Алексей Никитин

ИСТЕМИ

2004

Мой адрес istemi@ukr.net. Если приходится диктовать его по телефону, собеседник обязательно переспрашивает: «из чего, из чего?» «Истеми — это имя», отвечаю я, и читаю по буквам: «Ай, эс, ти, и… Истеми». Адреса davidоv@ukr.net или adavidov@ukr.net подошли бы больше — меня зовут Александр Давыдов. Но когда я регистрировал почтовый ящик, они уже были заняты, а упражняться с цифрами и выдумывать что-то воде davidov04 мне не хотелось. Имя есть имя… Тогда я вспомнил об Истеми.

Истеми — последний полновластный правитель Запорожского Каганата. Он остановил войну с Арабскими Халифатами, а во время Таманского кризиса отправил в отставку вице-гетмана Багратуни и лично вылетел в Тверь улаживать разногласия со Словеноруссией. Истеми не побоялся потерять лицо перед президентом Бетанкуром, и, в результате, выиграл — нет, не войну — Истеми выиграл мир. Он был требователен к правительству и жесток с парламентом. Я и сам иногда опасался его.

Сегодня о нем уже никто не помнит. В энциклопедиях можно прочесть о другом Истеми — младшем брате Бумына. Пятнадцать веков назад, при поддержке 50 тысяч огузских всадников, племя братьев атаковало каганат жужуней. Жужунский каганат с готовностью пал, словно только и ждал появления каких-нибудь братьев… и тут же возродился под другим именем. Новым каганом стал Бумын. Через год Бумын умер. Его сменили сперва один сын, потом другой. Дети Бумына расширяли новую империю на восток. Они подчинили кыргызов на Енисее, заставили платить дань Северное Ци и Северное Чжоу, дошли до Желтого моря. Но коренные земли племени по степному праву остались за младшим братом Бумына — Истеми. Истеми не ссорился с племянниками, не воевал с ними за власть. Он пошел на запад, подбирая попутно племена и государства, как перезревшие сливы с земли. Заключив союз с шахом Ирана Хосровом Ануширваном, Истеми напал на державу эфталитов и разгромил ее. Кое-какие подробности этой войны можно найти в «Шахнаме». Дочь Истеми стала женой Хосрова и матерью наследного принца Хормизда. Титул царя эфталитов «ябгу» до наших дней остается частью титула потомков Истеми. В союзе с Византией Истеми напал на Иран, а затем, уже без всяких союзников, атаковал византийские владения в Причерноморье. Истеми дошел до Боспора Киммерийского, вторгся в Крым, осадил Херсонес.

Херсонес ябгу-каган не взял и из Крыма вскоре ушел. Но его наследники навсегда остались в Восточной Европе. Каганат то расширялся, достигая на западе берегов Адриатики, а на севере — Балтийских болот, то ужимался под натиском соседей до едва различимой полосы вдоль берегов Черного моря. Несколько раз попадала в руки врагов, а пять веков назад была потеряна историческая святыня — древняя столица каганов в устье реки Итиль. Менялось и название каганата: Хазарский, Киммерийский, Запорожский. Возможно, я смешиваю Истеми Запорожского с его тезкой из энциклопедии — в истории Запорожского Каганата до сих пор полно темных мест, которые называют белыми пятнами. Их уже никто и никогда не заполнит.

Последний правитель каганата, Истеми, исчез ровно двадцать лет назад. Тогда же пропали архивы каганата. Обстоятельства исчезновения Истеми были печальны для меня и еще четырех человек. Для троих из нас они обернулись серьезными переменами в жизни, для четвертого — неизлечимой болезнью, а пятый, по-видимому, погиб. Почтовый ящик istemi@ukr.net открыт на имя Истеми. Но пользуюсь им только я.

Почту я смотрю дважды в день. Рано утром и вечером. В этом нет системы. Просто, мне так удобно. Утром я ем, вполуха слушаю телевизионные новости и сгребаю все, что за ночь скопилось на почтовом сервере. Обычно, это спам и письма от друзей, которые сейчас живут в Америке. По почте приходит много спама. Не понимаю, куда мне столько. А писем приходит мало. Спам я выбрасываю, не глядя, письма быстро читаю и еду на работу. Возвращаюсь поздно и перед сном еще раз смотрю почту. Вечерняя почта — это письма от здешних друзей и опять спам. Я не спеша читаю вечерние письма, потом еще раз просматриваю утренние и вскоре засыпаю. Потому что вечером, после работы, я могу только спать. Больше ничего не могу. А на письма я отвечаю по воскресеньям. На все сразу. Мне так удобно.

Работа пожирает все мое время. Я занимаюсь продвижением американской сладкой воды на наши рынки. Утомительное и малоинтересное занятие. Не могу представить себе человека, которому бы оно нравилось. Может быть, дело в том, что я старше всех в здешнем филиале. Молодежь азартна, для них карьера — игра. Бонусы, призовые очки, служебный рост… Механический заяц. Лет пять они поиграют, погоняются за ним, а потом, как и я, начнут чесать репу: на что уходит жизнь? На то, чтобы помочь каким-то неизвестным дядькам продать как можно больше пластиковых бутылок, заполненных приторной коричневой жижей — разведенным в воде концентратом с добавленными стабилизаторами, ароматизаторами и красителями? На это? Чесать-то начнут многие, но результат у каждого окажется свой. Большинство так и будут всю жизнь торговать сладкой водой. За это, кстати, платят неплохие деньги.

С последней почтой пришло письмо, адресованное Истеми. Не мне, но лично ему: вниманию Его Величества, Кагана Запорожского Каганата. Письмо пришло утром с адреса на hotmail.com. Адрес — набор букв и цифр, который имел, должно быть, какой-то смысл для его владельца, но ничего не значил для меня. Я спешил на работу и отложил чтение письма на вечер. А потом весь день жалел об этом и гадал, кто же прислал письмо, и что предлагается вниманию Его Величества.

Вечером я прочитал:

Рим, 9 марта 2004 г.

Ваше Величество, дорогой Брат!

Дружески препровождаю Вам при сем текст моего ультиматума Словеноруссии.

Благоволите принять и пр.,

Карл.

Текст ультиматума содержался в приложенном файле. В изумлении я глядел на него и не мог поверить, что снова вижу этот текст.

«Императорское и Королевское Правительство было вынуждено в понедельник 10 сего месяца адресовать Словенорусскому Правительству через посредство Императорского и Королевского Министра в Твери следующую ноту:

История последних лет доказала существование в Словеноруссии революционного движения, имеющего целью отторгнуть от Священной Римской Империи некоторые части ее территории.

Движение это, зародившееся на глазах у Словенорусского Правительства, в конце концов дошло до того, что стало проявляться за пределами Конфедерации в актах терроризма, в серии покушений и в убийствах. Правительство Словенорусской Конфедерации не приняло никаких мер, чтобы подавить это движение.

Оно допускало преступную деятельность различных обществ и организаций, направленную против Империи, распущенный тон в печати, участие офицеров и чиновников в революционных выступлениях, вредную пропаганду в учебных заведениях, наконец, оно допускает все манифестации, которые способны возбудить в населении Словеноруссии ненависть к Империи и презрение к ее установлениям.

Указанные обстоятельства не позволяют Правительству Священной Римской Империи сохранять далее то выжидательное и терпеливое положение, которое оно занимало в течение ряда лет по отношению к действиям, намечавшимся в Твери и пропагандировавшимся оттуда в пределах территории Империи.

Эти обстоятельства, напротив, возлагают на него обязанность положить конец всем действиям, угрожающим спокойствию Империи. Для достижения этой цели Правительство Священной Римской Империи находится вынужденным просить Словенорусское Правительство официально заявить, что оно осуждает пропаганду, направленную против Священной Римской Империи, и, в подтверждение искренности такого заявления, отвести все свои вооруженные силы от границы Империи до линии Марбург, Лейбах, Триест и возвратить указанные города, а также полуостров Истрия в законное владение Императора Священной Римской Империи.

Правительство Священной Римской Империи ожидает ответа Правительства Словенорусской Конфедерации до 6 часов вечера в четверг 11 марта текущего года».

Я отлично знал этот текст. Когда-то я перечитывал его много раз и помнил наизусть. Желтоватые листы писчей бумаги, на которых он был отпечатан, прежде хранились у меня на даче. Между сорок четвертой и сорок пятой страницами пыльного номера журнала «Юность» многолетней давности. У журнала была оторвана обложка.

Письмо с приложением пролежали в журнале без малого семь лет. Все это время я опасался и того, что оно будет найдено кем-то, специально разыскивающим этот ультиматум, и того, что, густыми летними сумерками, последний документ, имеющий отношение к Истеми, Кагану Запорожья, будет случайно использован для растопки небольшого семейного костерка: водочка, картошечка, «черный ворон, что ты вьешься?» и сопутствующие, в теплое время года, в наших широтах комарики.

Но на даче с ультиматумом ничего не случилось. В начале девяностых я привез его домой — документ уже не был опасен. Дома я его и потерял. Рассказывать, как и где я его искал — бессмысленно. Этого не передать. Вскоре я сменил квартиру, потом сменил и следующую. Ультиматум, который был направлен Карлом XX, Императором Священной Римской Империи Президенту Словернорусской Конфедерации — Стефану Бетанкуру, копии: Президенту Объединенных Исламских Халифатов — Халифу Аль-Али, Ламе Монголии — Ундур Гэгэну и Кагану Запорожского Каганата — Истеми, последний и единственный сохранившийся у меня документ, относящийся к истории этих государств, пропал.

Но у кого-то, видимо, сохранилась копия. У кого? Я набрал номер Курочкина. Курочкин не отвечал.

1984

Оказалось, арест — вещь довольно забавная. Поначалу. Пока серьезные, удивительно похожие друг на друга лица, окружившие меня вдруг, были еще внове, пока понимание абсурдности происходящего не сменилось тоскливым ощущением реальности, каменной и неотменимой, пока я мог свободно чувствовать и думать — это было забавно.

Они начали с обыска. Обыск занял двадцать часов, хотя все, что они искали — документы Каганата: дипломатическая переписка, донесения разведки, выдержки из годовых отчетов правительства — было свалено тремя расползающимися стопками на подоконнике. Еще одна папка лежала на моем письменном столе. Бумаги можно было собрать, аккуратно увязать и упаковать в специальные брезентовые мешки, а потом мешки опечатать. На это ушло бы тридцать минут. То есть, полчаса. А остальные девятнадцать с половиной часов они могли бы пить пиво, например, а могли бы и водку. Мама сварила бы им картошки, нарезала колбасы и достала баночку соленых огурчиков. У меня мама удивительно готовила соленые огурчики: с чесноком, с укропом, иногда с вишневым листом, а иногда — со смородиновым. И вместо того, чтобы возиться в пыли под диваном, простукивать стены и пол, двигать шкафы, снимать и не вешать на место книжные полки, перетряхивать мои книги, белье и старые тетради, они могли хрустеть огурчиками, обжигаться горячей картошкой, пить пиво и добродушно шутить друг над другом. А потом бы вздремнули немного. И все это время мешки с документами Каганата лежали бы спокойно опломбированными в углу комнаты. А потом бы они проснулись и довольные ушли к себе на службу. И меня бы с собой забрали.

Они и так забрали меня с собой. Но ушли голодные, злые и невыспавшиеся. И я с ними ушел — голодный, злой и растерянный. Я ничего не понимал.

Допросы начались несколько дней спустя. Майор Синевусов, круглый, изжелта-розовый человек, сочившийся то маслом, то ядом, покончив с формальностями, попросил меня нарисовать карту Запорожского Каганата. Он положил передо мной бледно-голубую школьную контурную карту и красный фломастер, яркий и сочный.

— Примерно так, — я вернул ему карту через несколько минут.

Красная черта, отделявшая земли Каганата от сопредельных государств, прошла по южной и западной границам Болгарии, рассекла Румынию и Украину, чуть севернее небольшого пограничного городка Киев свернула к востоку. От места впадения в Дон речки Воронеж она пошла по руслу Дона и вместе с ним уткнулась в Азовское море.

— Примерно, вот так, значит… Значит, примерно, вот так… — Поры Синевусова выделили порцию масла. Он протер платком лоб, щеки и шею. — Значит, это — Запорожский Каганат?

Я кивнул.

— А где же столица? Почему вы не отметили столицу?

— Умань.

— Умань?

— Два миллиона двести тысяч жителей. По переписи 1980 года. Умань.

— Угу, — хмыкнул майор. — Можно отметить?

— Конечно, — пожал плечами я.

— Умань. Два миллиона двести… Ну, расскажите подробнее. Представьте, что я никогда об этом государстве ничего не слышал… Да оно так и есть на самом деле. Расскажите мне подробнее, — попросил майор.

— Что же вам рассказать? — растерялся я. — Вот так, вдруг, о целом государстве…

— А мы не торопимся. Куда нам спешить? Верно? Обстоятельно, в деталях. Начните со строя. Какой там общественно-политический строй?

— Конституционная монархия.

— Отлично. Значит, конституционная монархия? Как в Англии?

— Не совсем. Английская королева, как известно, царствует, но не правит. А каган обладает реальной властью, и его власть передается по наследству.

— Такая значит устаревшая форма правления у вас в каганате, — не то спросил меня, не то сделал вывод майор Синевусов.

Я не стал с ним спорить, но уточнил:

— Каган назначает премьер-министра, но утверждает кандидата парламент. Законы же принимает парламент, но утверждает их каган.

