир, понимая, что совершил непростительную оплошность.

– От верблюда! – ответствовала Надежда, весьма довольная собой.

Ему оставалось только покинуть комнату. Если собеседница пришла в такое расположение духа, что дает подобные ответы, лучшее, что можно сделать, – это дать ей время успокоиться. Но ему-то каково придется! Он же вконец изведется от неизвестности…

А Надежда решила выдержать характер и помучить Владимира. Она прекрасно понимала, что возбудила его любопытство, что снимок потряс его до глубины души, значит, когда она решит сменить гнев на милость, он не встанет в позу и с радостью пойдет на примирение. «Дня два, не больше, – подумала Надежда. – Надо же узнать, что так его поразило. А пока, если возникнет необходимость, буду общаться с Богдашей. С ним я чувствую себя на одной ноге, не то что с Филиппом».

Девушка повесила фотографию на стену рядом с портретом, чтобы молодой человек хоть таким образом оказался подле своей суженой, и стала делать все возможное, чтобы не слишком часто попадаться на глаза троицы снизу. Они как раз собрались в доме все вместе.

– Итак, что предпримем, господа? – осведомился Филипп, обводя приятелей вопрошающим взглядом.

В окно заглядывали ранние звезды, в доме они были одни. Надежда сообщила запиской, адресованной Богдану, что собирается в гости к тетиной подруге Марии Семеновне и ее дочери Анюте, своей детской приятельнице, а то, дескать, неловко получается: она в городе уже давно, а с ними толком даже за столом не посидела и о своем житье-бытье в столице не рассказала. Наверняка беседа зайдет за полночь, и она, скорее всего, останется у них ночевать.

Трое молодых людей сидели за столом и трапезничали, точнее, вяло ковырялись в покупной еде, которая после Надеждиной казалась им не особо привлекательной. Не то что раньше, когда они ни на что иное во время своего нахождения в Коврюжинске и не рассчитывали.

– Хрен его знает, – весомо ответствовал Богдаша. – Нет человека – нет проблемы. А вот когда познакомишься с ним поближе да еще проникнешься к нему симпатией, так то, что раньше казалось проще пареной репы, становится вдруг неразрешимой задачей.

– Так уж и неразрешимой? – спросил Филипп и, прищурившись, посмотрел на Владимира.

Тот сердито засопел, потом бросил вилку на тарелку и воскликнул:

– Ну на что вам сдался этот дом? Других, что ли, нету? Если постараться, наверняка можно найти кучу подходящих!

– Не вам, а нам, – рассудительно поправил его Богдаша. – Напоминаю для забывчивых. Во-первых, удобное расположение: дом вроде как на отшибе, и подъехать легко, и места для стоянки экскурсионных автобусов сколько угодно. Во-вторых, внешне он привлекательный и еще достаточно крепкий. Внизу расположим магазинчик всякого такого разного, наверху, так сказать, жилые апартаменты. Из всех тех вещей, что здесь сохранились, знаешь какие можно интерьерчики обустроить – загляденье! Рассказывали мне про одного парня из Питера, тоже, между прочим, художник, так он с семьей вообще перебрался жить в некий городок в пределах Золотого кольца. Купил там дом и организовал в нем музей всякой нечисти. Амулеты, обереги продает, заговоры всякие, на ксероксе размноженные, а заодно почеркушечки свои карандашные да акварельки с окрестными видами. Процветает, говорят.

– А с прежними хозяевами он как обошелся? – язвительно осведомился Владимир. – Порешил и в огороде закопал или откупился? Или, может, напугал до смерти, так что они рады были живыми ноги унести из своего же собственного дома?

– Володька, ну что ты на нашего милейшего Богдашу взъелся? Не он же тот дом покупал, – благодушно возразил Филипп. – Наш Богдаша и мухи не обидит.

– А я и не говорю про мух. Вон одна, видимо ручная, вместе с ним корейскую лапшу кушает… – Богдан тут же уставился в тарелку, прогнал муху и брезгливо отодвинул от себя еду. – Я Надежду имею в виду…

Двое приятелей переглянулись и, не сговариваясь, понимающе хмыкнули.

– Ну что вы лыбитесь как ненормальные? – раздраженно бросил Владимир. – Тебе, Коржик, вообще ничего не известно, а туда же! Этот идиот, между прочим, решил воплотить в жизнь свою мечту.

– Какую именно, позволь узнать?

– Напугать бедную девушку!

– Правда, что ли? – недоверчиво спросил Филипп, покосившись на Богдана.

– Правда! – с гордостью произнес тот и, вскочив со стула, с готовностью полез в нижний ящик комода.

Минуту спустя, весь в грязно-белом тряпье и с вуалеткой на голове, он порхал по комнате, напевая:

– Я маленькое, но очень симпотное привидение из Коврюжинска. Симпотное, симпомпотное. Просто прелесть что за привидение…

– Снова в глаз не хочешь? – зло прошипел Владимир.

– А что, уже получал? – заинтересованно произнес Филипп.

Владимир молча кивнул, а «симпотное привидение из Коврюжинска» пропело, вальсируя и размахивая в такт руками, аки крыльями:

– Не-а, не хочу и не получу. Меня Коржик защитит. На тебя надежды уже никакой. Погорел ты, парень, на амуре, а Коржику нужен сотоварищ, коллега…

– Подельник…

– Точно, Володька, подельник, ибо одно дело делаем, – назидательно заметил Богдаша, останавливаясь перед ним и изображая реверанс с грацией гуся на льду.

Глава 16

Кто определит, что важнее: оказаться в нужном месте и в нужное время или, наоборот, в ненужном месте и в ненужное время? Все зависит от того, с какой стороны смотреть. Надежда так и не смогла сразу решить, что было бы лучше: знать, что ее намеревались облапошить люди, к которым она отнеслась с доверием, или пребывать еще какое-то время в счастливом неведении. Зато потом как обухом по голове!

– А теперь выкладывайте все начистоту, гады! – потребовала она, как богиня возмездия, появляясь перед ними.

Те пятнадцать минут, что Надежда простояла за дверью, слушая разговор друзей, дались ей нелегко. Сначала она остолбенела от потрясения, затем разозлилась не на шутку и на волне праведного гнева собралась вытрясти из них всю подноготную. А то потом накал спадет, и она, чего доброго, зальется слезами жалости к самой себе и превратит крутую разборку в нечленораздельное бормотание под неудержимые всхлипы, сопровождаемые шмыганьем носом. Нет, только не это. У себя наверху – все что угодно, но не на глазах у этой троицы мерзавцев!

Богдаша в полуприсяде резко повернулся на грозный оклик и чуть не упал, потеряв равновесие в обвевающих его одеждах. Филипп, сообразно своей натуре, решил сделать хорошую мину при плохой игре: привстал и вежливо произнес:

– Добрый вечер, Наденька. А мы и не заметили, как вы вошли. Проходите, садитесь. Может, чайку? Мы как раз собирались…

– Да заткнись ты, Коржик! – рявкнул Владимир, который многое отдал бы, чтобы оказаться где угодно, но только не здесь и не в эту минуту.

Он понимал: не найти ему таких слов оправдания, которые Надежда сейчас услышала бы. Но и молчать было нельзя, тем более что девушка строго произнесла:

– Ну, я жду! И как же вы собирались обойтись с моим домом?

– Что значит «собирались». Просто строили некие планы, точнее, мечтали, – ответил за всех Филипп, видя, что красный от натуги Богдан занят лишь одним – как бы выпутаться из шутовского наряда, а помрачневший Владимир уставился в пол с таким видом, будто решается его судьба, а он не в силах хоть как-то повлиять на это решение.

Коржик выдвинул стул и снова предложил, сделав галантный приглашающий жест рукой:

– Может, все-таки присядете?

Надежда, подумав с минуту, села, но не на стул, а на диван и положила ногу на ногу. Затем скрестила руки на груди. Весь ее вид выражал нетерпение и с трудом сдерживаемое негодование.

– Видите ли… – распевно начал свое повествование потомок Корша, и девушка снова услышала, как удобно расположен дом ее тетки Нилы, каким спросом пользуются нынче предметы русской и российской старины и прочее, и прочее…

– Это не то, что я хотела бы от вас услышать, и вы это прекрасно понимаете, – резко оборвала его Надежда.

В этот момент Владимир вскочил и, ни на кого не глядя, отчеканил:

– Мы собирались прибрать твой дом к рукам, открыть в нем лавочку той самой старины, о которой ты слышала, а верхний этаж использовать как жилой в летнее время года. Творить, так сказать, на пленэре…

– Но мы же даже не подозревали о твоем существовании как наследницы, – счел нужным пояснить Богдаша, совладавший наконец с привиденческим прикидом и принявший свой обычный растрепанный вид. – Знали только, что проживает в Москве некая племянница, которая в Коврюжинск последние годы и носа не кажет.

– Поэтому и решили от меня избавиться, как только я неожиданно появилась. Избавиться, если не в прямом, то в переносном смысле. – Надежда повернулась к Владимиру. – Что же ты так сплоховал? – вдруг участливо спросила она, качая головой.

– О чем это ты? – произнес он, подняв на нее недоуменный взгляд.

– Не поддержал товарищей в их начинании. Попытался разубедить меня, что не было никакого привидения той ночью, на чердаке. Что все мне примерещилось. Или… или так было задумано с самого начала: я пугаюсь до полусмерти, а ты приходишь мне на выручку в трудную минуту. Этакий бесстрашный герой. Так или нет?