— Вот я и говорю, — кивнул Синевусов, — устаревшая форма правления. XIX век. Кто же защищает интересы рабочего класса? Трудового крестьянства? А? Ну, ладно, об этом — после. Продолжайте. Численность населения? Ключевые отрасли промышленности.

— Население — 118 млн. человек…

— По переписи 1980 года?

— Да.

— Прекрасно. Ну-ну…

— Территория — один миллион сто тысяч квадратных километров. Государственный язык — запорожский…

— Даже так…

— Денежная единица — гривна, государственная религия — иудаизм.

— Евреи что ли у вас там живут?

— Нет, запорожцы.

— А религия — иудаизм?

— Да.

Майор тяжело вздохнул и смахнул со лба проступившее масло.

— Ну, ладно… Итак, ваши запорожцы ходят в синагоги и рассчитываются гривнами…

— Вообще-то, церковь в Каганате отделена от государства, но исторически сложилось именно так, как вы сказали. Большинство запорожцев — иудеи. Историю ведь не перепишешь.

— Правда? — удивился майор куда заметнее, чем ему следовало бы по должности. — Это вы говорите мне?

— А что, — оглянулся я, — здесь еще кто-то есть?

— Не будем отвлекаться, — ушел от ответа майор. — Вернемся к запорожцам. Как много нового можно иногда узнать во время обычного допроса. Теперь об армии каганата. И о его международной политике.

— Запорожский Каганат, государство экономически и промышленно развитое. Доход на душу населения чуть больше тридцати тысяч гривен… Я не помню точной цифры, но в бумагах она есть.

— Есть, — майор кивнул, подтверждая. — Сколько это в рублях?

— Не знаю, — я пожал плечами. — В рублях мы не считали.

— А в какой валюте вы считали? — В его вопросе глухо звякнул металл, а поры на шее и лбу вместе с маслом выделили яд. — В долларах? В марках? В израильских шекелях?

— Запорожская гривна — твердая валюта. Пусть другие в ней пересчитывают свои доходы и бюджеты. Вы меня очень часто перебиваете…

— Продолжайте, — сухо кивнул Синевусов.

— Запорожский Каганат — государство с крепкой экономикой и надежной промышленностью, — на зло ему повторил я. — Развиты машиностроение, приборостроение, химия, сельское хозяйство. Армия — один миллион человек.

— Один процент населения, — уточнил майор.

— Примерно. В арсенале есть ядерное оружие, средства доставки любой дальности. Но в целом, Каганат — государство мирное и давно уже ни с кем не воюет.

— Однако территориальные проблемы есть…

Он знал, о чем спрашивал. Итиль, древняя столица Запорожского Каганата, пятьсот лет назад была захвачена словеноруссами. Но воевать Каганат не собирался.

Первые допросы были похожи один на другой. Как-то я проводил консультации для школьников. Им предстоял экзамен, и я их консультировал. Школьники задавали вопросы, я отвечал на эти вопросы, а они записывали мои ответы и снова спрашивали. Вот и первые допросы были почти такими же, как те консультации. Я словно консультировал моего следователя, майора Синевусова. И ждал, когда же он перейдет к главному.

2004

С Курочкиным я смог поговорить только через день. Курочкин — большой человек в наших небольших масштабах. Теперь он депутат, и лет пять назад был депутатом, а в промежутке — первым вице-премьером. Прошу прощения, нынче они пишут себя так: Первый Вице-Премьер-Министр. Этот роскошный титул — предмет тайной посмертной зависти всех Вице-Королей Индии. Сейчас у Курочкина доля в приличном банке, а на кормление ему дан какой-то фонд, через который в ветшающую украинскую промышленность закачивают дутые американские деньги.

Мне пришлось звонить ему из офиса. Это плохо. Раз в месяц наши боссы получают с узла связи полный перечень номеров, по которым звонили сотрудники. То же и с мобильными. Если заметят, что я два дня подряд набирал Верховную Раду, мне начнут задавать разные глупые вопросы. Но только, если заметят. Вероятность не так велика.

А, между прочим, я неплохо помню время, когда мне не требовалось сутками дозваниваться до Курочкина, когда я наизусть знал все телефоны, по которым мог его найти, а он так же твердо знал мои телефоны. Мы могли встретиться в любое время по любому поводу, а повод найти было несложно. Да мы его и не искали. Мы учились в одной группе, сидели за одной партой, сдавали экзамены по одним учебникам. Я звал его Куркин, а чаще просто Кур. Мы были влюблены в Наташу Белокриницкую, и шансы наши были равны. Нулю. И обыски прошли у нас одновременно, и арестовали нас в один день.

— Курочкин, — спросил я, когда нас, наконец, соединили, — ты письмо получил?

Он не спросил меня, что за письмо. Капризным голосом он сказал: «Так и знал, что это твои дурацкие шутки». И устало вздохнул. Такова, дескать, его нелегкая доля — всю жизнь терпеть меня и мои шутки. Труженик. Борец за благо народное. Жертва Давыдова.

Но письмо, значит, он тоже получил.

— Нет, Курочкин, это не мои шутки. Это кто-то другой пошутил. Я думал, ты что-то знаешь.

— Давыдов, — он убрал из голоса усталость, но капризные интонации сохранил, — ты, вообще, можешь представить, как я занят? У меня только на сегодня… — тут он шумно зевнул и привычно зашелестел своими депутатскими бумажками. Так, словно собирался огласить с трибуны полный перечень дел, назначенных на день.

— Все, все! Хватит! Верю! — перебил я, чтобы он и в самом деле не вздумал перечислять свои дела.

— А ты тут со своим письмом, — довольно закончил Курочкин.

— Письмо не мое, Юра. И текст — слово в слово…

— Ну да…

— Один в один. Я же его на память помню. Только дата изменена.

— Дату я заметил. Так это — не ты?

— Говорю тебе — не я!

Наконец, и он задумался, а тут, и правда, было о чем подумать.

— Скажи, Юра, а на какой адрес тебе пришло письмо?

— На мой ящик в Верховной Раде. А что?

— Посторонний человек при желании мог узнать этот адрес?

— Довольно легко. Это открытая информация.

— Так, может, ты ответишь ему? — спросил я Курочкина так просто и между делом, словно вовсе не за этим звонил.

— Я? Отвечу? Ты издеваешься, Давыдов?!

— Ну, представь себе, что это письмо от твоего избирателя. У тебя же есть избиратели? Одному пенсию неправильно насчитали, другому льгот не додали…

— А третий присылает ультиматум…

— Кстати, уже четыре часа дня.

— Ну и что?

— Ты должен ответить ему до шести. У тебя два часа осталось.

— А третий, — взревел вдруг Курочкин, — присылает ультиматум, подписывается Императором Карлом и требует до шести вечера отвести войска… откуда он требует войска отвести?

— От Лейбаха…

— От Любляны, значит. И вернуть ему Истрию! Хорош я буду, если с моего адреса в Верховной Раде уйдет ответ на эту… это… Вот, слов нет, честное слово.

— Отправь с другого адреса, если все дело в этом…

— Не в адресе! Что ты дурака валяешь! — уже спокойнее буркнул Курочкин. Ты же знаешь, что не в адресе дело!

— Ну, хорошо. Давай подумаем несколько дней. Да? А потом свяжемся.

— Давай. Хотя… Ну, ты сам найдешь меня.

Видно, он хотел еще раз сказать, что ему это не интересно. Но не сказал. И хорошо, что не сказал. Я ведь знал, что интересно и важно. По-прежнему важно, хоть с тех пор, как все началось, прошло двадцать лет.

1984

Я давно себе не верю. Не верю тому, что помню. Я знаю точно: все было не так… Но как? Я был бы рад, да, я хотел бы увидеть сейчас (только со стороны, невидимым соглядатаем из дальнего угла), что же происходило на самом деле. Еще раз услышать, о чем меня спрашивали и что я отвечал? Кабинет Синевусова с окном, выходящим во внутренний двор и безжизненный свет люминисцентной лампы в камере… Десятки раз я видел их во сне, сотни раз вспоминал. И всегда по-новому, всегда иначе. А ведь каждая минута допроса, каждый день, проведенный в стылом пространстве, вычлененном из остального мира бетонными панелями камеры внутренней тюрьмы, отличались от других минут и дней. И эти различия, иногда едва заметные, иногда громадные, давно затерты и закрашены вымыслом и снами. Слой за слоем ложились мысли о том, чего не было, но быть могло на воспоминания о том, что было, но чего могло не быть. И каждый новый слой в своем правдоподобии не уступал предыдущему, но превосходил его. Так что же я теперь могу и должен вспомнить? О чем меня спрашивали? Что я отвечал? Да был ли я там, вообще? И был ли Синевусов?.. Ну, он-то, положим, был.

Как были и другие. Во время допросов они заходили в кабинет Синевусова. Иногда, приветствуя вошедшего, майор вскакивал, стоял, дожидаясь позволения вновь умостить свой зад на мягкой коже кресла, и вернуться к работе. Но чаще просто вскидывал руку в дружеском приветствии, ласково и тепло улыбаясь. И так он вел себя не только с равными ему по званию майорами, но и с теми, кто уступал размерами звездочек на умозрительных погонах, (я никогда не видел Синевусова в форме) и с теми, у кого этих звездочек вовсе не было. Да и со мной он всегда держал себя корректно, даже дружелюбно. И неизменно сочился маслом.

Он подробно расспрашивал об Истеми, об отношениях, которые сложились у Императора Карла с Президентом Бетанкуром, об истории войн между Каганатом и Халифатами. Он расспрашивал о многом, а интересовало его все. Его вопросы часто удивляли меня. Удивляясь, я старался не подавать виду. Он же, напротив, живо реагировал на мои ответы, переспрашивал и уточнял одно и то же по два, по три раза. И всегда очень внимательно слушал. Он любил смотреть, как на школьных контурных картах я рисовал границы наших стран, как ползла жирная красная линия — след новенького польского фломастера, который он доставал из ящика стола специально для меня — то, совпадая с бледно-синим пунктиром европейских границ, то отклоняясь от него, рассекая по живому территории суверенных государств. Как-то за этим занятием застал нас генерал, начальник Синевусова. Мягким жестом он усадил вскочившего майора и велел продолжать допрос.

К тому моменту я уже протянул красный барьер по границе Болгарии с Грецией и двигался на север вдоль болгаро-югославской границы. Соблюдая ее изгибы, я не спеша добрался до Дуная. Тут генерал остановил меня.

— Вы сразу подписывайте, а то не все понятно. Это что? — он постучал пальцем по четырехпалой кисти Пелопоннеса.

— Это халифаты, — я написал «ОИХ» между Патрами и Дельфами.

— А это? — генеральский палец уперся в Болгарию.

— Каганат.

Я заметил опасливый взгляд Синевусова, брошенный на генерала. Синеусовский лоб заблестел мелкими каплями масла.

— Подписывайте, ну! — потребовал генерал.

За годы службы он неплохо выучился этой фразе. Я вывел «ЗК» над болгаро-румынской границей, потом, не дожидаясь новых вопросов, на территории Югославии написал «СРК». И объяснил: «Словенорусская Конфедерация».

— Буржуазная республика. Территория 9,5 миллионов квадратных километров, население 210 миллионов человек. Армия — 2 миллиона человек, есть ядерное оружие, — тут же дал справку Синевусов.

Я ему этого не рассказывал, а он меня не спрашивал. Значит, сам нашел в документах. Или Курочкин… Его ведь тоже где-то допрашивали. Может, рядом, за стеной в соседнем кабинете. Тогда я не знал наверняка, что кроме меня арестован еще кто-то из наших. Но догадаться было не сложно.

Генерал стоял, тяжело опираясь на синевусовский стол, и внимательно рассматривал карту.

— Ну, дальше, — потребовал он.

От Дуная граница Каганата пошла на северо-восток, рассекла пополам Румынию, оставила Украину без девяти западных областей и уткнулась в синюю ограничительную линию. Карта закончилась.

Не дожидаясь генеральских напоминаний, я отыскал нужное место, поставил жирную точку, большими буквами написал Умань и подчеркнул.

— Столица, — объяснил я.

— Так, а на юге? Вот это чье? — он постучал по Мраморному морю.

— Ага! — спохватился я. — Конечно, наше! — и отделил от Турции ее северо-запад. Красная полоса соединила устья Гедриза, Парсука и Сакарьи.

— Наше?! — ухмыльнулся генерал. — А турки согласны, что это наше?

— Никаких турок там нет. Это линия прекращения огня по перемирию 1975 года. Фактически, это — граница Каганата и Халифата. Правда, Словеноруссия считает, что проливы должны принадлежать им, но это же не серьезно.

— Не серьезно? — еще раз ухмыльнулся генерал. — Ну, хорошо. Продолжайте, — кивнул он Синевусову и пошел к двери. Но вдруг остановился: — А если Словеноруссия нападет на Халифат? Такое ведь может быть?

— А Советский Союз может напасть на Иран? — спросил его я, чтобы он понял, какую глупость сморозил. Но он понял что-то совсем другое? Все мои слова они толковали по-своему.

— Откуда такая мысль? — Генерал посмотрел на Синевусова. Тот беспомощно затряс головой. — Значит Словеноруссия у вас — аналог Советского Союза? Вы это имели ввиду?