– Нет, не так. Совсем не так. Для меня самого…

– А я думаю, что так. Может, даже ты готов был меня… «охмурить»? – Все трое вздрогнули, услышав последнее слово, а Надежда продолжила, гораздо тише и медленнее, чем прежде, словно размышляя: – А что, это идея. Из влюбленной дурочки можно веревки вить. Что там дом, может, она и саму себя будет готова отдать…

И столько в ее тоне прозвучало безысходности и тоски, что Владимир чуть было не взвыл. Но она подняла на него неожиданно успокоенный взгляд и сказала:

– Однако ведь этого не случилось, и то хорошо, – и подумала: «Нет, все-таки я оказалась в нужном месте и в нужное время, а то, кто знает, что могло бы случиться уже завтра?»

Затем она не спеша поднялась с дивана и вышла из комнаты, напоследок бросив:

– Счастливо оставаться, ребята. А вас и правда природа творческой фантазией и сообразительностью не обделила.

Владимир выскочил из комнаты буквально секунду спустя. Но его приятели не могли бы поручиться, куда он направился. Скорее даже склонны были предположить, что куда угодно, только не за Надеждой.

А на следующее утро девушка исчезла. Каким образом и когда – осталось загадкой для всех троих. Вроде бы никаких подозрительных звуков никто из них после ухода Надежды из проходной комнаты не слышал.

Она же, поднявшись к себе, неподвижно простояла какое-то время перед портретом. Ни дум в голове, ни переживаний в сердце, только монотонный шум в ушах. Но почему-то стало чуть легче, словно она нашла сочувствие в родственной душе. Вздохнув, Надежда перевела взгляд на лежащий на столике медальон и провела по нему кончиками пальцев. И тут неожиданно возникло желание как можно скорее уйти, все равно куда, только бы покинуть эти стены, где с ней чуть было не обошлись так жестоко.

То, что это ее собственный дом, правда так и не оформленный пока надлежащим образом, сейчас не играло роли. Главное – обдумать ситуацию, разложить все по полочкам, чтобы после не ругать себя за необдуманные поступки, за не к месту сорвавшиеся с языка слова. А для этого нужна была некая отстраненность, временная и пространственная дистанция.

Быстро покидав в сумку кое-какие вещи и проверив, на месте ли документы и деньги, Надежда на цыпочках спустилась вниз и через дверь, ведущую в сад, вышла из дому. Уйти, не поставив никого в известность, раствориться бесследно в ночи показалось ей мелодраматичным и не соответствующим духу нашего прагматичного времени. Но и общаться с троицей приятелей тоже не хотелось, даже при помощи записки.

Уличные фонари здесь, на окраине города, горели через один, а то и реже, но ночь выдалась лунная, и девушка уже скоро стояла на пороге дома Марии Семеновны, о существовании которой Надеждины квартиранты были хорошо осведомлены. Там уже ложились спать, и открывать по причине позднего времени и всеобщей подозрительности отправился зять старшей хозяйки дома Павел.

– Привет. Забыла у нас что-нибудь? – спросил удивленный Паша.

Надежда отрицательно мотнула головой:

– Нет. Просто… просто мне надо срочно уехать в Москву, вот я и решила предупредить вас об этом.

– А что же не своих постояльцев? – поинтересовался Паша.

– Ну, они уже вроде как легли спать. Было неловко тревожить.

Паша как-то недоверчиво хмыкнул и снова спросил:

– Хочешь, чтобы я Марию Семеновну позвал, или тебе Анюта нужна?

– Нет-нет, просто передай им завтра утром, что я срочно уехала в Москву. У меня там неожиданно срочные дела обнаружились.

– Как скажешь… – протянул он, явно пребывая в нерешительности.

Надежде хотелось поскорее покончить с этим разговором, поэтому она быстро попрощалась и повернулась, чтобы уйти, но тут Паша ее остановил:

– Эй, подожди. Я тебя до автобусной остановки провожу, а то уже поздно. Только накину на себя что-нибудь поприличнее. – Он был в майке и тренировочных штанах, на ногах – шлепанцы. – Подожди минутку.

– Паша, кто это там? – раздался из глубины дома голос Анюты. – Ты чего так долго?

Надежда, которой было не до неминуемых расспросов, воспользовалась моментом, пока Паша, отвернувшись, отвечал жене. Она чуть ли не бегом бросилась в сторону рыночной площади, возле которой находился автовокзал. Несмотря на взвинченное состояние, в котором пребывала, девушка сумела сообразить, что успевает на последний автобус до Москвы…

Владимир прошатался почти всю ночь по окрестностям. Постоял у самого края обрыва, там, где корни березы наполовину свисали над бездной, пока не закружилась голова и чернота под ногами не стала казаться манящей, притягивающей. Тогда от греха подальше он отступил назад и, схватившись за голову, побрел наугад.

Домой он вернулся лишь под утро, остановился у лестницы, ведущей на второй этаж, но так и не рискнул подняться. Постоял минут пять, потом вздохнул и пошел к себе в комнату, нимало не заботясь о том, что может разбудить спящих приятелей звуком шагов или шумом отодвигаемой мебели, что, как нарочно, попадалась на его пути.

Но Филипп и Богдан лишь усиленно делали вид, будто спят. Это было куда проще и легче, чем пытаться вступить в разговор с расстроенным другом. Да и что они могли бы ему сказать? Что сожалеют, что так все обернулось? Но ведь никто не заставлял Владимира влюбляться в девушку. Да и в его планы это тоже не входило. Но нагрянуло, когда совсем не ждали. И что теперь делать, спрашивается? Как голову ни ломай, а решать все равно Володьке.

Конечно, оставалась надежда на утро, которое, как известно, вечера мудренее. Однако на этот раз поговорка себя не оправдала. Как уже было сказано, едва они открыли глаза, как сразу почувствовали: что-то произошло. Странно, но это поняли все трое и одновременно. Кто в чем, сошлись они у стола в проходной комнате и замерли, не зная, что сказать.

– Похоже, нас бросили на произвол судьбы, – изрек Богдан некоторое время спустя.

– Ну что, довольны?! – с горечью воскликнул вдруг Владимир и понял, что не испытывает к приятелям ни капли симпатии. И как он только мог столько лет считать этих мелочных, двуличных людишек своими друзьями? – Добились своего, выжили девушку из ее же собственного дома!

Ему ответил Филипп, ответил спокойно и рассудительно, как если бы был готов к упрекам друга:

– Во-первых, никто никого не выживал. Дом по-прежнему принадлежит Надежде. А во-вторых… слушай, Володька, твое состояние понять можно. Но, положа руку на сердце, ответь: когда это ты стал противопоставлять себя и нас? Разве не мы все трое начинали наше общее дело? Не спорю, все пошло не так, как хотелось бы. Однако, думаю, в глубине души все мы подозревали, что только при сверхблагоприятном стечении обстоятельств мы станем законными владельцами этого дома. Наши планы, по сути, были чистой маниловщиной. «Мост через реку, а на нем лавки с красным товаром» – так, кажется, точнее не скажу… Так вот, господа, мы не бандиты с большой дороги, чтобы добиваться цели любым путем. У нас сохранились еще нравственные устои…

– Руссо туристо, облико… – радостно встрял было Богдаша, которого очень напрягала тяжелая атмосфера в комнате, но Коржик так свирепо зыркнул на него, что он пришибленно умолк.

– И что же вы предлагаете, господин Корш? – насмешливо осведомился Владимир.

– В данный момент – ничего. Это надо решать всем троим сообща и когда страсти немного улягутся…

– И не на голодный желудок, – пробормотал Богдан себе под нос, чувствуя, как у него, несмотря ни на что, поднимается настроение при мысли о завтраке.

У Владимира кусок не лез в горло, и он ограничился чашкой кофе, да и ту больше вертел в руках, чем пил из нее. Филипп соорудил себе пару аккуратных бутербродов, зато Богдаша мел все подряд, что находил на столе, и с отменным аппетитом.

Неожиданно выяснилось, что у него образовался «запасной аэродром», и где-то глубоко в душе он уже охладел к затее дома – творческой базы, какой она виделась прежде друзьям. Новый знакомец – отец Федор – так увлек его идеей восстановления интерьера церкви, что у Богдана родилась мысль дописать утраченные фрагменты фресок.

– Это же так увлекательно: чтобы и сохранившиеся росписи дополняли, и с ними не соперничали, а составляли единое целое… – оживленно говорил Богдан, шмякая на бутерброд с сыром кусок ветчины и накрывая общую конструкцию листом салата. – Отец Федор даже предложил мне перебраться к ним. Ну, чтобы не мотаться через весь город туда-сюда. Места у них хватает… А матушка у него, Ангелина, скажу я вам, полный отпад. Такая классная. Просто загляденье!

– Ты лучше скажи: в церковной тематике что-нибудь смыслишь? – с хмурым смешком спросил Владимир. – А то местные прихожане увидят, что ты наживописал в храме, и будет с ними со всеми полный отпад, а твоего нового другана отца Федора еще и сана лишат.

– Обижаешь, – заметил Богдаша с набитым ртом. – Я же не кретин какой-нибудь, все-таки историю искусства проходил. Да и книжки соответственные имеются. Если что подзабыл, всегда можно освежить в памяти. И с отцом Федором я эскизы согласую.

Филипп задумчиво кивнул:

– Значит, ты не с нами.

– Почему не с вами? – удивился Богдан. – С вами… Только через некоторое время.

– Ясно. И много ты на этом заработать собираешься?

Богдан недоуменно заморгал.

– А об этом разговор пока не шел, – наконец сказал он. – И потом, какое это имеет значение? Это же так захватывающе…

– Понятно, – прервал его Коржик и неожиданно произнес: – Тебе можно только позавидовать.