Если человек что-то хочет услышать, он услышит нужное, что бы ему ни говорили. Мне оставалось только пожать плечами:

— Если бы хотел — сказал бы. Словеноруссия — не Советский Союз, а Запорожский Каганат не… — я замолчал, подбирая подходящее государство. — Никакая наперед заданная страна, — подвернулся огрызок формулировки из матанализа…

На следующем допросе я опять рисовал Синевусову карту. На этот раз — карту Халифатов.

— Кстати, — спросил он, разглядывая рисунок, — как, вообще, возникла идея такой странной игры?

Синевусов задавал этот вопрос не меньше пяти раз в день. Каждый день. Он выбирал момент, он отвлекал мое внимание, он маневрировал как Суворов под Измаилом, и раз за разом, требовал от меня повторения ответа — короткой фразы, которой не верил. Я вытвердил эту безобидную выдумку, простите, свои показания, и барабанил как дети — «Мороз и солнце», как студенты — определение материи по Ленину, как пенсионерки — цену ста граммов сливочного масла. Почему-то я решил, что сказанное однажды меняться не должно. Вот я и не менял. Синевусов слушал, скучал и ждал подходящего момента, чтобы снова, так, словно, на него снизошло небесное озарение, удивиться:

— Кстати, как, вообще, возникла идея такой странной игры?

1983

Яблонцы, Яблоневые, Яблоневки, Верхние и Нижние, Великие и Малые, разбросаны по Житомирской области так часто и густо, словно не дуб-сосна-береза, а яблоня — главное дерево украинского северо-запада. Нам досталось Великое Яблоневое. На кормление, на поселение, на разграбление. Три с половиной недели колхозной жизни.

Десяток жуковатых тарантасов ЛАЗ, удушливых, укачливых, старательно вырабатывавших второй ресурс, стартовали из университетского студгородка около половины одиннадцатого часа дня. И длинной колонной — впереди ГАИ с мигалкой, и сзади тоже — двинулись на запад. Границу киевской области пролетели — не заметили. К обеду миновали Коростышев.

— Ну что, Коростышевский, — ткнув твердым «ч», словно пальцем под лопатку, встал в автобусном проходе доцент Недремайло, — проезжаем вашу историческую родину?

Сашка Коростышевский чуть отвел в сторону пыльную занавеску и глянул в окно. Вдоль дороги тянулись какие-то кустарники, невысокие соснячки. Стадо поджарых коров, сбившись на обочине, провожало нас голодным взглядом.

Недремайло подождал ответа и отвалил, не дождавшись.

— Он свою историческую родину на твою обменять хотел, — толкнул Сашку его сосед, Вадик Канюка.

— А зачем ему это? — не понял Коростышевский. Кустарники за окном сменились гигантскими кучами мусора.

— Не это, — раздраженно бросил Вадик. Сашка не желал понимать его намеки. — Что ты там высматриваешь?

— Никогда тут не был, — медленно протянул Сашка. — Интересно.

— Торжественный въезд князя Коростышевского в отчий удел. Колокольный звон. Крестный ход. Пейзане и пейзанки, пастухи и пастушки, старики и старушки. Целование руки и стремени, право вето на вече и право первой ночи на вечер…

— Неплохо бы, — согласился Коростышевский. Свое княжество — и никакого матанализа, никаких дифуров.

Мы с Курочкиным тихонько писали «гусарика». Коростышевский с Канюкой сидели перед нами — их разговор был слышен.

— Не мелочись, Коростышевский, — не отрываясь от карт, посоветовал Курочкин, — сейчас тебе не времена феодальной раздробленности. Завоюй пару соседних областей, объедини их под твердой рукой и грози шведу из своего Коростышева.

— Вам, любезный, грозит вторая взятка на мизере, — холодно отозвался Канюка. — Не отвлекайтесь. Государственные дела решат без вас. Не всякая кухарка способна управлять удельным княжеством.

Почти до самого Житомира колонна шла не останавливаясь, не задерживаясь, аккуратно наматывая километры трассы М-17. Первыми откололись два автобуса, шедшие прямо перед нами. Они свернули на юг, на Бердичев. А вскоре и наш, прощально мигнув фарами, двинул на север. Где-то за Черняховом, на границе Володарск-Волынского района залегло Великое Яблоневое.

Нашли мы его уже в сумерках, а разглядели только на следующий день. Маленькое село, по пояс ушедшее в осеннюю грязь. С востока и юга его окружали яблоневые сады, а северной окраиной Великое Яблоневое выходило к берегам могучей сибирско-европейской реки «Дружба». Сразу за нефтепроводом начинался сосновый лес. Но привезли нас в эту глушь не нефть качать. Привезли нас собирать яблоки — антоновку и симиренку.

А что еще, если подумать, делать осенью студентам-радиофизикам?!

Главная улица села, Имени Ленина, мощеная годах в пятидесятых, а потому все-таки проходимая, сразу за околицей превращалась в ржавую топь, в череду луж, в дорогу, разъезженную и разбитую. Дорога шла через сад и делила его на две половины. По одну сторону от нее росла антоновка, по другую кустилась симиренка. В Великом Яблоневом все делилось на две части — двоилось и половинилось. Фруктовый дуализм. И нас разделили. Просто и без затей — пополам. На две бригады. Одной доверили антоновку, другой — симиренку. Нам с Курочкиным выпала симиренка.

— Ранеты — высокоценные зимние сорта яблок. Какие вы знаете ранеты? — местный агроном, а может быть, кладовщик или завсадом, одним словом интеллигент села — очки, пиджак, картуз и усы (чтобы прятать в них легкую лукавую улыбку), решил показать нам, что мы недоросли столичные. Нам было лень с ним спорить. Нам вообще было лень.

— Запоминайте. А лучше — запишите: в группу ранетов входят сорта «английский», «Баумана», «бумажный», он же «шампанский», «канадский», «кассельский», «курский золотой»…

— По алфавиту чешет, — шепнул мне на ухо Курочкин. — Как на первом курсе сельхозакадемии вызубрил один раз, так ни на букву и не отступает.

— Ты, посмотри, — заметил я, — он за спиной пальцы загибает. Чтоб не ошибиться.

— … «ландсбергский», «орлеанский», он же «шафран красный», «писгуда», «серый»… — пальцы садовода сложились в кулаки… — и «Симиренко». — Он оттопырил указательный палец и задумался. Что-то у него не сложилось.

— И ранет «Симиренко», — повторил он. — Перед вами.

— Вы «бергамотный» сорт пропустили, — вежливо напомнил садоводу Мишка Ренгартен. — Ранет «бергамотный», выведен Мичуриным из глазка сеянца антоновки, привитого на грушу. Плоды средней величины, округлые и лежкие…

— Троечник, — вынес садоводу безжалостный приговор Курочкин.

— Правильно, — подтвердил садовод. — Ранет «Бергамотный». Всего двенадцать. — И зачем-то поднял над головой «викторию» — V. — Откуда знаешь? — потребовал он у Мишки ответа.

— Изучал проблему, — коротко и с достоинством ответил Мишка.

— Откуда знаешь? — повторил вопрос Курочкин, часом позже. Мишка хитро ухмыльнулся. Мишка часто хитро ухмылялся. Он работал над ОТВ, Общей теорией Всего. Теория относительности Энштейна входила в ОТВ, как частный случай. Чтобы однокурсники и соседи по общежитию не мешали, Мишка разрабатывал теорию Всего по ночам. А чтобы самому им не мешать, он работал в шкафу. Мишка одевал куртку с капюшоном, брал толстенную общую тетрадь с выкладками, настольную лампу, которая крепилась на шее, и отправлялся на несколько часов в шкаф. Спал он днём, а на пары вообще не ходил.

— Ты Большую Советскую Энциклопедию хоть раз открывал? — поинтересовался Мишка у Курочкина.

— Ну.

— На букву «К»?..

— Зачем? — не понял Курочкин.

— Фамилию свою искал?

— Может, и искал. Курочкиных, как собак нерезаных.

— Верю. А Рейнгартены — продукт штучный. Вот я и листал энциклопедию, искал однофамильцев…

— Миша, ты не понял, — вежливо остановил его Курочкин. — Я тебя о яблоках спрашиваю.

— Не хочешь ты Курочкин, мозгами работать, — тяжело вздохнул Мишка. — Статьи «Рейнгартен» и «ранет», вернее — «ренет», в энциклопедии на одной странице. Компрене ву?

— Иес, — подтвердил Курочкин.

А Канюка с Коростышевским ушли в антоновцы. Я видел, как другой усатый садовод читал им лекцию об антоновке. Руки он держал за спиной и, перечисляя — уж не знаю, что он перечислял, — аккуратно загибал пальцы. В антоновцы попала и Наташа Белокриницкая. Мы с Курочкиным сделали вид, что ничего не случилось.

Великое Яблоневое было селом двухпартийным. Антоновцы собирали антоновку, мочили ее, возили на кондитерскую фабрику в Житомир, ели мармелад и желе. Они гордились тем, что их сорт — народной селекции. В саду антоновцы работали тремя бригадами: имени авиаконструктора Антонова, имени демократа Максима Антоновича и имени незаконно репрессированного Антонова-Овсеенко. На выборах председателя, они неизменно выдвигали своего, всячески интриговали против симиренковцев, писали на них жалобы в райком и в обком. Бригаде студентов предложили взять имя художника Федора Антонова, но неожиданную прыть проявили наши барышни. Кандидатуру художника они зарезали и назвали свою бригаду свежо и оригинально: «Антоновка». Антоновцы умилились и назначили бригадиром Канюку.

Но и симиренковцы были людьми серьезными. Антоновцам последние сорок лет ни в чем не уступали, и впредь уступать не собирались. И у них всегда имелся свой кандидат в председатели, свои люди и в районе, и в области. Ранет Симиренко из Великого Яблоневого продавали по всему Союзу — от Мурманска до Находки. В Великом Яблоневом ходит байка, что Хрущев, прежде чем за кукурузу взяться, собирался всю страну симиренкой засадить. Он ее будто бы с детства любил. Но антоновцы послали в Москву гонца и разъяснили Никите Сергеичу, что ранет Симиренко яблоко, конечно, хорошее, но против парши не устоит. Рекомендовали антоновку. Опять же — народная селекция. Никита Сергеич разбираться не стал, а народные селекционеры ему еще со времен Трофима Денисовича Лысенко поперек пищевода стояли, поэтому послал он в сердцах садоводов трехстопным ямбом и улетел в Америку. А вернулся он, как учит нас история, совсем другим человеком и тут же взялся за кукурузу. Видно, ему все равно было, чем страну засаживать. А тут американцы со своей кукурузой. И никакой тебе народной селекции, никаких Лысенко…

Симиренковцы тоже работали тремя бригадами: имени Льва Симиренко (называть селекционера Левком Платоновичем запретили бдительные инструкторы из обкома); имени Платона Симиренко, издавшего в 1860 «Кобзаря», и имени репрессированного Владимира Симиренко, сына Левка Платоновича, первого директора института садоводства. Для нашей бригады они готовы были найти и четвертого Симиренко и пятого, но мы собирались обойтись скромным именем «Ранет». Симиренковцев огорчила наша всеядность — мало ли какой именно ранет из группы благородных ранетов имели мы ввиду. Потому, уступая их пожеланиям, но и не теряя лица, пришлось пойти на компромисс и взять название «Ранет-С». «С» заглавное, а ни в коем случае не прописное, чтобы, не дай Бог, не спутали с ранетом «серым»… Во главе бригады встал Курочкин. Общее руководство осталось за доцентом Недремайло.

Разделив, наконец, по бригадам, дав бригадам имена, составив графики политинформаций, походов в баню и дежурств по кухне, нас бросили на борьбу с урожаем плодовых семейства розовых… То есть, должны были бросить, но вовсе не спешили это делать. Пришло время теории. Действительно, разве можно собирать яблоки, не умея закладывать сады, прививать и перепрививать, правильно хранить черенки зимой и формировать крону плодового дерева?! На школьной доске теснились рисунки молодых саженцев, схемы верной и неверной посадки, способы подготовки сада к зиме. По стенам желтели картонные плакаты с цитатами из Колумеллы.

Время шло, нас кормили, раз в неделю мыли и через день показывали кино. Но к яблокам не подпускали. Дожди прошли, на дворе стояла середина сентября, время теплое и золотое. С тоской смотрел я на кроны и крыши Великого Яблоневого, и понять не мог, что же происходит.

Не то, чтобы я рвался в сад, заполнять деревянные ящики симиренкой. Но во всем должна быть логика. Здесь же я ее не видел.

А, между тем, она была. Антоновку в Великом Яблоневом снимали в конце августа, симиренку — в начале октября. Студенты были им нужны в августе. И в октябре. В район ушло две заявки, район ответил, что людей пришлет только раз. Либо в августе, либо в октябре. Выбирайте, дескать. Выбирать Яблоневое не умело — интересы антоновцев беспощадно блокировали симиренковцы, а всякое предложение симиренковцев, антоновцы воспринимали как личное оскорбление. Но и отказаться от студентов в Яблоневом не могли — на этот раз откажешься, в следующий вовсе не предложат. Поэтому нас привезли в сентябре. Так, чтобы антоновцев не обидеть и симиренковцев не задеть. А в сентябре работы в саду для нас не было.

Услышав эту великолепную в своей простоте историю, я тут же понял, почему так и не появился в Великом Яблоневом небольшой консервный заводик, а яблоки на переработку, теряя время, деньги и лицо, как и сорок лет назад, продолжали возить в Житомир.