– Правда? – радостно воскликнул Богдаша, у которого словно гора упала с плеч. Он был готов принять предложение отца Федора, но не знал, как сообщить о нем друзьям. Ему казалось, он поступает не по-товарищески. – Так я, пожалуй, пойду собирать вещички, хорошо? А то время не ждет, надо воспользоваться теплой погодой.

На него махнули рукой, отпуская. Спустя пятнадцать минут он проскочил мимо приятелей, с рюкзаком на одном плече, бросив на ходу:

– Пока, братцы. Я вас навещать буду!

– Смотри, как рванул. Будто за ним черти гонятся, – усмехнулся Владимир.

Филипп на это ничего не ответил.

Без толку прослонявшись полдня по дому, они снова сошлись за столом в кухне.

– Просто места себе не нахожу, – признался Владимир. – Все из рук валится, все опостылело. А ты как?

Филипп неопределенно пожал плечами:

– Сам не пойму. Знаю только, что никогда еще так погано себя не чувствовал. Словно наваждение какое-то.

– Наваждение, – кивнул Владимир. – И что нам теперь делать?

– По правде говоря, еще не думал об этом. Но мне вдруг стало здесь неуютно.

– Только вдруг?

– Если честно, не вдруг, а с того момента, как в доме появилась Надежда. Все время в мозгу зудела мысль, что мы не то делаем, на чужое посягаем, вообще ведем себя неподобающим интеллигентному человеку образом.

– Вот-вот, – со вздохом подхватил Владимир, – посягаем на чужое. И не только на Надеждино.

– С этого места, как говорится, поподробнее, – оживившись, произнес Филипп.

Его друг какое-то время задумчиво молчал, словно прикидывал, стоит ли откровенничать. Потом, видимо, решил, что другого выхода все равно нет.

– Помнишь портрет в комнате наверху?

– Тот, что твоя Надежда поначалу считала изображением тетки Нилы в молодости? Конечно, помню. А что с ним такое?

– С ним, думаю, ничего. Как висел себе на стене, так и висит. Но вот женщина, что на нем, ведет себя довольно странно…

– Чего-чего?

– Ну, действует мне на подсознание…

Филипп не смог сдержать ироничной усмешки:

– Брось. Это тебе Надежда голову задурила своими россказнями. Родство душ, зов крови через десятилетия и прочая хренотень потусторонняя.

Владимир хотел было возразить, но приятель его остановил:

– Любой портрет – это изображение человека. Так? Так. И чем талантливее живописец, тем многограннее он передает образ портретируемого. А любой зритель в силу своей образованности, восприимчивости или простого желания видит кто одежду и драгоценности, кто черты лица, кто характер, а кто и всю жизнь этого человека готов рассказать, вплоть до мельчайших подробностей. Твоей же Надежде страсть как хотелось «породниться» с этой дамочкой в старинном платье. А кому не захотелось бы? Молодая, красивая, тонкая, ранимая, грустная. Одни глаза чего стоят – так в самое сердце и глядят… Но это все результат мастерства художника, и не мне тебе об этом говорить…

– Вот и не говори, – заявил ему Владимир. – Сначала посмотри, что я тебе покажу, а потом уже разглагольствуй о мастерстве художника.

Он встал и направился к двери, подразумевая, что Филипп последует за ним. Друг за дружкой поднялись они сначала на второй этаж, а потом и на чердак. Зеленый расписной сундук, с которого смели пыль, сразу бросался в глаза, и Филипп решил, что он и есть цель их путешествия. Но нет, друг подошел к листам шифера и отодвинул один, затем вытащил из-за него что-то завернутое в клетчатую рубашку.

Поставив портрет на сундук, Владимир размотал его и повернул так, чтобы из слухового окошка на изображение упал последний луч заходящего солнца.

– Где ты его откопал? – сдавленно спросил потрясенный Филипп. – Неужели здесь, среди этого хлама, нашел? Он же парный к тому, что наверху… черт, теперь уже внизу. И совсем не пострадал от времени, как будто вчера написанный. С ума сойти можно…

– Я его не откопал. А как будто вчера написанный он потому, что я его действительно написал несколько дней назад и всего за одну ночь. Вот от чего и впрямь с ума сойти можно, – сказал Владимир, выжидательно глядя на друга, и спросил: – Теперь ты понимаешь, о чем я тебе толкую?

Но Филипп медленно покачал головой:

– Теперь я вообще ничего не понимаю.

– Вот и я о том же, – уныло ответил ему Владимир, пристраивая портрет себе под мышку.

Они спустились с чердака на второй этаж. Чувствуя себя неловко, вошли в комнату Надежды и остановились перед портретом дамы в сером платье. Маленькая мутная фотография на стене рядом с ним смотрелась сиротливо.

– А теперь сравни того парня, что я написал, и того, что на снимке, – предложил Владимир. – Только заметь, что моего я создал прежде, чем увидел фотографию. Чем хочешь клянусь.

Филипп чуть ли не носом уткнулся в стену, чтобы лучше видеть фотографию, но взять ее в руки отчего-то не рискнул.

– Ё-моё, – прошептал он, оборачиваясь. – И что это может означать?

– А ты говоришь – талант живописца, – сказал ему в ответ Владимир. – Ну-ка, подержи и отойди в сторонку.

Он вручил портрет приятелю, который принял его не без опаски, словно боялся обжечься. Затем снял снимок со стены и огляделся по сторонам.

– Я сейчас, – сказал Владимир и быстрым шагом направился к двери.

– Эй, ты куда? – встревоженно окликнул его Коржик. – Не оставляй меня здесь одного. Мне не по себе. И что я с ним буду делать? – Он слегка тряхнул портретом, который держал на вытянутых руках.

– Ага, испугался, – злорадно произнес Владимир. – Ничего, потерпишь. Я мигом, только гвоздь принесу и молоток.

Он действительно отсутствовал недолго, минут пятьдесят Но все это время Коржику казалось, что волосы у него на голове непроизвольно шевелятся, а по спине бегают мурашки. На всякий случай он старался не смотреть на тот портрет, что висел на стене, и не думать о том портрете, что держал в руках.

Вернувшись, Владимир с деловым видом приставил гвоздь к стене и спросил не оборачиваясь:

– Тут вбивать или ниже? Я хочу, чтобы они висели на одном уровне.

Кто «они», пояснять было не надо. Прищурив глаз, Филипп кивнул:

– Тут, тут.

Несколько точных ударов молотком по гвоздю – и Коржик с невольным вздохом облегчения передал Владимиру портрет.

Теперь живописные изображения висели рядом, но что-то портило общее впечатление.

– Я передвину столик, а ты пока подержи лампу. Только осторожнее, не разбей, – скомандовал Владимир.

В ответ раздалось глухое недовольное бормотание Коржика:

– Можно подумать, я безрукий.

Наконец оба приятеля отступили на середину комнаты и замерли, чувствуя странное умиротворение, словно совершили невесть какое благое дело.

– Здорово, – прошептал Филипп.

Но Владимир медленно покачал головой, зажег керосиновую лампу и чуть передвинул медальон, чтобы тот находился точно под портретом дамы в сером платье.

– Вот теперь действительно здорово, – констатировал он.

Дрожащее сияние залило изображенных на портретах молодых людей золотистым светом, оставляя большую часть комнаты в легком полумраке. Оно очертило границы их мира, и им там было хорошо. Вдвоем…

– Пошли отсюда, – тихим шепотом произнес Филипп. – Не будем им мешать. – И добавил: – А ты, Володька, все-таки чертовски талантливый парень. Только не говори мне про наитие, про то, что кто-то незримый водил твоей кистью, и про прочую несусветную чушь. Дворнику дяде Васе с его метлой, как он ни старайся, никакое наитие не поможет нарисовать даже такой знакомый и родной предмет, как граненый стакан. Наитие, оно, брат, знает, на кого нисходить…

Глава 17

Надежда разжала руку, и сумка упала на пол. Не обращая на нее внимания, она огляделась по сторонам. Ее любимая квартирка, но воспоминания о пребывании здесь Ладоши, нахлынув вдруг, испортили улучшившееся было настроение. А она так рассчитывала отдохнуть душой в привычной обстановке. «Выброшу все, к чему этот гад ползучий прикасался. Выброшу к чертовой матери, – мгновенно решила девушка, но уже в следующую секунду передумала: – Или нет, лучше отдам кому-нибудь».

Но тогда получалось, что в квартире остались бы чуть ли не голые стены, потому что пришлось бы расстаться со множеством вещей, которые к тому же и ей самой приносили радость, которые она любила.

– Да что же это делается на белом свете! – в сердцах воскликнула Надежда, по-бабьи всплеснув руками. – Два поганца выжили меня из обоих моих домов. И хорошо хоть в фигуральном смысле.

Она опустилась на диван и вперила взгляд в пространство перед собой.

– Ну нет, так дело не пойдет! – заявила девушка после недолгого раздумья.

Вместо беспросветной обиды на судьбу-злодейку, ощущения своей ненужности и брошенности, от которых опускаются руки и нет сил делать что-либо, Надежда неожиданно почувствовала прилив бодрости и здоровой агрессивности.

– Пусть лучше Ладоша катится к чертям собачьим, а вещи ни в чем не виноваты, – сказала она и внезапно почувствовала облегчение.

Словно по мановению волшебной палочки, вместе с этими словами девушка избавилась от всего, что связывало ее с неверным возлюбленным, на которого было потрачено так много душевных и физических сил, не говоря уже о времени. Ниточка порвалась, и ее уже было не связать. А вместе с этим ушли не свойственные Надежде уныние и апатия.

– Так, с одним разобрались. Теперь остался второй…

Вот именно – остался. К своему удивлению, Надежда поняла, что, в отличие от Ладоши Мгеладзе, не собирается посылать Владимира Волкова к чертям собачьим. Хотя вроде бы следовало: тоже оказался тот еще гусь лапчатый: решил поживиться за ее счет, обманывал без зазрения совести.

Однако что-то внутри ее активно противилось мысли, что она больше никогда не увидит Владимира. Надежда вспомнила их сидение за книгами по искусству, их прогулки по окрестностям, невольные или вольные прикосновения, от которых дрожь волнами пробегала по телу, отдельные фразы, содержащие полунамеки на нечто большее в отношениях. Все было просто замечательно… если бы не подслушанный разговор, не привидение…

Девушка помимо воли хихикнула, вспомнив Богдашу, присевшего в реверансе посреди комнаты, и тут же содрогнулась, когда в душе ожил весь тот ужас, который она испытала ночью на чердаке, увидев в двух шагах от себя нечто белое и колышущееся. Вроде бы бестелесное, но явно всамделишное.

«Но ведь это же не Владимир изображал существо из потустороннего мира», – напомнила себе Надежда. «Не Владимир, – согласился с ней незримый оппонент из подсознания. – Однако он вполне мог быть инициатором всего этого маскарада. Недаром же он оказался в нужный момент рядом и подхватил тебя, теряющую сознание, на руки».

– Недаром, недаром… – пробормотала она, охваченная сомнениями, и вдруг воскликнула: – А выражение его лица, когда я вошла и решила припереть их к стенке! Он же явно был расстроен, он сожалел, что оказался втянутым в эту авантюру. Он готов был сквозь землю провалиться, лишь бы не выглядеть плохо в моих глазах. Следовательно, я ему не безразлична. Совершенно верно: не безразлична! Это и ежу понятно. И потом, можно подумать, я в людях не разбираюсь!

Учитывая ее безумную жертвенную влюбленность в Ладошу, последний аргумент выглядел весьма и весьма спорным. Но именно он пришелся Надежде по нутру.

Казалось бы, в отношениях с новым мужчиной она опять норовила наступить на те же самые грабли. Только в этом случае не было слепого подчинения избраннику, принятия его со всеми достоинствами и недостатками, возводимыми в ранг индивидуальных особенностей, свойственных любой неординарной личности.

Она не взирала на Владимира сквозь розовые очки, допускала, что он мог иметь на нее виды вполне определенного свойства, включая и «охмурение» в корыстных целях. Но под влиянием обстоятельств люди, как известно, меняются. Вот и Владимир наверняка раскаивается в своих черных замыслах, если таковые имели место. Могло сыграть свою роль и влияние друзей: ведь они привыкли быть заодно и поначалу думали лишь о собственной выгоде. А потом они с Владимиром познакомились поближе, и… Словом, он представал в ее глазах живым человеком, а не безупречным небожителем, но от этого казался еще привлекательнее.

Интуитивно она ощущала, что отстаивание своего мнения, горячий спор, а то и ссора не изменили бы глубинной основы их отношений. Оставалось всего ничего: выяснить, насколько серьезно его чувство к ней. Наедине с собой Надежда пока не рисковала произнести слово «влюбилась» – обжегшиеся на молоке, как известно, дуют на воду, – но нет-нет да и видела картинки их совместного будущего. И чем дальше, тем чаще, даже несмотря на спектакль с привидением.

То, что она Владимиру понравилась, не вызывало сомнения – да и какая женщина этого не поймет? Но жизнь опять-таки – не только сегодня, но и завтра. Есть ли у них это «завтра»?

«А если нет? Если ты себе опять все нафантазировала?» – не унимался невидимый спорщик.

– Что ж, – подумав, решительно ответила ему девушка, – тогда никто не узнает о моем втором поражении, ведь свидетелей – раз-два и обчелся. К тому же мои с ними пути вряд ли когда пересекутся. Впредь же я буду еще более осмотрительной. А сейчас пошел вон из моих мыслей.

И, словно чтобы поставить точку в этом умозрительном диалоге, зазвонил сотовый.

– Алло?

– Надька, привет! Как дела? – привычной скороговоркой произнесла Ксюша.

– Все нормально, – ответила Надежда, не решившая с ходу, стоит ли откровенничать с приятельницей. – А у вас есть что-нибудь новенькое?

– По большому счету нет. Ждем-с, а чего – неизвестно. Есть только одна новость, и для тебя не очень приятная…

– Чего замолчала? Не тяни! – потребовала Надежда и подумала: «Давай уж до кучи».

– Твоего вроде бы утвердили…

– Володьку?!

В трубке воцарилось недоуменное молчание, потом Ксюша осторожно спросила, явно боясь проявить обуревающее ее любопытство:

– Какого Володьку? Я Ладошу имела в виду. Или ты теперь его Володькой называешь?

Но Ладоша остался в прошлой жизни. Она прожила с ним два года, окружала домашним уютом, поспособствовала его карьере, но прошло всего несколько недель – и знакомый образ упитанного, глянцевитого баловня судьбы уже расплывается перед глазами, как мираж в знойном мареве. «Да за одно это Владимиру надо памятник при жизни поставить, – подумала Надежда. – Известно же, что клин клином вышибают».

– Знаешь, я сейчас к вам приеду, – быстро сказала она в трубку. – Тогда и поговорим.

– Как приедешь? А где ты сейчас? – удивленно спросила Ксюша.

– Дома, в Москве, часа полтора как с автобуса. Только приведу себя с дороги в порядок по-быстрому – и к вам. Часам к пяти, думаю, успею. Да, Танька на месте?

– На месте, на месте. Где же ей еще быть? Ну, мы тебя тогда ждем.

* * *

Хорошо известно, что женщине нужно как минимум полтора-два часа, чтобы привести себя в тот вид, который она найдет более или менее сносным. Однако в исключительных случаях того же самого ошеломительного результата можно добиться и за пятнадцать – двадцать минут.

Так вот, подходя к массивным деревянным, с огромными бронзовыми ручками дверям института, Надежда чувствовала себя безупречной во всех отношениях молодой женщиной. И макияж, и прическа, и голубая трикотажная кофточка, и белая в голубых разводах юбочка, и босоножки на шпильках в тон – все было одно к одному. Естественно, это не могло не отразиться на ее настроении. Она даже слегка улыбалась, проходя мимо ряда машин на стоянке. И вдруг что-то словно щелкнуло в ее мозгу.

Надежда чуть замедлила шаг и пригляделась. Вот оно что! А еще говорят, что машины теперь делают исключительно на конвейере. Как же тогда она с ходу узнала надменное выражение «лица» стоящего в нескольких метрах от входа серебристого «мерседеса»?

«Этот гад уже тогда, когда мы вместе гостили в Сочи, знал, что машина предназначается ему, если только… Если только он выполнит одно гнусное мамочкино условие, – догадалась Надежда. – И послушный сынуля выполнил. Чтоб ему пусто было, этому пай-мальчику!» Но последние слова она мысленно произнесла без какой-либо злости или обиды, даже скорее лениво. Просто того требовало отношение к Ладоше и ему подобным.

Проигнорировав лифт, Надежда легко взбежала на свой третий этаж и распахнула дверь в отдел.

– Привет! – воскликнула она, разом обращаясь ко всем присутствующим.

– Ой! – ответила ей Ксюша, остальные почему-то смущенно промолчали. – Мы не думали, что ты так скоро.

– А это что-то меняет? – удивленно спросила Надежда и прошла к своему столу, чтобы освободить проход.

В коридоре за ее спиной раздались шаги и голоса. И те и другие явно приближались к дверям отдела.

– А вот здесь сидят сотрудники нашего института, которыми будет, так сказать, руководить ваш уважаемый супруг, – благодушно пробасил Александр Маркович Пржежецкий, появляясь на пороге, и, как Ксюша минуту назад, ойкнул, увидев Надежду.

Жеже замер на месте, но на него по инерции налетели идущие следом Сонечка, с сияющими от восторга глазами, и импозантный Ладоша, в дорогом костюме цвета маренго, в белоснежной рубашке в тонкую серую полоску и при модном темно-красном галстуке.

– Здравствуйте, Надежда Павловна. Как-то не ожидал вас здесь увидеть, – вмиг стушевавшись, произнес Александр Маркович. – Ведь вы вроде как в отпуске. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, Александр Маркович. В отпуске я, в отпуске. Просто зашла родной отдельчик проведать.

– Да-да, конечно. – Несмотря на внушительную комплекцию, руководство живо повернулось вокруг своей оси и поспешно произнесло: – Ну, вы, Владимир Автандилович, осваивайтесь на новом месте, покажите вашей очаровательной супруге, что здесь к чему, а меня ждут дела, так что простите. – И он исчез, как растворился в воздухе, даже шагов его на этот раз в коридоре слышно не было.

Сонечка мгновенно оказалась за широкой спиной мужа и оттуда со страхом и любопытством наблюдала, что сейчас последует. Даже губку нервно прикусила.

Ладоша неуверенно шагнул по направлению к Надежде и, скривившись в неискренней улыбке, произнес:

– Здравствуй, Надя.

– Привет, – небрежно обронила она, скользнув по нему равнодушным взглядом, и сказала, будто продолжила прерванный разговор: – Ну, девчонки, пошли за шкаф, что ли? А то у меня в сумочке мороженое потечь может, еще испортит ее. А сумочка так подходит к моим новым босоножкам, правда ведь? – И Надежда взбрыкнула стройной ножкой, демонстрируя изящную туфельку на тонком каблучке.

– Правда, – ответила Ксюша, поспешно выбираясь из-за стола. – Чтоб мне провалиться на этом месте, правда. Ну, кто еще с нами за шкаф?

Оказалось, что все. Лишь Ладоша с молодой супругой остались стоять посреди комнаты. Новоиспеченный начальник был так потрясен произошедшим, что даже не осознавал, насколько нелепо выглядит.