Где я подобрал эту историю, уже не важно, да я толком и не помню. Зато помню ясно и четко, как, изнывая на занятиях от тоски и безделья, Курочкин отправил Коростышевскому пневмопочтой записку.

«Князю Коростышевскому, Житомирскому и Володарск-Волынскому, магистру народной помологии. Дошло до нас, что у вас в Коростышевском княжестве до сего дня не научились ветви после обрезания замазывать садовым варом или масляной краской. Дошло до нас также, что вы до сего времени не обучились выполнять летнюю пинцировку. Мы, князь Курожский, Беложский и Красножский, готовы абсолютно бесплатно распространить в вашем отсталом княжестве наши новые технологии. А поскольку вы ружья по сю пору кирпичом чистите, то обучение ваших садоводов мы поручим батальону курожских стрелков. За кирпичом обращайтесь к нашему поставщику, компании бытовых стройматериалов „Кур и Ко“».

Коростышевский записку прочитал и затаился. Ответ пришел вечером. И не от него, а от Канюки.

«Орден тевтонских садоводов-любителей заинтересовался новыми технологиями обрезания, распространенными в Курожском княжестве. Делегация Ордена в количестве 900 рыцарей и 5000 пеших латников пакует чемоданы. Встречу по обмену опытом предлагаем провести на реке Антоновке. С рыцарским приветом, Великий Магистр Ордена К.Н.К.

P.S. Князь Коростышевский шлет вам братский пинок и выделяет для участия в конференции делегацию в составе 800 всадников и 7 штурмовых башен».

— Ты, агрессор, — сказал я Курочкину, прочитав письмо Канюки. — Чем отвечать будешь?

— А кто мне мешает написать, что я их встречу тактическим ядерным оружием?

— Откуда в княжестве Курожском ядерное оружие?

— А чемоданы у рыцарей откуда?

— Они пошутили.

— Ну, и я пошучу.

— Нет, это неправильно, — не согласился я.

— А мне нравится, — пожал плечами Курочкин.

— Я им сам напишу, а то ты все испортишь. И я написал.

«Братство Запорожское, совместно с дружественными ему татарами, булгарами, мадьярами и хазарами, которым нет числа, потому что никто их не считал, предлагает князям Коростышевскому, Курожскому и Великому магистру Ордена тевтонских садоводов-любителей встретиться для дружеского обсуждения актуальных вопросов племенного садоводства. Картошка, селедка и чай за счет принимающей запорожской стороны. Без горилки и медовухи не появляться. Весь Ваш, Каган коша Запорожского, Давыдов».

В тот вечер мы составили Яблонецкое Соглашение и поделили все, что могли поделить. Коростышевский взял себе Западную Европу, Канюка — Азию, Курочкин — Россию, а мне понравилось этот диковатый титул — Каган коша Запорожского. Потом было еще несколько соглашений. Мы приняли общий алгоритм расчета армии, прироста населения и развития технологий. Позже, что-то очень похожее я обнаружил в «Цивилизации». Но какая могла быть «Цивилизация» в 83-м году, в Великом Яблоневом? Мы просто играли. Делать-то все равно было нечего. Не все ж водку пить. Надоедает.

Нас было четверо, а голосовать вчетвером — неудобно. Ничейный результат — два-на-два, то и дело загонял нас в тупик. Пятым позвали Рейнгартена. Не столько для игры, сколько ради нечетного голоса. Мишка взял Монголию, столицей объявил Абакан, себя провозгласил Ламой Ундур Гэгэном и издал указ. Он приказал всей Монголии погрузиться в нирванну.

— Кстати, Саша, скажите мне, — задавая этот вопрос, чтобы подчеркнуть драматичность момента, Синевусов иногда крепко сжимал мое правое запястье, — как вдруг возникла идея такой странной игры? Откуда это все? Откуда эти императоры, каганы, халифы?.. Вы же советские студенты!.. Студенты столичного вуза… Кто вам ее подбросил? Говорите все, и никого не бойтесь. Вы же знаете, со мной можно говорить прямо. Здесь вам ничего не грозит.

Что он хотел услышать? Откуда взялась идея? Нам ее подбросил, гражданин начальник, ваш сексот и многолетний стукач, доцент Недремайло. Это я должен ему сказать? А потом и все остальное?..

— Кондуит и Швамбрания. Помните? Идея — оттуда. Лев Кассиль…

— Да-да, — кивал Синевусов, — вы уже говорили.

Я говорил ему это каждый день. Не меньше пяти раз в день.

Мы уезжали из Великого Яблоневного, мордатыми и здоровыми, изучив теорию садоводства и не сняв ни единого яблока. Сентябрь заканчивался. Начинались дожди. Яблоневцы готовились в поход на симиренку.

Тусклый сахарный сироп, мутная, приторная жижа, сладкая дрянь, вроде той, которую разливают и продают мои нынешние хозяева — вот что я тут навспоминал. Все это отличается от того, что было на самом деле, как стакан какой-нибудь коричневой колы с яблочным названием от настоящего яблока, крепкого, душистого, свежего, с желтым боком и красноватым отливом. Во всей этой Яблонецкой истории таилась масса нюансов, тонкостей, не очень важных, слабо уловимых и едва передаваемых. Она пухла, полная деталей, малозначимых, но от того не менее ярких. Ну, вот, к примеру. Нас расселили по хатам. Не в школе, не в каком-нибудь общем бараке, чтобы все вместе и под надзором, но разбросали по селу. Антоновцев — к антоновцам, симиренковцев — к симренковцам. Нам с Курочкиным досталась большая комната и старик-хозяин в зеленой вельветовой рубахе. Звали его, кажется, Петро. Была у него жена и давно уже взрослые дети, но относился он к ним с язвительной иронией, а они его и вовсе старались не замечать. Что было непросто. Целыми днями Петро шатался по селу в ороговевших штанах, засаленной до зеркального блеска тирольской шляпе, зеленой рубахе и с трубкой в нагрудном кармане. По вечерам мы играли с ним в преферанс по копейке, пили какую-то дрянь и ржали, слушая его выдумки. Давнее неяблонецкое прошлое то и дело проскальзывало в его оценках и замечаниях. Впрочем, его прошлое — его дело. Мы слушали старика и не пытались поймать на вранье. Зачем портить хороший рассказ. Чуть позже, когда Яблонецкое соглашение было подписано, страны поделены и началась игра, к нам стали заглядывать Коростышевский с Канюкой. Антоновцы. Петро не любил антоновцев. И Коростышевского с Канюкой он невзлюбил. Слушая его байки, Канюка то и дело лез с уточнениями, поправками, вопросами и вопросиками. И всего-то, чтобы доказать очевидное. Как-то, крепко обозлившись, Петро усадил их писать пулю и решительно раздел обоих — Коростышевского рублей на семь, а нахального Канюку чуть ли не на все пятнадцать. Петро жульничал, это было понятно, но как и в чем, мы так и не разглядели. Из всех его детей только младшая дочка не кривила губу и не отворачивалась, когда он входил в дом. Вместе с ним проводила она вечера в нашей комнате, слушала его побрехеньки и молча смотрела на Мишку Рейнгартена. Она смотрела на Мишку, а Мишка, как и все мы — на Наташу Белокриницкую… И о Наташе я должен был рассказать Синевусову? О том, что значил для любого из нас какой-нибудь пустячный, минутный утренний разговор с ней, что значили ее внимание, и ее безразличие. Да, без Наташи, наверное, не было бы игры. То есть, игра так и закончилась бы в Яблонецком. Все, хватит о Яблонецком, а то я никогда с ним не разделаюсь.

1984

— Когда ты понял, что они тоже играют?

— Да, почти сразу. Мы объяснили правила…

— … и им стало интересно?

— Конечно. А что еще им было делать? Нас допрашивать? Два месяца долбить одно и тоже? Они и без нас все отлично знали. Ну, разве что, кто-то вдруг ляпнул бы, что правила игры прислал ему двоюродный брат, пять лет назад уехавший в Бостон. К примеру.

— Но такого никто сказать не мог.

— Говорю же — к примеру. Тогда бы им было в чем порыться. А так… Нет, могли, конечно, выдумать какой-нибудь след, который ведет в «Моссад», накормить нас хитрыми таблетками, и мы бы такого наплели… Но, видишь, не захотели.

Нас отпустили в конце мая. Сирень уже отцвела, и доцветали свое каштаны. На дворе стояло сочное киевское лето. Мы сидели с Курочкиным на Замковой — самой старой из надднепрянских гор, с которой по авторитетному мнению академика Толочко, все и пошло: Ольга, Владимир, Ярослав, Юрий Долгорукий, Москва, Московское Царство, Россия, Советский Союз. То есть, так далеко в настоящее осторожный Толочко не заглядывает — ему хватает и Владимира с Ярославом.

Мы сидели в высокой траве Замковой горы. Над нами невесомым парусом вздувалось еще не вылинявшее от летней жары небо, а внизу, под нами, бульдозеры с экскаваторами выскабливали Гончары и Кожемяки, обращали в груды кирпича целые улицы. Кирпич и мусор частью вывозили, а частью просто вдавливали в зыбкую болотистую почву исторических урочищ. Создавая еще один культурный слой. Какая культура, такой и слой. Но нам тогда было не до Гончаров с Кожемяками. Нас отпустили, как и взяли — неожиданно и вдруг. Говорить и думать мы могли только об этом. О том, что было, и о том, что же будет дальше.

— Ну, что, Александр? — спросил меня накануне Синевусов, и его лоб остался сухим и гладким. Кондиционер бакинского завода мощным потоком гнал в синевусовский кабинет прохладный воздух. — Не загостились ли вы у нас?

Он уже давно называл меня Сашей, и Александра запустил, чтобы отметить важность момента. Я пожал плечами:

— Вам виднее.

— О! — согласился он со мной и ткнул в потолок указательным пальцем. — Нам сверху видно все… — Вот пропуск, — он вынул из папки клочок картона и положил рядом с собой. — Сегодня будете дома. Домой-то хочется, а?.. Мы тут с вашей матушкой много общались… Замечательный она у вас человек.

— А-а, — сказал я и покивал головой. Прежде он ничего не говорил мне о том, что встречался с мамой. Вот, скотина плешивая. — Так она приходила сюда?

— Да-да, и не раз, — скороговоркой пробормотал Синевусов. Он почувствовал, что не туда заехал со своими разговорами, и тут же взялся выворачивать руль. — Но, к делу. Мы с вами, Александр, целых два месяца знакомы хорошо и близко. Претензий к вам с нашей стороны нет, возвращайтесь в университет, учитесь, наверстывайте упущенное…

— Да что ж я в деканате скажу? Здравствуйте, я тут два месяца в КГБ просидел. Прошу вынужденный прогул считать болезнью. Вот — справка.

Два месяца я держал себя в руках, а тут прорвало. Если бы я знал, что мама ходила сюда, в этот дом, выписывала, а потом часами ждала пропуск, о чем-то их просила, приносила, наверное, какие-то передачи… Словно медленный вентилятор включился у меня за спиной и застучал лопастями, набирая обороты, замелькал серыми тенями. Остро и ясно я понял, до чего ненавижу Синевусова. Кажется, и он что-то почувствовал.

— Саша, Саша… Вы что? У нас же все так отлично складывалось. Мы же прекрасно понимали друг друга. — Его лоб мелко заблестел маслом. Он поелозил по лбу платком, но капли выступили снова. — Не надо волноваться. И в ректорате, и в деканате кого надо предупредили. Вам не станут задавать ненужных вопросов. Ну? Успокоились.

Синевусов налил мне воды.

— Выпейте. Это вы от волнения, — он осторожно засмеялся. — Все в порядке? Давайте покончим с формальностями. И расстанемся… друзьями.

Не знаю, как бы отнесся я к этим «формальностям», если бы он меня так не разозлил. Не знаю. Возможно, я подписал бы все, что он хотел. Лишь бы выйти из этого кабинета, из этого дома, лишь бы никогда больше не возвращаться в сырую и глухую тишину камеры. Возможно, мы расстались бы «друзьями». А потом встречались, время от времени — он задавал бы мне какие-то вопросы, а я, ну что, наверное, отвечал бы на его вопросы. Сказавший «А», всю жизнь будет говорить «Б». Не знаю, что бы я делал, если бы мы расстались «друзьями». Но невидимый вентилятор у меня за спиной уже во всю гнал длинные серые тени по стене кабинета. И стакана воды было недостаточно, чтобы остановить разошедшуюся машину. Тени бежали у меня перед глазами. Вентилятор шумел, назойливо и монотонно, до звона сгущая атмосферу в кабинете Синевусова. Оборот за оборотом он нагнетал ярость. В чем меряется ярость? В атмосферах? В паскалях? В миллиметрах ртутного столба?..

Он предупредил меня, что играть нам запрещается, а все документы, не найденные во время обыска, если такие обнаружатся, я обязан сдать на Владимирскую, 33. Ну, и молчать, молчать, не разглашать. Выпустили меня в тот же день. Но друзьями мы не остались. И вскоре я это почувствовал. Впрочем, не только я.