Владимир Автандилович Мгеладзе долго и тщательно готовился к неизбежной встрече со своей предыдущей возлюбленной. И не просто возлюбленной, а с девушкой, которую не прочь был бы назвать своей законной женой. Он предвидел слезы, упреки, мольбы, взывания к совести, даже оскорбительные эпитеты и продумывал достойные ответы. Он с честью выйдет из этого испытания. Однако же не вышел. И это на глазах у Сонечки, для которой он не только царь и бог, но и шишка в научных кругах самой Москвы.

Совершенно искреннее равнодушие Надежды, ее небрежный взгляд сразили Ладошу наповал. Для мужчины нет и не может быть ничего хуже, чем когда его в упор не видят. Ненависть, презрение, злость, возмущение – это проявление сильных эмоций, которые человек способен вызвать в душе другого человека. Следовательно, он не пустое место, раз на него реагируют пусть громко, грубо, пусть нелицеприятно, но реагируют. А что взять с еле различимой невооруженным глазом мушки дрозофилы?

Вот такой мушкой дрозофилой и почувствовал себя застывший столбом Владимир Автандилович Мгеладзе, кандидат экономических наук, начальник отдела столичного института. А из-за шкафа тем временем доносились сдержанное хихиканье и приглушенные фразы, произносимые, однако, весьма и весьма оживленными голосами.

– …будет, так сказать, руководить ваш уважаемый супруг, – достигло ушей Ладоши, и он словно вышел из оцепенения.

– Пошли отсюда, – прошипел он, хватая мало что понявшую Сонечку за руку, и поволок ее за собой.

Когда дверь за четой Мгеладзе захлопнулась, Ксюша высунула голову из-за шкафа и констатировала:

– Унесла нечистая.

– Слава тебе господи, – ответил ей кто-то.

– А ты, Надька, молодец, – восхищенно произнесла Татьяна. – Я бы так ни за что не смогла. Еще расплакалась бы у всех на глазах, а то и заявление об увольнении тут же на стол Жеже шмякнула.

– Ну, о заявлении говорить пока преждевременно, – ответила Надежда и сама подивилась тому, насколько легко ей далась встреча с Ладошей. Словно мушку с рукава стряхнула или тополиную пушинку с челки сдула.

Нет и не было такого человека в ее жизни. Зато есть другой. А это была проблема уже совершенно иного свойства. Тут не отмахнуться от человека хотелось, а совсем наоборот – запустить в него коготочки и не отпускать от себя как можно дольше, возможно – всю жизнь. Просто поразительно, к насколько противоположным выводам может прийти женщина в сходных ситуациях. Однако пока еще это было только на уровне подсознания…

Дома Надежда, разбирая сумку, наткнулась на книжечку, которую машинально прихватила с собой. Маленькая, тоненькая, с забавными картинками – то, что требуется в долгой дороге. Однако Надежда так ее и не раскрыла – не до того было: сначала пыталась справиться с ворохом эмоций, потом с девятым валом мыслей. Но розоватое, с зелеными уголками «Похвальное слово Глупости» дождалось своего часа.

– Сейчас почитаем, – сказала девушка, забираясь вечером в постель. – Самое время дать голове отдохнуть.

Она настроилась на легкое развлекательное чтение. К чему же еще, раз сам автор книги по имени Эразм Роттердамский предлагал к прочтению «шутки… ученые и не лишенные соли», как сам же и написал в обращении к своему приятелю Томасу Мору. Ну, этого англичанина Надежда смутно помнила по урокам истории в школе. Что-то там связанное с реформацией католической церкви. И жили тогда еще некие Лютер и Кальвин.

Одно имя цеплялось за другое, вытаскивало на свет божий название страны или событие, которое хотелось освежить в памяти. И так могло продолжаться до бесконечности – это Надежда сразу уразумела и желание отыскать и полистать «Энциклопедический словарь» пресекла в корне.

– Нет, не быть мне коммунистом, возникни у меня вдруг такое желание, – со вздохом констатировала она, вспомнив найденный во время школьного субботника за шкафом в учительской выцветший плакат с изречением: «Коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». – Их вообще, согласно этому постулату дедушки Ленина, быть не может. Не по силам справиться с подобным объемом знаний ни одному нормальному человеку.

Так что на сегодня Надежда собиралась ограничиться текстом Эразма Роттердамского из Нидерландов и картинками Ганса Гольбейна Младшего из Германии. Про последнего она еще раньше навела справки у Владимира.

Однако уже с первых слов Надежда поняла, как далеко многим современным интеллектуалам или людям, опрометчиво причисляющим себя к таковым, до автора книги. «Нет ничего забавнее, чем трактовать чушь таким манером, чтобы она отнюдь не казалась чушью» – одна эта фраза многого стоила и из уст Надеждиного современника прозвучала бы страсть как остро и актуально. Дальше – больше. Вот уж поистине и широта охвата тогдашней действительности, и едкий ум, и жесткая сатира не только на быт и нравы тогдашних людей, но и на, казалось бы, святая святых того времени – высшее духовенство, коронованных правителей, святых апостолов и даже самого Иисуса Христа.

«Да этот Эразм даст фору любому из нынешних диссидентов, – не без удивления отметила Надежда. – Причем многие его высказывания ничуть не устарели. Интересно, что ему за это было, помимо прижизненной славы?»

Но были и другие фразы, которые сильнее задевали не ум, а сердце девушки. И тут уж она сознательно старалась не замечать ироничных комментариев автора. «…Кто страстно любит другого, тот живет уже не в себе, но в любимом предмете, и чем более он от себя удаляется, дабы прилепиться душою к этому предмету, тем более ликует».

«Я прилепилась к Ладоше, я растворилась в нем, забыв о себе, – и была жестоко наказана. Но я опять во что бы то ни стало хочу испытать это чувство любовного томления и неистовства страсти, только «предмет», который упоминает нидерландец, отныне нужно выбирать с умом, – размышляла она. – Сердце иной раз бывает так непростительно доверчиво, поэтому прежде стоит включить мозги, а потом уже преподносить себя на блюдечке с голубой каемочкой».

В этих рассуждениях все было прекрасно, за исключением одного – «предмета». А что, если он включит мозги и этим ограничится? Ну на что ему девица, которая лихо рассуждает о развитии экономики в слаборазвитых, развитых и прочих странах, но только совсем недавно узнала о существовании такого талантливого русского художника, как Рокотов. Как этот «предмет» «удалится от себя и прилепится душой» к столь ограниченной особе, с которой и поговорить-то не о чем?..

Глава 18

Дом опустел и словно бы погрустнел. А может, это солнце все больше пряталось теперь за тучами и не отсвечивало радостно в чисто вымытых стеклах…

Богдаша, несмотря на обещание навещать друзей, безвылазно торчал то в церкви, то дома у отца Федора. Филипп же ни с того ни с сего вдруг стал все чаще и с неожиданной тоской вспоминать жену Юльку и двух малолетних отпрысков, таких очаровательных и пухленьких, что хоть пиши с них ангелочков.

– Смотаюсь-ка я в Зеленоград, к своим, – сообщил он как-то за завтраком Владимиру, смущенно глядя мимо него.

– И надолго?

– Да нет, на недельку-другую.

– Ну-ну, – произнес Владимир, и стало ясно, что он не верит ни единому слову приятеля. – Передавай от меня Юльке привет, поцелуй своих пацанчиков. Если надумаешь все-таки вернуться, звякни.

– Само собой, – заверил его Коржик и, как совсем недавно Богдаша, поспешил собрать свои нехитрые пожитки.

Словом, со следующего дня Владимир остался один в доме. Порой он наведывался в чулан, где хранились их общие приобретения. Перебирал, так и сяк вертел в руках и понимал, что они перестали его волновать, хотя среди них попадались весьма занятные, а порой и редкие вещицы. Взять хотя бы огромную фарфоровую лохань с узорным краем, расписанную водорослями и всякой речной живностью. В восемнадцатом веке в таких держали живую рыбу и раков.

Однако большую часть времени Владимир проводил наверху, в комнате Надежды. Вспоминал, как, будучи сильно навеселе, завалился в постель, не подозревая, что там уже лежит замершая от ужаса молодая девушка. Как увидел ее в галерейке – халатик много выше колен, на голове пакет со смешной надписью. И опять она бросилась от него, как испуганный кролик. Затем был эпизод с привидением. Владимир как наяву видел помертвевшую и оседающую на пол Надежду. Хорошо хоть успел ее подхватить. И наконец, этот проклятый разговор, который девушка, видимо, слышала от первого слова до последнего.

Ну и что хорошего она могла о нем теперь думать? Ровным счетом ничего. Конечно, на ум приходили и их посиделки за книгами, и его вдохновенные, подкрепленные восторгом в ее ясных серых глазах разглагольствования о великом и вечном искусстве, и разгадывание тайны портрета, так и оставшейся нераскрытой, но привнесшей в их отношения волнующий флер романтической одухотворенности и чувственности. Но разве она вспомнит об этом хоть на минуту после того, как реальная действительность предстала перед ней в столь непотребном, откровенно пугающем виде?

И участником каждого эпизода, как назло, обязательно оказывался он. Даже ее чудесное спасение им от «потустороннего» Богдаши теперь наверняка воспринимается Надеждой как хорошо отрепетированный спектакль.

Что имеем – не храним, потерявши – плачем. «Как верно сказано», – размышлял Владимир, прекрасно понимая, что осознать сие можно только после того, как потеряешь. И никак иначе. Он и не предполагал, насколько глубоко вошла в его жизнь эта девушка со светлыми шелковистыми волосами и широко распахнутыми доверчивыми глазами. Казалось, он помнит все их случайные и неслучайные прикосновения, все слова, сказанные друг другу, даже интонации, с которыми эти слова были произнесены. Ему не хотелось думать ни о ком, кроме нее.

– Как сделать так, чтобы все стало по-прежнему? Вернулось на круги своя? – вопрошал себя Владимир и чувствовал, что голова его пухнет от беспрестанно бегающих по кругу одних и тех же мыслей. – Вам-то хорошо двоим, – с завистью говорил он тогда, глядя на портреты на стене.

И действительно, дама в сером платье и молодой человек в зеленом мундире явно обрели друг друга… и замкнулись в своем мирке, полном умиротворения и покоя. Да, конечно, подражая записному искусствоведу, Владимир мог бы поведать возможным слушателям о будто живом, дышащем фоне, из которого выступает одухотворенное лицо девушки, о плавно текущих линиях головы, плеч и продолжающихся в опущенной руке с розой, осыпающей блеклые лепестки, о серебристом колорите, о гармонии цвета. Наконец, о проникновенном взгляде темных миндалевидных глаз, в которых отражается…

– Черт, отражается то, что им хорошо вдвоем! Здесь и сейчас! Как бы плохо, тоскливо, одиноко, грустно им не было прежде! – в сердцах воскликнул он. – Так что скажи, милая, спасибо за то, что меня посетило… черт знает что посетило, но я преподнес тебе твоего вот уж действительно долгожданного возлюбленного на блюдечке, точнее, на куске холста!

В этот момент по портрету, на миг выглянув из-за туч, скользнул золотой луч солнца, и взгляд девушки чудесным образом потеплел, а по ее губам будто скользнула еле уловимая благодарная улыбка.

– Чур меня, – пробормотал потрясенный художник и, на всякий случай не спуская глаз с портрета, бочком, бочком поспешил из комнаты. – Чур меня…

* * *

Решение созрело, едва Владимир спустился вниз. Адрес и телефон Надежды он узнал накануне, причем довольно легко. Мария Семеновна не сочла нужным скрывать эти сведения, полагая, что постояльцы, о которых Надюша в последнее время говорила исключительно благосклонно, имеют право их знать. Девушка уехала так поспешно, а двоим молодым людям тоже, как назло, приспичило покинуть дом. Мало ли что важное они собирались ей сообщить. К тому же третий из них – Богдан – перебрался на жительство к отцу Федору и взялся за реставрацию местной церкви, что невольно повысило его статус среди тамошнего населения и облекло доверием.

– Как только увидите Наденьку или созвонитесь с ней, передайте от всех нас привет и узнайте, не стряслось ли у нее что, а то она так внезапно уехала, что чего только в голову не приходит.

– Не волнуйтесь. И привет передам, и помощь Наденьке предложу, если понадобится, – пообещал Владимир, обрадованный, что у него появился повод встретиться с девушкой.

Повод, конечно, поводом, но его ведь обставить надо подобающим образом – к такому выводу пришел молодой человек, мысленно представляя, как может произойти их встреча. Он в костюме и при галстуке – от одной этой мысли художника аж передернуло – с роскошным букетом алых роз становится перед Надеждой на колено и предлагает руку и сердце… «Пошлет, куда подальше пошлет, и будет права, – вздохнул он. – Еще букетом по физиономии съездит».

Другой вариант. Он как бы невзначай сталкивается с девушкой возле института, где она работает… А если Надежда все еще в отпуске? Тогда у подъезда ее дома и… и выставляет себя в глазах Надежды полнейшим идиотом, мающимся от неразделенной любви. Прямо-таки сэр Ланселот хренов, безмерно тоскующий о королеве Джиневре…

Сидя в своей мастерской на старой, кое-где измазанной масляной краской тахте, Владимир тупо смотрел в окно, за которым виднелось цвета темного перламутра небо, и отвергал один сценарий предполагаемой встречи за другим. Телефоны он предусмотрительно отключил, чтобы ему не мешали думать, но и это не помогало. Еда не лезла в горло, а мысль о кофе вызывала уже тошноту.

На пятые сутки, проходя мимо зеркала, он ненароком взглянул на свое отражение и остановился как вкопанный, ибо не сразу узнал себя. Словно не веря своим глазам, Владимир провел пальцами по подбородку – ощущение было такое, словно он коснулся наждачной бумаги. Повернул голову чуть вбок и увидел, что волосы сосульками падают на мятый воротник несвежей рубашки и загибаются кверху. И еще он заметно осунулся и похудел.

Определенно Владимир себе не приглянулся. Страдания страданиями, но такое пренебрежение своим внешним видом прежде всего говорило о неуважении к себе как к личности. А он всегда считал, что надо уметь не подавать виду, как бы плохо тебе ни было. Таким, по мнению Владимира, должен быть настоящий мужик, к каковым он себя и причислял.

Приняв душ, вымыв и расчесав волосы, побрившись, он нашел, что выглядит куда лучше. Ему даже понравилось некое сдержанное страдание в собственном взгляде. Владимир встал к зеркалу вполоборота, скрестил руки на мускулистой груди и красиво поник головою. Если писать автопортрет, так сказать, для потомков, то только в таком виде. Сильная личность, остающаяся таковой даже в момент глубокого горя…

Однако мысли об автопортрете в образе угрюмого мачо лишь ненадолго улучшили его настроение. Более того, Владимир даже расстроился, найдя их легковесными, поверхностными, не соответствующими его настоящему отношению к ситуации с Надеждой. Он влюбился в девушку, как ни в кого еще не влюблялся, и ничего поделать с этим было нельзя. Ему бы только узнать, есть ли у него хоть какая-то надежда на взаимность.

До подслушанного Надеждой разговора он мог почти наверняка утверждать, что заронил в сердце девушки искру влюбленности. Даже иногда забавлялся, вызывая тем или иным словом или жестом трепет в ее груди и смущение во взгляде. А что теперь?..

– А что теперь? Только не сидеть сложа руки и не топить горе в вине, – сказал самому себе Владимир.

Постулат, что талант на Руси не может не уходить временами в запой, а то какой же он тогда к черту талант, был для него неприемлем. И совсем не потому, что Владимир считал себя бездарным живописцем. Его работы находили признание и у критиков, и даже у коллег, да и сам он оценивал свои способности весьма высоко. Просто неоднократно становился свидетелем того, как творчество некоторых его собратьев по цеху запоями и пьяными разглагольствованиями об искусстве и ограничивалось.

Плюс, конечно, общение со светским Коржиком, который хоть и употреблял спиртное, но делал это исключительно эстетично и не теряя человеческого достоинства. Богдаша же, когда на него находил творческий стих, вообще мог обходиться без еды и питья.

О редких исключениях из правила, которые все-таки случались, Владимир предпочитал не вспоминать. За исключением, конечно, последнего, когда он ввалился в комнату на втором этаже некоего дома в Коврюжинске. Нет, неспроста он в кои-то веки перебрал лишку в компании художников с пристани и неспроста неведомая сила потащила его за собой или подталкивала в спину – где уж тут теперь вспомнить – вверх по скрипучей лестнице. И в доме он был тогда, между прочим, один, вполне мог устроиться в любой из нижних комнат. Так нет же, поперся наверх с риском сломать себе шею…

Итак, Владимир решил действовать. Не важно как, главное – выбраться из беспросветной тоски, что затягивает похуже любого омута.

Он оделся, причесался, проигнорировал парфюм – не тот был нынче настрой – и огляделся. На журнальном столике кучей были свалены газеты, рекламные объявления, счета за коммунальные услуги и прочая полиграфическая дребедень. Но уголок одной бумажки невольно привлек его внимание – плотная финская бумага, изящный шрифт, старорежимная виньетка в углу, золотой обрез.

Оказалось, что это приглашение на выставку портретов из частных собраний. «Что называется, в струю», – подумал Владимир и поспешно пробежал глазами текст, набранный внизу мелким шрифтом: не опоздал ли? Выяснилось, что выставка продлится всего неделю. Оставалось только выяснить, какой сегодня день недели.

Метод логических рассуждений не помог, тогда Владимир просто включил сотовый и увидел дату на засветившемся экранчике. Ура! Не опоздал, правда самую чуточку. Был тот самый день – воскресенье, – когда экспозиция закрывалась. Естественно, будет многолюдно. Но в толпе так легко затеряться и остаться наедине со своими мыслями!

Уверенный, что недаром его взгляд упал на приглашение, отныне не сомневающийся в том, что ничто в этом мире не происходит просто так, Владимир покинул мастерскую и направил свои стопы к станции метро, чтобы добраться до «Аэропорта». А оттуда до улицы Усиевича, где находился выставочный зал, было рукой подать. Там-то ему наверняка и откроется, как поступить…

* * *

Выставки предметов изобразительного искусства из частных собраний теперь стали не те, что некогда, при советской власти. Тогда на них ходили, как правило, искусствоведы, любители живописи или скульптуры и дряхлые, убого одетые старички. Эти-то старички и были, помимо экспонатов, главной достопримечательностью экспозиций. Это им, чудом уцелевшим, зачастую потомкам древних дворянских родов, принадлежали многие выставленные вещи. Они жили своими коллекциями, называли друг друга по именам, а до всего остального, вроде внешнего вида, им не было никакого дела.

Теперь же подобные выставки все больше стали посещать богато и модно одетые люди или же их художественные агенты, а на табличках под экспонатами вместо фамилии владельца для конспирации ставились прочерк, звездочки или иные какие таинственные знаки…

Владимир остановился перед портретом купчихи в цветастой шали, накинутой на плечи, и в атласном платке на голове, из-под которого не выбивался ни единый волосок. Толстые пальцы унизывали перстни, на груди связкой висели жемчуг и кораллы. Таким самодовольством и грозностью веяло от изображенной женщины, что он с тоской и нежностью вспомнил трогательную девушку в сером платье на стене в доме тетки Нилы…

– Ксюха, да не смотри ты, глупая, на цацки! – услышал он знакомый голос, в котором звенело легкое раздражение. Владимир даже дышать перестал от неожиданности. – В портрете не это главное!