Тогда же вышли и Канюка с Коростышевским, и Курочкин, и Рейнгартен. Позже, найдя на четвертом этаже родного факультета пустую аудиторию, мы собрались вместе. Нам было о чем поговорить. Но с Курочкиным мы увиделись сразу, как только смогли, не дожидаясь общей встречи. То есть, буквально, на следующий день. Белые, раскабаневшие на казенных харчах — еду нам носили из столовой и не жадничали — мы лежали в уже высокой, но еще сочной и зеленой, некошенной траве Замковой горы, грелись на солнце, смотрели на гору Старокиевскую, куда, по мнению академика Толочко, перекинулся с Замковой (а не наоборот) примерно в VIII веке древний Киев. И говорили о разном…

— Только первые две недели…

— Я думал — больше.

— Точно тебе говорю. Только первые две недели они занимались нами всерьез. А потом поняли, что на самом деле нет ничего. Да, они и раньше это знали. А тут убедились окончательно… Мне Рыскалов это прямым текстом выдал.

У меня был Синевусов, у Курочкина — Рыскалов.

— Отлично! Значит, им просто понравилось играть?!

— Конечно! Когда б не это, нас не держали бы два месяца. У них норма — две недели. Пятнадцать дней покрутили тебя, и если ничего серьезного — пинок под зад и свободен! — У Курочкина получилось лихо: «покрутили», «пинок под зад». С высот Замковой недавнее наше узилище виделось чем-то не очень реальным. Жутковатым, но не реальным. И уже слегка подзабытым.

— Ну, а без нас они не могли обойтись? Правила-то — простенькие. Школьник в полдня обучится.

— Конечно, могли, — Курочкин радостно засмеялся. — Но они же не школьники. Они же опричники, псы государевы. Они на службе, им держава деньги платит. Не за игру, как ты понимаешь. Вот, они и придумали — играть с нами. А наверх шел доклад: Все под контролем, ведем контригру. Вникаем в детали, входим в образ.

Я вспомнил, как Синевусов первые дни все толкал меня под руку: Саша, давай вдарим. У нас же бомба есть, давай вдарим. Когда они себе сделают бомбу — будет поздно, а сейчас — самое время.

Синевусов все хотел повоевать с Рыскаловым — они были друзьями. Примерно, как мы с Курочкиным.

— Надо вернуть Итиль, — подтачивал меня Синевусов, — это же наша историческая столица. Там наши корни, могилы предков. Или вы не русский, Саша.

— Мы запорожцы, гражданин майор, — с удовольствием напоминал ему я.

— Да, ладно…, - досадливо отмахивался он. — Ну что, вдарим?

Но я отвертелся. У меня была своя стратегия, и она работала. Я не воевал, я торговал. Воюют, к примеру, Словеноруссия со Священной Римской Империей. Одним я продаю танки и зенитки, другим — самолеты и самоходки. Американский подход. На заработанные деньги скупаю весь плутоний на мировом рынке. И делаю ядерное оружие. Не на продажу — для себя. Чтоб никому не захотелось получить мои зенитки и самолеты бесплатно. Синевусов скоро понял, что играя в моей команде, повоевать ему не удастся, и подбил следователей Курочкина и Канюки на войну с Коростышевским. Прежде этого не могло быть, Канюка — Халиф Аль-Али — всегда брал сторону Коростышевского — Императора Карла XX. У них и договор о дружбе был подписан. Союзнички… Но, видно, следователь смог на него надавить. Нашел болевые точки. Халифаты напали на Священную Римскую Империю сразу в двух местах — началась война за Ламанчу и Андалузию, и одновременно высадился десант на Сицилии. А потом и Курочкин-Бетанкур двинул двадцать пять танковых дивизий на Герц и Аквилею.

Наши офицеры втянулись в игру не шутя. Синевусов часами сидел за картами, просчитывал на калькуляторе варианты. Его серенький пиджачок Киевской швейной фабрики имени Максима Горького валялся на подоконнике, куда-то делся галстук — темно-синий с морским отливом — подарок коллег. Синевусов щелкал подтяжками, потел подмышками, вытирал лоб и все допытывался:

— А если они так, ты — как? А если так?..

Не знаю, как складывалось у Курочкина с Рыскаловым, но за Каганат играл только я. То ли опасался Синевусов брать на себя лишнюю ответственность даже в игре, то ли еще что, но дальше советов он не шел. Он советовал — настойчиво, занудно, утомительно. Но решения принимал я. Я не воевал, но торговал. Всем и со всеми. Каганат богател и развивался. Кстати, соблюдая привычный нейтралитет в войне со Священной Римской Империей, Коростышевскому я поставлял оружие охотнее, чем Канюке. Я продавал ему свои новые зенитно-ракетные комплексы с условием, что он не станет использовать их против Словеноруссии. Только против Халифатов. Торговля оружием — дело секретное, но Синевусов для того и сидел при мне, чтобы Рыскалов сотоварищи были в курсе. Тут я уже ничего поделать не мог. Чем смог я помог Коростышевскому, похоже, на него здорово давили. И не только в игре. В основном, не в игре. Но он держал удар.

…А в той войне, захватнической и несправедливой, в войне трех майоров, Коростышевский потерял только Аквилею. Город отошел к Словеноруссии. Канюка же на Пиринейском полуострове лишь людей даром положил. Да деньги потратил, купив у меня два ракетных крейсера.

Тогда, сидя на Замковой горе и глядя на майский Киев, я понимал отчетливо и ясно, что самые серьезные неприятности позади, и хуже чем было — не будет. Может ли быть что-то хуже внутренней тюрьмы КГБ? Наверное, нет… Значит, будет только лучше, значит, нечего бояться. Но прошла неделя, и я забыл о своей недавней уверенности. Неделю спустя, я знал, что может быть все. И хуже может быть тоже.

С тех пор я не поднимался на Замковую. Наверное, зря. С нее открывается удивительный вид. Удивительный и очень точный. Никаких аберраций, никаких искажений. Сейчас, двадцать лет спустя, я понимаю: права тогда была гора, а я ошибался. Но, что теперь с меня возьмешь? Я всего лишь торговец сладкой водой, даром, что не сам околеваю зимой на морозе в красно-белой торговой палатке, а летом не истекаю в ней же едким трудовым потом. Теперь я торговец водой, и мне больше нечего делать на Замковой. А тогда… Тогда за мной был Истеми, и мы были равны. Пусть не во всем, но в чем-то были. И Замковая признавала это равенство.

Может быть, только благодаря Истеми мне удалось уйти из мрачного, облицованного серым гранитом, здания на Владимирской улице так, что тяжелая его тень не накрыла всю мою жизнь. Это он подмял Синевусова, это он отказался с ними работать, это его они выпустили. Прижав носы к дверным косякам, следили они, как он выходит на Владимирскую, как стоит, привыкая к майскому солнцу, решая, куда свернуть — налево, к Оперному, или направо — к Владимирской горке. Они следили за его первыми шагами на свободе, и масло, смешанное с ядом, стекало у них по щекам и капало с подбородков. А когда он дошел до Малоподвальной и скрылся, они осторожно перевели дух и вытерли масло и яд. Они отпустили его, а с ним вышел и я.

1984

Зимой в университетских аудиториях стоит невозможная стужа. Окна огромные — во всю стену, никаких батарей не хватит, чтобы компенсировать широту души архитекторов. Батареи, кстати, не слишком и усердствуют, стоят чуть теплые. Да и архитекторы, если подумать, ну в чем они виноваты? Новые корпуса выстроены по отличному проекту. Проект занял второе место на конкурсе. Конкурс проводился в Мексике. Или в Колумбии. Одним словом, какая-то из карибских стран, может, даже Куба, решила построить университет. Провела конкурс. Победителю досталось все, а серебряному призеру — Киев. Потому что киевские власти на организации конкурса надумали сэкономить. Национальный менталитет сказался. Выбрали готовый проект, купили на грош пятаков. Киев ведь известный тропический город. Так что зимой у нас хорошо. Летом тоже ничего себе. При утверждении сметы из нее выбросили кондиционеры. Ну, зачем, — решили в УКСе министерства образования, — в корпусах с такими широкими окнами нужны кондиционеры. Не Куба, какая-нибудь, не Мексика, слава Богу. Станет душно — откроют окошко. Вон оно, какое у них большое…

Внизу серело растрескавшееся дно высохшего фонтана. Мы не стали открывать окна. Зато закрыли на швабру дверь. Уже вовсю шла сессия, заканчивались зачеты, начинались экзамены. Пора было что-то делать.

Съезда победителей не получилось. Победа вроде бы была — мы вышли. И свобода встретила каждого из нас там, где предписывала ей должностная инструкция — у входа, рядом с постом дежурного офицера. Вернее, у выхода. Допросы остались в прошлом. Глухая тишина коридоров и камер внутренней тюрьмы рассеялась. Так что победа была. Но победителей из нас не получилось.

Канюка сидел у окна, смотрел на желтый заоконный пейзаж и не видел его, изредка запускал пальцами нервную раскатистую дробь по спинке парты. Коростышевский покачивал ногой, внимательно разглядывал старый кроссовок, выпячивая губы, напевал что-то невнятное. Они не глядели друг на друга, они не видели друг друга и не хотели видеть. Война трех майоров давно закончилась и осталась в прошлом, Аквилея достался Курочкину. Но не бессовестный захват небольшого приморского городка огорчал Коростышевского. Он не мог простить Канюке вероломного нападения.

— Это не я напал, он что, не понимает? — громко возмущался Канюка, обращая слова то ко мне, то к Курочкину. — Это же не я напал. Я делал, что мне говорили. Мне говорили, я делал. Ну, хочет, давайте переиграем. Скажи ему, все скажите ему, что не поздно переиграть, если хочет. Ведь так!?

«Он» — Коростышевский — изучал трещину, наметившуюся в подошве спортивного башмака, огорченно качал головой и мял губами бессловесный песенный мотивчик.

— Это не я напал, объясни ему, — требовал Канюка от Курочкина. — Ты же сам с ним воевал.

Курочкин прохаживался вдоль доски. От стены — к окну и назад — к стене. Он молчал, но я знал, что Курочкин рад. Казалось бы, чему тут радоваться? А Курочкин был рад. Но виду не подавал, ходил, насупившись, от окна к стене и назад.

— Ну, положим, переиграть мы ничего не сможем, — наконец ответил он Канюке. — И не станем. Человек ты, Вадик, взрослый, совершеннолетний, значит, за свои поступки отвечаешь. Во всяком случае, должен отвечать. Тебе ведь только говорили, а решения ты принимал сам.

— Сам! — Вскочил и забегал вдоль ряда Канюка. — Ха! Я решал сам!

— Может, вы как-нибудь потом разберетесь? Между собой? — не выдержал я. — Мы не мирить вас тут собрались, и не выяснять, кто на кого и почему напал. Нам сессию надо сдавать. С деканом договариваться об отдельном графике, нас же не один, не двое. Пятеро. Почти группа. Или срочно идти в академку. Так?

Канюка опять смотрел в окно, Коростышевский качал ногой, Курочкин молча гулял вдоль доски.

— Сдавать — не сдавать, договариваться — не договариваться… — глядя в стену, протянул Мишка Рейнгртен. — Что это в сравнении с алмазным путем буддиста? Что это в сравнении с практикой Пховы? Что вообще, стоит жизнь перед смертью? Надо учиться переносить сознание в состояние блаженства. В момент смерти.

— Что значит, в момент смерти? — заинтересовался Коростышевский.

— То и значит, — ответил ему Канюка, которого никто не спрашивал. — Кишки себе выпустишь и учись. Не получилось — зашился по-быстрому и начал все сначала.

— Давайте о деле, — они начали меня раздражать. — Кто-то идет к декану?

— Этот год нельзя терять, — угрюмо согласился Канюка. — Иначе — армия.

— Ну, армия, так армия, — пожал плечами Курочкин. — Повоюем. А если не армия, так сессия. Сдадим.

— Одним словом, сдаем сессию. Всё! — Канюка хотел, чтобы последнее слово было его. Но на заключительном «всё» голос у Вадика сорвался, он пустил неслабого петуха и закашлялся.

— Сейчас приду, — бросил им я, откинул швабру и вышел в коридор. Они так еще долго могли болтать. Я решил узнать в деканате, смогут ли нас принять. Если будет декан — декан, если его зам, то зам. Но в деканате не оказалось никого. В сессию это — редкость. Было пустынно и жарко. Все пространство возле деканата заполняла какая-то инфернальная тишина. Сухая, раскаленная, со звоном в ушах и ломотой в затылке. Только секретарша в крайней степени возбуждения, в яростном и болезненном исступлении, барабанила за стеной по клавишам электрической печатной машинки «Ятрань». Я взялся читать объявления, вывешенные возле двери. Расписания, распоряжения, приказы: «…допустить к сдаче экзаменов студентов при условии…», «…не допускать в случае…». Это было похоже на сон, в котором за мгновение угадываешь, что должно произойти. Я был один в коридоре, когда дробь «Ятрани» прервалась и тишина стала оглушительной и нестерпимой. Секретарша вышла из кабинета, и, не обращая на меня внимания, пристроила среди старых объявлений еще одно — новое. В этот же момент из дальнего конца коридора послышались шаги, я обернулся и увидел как медленно, минуя деревянные двери аудиторий и стенды с пыльными обложками книг и пожелтевшими титульными страницами научных статей, идет ко мне Наташа Белокриницкая. Не помню, куда делась секретарша, но я дождался Наташу и только потом уткнулся взглядом в короткий абзац текста. Это был приказ ректора о нашем отчислении.

— Какая точность формулировки, — пятью минутами позже неискренне восхищался Канюка. — «За систематическое нарушение учебной дисциплины». И ведь не поспоришь.

Они разглядывали, крутили в руках, передавали друг другу лист бумаги, снятый мной с доски приказов. Совсем ещё недавно белый и чистый, переходя из рук в руки, он мялся, ветшал прямо на глазах, но наливался силой, и мы уже едва держали его в руках. Нас отчислили.

Наташа стояла у доски и молча смотрела на нас. Она смотрела на нас, а мы все пытались понять, на кого же именно. И о чем она думает. И что. Она смотрела, и Коростышевский с Канюкой старались казаться веселыми и беззаботными. Курочкин задумчиво супил брови и подпирал кулаком щеку. Мишка Рейнгартен пытался что-то сказать.

— Ну, да, — поддержал он Канюку, — мы эти два месяца прогуляли. Справки от врача нет? Нет. Значит, прогуляли. Вот за прогул нас и выгоняют.

— Не прогуляли, а просидели. Кстати, может справочку взять? Говорят, в ГБ дают.

— На Владимирской? — удивился Курочкин. — Справку? Кто это тебе сказал такое?

— Ну-у… Не помню, растерялся Канюка. — Слышал где-то.

— А ты вспомни, где, — по-доброму посоветовал Курочкин.

— Да, ладно вам, — тихо сказал Саша Коростышевский. И они замолчали. Все и так было понятно. Нас выгнали, и спасибо, что хоть так — за прогулы. Не захотели раздувать дело, собирать собрания, исключать из комсомола. А ведь могли. Выгнали тихонько — и ладно, и хорошо. Оставили шанс поступить ещё куда-нибудь. Могло быть и хуже.

2004

Секретарь Курочкина переполошил всю нашу контору и едва не сорвал Важное Совещание. Он не смог достучаться до меня по мобильному (когда мы говорим о святом — о росте надоев, то есть, о доходах, мобильные велено отключать) и взялся набирать номера моих боссов. «Давыдов на совещании, — отвечали терпеливые офис-менеджеры настойчивому секретарю Курочкина, — вы можете оставить для него сообщение». «Это из Верховной Рады, комитет по вопросам финансов и банковской деятельности. Давыдова срочно вызывают на заседание комитета». «Срочно вызывают» сработало. Контора у нас хоть и американская, но менеджеры — отечественные. Они твердо знают, что с властью лучше не связываться, а ответственность надо вовремя перебросить на руководство. Доложили Малкину.

Стивен Малкин, главный в здешнем филиале. Накануне он вернулся из Мемфиса, штат Теннесси. Там, в штаб-квартире нашего газированного гиганта, проходил великий хурал региональных менеджеров. Главные боссы разъясняли им политику партии по надоям на душу населения. Политика на моей памяти не менялась: главное — прибыль. Но разъяснять её следовало не реже, чем раз в квартал. А то ведь, быстро забывается. Малкин привез ящик дисков с записью мемфисского совещания, раздал нам по диску, и теперь пересказывал, как мог, призывы вождей днем и ночью думать, всё ли ты сделал на благо компании. Малкин говорил, мы записывали, вернее, делали вид, что записываем, и при этом всем нам было нечеловечески скучно.

Всякий раз, сидя на таком совещании, я с ностальгической дрожью вспоминаю армейскую политподготовку восемнадцатилетней давности. Дважды в неделю нас собирал комбат, майор Разин, и подолгу диктовал что-то из методички, утвержденной Главпуром. Наш комбат был мал ростом, во рту у него мрачно отсвечивали два десятка железных зубов, а сам он был ярым сталинистом. Обнаружив в утвержденном тексте имя вождя, он необыкновенно возбуждался, забывал и о методичке, и о политзанятиях. «И тут не обошлось без Иосифа! — торжествующе кричал он. — Куда не посмотри — всюду он, без него — ничего. Потому что — голова, за всех, за всю страну один думал. Вот недавно зарплаты подняли. Хорошо, да? Правильно сделали, да? А Иосиф что делал, а? Он цены снижал. Вроде, что в лоб, что по лбу. А если присмотреться: подняли зарплату, значит, и налоги вместе с ней выросли. А когда цену?.. А? А-а… Потому что о людях заботился». Мы любили эти монологи, в них проявлялась слабость сильного человека, а комбата мы считали человеком сильным. Ну, и потом, мы просто отдыхали — монологи конспектировать было не нужно. О Сталине мы думали меньше всего.

Малкин ничем не похож на Разина. Он похож на гамбургер: пышная сдоба, демократичность, широкая улыбка напоказ. В зеленой американской юности Малкин учился в одном колледже с самим Уильямом Ф. Хьюмом, председателем совета директоров нашей лавочки, и теперь, встречая имя Хьюма в руководящих документах, которые неиссякающим дождем проливаются на нас из Мемфиса штат Теннесси, Малкин возбуждается в точности, как когда-то майор Разин. Он забывает о документах и пускается в многословные воспоминания о простом американском парне Биле, Каким Он Его Помнит. Мы не в обиде на Малкина. Без его болтовни выносить Важные Совещания было бы намного тяжелее. Не знаю, о чем думают наши ребята, слушая Малкина — сам я давно уже его не слушаю. Я смотрю на Малкина и жду. Жду, того момента, когда его полимерная улыбка сменится железным разинским оскалом и раздастся бессмертное: «Потому что — голова, за всех один думал».

На этот раз Малкина сбили на взлете. Его взгляд еще не затуманился, не задрожал еще голос, выдавая гордость и волнение. Он успел только торжественно прочесть подпись под руководящим документом, когда в зал, стараясь не отделяться от стены, тихой тенью прокрался один из офис-менеджеров. Малкин дернулся, широко улыбнулся, и глубоко упрятав раздражение, уткнулся взглядом в вошедшего. Тот ускоренной рысью пересек зал и склонился над ухом шефа. Малкин выслушал парня, и его брови на какую-то секунду изогнулись возмущенно и негодующе. Потом брови распрямились, Малкин надел дежурную улыбку и коротко кивнув, что-то быстро ответил. Мне разрешили выйти.

Минутой позже я говорил по телефону с Курочкиным, а еще через четверть часа поворачивал с Трехсвятительской улицы на Костельную, где он жил. Начинался час пик, центр был забит машинами, но я успел проскочить тихими переулками. Выбери я Владимирскую или Крещатик — добрался бы только к вечеру.

— Компрадор, ты до чего страну довел? — потребовал я ответа у Курочкина, встав на пороге его гостиной. — В городе машин — не протолкнуться. Если народ и дальше будет нищать с такой же скоростью, нам понадобятся двухъярусные дороги…

— А вместо лаврских пещер — паркинги.

— Там же тесно.

— Расширим, углубим, проведем вентиляцию, канализацию и электричество.

— Нет у тебя ничего святого, Курочкин, — огорченно вздохнул я.

— Нет, — согласился Курочкин. — И вообще, я по утрам, вместо сока, пью кровь христианских младенцев, а закусываю мощами лаврских угодников.

Я живо представил Курочкина на кухне со стаканом крови и коричневой ногой Нестора Летописца на блюде. Желудок тут же возмутился и забился где-то на подходе к гортани.

— Ага, — заметил Курочкин, — противно тебе стало. А мне вот, не шутя, один тип предлагает проект модернизации пещер. Я проект завтра заверну, а еще через день все газетки, сколько их у него есть, начнут аккуратно мазать меня жидким навозом. Увидишь.

— Ну, ладно, — неопределенно согласился я. — Зато сейчас ты затравленным не выглядишь. Я тут на днях прочитал, что тебя объявили секс-символом украинской власти.

— Ага. А вы не читайте, доктор, перед обедом желтую прессу.

Можно, конечно, и не читать, Курочкин от этого хуже выглядеть не станет. Лет двадцать назад кто-то, скорее всего это был Канюка, назвал Курочкина человеком-единицей. Худой и длинный Курочкин с выдвинутыми вперед носом, подбородком и кадыком, с животом, через который при желании несложно было прощупать позвоночник, вызывал жалость и сочувствие у всех дам постбальзаковских лет. Его прикармливали буфетчицы и вахтерши, мамы и бабушки его друзей и знакомых, и отдельно — моя мама. Сколько я его помнил, Курочкин отличался всеядностью. С годами он отяжелел. Сквозь чуть подрумяненную искусственным солнцем кожу просвечивает нежный жирок. Прежней единицы в нем уже не разглядеть, Курочкин гладок, зализан, и если бы не регулярная возня с железом, был бы похож на ноль. Такой поджарый, подтянутый ноль.

— Не получал сегодня по почте ничего? — спросил он меня.

— С утра — нет. То есть, ничего серьезного.

— Хорошо. Ну, это ты, конечно, помнишь…

Он положил передо мной распечатку ультиматума. «История последних лет доказала существование в Словеноруссии…»

— Помню.

— Так вот, он, как и обещал, начал войну.

— Кто, он?

— Кто, кто? Сашка Коростышевский. Римский Император.

Этого не могло быть. Курочкин не хуже меня знал, что Коростышевский никакой войны начать не мог. В первых числах октября 86-го, когда все солдаты срочной службы нашего призыва, переведенные приказом министра обороны СССР из дедушек в дембеля, срочно доклеивали последние фотографии в дембельские альбомы, Сашкин БТР попал в засаду в пригороде Герата, был подбит и сгорел. Тогда сгорел и Сашка, и весь его экипаж. И это точно, абсолютно точно. Никто из них не спасся.

— Бой с тенью, понимаю.

— Давыдов! Его тень вчера раздела меня на девяносто миллионов. И это только начало.

— Внушительное начало, — согласился я. — Вот меня, как ни старайся, на девяносто миллионов не раздеть. Давай, может, подробнее и по порядку.

— Хорошо, — кивнул Курочкин. — Только позже. Я тебе сюрприз приготовил. Поехали.

— Представляю. Своим детям, если они у меня есть, я завещаю не пить мою колу и избегать твоих сюрпризов.

Мы вышли во двор. С мокрого фанерного щита у входа в костел, раскрывал нам сырые объятья папа римский.

— На твоей поедем, — Курочкин поежился и поднял воротник пальто. — Мою слушают в десять ушей. Что за погода? Третья неделя весны заканчивается, а холодина, как на Новый год. Что за страна?! Ну, едем, что ли?

— Куда едем-то?

— Обедать. Я в это время обычно обедаю. Тут недалеко.

Обедал Курочкин, как оказалось, возле Золотых ворот. Пешком мы бы туда дошли минут за пятнадцать. На машине едва за час добрались: весь центр города уже был наглухо закупорен.

— Взял бы ты, что ли, свою мигалку. Есть у тебя мигалка? — спросил я Курочкина, когда понял, что стоим мы основательно и простоим еще долго.

— А зачем нам маячок? — буркнул он и протянул мне письмо. — Только людей даром злить. Сам, небось, звереешь, когда пижоны с маячками жить мешают, а туда же. Посмотри, пока стоим. Он протянул мне письмо.

Вежливый господин, называя Курочкина «дорогим другом Юрием» писал, что непредвиденные сложности на международных рынках помешают ему в этом году выполнить в полном объеме договоренности, к которым три года назад они пришли на его ранчо. Господин надеялся, что Юрий проявит свойственные ему понимание и государственную мудрость, и заверял в неизменности его дружеских чувств. Автора письма звали Майкл. Ни тебе фамилии, ни тебе должности. Просто Майкл.

— Это что, и есть твои девяносто миллионов? — спросил я Курочкина, прочитав письмо дважды.

Он молча наклонил голову.

— При чем же тут Сашка Коростышевский?

— Не понимаешь?

— Нет, — честно признался я.

— Значит, читал невнимательно. Вот это, что? — и он подчеркнул ногтем буквы «вх» внизу страницы.

— Би-икс, — пожал я плечами. — Мало ли, что у них может значить би-икс. Может вообще ничего не значить, просто сбой принтера.

— Сбой принтера?! — неожиданно взвился Курочкин. — Сбой принтера?! Ценой в девяносто миллионов, да? Это не «би-икс», Давыдов! Это никакой не «би-икс»! Ну, вспомнил?!..

И я вспомнил. Передвинув войска, атаковав или отступив, в подтверждение того, что решение принято окончательное и меняться не будет, мы писали «ваш ход», а чаще сокращали: «вх». Как странно выглядели эти буквы рядом с письмом незнакомого мне, но, видимо, хорошо знакомого Курочкину Майкла. Я смотрел на них, и мне казалось, что в мире в это мгновение что-то непоправимо изменилось, сместилась какая-то ось, сдвинулись пласты времени, и даже небо вдруг изменило цвет. Где-то совсем рядом затрубили нетерпеливые трубы…

— Ну, ты смотри за дорогой-то, — вернул меня на землю Курочкин. — Пятница, вечер скоро, люди нервные. Поехали, давай.

Под гудки и чертыхания соседей по пробке, мы медленно тронулись.

— Да, Курочкин, — согласился я, — пожалуй, ты прав.

— Лучше бы я, Сашка, ошибался, — вздохнул Курочкин. — Деньги эти, как ты понимаешь, не мои. То есть, не мои лично. Эти девяносто лимонов уже пропали, ладно, но следующие пропасть не должны. Детали тебе знать ни к чему, но можешь не сомневаться, за этим проследят. Кстати, о том, что ты видел письмо, будь добр, не распространяйся. Страшного в том, что ты его читал нет, но и болтать даром тоже не стоит. С человеком, который нас с тобой уже час как ждет в «Рабле», можешь — он в курсе.