– Не мешай! – отмахнулась от Надежды ее спутница. – Интересно, а волосы у нее свои или накладные?

– Ох, мне бы такую талию, – вмешалась в разговор третья девушка. – Нет, мне никакой корсет уже не поможет.

Владимир невольно улыбнулся, представив, как незнакомая ему молодая особа, выдохнув побольше воздуха, смотрится на свое отражение в стекле, сравнивая себя с предполагаемым портретом Екатерины Великой в бытность ее цесаревной. Ему очень хотелось оглянуться, но он боялся открыть свое присутствие, поэтому стоял как истукан и… слушал.

– Это ж надо такие загогулечки вырезать! Уму непостижимо!

Владимир понял, что теперь речь идет о силуэтном групповом портрете из черной бумаги, представляющем императора Павла I с семейством на природе. Техника исполнения действительно поражала, и ему стало любопытно, как отреагирует на высказывание подруги Надежда.

– Ох, Танька, ты тоже не на то смотришь. Ты лучше погляди на портрет этого молодого человека, – сказала Надежда. – Что ты прежде всего видишь?

Наступило короткое молчание.

– Ну, лицо, – промямлила собеседница по имени Танька. – А еще руки, наверное…

– Видишь, ему же плохо. Он чем-то удручен, – принялась втолковывать Надежда. – У него явно что-то случилось. И художнику удалось это передать. Смятенное состояние души, понимаешь? Это очень сложно, гораздо сложнее, чем вырезать те твои загогулечки…

– Ну, вероятно…

– Не вероятно, а точно!

– Я не был бы столь категоричен, – произнес Владимир и наконец повернулся к девушкам лицом. – От силуэтного портрета нельзя требовать того же, что и от живописного. Разные техники предполагают разные возможности.

Перед ним стояли три подруги: одна пухленькая, с короткими темными волосами, судя по всему Танька, другая – в мини и с бесконечно длинными ногами, очевидно Ксюха. Но он видел только Надежду – та остолбенела, застигнутая врасплох.

Но вот ее серые глаза полыхнули недобрым огнем, и она вежливо-превежливо, спокойно-преспокойно так произнесла:

– Простите, но мы не нуждаемся в ваших пояснениях. Сами как-нибудь разберемся, что к чему.

Однако одна из подруг, Татьяна, вдруг повела себя как самая настоящая… предательница, при этом очень по-женски. Распахнула до невозможности глаза, втянула живот, чтобы обозначить талию, и с примирительно-снисходительной улыбкой сказала:

– Ну что ты, Наденька, так на молодого человека накинулась. Он же наверняка хотел нам помочь из самых лучших побуждений. Правда ведь?

– Правда, – ответил Владимир, одаряя ее прочувствованным взглядом. – Из самых лучших.

– Почему-то мне кажется, что вы всегда действуете исключительно из этих самых побуждений, – резко произнесла Надежда и сжала губы в тонкую линию.

Он тут же перевел на нее серьезный взгляд.

– Во всяком случае, стараюсь. Но если мне случается ошибиться, я искренне об этом сожалею и готов на все, чтобы загладить вину.

– Так уж и на все?

– Да ладно вам препираться! – воскликнула Татьяна, испугавшись, что про нее уже забыли. – Лучше расскажите нам обо всех этих картинах. – И она, не глядя, обвела рукой небольшой зал. – К примеру, вот эта картина. Что вы можете о ней сказать?

Владимир усмехнулся: это был тот самый портрет, о котором совсем недавно говорила Надежда. Мужчина лет тридцати двух – тридцати пяти в белой рубашке с воротником апаш сидел в бордовом бархатном кресле, устремив донельзя тоскливый взгляд в никуда. Его рука с длинными нервными пальцами сжимала книгу, до которой ему явно не было никакого дела. Ничто не могло отвлечь его от тягостных раздумий.

– Ну, ваша подруга очень точно определила, что этот человек чувствует, – ответил он. – «Ему же плохо. Он чем-то удручен. У него явно что-то случилось… Смятенное состояние души…», – процитировал Владимир.

«Мерзавец», – подумала Надежда и сказала:

– А подслушивать, между прочим, нехорошо.

– Да неужто? А строить на этом обвинения и не слушать никаких оправданий разве лучше?

– А кто это у нас пытался оправдываться? Что-то не припомню такого!

– Конечно, сбежать было куда проще!

Татьяна послушала их, послушала и решила вмешаться:

– И это все видно по портрету?

– Что? – вздрогнув, спросила Надежда. – Что видно?

– Ну, я про обвинения, оправдания. Или я чего-то недопонимаю?

«Естественно, последнее», – могла бы сказать Надежда, но не сказала. Присутствие подруг одновременно и мешало ей, и позволяло использовать их как щит, чтобы уйти от прямого разговора. А Владимир явно на него набивался. Они оба оказались на этой выставке по чистой случайности, если не брать в расчет ассоциативность мышления, которая и сыграла с ними злую шутку. Злую ли? Ведь где-то в глубине души Надежда очень надеялась на подобную «случайную» встречу.

«Живописные портреты» стало для Надежды чуть ли не кодовым словосочетанием, на которое откликалось все ее существо. Вот она и потащила подруг на выставку, уверив обеих, что пропустить подобное мероприятие непозволительно для культурного человека. А те, наивные, поверили, будто только это и было причиной их культпохода.

– Нет-нет, вы, Танечка, на редкость все правильно понимаете. У вас удивительно чуткое сердце, – любезно произнес Владимир, исподтишка наблюдая за Надеждой. – Скажите, что, на ваш взгляд, могло бы помочь этому страдальцу?

«Хороший пинок под зад или увесистая оплеуха, в которую вложен весь пыл души», – мысленно ответила Надежда.

Но польщенная его вниманием Татьяна проворковала, кокетливо потупив взор:

– Мне кажется, девушка, о которой он думает, думает и думает все время. Знаете, как это бывает, когда сильно влюблен? – Теперь она подняла взгляд и посмотрела Владимиру в глаза с подкупающей проникновенностью.

– Еще как знаю, – с тяжелым вздохом ответил он и как-то очень искренне погрустнел. – И поэтому не могу не сопереживать этому парню.

– Сопереживать… какое хорошее слово вы нашли. И такое емкое… – Татьяна словно неосознанно провела кончиками пальцев по глубокому вырезу своей шифоновой блузки-размахайки. – Неужели у вас тоже грустно на душе?

«Не удивилась бы, если с выставки они удалились бы под ручку, воркуя, как два голубя, если бы только дать им волю, – с раздражением подумала Надежда. – Нет, не бывать этому! С кем угодно, но только не с ним, как бы я ни любила тебя, дорогая моя подруженька!»

– Вы тут на пустом месте целую душещипательную историю сочинили, – усмехнулась она. – А вам не пришло в голову, что этот, как вы сказали, страдалец, возможно, даже мизинчика этой девушки не стоит? Так что пусть уж лучше он убивается и сожалеет об утерянном, чем ломает ей жизнь. Вот!

– А он не хочет сожалеть об утерянном, когда есть все для того, что жить им вместе долго и счастливо.

– Долго и счастливо! И кто же вам это сказал?

– Я!

– Дурой нужно быть, чтобы поверить вашим словам!

– Тогда поверьте как умная. Уж если я мог осчастливить ту девушку в сером платье, значит, я знаю, о чем говорю.

Ничего не понимающая Татьяна спросила молодого человека:

– Что это за девушка в сером платье, которую вы осчастливили?

– Ты ее все равно не знаешь, – бросила через плечо Надежда.

– А вы оба, выходит, знаете. Откуда?

– Это портрет! – воскликнули Владимир и Надежда в один голос.

– В Третьяковке, что ли, висит?

Где же еще в Москве два незнакомых друг другу человека могли увидеть один и тот же портрет?

– Ага.

– А как же можно осчастливить портрет? – Теперь Татьяна и вовсе ничего не понимала.

Но на этот раз ей никто не ответил.

В выставочной толчее они вчетвером представляли островок, который толпа не совсем деликатно обтекала. Их толкали, пихали, задевали локтями, им наступали на ноги. В какой-то момент поток увлек Ксюшу в сторону и прибил к противоположной стене. Здесь она незаметно пристроилась за спиной одного «крутого» господина, с золотым перстнем на пальце. Сопровождающая его пожилая дама в строгом костюме рассказывала про экспонаты выставки, старательно переводя искусствоведческие термины и прочие литературные красивости на доступный господину язык.

– Не, что, правда, что ли?.. Но ведь так намазано, что ни хрена не разглядеть! Где руки, где ноги, где голова? Как вы говорите – кубизьм?.. И эта штука столько штук может стоить? Ну ни фига себе!.. Ведь ни кожи, ни рожи… ой, простите… А вот эта телка с брюликами мне определенно нравится. Так и вижу ее у себя в гостиной, над камином, значит, – время от времени подавал реплики мужчина с перстнем.

Под конец своеобразной экскурсии Ксюша снова оказалась подле молодого человека и своих подруг.

– Вы по-прежнему тут торчите, а я уже всю выставку обошла. Столько интересного узнала! Хотите, сейчас расскажу?

– Мы тоже много интересного узнали, – ответила ей Надежда, сверля взглядом Владимира.

– И что же именно, позвольте полюбопытствовать? – спросил он.