— Кто такой?

— Сказано — сюрприз.

— Еще один? Я думал ты письмо имел ввиду… Кстати, кто этот Майкл?

— Не имеет значения, — дернул головой Курочкин.

— Как это? — не понял я. — Человек играет против тебя, а ты…

— Не он играет, Давыдов! Ты что, не видишь, что играет не он. Это серьезный человек, который на Украине был раза два-три, в общей сложности — часов десять, не больше. Он никогда не слышал о нашей игре и ничего о ней не знает. Но им сумели сделать ход, ты понимаешь, что это значит? Ты только представь, кто бы это мог быть…

— Не представляю, — равнодушно пожал я плечами. Для меня слова «серьезный человек» давно уже ничего не значат. Абстракция. Может, Курочкин думает, что это серьезный человек, а он — никто. Я давно уже доверяю только собственному мнению. — Кто, например?

— Ну, уж, во всяком случае, не их президент, — скривил губу Курочкин.

В заочном презрении к лицам, облеченным властью, наши люди стойки и непоколебимы. Вот и Курочкин со всем его вице-премьерским прошлым — туда же. Несколько лет назад у меня гостил школьный приятель давно уже, лет двадцать, живущий в Америке. Работал телевизор, и Клинтон, менявший в прямом эфире цвета щек и шеи с натужно-свекольного на мучнисто-белый, а после — снова на цвет спелой свеклы, свидетельствовал что-то о своей частной жизни, а весь мир, миллиарды зрителей, оценивали его хамелеонские таланты.

— Президентишко-то наш, а… — многозначительно заметил мой приятель, кивнул в сторону телевизора и скривился, как от кислого. И мне в тот же момент вспомнилось, что во вполне еще благополучные дораспутинские времена Санкт-Петербургская публика называла царя «наш царскосельский полковник» и тоже, верно, кривилась и подмигивала. А стоит этому гражданину и кухонному вольнодумцу лично встретиться со сколько-нибудь крупным чиновником, и тут же наливаются маслом и медом уста, изгибается в прилежном полупоклоне спина. Даже лексикон меняется.

— А, между прочим, — вдруг спохватился я, — ты заметил, что «вх» поставлено не к месту? В письме его не должно быть.

— Как не должно быть?

— В ультиматуме, к примеру, его нет. Да, вспомни, за один ход можно было передавать несколько документов, но «вх» ставилось…

— Точно! Мы ставили «вх» только в меморандумах, когда давался полный список действий, выполненных за один ход… Нет, — перебил он себя и засмеялся, — они все сделали правильно. Если весь ход — одно это письмо, меморандум не нужен.

— А откуда тебе знать, что других действий в этом ходе не будет.

— Вот для того, чтобы я не ждал меморандума и прочих бумаг, они поставили «вх» там, где поставили.

Я приткнул машину на Золотоворотской и, увязая в мартовской грязи, мы направились к «Рабле». Ощущение нереальности, невозможности происходящего, одолевало меня.

В ресторане нас ждал Синевусов. С самого начала, едва только Куручкин заговорил о сюрпризе, мне что-то крепко не понравилось. Ну, понятно.

Я ни за что не узнал бы теперь майора, если б не видел его как-то раз, лет двенадцать-тринадцать назад. Было время митингов и очередей. Тогда почему-то считалось правильным разделять: мы, прогрессивные и передовые, митингуем, сражаемся за права и свободы, а они, болото, молчаливое большинство, прикормленное с руки бесчеловечным режимом, стоят в это время в очередях за водкой и ливерной колбасой. Хотя митинговавшим водка и ливерная колбаса нужны были не меньше, чем тем, кто узнавал об этих митингах из телевизионных новостей.

Дело было осенью, уже холодной и поздней. Я зашел в чайную на Крещатике. В этой чайной и сейчас пекут и продают — прямо из духовки — замечательно вкусные булочки с курагой и черносливом. Но тогда на всём Крещатике больше негде было выпить горячего чаю с булочкой. Всё какие-то помои предлагали, да бутерброды с окаменевшими обрезками сыра. Стоя в очереди, я грелся, глядел по сторонам, ожидая встретить знакомых — в Киеве знакомых можно встретить везде, надо только головой крутить почаще. Синевусова я заметил не сразу. Очередь змеилась между столиками, и один из изгибов долго прикрывал от меня майора. Я увидел его, подойдя почти вплотную, но не узнал. Он заметно постарел, обвисли щеки, посерело лицо, при этом майор отпустил остатки волос и собирал их теперь в хвост. Такой грязно-серый хвост. А прежде он был молодцеватым блондином, хоть и с проплешинами, и чувствовал себя эдакой белокурой бестией.

Майор беседовал у стойки с высоким толстяком в старой коричневой ветровке.

— Да что вы мне все Фолкнер, Фолкнер, — расслышал я синевусовский тенорок. Голос у него не изменился. Вот тут я понял… даже не понял, я его почувствовал, и меня в тот момент здорово тряхнуло. — Фолкнер в учениках у Достоевского ходил, но не окончил курса. Бегал в коротких штанишках по Йокнапатофе с нобелевской медалькой на шее и все из-под ладошки поглядывал, как Достоевский… Что? Что вы?..

Толстяк в ветровке что-то тихо пробурчал, видимо не соглашаясь с Синевусовым.

— Да какой материал, бросьте. Материал — одинаковый, уж верьте мне. И нет, кстати, в людях этих бездн карамазовских. Карамазовы — фикция, выдумка гениального писателя, все трое… Что?.. Ну, да. Да, конечно, четверо. Это я, того… Вон, они на площади митингуют. Не желаете пройти взглянуть? Двести метров отсюда… Вот и мне надоели. Демократы. Знаю я их, как никто. — Он отхлебнул из чашки. Капли масла, смешанного с ядом проступили на лбу и верхней губе. — Да если хотите, я в этом городе — второй демократ. Все еще по стойке смирно стояли и рапортовали очередному съезду, а я…

Тут толстяк, видимо, поинтересовался, кто же был первым демократом. Синевусов назвал какую-то фамилию. Фамилию эту я слышал впервые, она мне ничего не говорила.

Я не подошел к Синевусову в тот раз. Разговаривать с ним и вспоминать прошлое мне не хотелось. Да и не было у меня с ним общего прошлого.

— Узнаешь? — спросил Курочкин, когда через зал мы шли к столику. Синевусов ждал нас давно — мы опоздали на час с лишним.

— Спасибо тебе. Всю жизнь мечтал свидеться.

— Но-но! — Он поднял руку и остановился. — Без эксцессов, пожалуйста.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Мы со стариками не воюем.

Записав Синевусова в старики, я немного слукавил. Если тогда ему было около сорока, значит сейчас — шестьдесят. Какой же он старик? Да и выглядел нынче мой майор молодцом — хвост не обрезал, наоборот, еще отрастил. Хвост бодро серебрился холодной и ясной сединой у него за плечами, морщины и складки на лице собрались в цельный рисунок, и у Синевусова, наконец, появилось свое лицо. Не Бог весть какое, но все-таки свое.

Обед, а как на мой взгляд, так это уже был ужин, вышел вполне деловым: ни удивления, ни особых эмоций никто не проявлял. Никаких «сколько лет — сколько зим», никаких «постой-постой, это же сколько выходит», ни прочих ритуальных глупостей. Коротко пожали руки, словно расстались накануне. И все. Я поймал на себе только один быстрый, косой, оценивающий синевусовский взгляд. Весь вечер Синевусов молчал. Молчал, ел. Говорил Курочкин.

От Курочкина я, оказалось, отвык. А вернее всего, с ним нынешним я и не успел толком познакомиться. Бывает так, что по человеку с детства видно, каким он станет в своей взрослой жизни. Но Курочкин в те времена, когда я знал его хорошо и близко, был другим. Если принять, что человек — это сумма его поступков, то нынешний Курочкин тогда еще не начался. Он ведь единственный из всех нас сумел поступить в университет по новой, после армии. «Всех нас», это, пожалуй, сильно сказано, потому что, из пяти, к тому времени нас оставалось только трое: Курочкин, Канюка да я. Сашка Коростышевский не вернулся из Афгана, а Мишка Рейнгартен третий год лежал в больнице на улице имени красного командира Фрунзе в сто третьем номере. Мишка решил откосить от армии по дурке, но врачи при обследовании решили, что он не косит, как все, а есть у него что-то, что и в самом деле следует немедленно вылечить. Лечат, если Мишка жив, и по сей день — последний раз я видел его давно, лет десять назад.

Так вот, Курочкин после армии поступил на юридический и окончил его, я сделал глупость, попытавшись второй раз войти в воды родного радиофака. Воды меня отторгли. А Канюка уже ничего не пробовал. Он подзаработал деньжат, купил видеомагнитофон, открыл видеосалон на дому и с головой ушел в бизнес.

С Курочкиным еще в конце 80-х мы общались часто, но отучившись, он вдруг замелькал на телеэкранах в окружении довольно известных фигур, а потом и сам по себе стал интересен журналистам. Начал, одним словом, делать политическую карьеру. И сделал.

Я первый раз наблюдал Курочкина за работой. А то, что этот обед был для него работой, стало ясно сразу. Конечно, на коллегии какого-нибудь министерства он вел бы себя иначе, ну, так там и ф о р м а т другой.

Расположившись за столом, Курочкин коротко и деловито описал ситуацию. Он сказал: «по нам ударили», затем последовало: «нас подставляют», «нас не поймут» и «мне уже задают неприятные вопросы», потом было: «решить проблему и снять этот вопрос», а закончил он простым: «мы должны найти его первыми».

— Все ясно?

Синевусов азартно жевал, не поднимая головы, не отрывая взгляда от тарелки. Ему было все ясно.

— Никак в толк не возьму, — я пожал плечами и посмотрел на Курочкина, — что это за салатик? Какой вкус неожиданный… но и нежный. Тут вроде и цитрусы, и рыба, и что-то из наших фруктов, яблоки что ли… Не могу понять. Может, ты знаешь?

Синевусов тихо хрюкнул.

— Давыдов! — поморщился Курочкин. — По делу, пожалуйста.

— Пожалуйста, — я отодвинул тарелку. — Могу по делу. Первое: с чего это ты Юрка решил, что можешь мне задачи ставить? Я тебе не министр какой-то зачуханный, я тебе не подчиняюсь и под козырек брать по поводу и без не собираюсь…

— Ладно, ладно, — махнул рукой Курочкин. — Если это все…

— Не перебивайте меня, — жестко оборвал его я. Ненависть мгновенной вспышкой обожгла сознание, выхватив из его глубин тень Истеми. Я даже слегка растерялся. Ничего такого от себя я не ожидал. Все-таки, я числил Курочкина в друзьях, были случаи, он меня крепко выручал. Но это не давало ему права решать, что мне делать, а что нет. — Это не все. Второе: никого искать я не собираюсь и не стану. Делать мне больше нечего. У меня никаких денег не отнимали. Это ваши дела — откаты, распилы, разводки. Ваши дела и ваши миллионы. Без меня начинали, без меня и продолжайте. Надо вам таскать каштаны из огня — ищите желающего, я — пас. А с игрой мы покончили в восемьдесят четвертом. Мне хватило. Начинать сначала я не намерен. Спасибо за ужин. Теперь все.

— Ты не понял главного, Давыдов, — отозвался Курочкин. В его тоне было лишь бесконечное терпение. — Наши думают — пока думают — что все дело в американцах. А американцы — это стихия. «Буря мглою небо кроет», помнишь? Так вот, это про них, кормильцев. Они то воют как звери, то ноют, как дети, а понять, почему, и главное — предсказать, что будет завтра, невозможно. Но как только выяснится — и мы должны быть к этому готовы — что причина не в американцах, а в нас… Не хочу тебя пугать, но всех, кто имел отношение к игре, ждут большие неприятности.

— В клочья порвут, — на секунду оторвался от тарелки Синевусов и тут же вернулся к еде.

— Слышал? — Ткнул пальцем в Синевусова Курочкин. — Порвут. Меня первого, а вас — следом. Если мы на него не успеем выйти.

— На кого ты хочешь выйти, Курочкин?

— На Сашку Коростышевского. Это от него идет. Но даже если он тут ни при чем, мы должны выйти на того, кто организовал это письмо. Сейчас наш ход, ты понял?

— Сейчас твой ход Курочкин. Твой, а не наш. И меня в свои дела не путай.

— Ты не прав, Давыдов.

— Может быть. Я часто ошибаюсь. И именно поэтому не хочу добавлять к своим ошибкам твои, к примеру. Мне моих хватает. Другое дело, что я мог бы тебе помочь…

— Так об этом же…

— Помочь — не значит выполнять твои или ещё чьи-то указания. Я буду делать только то, что сам посчитаю нужным.

— Но согласовывать это со мной.

— Договорились. Но то, чего не захочу — делать не стану.

— Договорились.

Синевусова Курочкин дал мне в помощь. Или приставил для надзора…

Что ж это за чертова жизнь, когда не можешь верить даже друзьям?!

* * *

С самого утра я сидел, уткнувшись в экран монитора. На экране густой сеткой висела сводная таблица с результатами продаж колы по четырем северным областям Украины. Эту таблицу я знал на память и уже не замечал ее.