– Вас это не касается! – заявила девушка и, резко повернувшись, зашагала прочь.

– Даже не понимаю, что на нее нашло, – извиняющимся тоном произнесла Татьяна, следя за подругой взглядом. – Вы уж простите, но мне тоже, наверное, надо идти. Не бросать же ее теперь одну, раз мы вместе пришли.

– Да-да, конечно. Всего доброго, – ответил Владимир не то рассеянно, не то расстроенно.

– И вам всего доброго, – сказала Ксюша и стала пробираться за подругами, оглядываясь на молодого человека и что-то прикидывая в уме.

В вестибюле собрались все вместе: взвинченная Надежда, недоумевающая Татьяна и задумчивая Ксюша.

– Как-то нехорошо получилось, – сказала Татьяна, – даже не представились друг другу. Интересно, а как вы думаете, он на все выставки ходит или только на те, где портреты выставляют?

– Надеешься с ним еще раз встретиться? – усмехнулась Надежда.

– А вдруг! Он такой симпатичный!

– Он? Симпатичный? Да бегемот в зоопарке в сто раз его краше!

– Тогда в следующие выходные ты идешь в зоопарк, а я – в Третьяковку. Туда, где вы портрет видели.

– Какой портрет?

– Какой-то там девушки в сером платье.

– Иди, конечно, иди. В Третьяковке девушек не только в сером, в любом платье можно найти.

– Но в сером, наверное, какая-то особенная. И этот наш знакомый незнакомец еще сказал, что осчастливил ее.

– Так и сказал? – переспросила Ксюша. – Может, он реставратор?

Надежда неопределенно пожала плечами, вся во власти неясных дум. После они посидели немного в кафе. Татьяна стала развивать тему возможного продолжения знакомства с молодым человеком, нещадно зля этим Надежду. Ксюша беззлобно ее подначивала, поглядывая на их общую подругу. А когда прощались возле метро, она неожиданно сказала, ни к кому конкретно вроде бы не обращаясь:

– А в нем определенно что-то есть. Будь я не замужем, ни за что бы его не упустила.

– Правда? – радостно спросила Татьяна.

– Правда, – улыбнулась ей Ксюша, но почему-то многозначительно подмигнула Надежде.

Та в ответ фыркнула, как разъяренная кошка.

Глава 19

Она едва дождалась утра, чтобы отправиться на автовокзал. Ей не терпелось как можно скорее оказаться в доме тетки Нилы. Что Владимир сделал с портретом? Осчастливил, по его словам. Но, так же как и Татьяна, она не представляла, о чем может идти речь. Вставил в новую красивую раму? Снял старый потемневший лак? Потом пришла и вовсе кощунственная мысль: пририсовал девушке сияющую улыбку, а увядшую розу заменил полураспустившимся бутоном или даже целой охапкой цветов…

Однако на самом деле Надежду влекло в Коврюжинск совсем другое, то, в чем она даже себе боялась признаться. Но именно здесь началось самое чудесное приключение в ее жизни. Приключение, что захватило девушку целиком и полностью и грозило изменить всю ее жизнь, превратив в сбывшийся сон наяву. Она интуитивно чувствовала: судьба что-то напутала с фамилиями и поначалу свела ее не с тем человеком. Но чего только не случается на этом свете. Главное – сейчас и здесь все должно было разрешиться, к ее радости. Об этом она и думать боялась.

Вот наконец и дом.

– Нет, он не идиот. Он не станет портить произведение искусства, – твердила Надежда, перескакивая через ступеньку на лестнице, ведущей на второй этаж.

На секунду замерев перед знакомой дверью, она распахнула ее, шагнула в комнату и, зажмурившись, встала перед шатким столиком с керосиновой лампой. Затем осторожно приоткрыла один глаз, не поверила увиденному и открыла второй.

– Осчастливил, – легким ветерком пронеслось по комнате. – Действительно, осчастливил. На всю жизнь. – Надежда и сама потом не могла сказать, прислышалось ей это или случилось наяву.

Придя в себя от потрясения, она медленно приблизилась к портретам. Естественно, ее больше интересовал второй, прежде не виденный. Надежда не сразу, но все-таки догадалась, что это, так сказать, новодел. От него пахло свежей масляной краской, лак был прозрачный, красочный слой гладкий, без трещинок. «Да, Владимир в самом деле талантлив. Он может проникнуть в суть вещей и явлений, хотя, как любой живой человек, способен заблуждаться или, попросту говоря, свалять дурака, – думала девушка. – Но это все поправимо, это можно простить».

– Правда ведь? – спросила она у дамы в сером платье, но не стала ждать ответа, ей и самой все было ясно.

Налюбовавшись вволю, Надежда попятилась к стулу возле окна и села. На душе сделалось благостно и покойно, и жалко было утратить это состояние.

Без дум, но чувствуя, как трепещет сердце, словно в нем поселилось множество бабочек и они ежесекундно касаются его изнутри своими нежными крылышками, Надежда сидела и неотрывно смотрела на пару молодых людей на портретах. И вот уже ей стало казаться, что они обретают плоть и кровь и сближаются, сближаются друг с другом. Она не видела их рук или ног, но явственно ощущала единение их душ. Присутствовать при этом было так радостно, так отрадно, что неожиданно ей нестерпимо захотелось подойти к ним, оказаться внутри объединяющей их невидимой ауры…

Надежда потянулась вперед всем телом… и чуть не упала со стула. За окнами опустились сумерки. В комнате царил полумрак, портреты висели на своих местах. Но девушка не спешила стряхнуть с себя сонную хмарь. Ей нравилось овладевшее ею тягучее томление, ожидание чего-то чудесного, что обязательно произойдет и наполнит и ее жизнь невидимым сиянием.

Отчего-то она была уверена, что ждать осталось совсем недолго.

На этот раз Надежда не стала надевать подобную панцирю ночную рубашку до пят и с длинными рукавами. Ее сорочка больше походила на эфемерное одеяние сказочных эльфов. Ложась в постель, она и не думала вжиматься в стену, как некогда, стараясь стать ее неотделимой частью. Наоборот, она чувствовала себя сказочной красавицей на ложе из лепестков цветов, которую вот сейчас, сейчас поцелует прекрасный принц…

Он звонил и на сотовый, и на обычный городской телефон каждые десять минут и чертыхался, потому что все было бесполезно: никто не брал трубку. А Владимир нутром чуял, что если упустит момент, то потом уже может не произойти то, что должно произойти, то, что для него жизненно важно.

Когда понял, что теряет терпение, он плюхнулся на тахту и задумался. Ехать домой к Надежде Владимир не собирался. Нет ее там – он был в этом уверен. Оставались подруги. Этот вариант казался предпочтительнее. Но которая из двух? Та, что откровенно строила ему глазки, или та, что посматривала исподтишка, изображая полнейшее равнодушие?

– Ни та и ни другая! – решительно произнес Владимир. – Надежда покинула выставочный зал вне себя от раздражения, но при этом она явно не собиралась делиться с подругами причинами своего настроения, потому что…

Бравурная мелодия сотового прервала его размышления. Он взглянул на дисплей и отрывисто бросил в трубку:

– Привет! Чего звонишь?

– Да вот хотел сказать, что, наверное, завтра или послезавтра появлюсь у тебя в Коврюжинске…

– Не смей! – заорал неожиданно для самого себя Владимир, перебивая Коржика. – Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, ни… В общем, никогда! Нечего тебе там делать!

– Ты что, с ума спятил? – встревожился друг.

– Очень может быть, поэтому лучше не мешай мне. Нам, сумасшедшим, перечить нельзя… Да, спасибо за дельную мысль!

– Какую мысль?

Но Коржику уже не с кем было говорить. Его невежливый собеседник отключился без всякого предупреждения.

– Псих, как есть псих, – сказал Филипп, качая головой, и крикнул жене: – Юльк, я, пожалуй, еще побуду с вами. Может, даже до конца лета… А ты знаешь, по-моему, Володька собирается жениться.

– Это на той девушке, про которую ты мне рассказывал? – спросила жена, подходя к нему и садясь на деревянную садовую скамью перед деревенским домом.

– Ага.

– Я бы на ее месте не замуж за него пошла, а с лестницы спустила после всего того, что вы устроили.

– Ну, по-моему, обе эти вещи легко сочетаются. Главное – выбрать нужную последовательность. Сначала спустить с лестницы, а потом уже идти под венец…

– Я возьму это на вооружение, – сказала Юлька.

– Что именно?

– Сначала – спустить с лестницы, а потом поглядим, – ответила она.

– Почему «потом поглядим»? – удивился Филипп.

– Ну, не идти же мне за тебя замуж во второй раз, – ответила ему жена. – А за что мужчину спустить с лестницы, всегда найдется.

– Какие вы, женщины, все-таки кровожадные, – с деланым тяжелым вздохом произнес Филипп, обнимая жену и намереваясь ее поцеловать. – Нужно будет предупредить бедного Володьку…

– Так он тебя и послушает, – прошептала Юлька, прежде чем ответить на поцелуй.

На лестнице раздались крадущиеся шаги. Надежда прислушалась и попыталась усмирить бешеное биение сердца. Но оно набатом гудело в ушах. Тогда она приложила руки к груди и закусила губу.

Чуть скрипнула, открываясь, дверь, и на это движение ответил язычок пламени керосиновой лампы. Затем раздался глухой стук упавшей на пол кроссовки, потом другой. После этого шаги стали еле слышными.

Надежда облегченно вздохнула и закрыла глаза. На губах ее играла счастливая улыбка.

Дама в сером платье и молодой человек в зеленом мундире на портретах деликатно отвели взгляд в сторону…

Content

Елена Рахманова
Клин клином

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19