Я пытался сложить хоть какую-то картинку из тех несчастных осколков, которые рассыпал передо мной Курочкин, и понимал, что ничего из этого не выйдет. Осколков было слишком мало — я представить не мог, как они должны лежать. И дело было даже не в том, что нам (мне — я не был уверен, что Курочкин рассказал все, что знает) не хватало информации — людей в этой истории не хватало. Свет в зале выключили, спектакль начался и развивается полным ходом, но сцену осветить забыли. Или не пожелали. А может, это часть режиссерского замысла. Режиссер, чертов авангардист, адепт концептуального театра, зарядил спектакль без света. Действие развивается, набирает обороты, со сцены доносится: «Любит, но не так, как мужа. Это дружба с детства». В ответ следует многозначительно-язвительно-скептическое: «Знаем мы эту дружбу. Только бы не было… препятствий». Пауза. Скрип и хлопанье двери. И тот же голос: «Что вы?» Мы должны догадаться, что вошла горничная. Мы должны гадать, как же выглядит эта горничная, и что там за Анна Павловна, и кто играет Сашу. По голосу ни черта не понятно. И когда эта скотина, режиссер, наконец, скомандует включить свет? Ведь не видно же ничего! А может, не в режиссере дело? Может, в стране экономят электричество — веерное отключение — и вместе с нами без света сидят и жгут свечи две больницы, десять детских садов, три завода и одна ракетная часть стратегического назначения…

К обеду разболелась голова. Я по-прежнему сидел перед монитором, и в какой-то момент мне вдруг почудилось, что сзади подошел Сашка Коростышевский. Он встал у меня за спиной и стоял, хитро и тихо ухмыляясь. Я быстро обернулся. Сзади стоял Малкин и примеривал подходящую улыбку.

— Хай, Алекс! — недомерянные улыбки замелькали у него под носом. Наконец он выбрал Широкую. Широкая Улыбка Дружелюбного Босса.

— Хай, Стив! — я ответил ему Улыбкой Готовности.

— Вы много работаете, — он выпятил нижнюю губы и покивал головой.

Не знаю, что он имел в виду. То, что одна и та же таблица торчала у меня перед носом полдня? Или то, что я паршиво выглядел? Не знаю. Я решил промолчать.

— Скоро ланч. Не составите мне компанию?

Ого. Тут он меня удивил. Такого в нашей практике еще не было.

— Конечно, Стив, — согласился я.

Кто девочку ужинает, тот ее и танцует. Вчера меня ужинал Курочкин, сегодня Малкин. Так я скоро совсем по рукам пойду.

Но Малкина интересовал не только я. Малкина интересовал Курочкин. Давешний звонок не давал ему покоя.

— Алекс, вы давно знакомы с мистером Курочкиным? — спросил он, едва мы устроились за столиком в небольшой комнате позади его кабинета.

— Когда-то мы с ним учились в университете.

— Да-да! — просиял Малкин. — Вы ведь знаете, я, наверное, говорил, что учился в колледже с Билом Хьюмом.

— Я слышал об этом, — осторожно подтвердил я.

— Замечательный человек! Настоящий американец! Как-нибудь я расскажу вам о нем. Обязательно расскажу. Значит, и вы с мистером Курочкиным… — Малкин меня еще раз удивил. Не ожидал, что он так сразу сможет соскочить со своего Хьюма. — Он, должно быть, знает, что вы работаете в нашей компании?

— Конечно, знает, — подтвердил я.

— И что же? — Малкин доверительно взял меня за локоть. — Вы часто говорите с ним на эту тему?

— У Курочкина есть свои источники информации, — пожал я плечами. — Зачем ему расспрашивать меня?

— О-о! Я не об этом, — тут же поднял руки Малкин. — Я совсем не об этом. Хотя… И об этом тоже. А вы интересный собеседник, Алекс. Я раньше не знал этого, да-да. — Он помахал у меня перед глазами пальцем и рассмеялся.

Не люблю, когда человек активно жестикулирует, и уж совсем не терплю, когда он берет меня за руку, дергает за пиджак или норовит похлопать по спине. Ладно, если просто не знает, куда руки девать, так нет же, нынче все по верхам понахватались НЛП. Они теперь не убеждают, они — п р о г р а м м и р у ю т, они ставят я к о р я. С ними стало легко иметь дело. Их поведение предсказуемо, а реакции стереотипны. Но до чего же все это скучно и неприятно.

— Курочкин часто встречается с вашими соотечественниками.

— Да, у него очень хорошая репутация. В Вашингтоне его считают большим другом Америки… — Тут Малкин видно решил, что сболтнул лишнее, громко засмеялся и совсем уж не к месту хлопнул меня по плечу. Да и откуда ему знать, что думают о Курочкине в Вашингтоне? Щеки надувает.

— Правда? — вежливо удивился я.

— Да. Но, к делу, Алекс. Я хотел поговорить с вами о другом. Как бы хорошо вы ни относились к своему другу, полагаю, разговор о собственной карьере для вас интереснее. Верно? Вы ведь работаете у нас почти пять лет.

— Неужели так давно? — удивился я.

— Да, да. Вы работаете неплохо — я все время присматриваюсь к вам, — но меня не покидает ощущение, что мы не полностью используем ваши возможности. Вы можете давать компании больше. Не так ли?

Я давно заметил, что Малкин любит задавать скользкие вопросики, на которые как ни ответь — все плохо. Если могу, почему не даю? Если не могу, кому я такой вообще нужен. Мерзкая энэлпишная наука — я должен почувствовать вину перед ним и перед компанией. В таких случаях отвечать вообще не нужно. Лучше брякнуть какую-то банальность. Пусть, если хочет, думает, что я полный дурак.

— Я очень высоко ставлю интересы компании, Стив. Они для меня по-настоящему много значат.

Я выпятил вперед нижнюю губу и покивал в точности, как это делает сам Малкин. С нашими такие вещи редко проходят — на раз раскусят. Нас перекормили правильными словами, и организм их отторгает. А американцы — ничего, едят, только за ушами хрустит и потрескивает.

— У вас будет возможность думать о них еще больше. В скором времени мы проведем небольшую п э р э с т р о й к а. Появятся новые отделы. Мы хотим предложить вам возглавить один из них — отдел микростратегического планирования.

— Это интересно. Что же мы будем делать?

— Конечно, — согласился Стив. — Я вам сейчас расскажу.

И он рассказал, что из Мемфиса штат Теннеси видно многое, но не все. Поэтому руководство, и в первую голову мудрый Бил Хьюм (он — настоящий американец, и как-нибудь я обязательно расскажу вам о нем), решили отдать часть своих функций дочерним компаниям. Малкин минут десять говорил о структурных изменениях, которые придется провести, а потом просто повторил, что мне предлагают отдел. Я понял, что он и сам еще толком ничего не знает.

— Отлично, Стив, — дикая идея вдруг пришла мне в голову. — Конечно, я согласен. Это большая честь для меня.

Я ответил правильно. Бедный Малкин не знал, что его сейчас ждет. Он довольно выпятил нижнюю губу и показал большой палец.

— Но прежде, чем примусь за эту ответственную работу, я хотел бы взять отпуск.

— Отпуск?

— Да, Стив. На две недели, с завтрашнего дня. Он мне сейчас очень нужен…

В конце концов, Малкин дал мне эти две недели, но очень глубоко задумался. Наверное, он размышлял о загадочной и необъяснимой славянской душе. Если человеку предлагают новую должность, он должен землю носом рыть, жилы рвать, кряхтя и потея, доказывая начальству, что оно не ошиблось, выбрав именно его. А тут — в отпуск… Дикие люди.

* * *

Давно не сходились мы с Синевусовым вот так — тет-а-тет, за одним столом. И то, что это не стол с бумагами и казенным письменным прибором в его бывшем кабинете на Владимирской, а обыкновенный, наскоро протёртый столик в небольшой подольской наливайке с парой пива и фисташками в щербатом серовато-синем блюдце, — дела не меняло. Не меняло ничего и то, что теперь перед нами стояли общие задачи, и нам предстояло решать их вместе. Он был собой, я — собой, нас снова разделяли стол и кое-какие вопросы, оставшиеся без ответов двадцать лет назад.

В «Рабле» Синевусов молчал. Слушал Курочкина, молчал и ел.

— Зачем ты его вытащил? — спросил я Юрку уже в машине. — А если уж позвал этого, то и остальных надо было звать. Генерала, твоего Рыскалова и прочих…

— Надо было, конечно, — неожиданно согласился Курочкин. — Да где ж их взять?

— Там же, где и Синевусова.

Курочкин покачал головой.

— Рыскалов разбился на машине в 93-м, я это знаю точно. Шеф их вышел в отставку в конце восьмидесятых и вскоре дал дуба. Из трех оставшихся оперов, двоих перевели отсюда ещё при Союзе: одного — в Мурманск, другого — в Киргизию. Оба сейчас на пенсии, я узнавал. Пятый уволился из конторы, попытался сколотить бригаду, какое-то время держал в городе два рынка и контролировал сеть заправок, но продержался недолго — свои завалили. Жесткий бизнес.

— Еще бы, — согласился я. — А быстро ты собрал информацию.

— С ними все просто. Люди системы. С остальными — сложнее.

— А Синевусов?..

— Что Синевусов? Ты же его только что видел.

— Чем он теперь занимается?

— Не знаю, — пожал плечами Курочкин. — Спроси у него.

— Не знаешь? — не поверил я.

— Ну, по мелочам что-то. Он ведь тоже пенсионер. Что ж ты хочешь — двадцать лет прошло.

— Но из безопасности он ушел давно. Лет десять уже, не меньше? — переспросил я.

— Да… Была там какая-то история. А тебе откуда известно?

— Неважно, — отомстил я Курочкину за его «не знаю». Курочкин шевельнул бровями и скорчил безразличную рожу, но было видно, что это ему не понравилось. Не понравилось и то, что мне известны какие-то подробности биографии Синевусова, и то, что я не говорю, откуда я их знаю. На самом-то деле, ну о чем я мог ему рассказать? Как решил когда-то выпить чаю с булочками? Смешно.

Разделавшись на следующий день с Малкиным и отвоевав две недели свободы, я договорился встретиться с Синевусовым. Две недели — большой срок. За это время можно встретиться с Мишкой Рейнгартеном и Канюкой, узнать все, чего мы еще не знаем о Коростышевском, и снова убедиться, что никто из нас ни к ультиматуму, ни к пропавшим деньгам отношения не имеет.

— Достоевское местечко, — я кивнул в сторону зала. Ничего достоевского в нем не было, обыкновенный ганделык, в меру грязный и не в меру прокуренный. Прибежище местной пьяни и торговцев с Житнего рынка.

Синевусов оглядел зал, задержав ненадолго взгляд на компании молодежи, видимо студентов, и пожал плечами: «Не люблю Достоевского».

Я промолчал, дав ему время разгрызть один за другим пару орешков и отхлебнуть пива.

— Достоевский слабак. Слабак и трус, — продолжил, наконец, Синевусов. — Гениальный трус. Он открывал такие темы, такие глубины, что дух захватывало. И что же дальше? Ничего. Осторожно обходил их стороной. По краю, по краю, тихо-тихо, чтобы, не дай Бог, не оступиться.

— Например?

— Смердяков тебе не пример? Ну, скажи, где это видано, чтоб смердяковы вешались? Вешаются карамазовы, а смердяковы живут долго и счастливо. Потому что правила, по которым существует наш мир, написаны и утверждены смердяковыми. Это карамазовым в нём тесно и душно, а смердяковым комфортно. Ты помнишь, как он сделал Ивана и подставил Дмитрия? Мастерски! Мастерски! И чтобы такой человек из-за какой-то ерунды в петлю полез?

— Ну, не совсем ерунды…

— Для всех! Для всех кроме него — не ерунды. Но ему, и вправду, все позволено, вот в чем соль! — Синевусов внимательно и жестко посмотрел мне в глаза. — Не понимаешь?

— Кто же ему позволил? — поежился я под его взглядом.

— Не понимаешь… — Его взгляд стал мягче, морщины сперва разгладились, а потом сложились в улыбку. Спокойную и ясную. — Он себе все позволил сам. Он для себя высший авторитет. Других нет. Понимаешь? А Достоевский его взял и повесил. И почему? — вдруг оглушительно расхохотался Синевусов. — Потому что какой-то Иван Карамазов отказался от своих слов? Да что слова?! Слова — ветер, дунул и пропал. И чтобы Смердяков из-за этого повесился, жизнь отдал. Да он рубля рваного просто так не отдаст, а тут… Какой же он психолог после этого, твой Достоевский, какой он?.. — Не закончив, Синевусов презрительно махнул рукой в пространство и потянулся к пиву. — Слабак…

Он говорил уверенно и твердо, и я видел, что все сказанное давно и основательно им продумано. В его словах была правда, но правда нашего времени, не верящего никому и ни во что. Хотя, кто сказал, что время Достоевского было другим?

— Смотри, — вдруг шепотом сказал мне Синевусов, отставил пиво и указал глазами в сторону студентов.

Студенты сидели большой компаний, сдвинув два стола. Пили они, по большей части, пиво и что-то негромко обсуждали. Со временем, как это часто бывает, общий разговор у них расклеился, а компания разбилась на несколько небольших групп по интересам. И все это не стоило бы внимания, когда бы не крутился при них невысокий и суетливый человек с внешностью стареющего Мефистофеля. В нем с полувзгляда узнавался иностранец. Мефистофель подсаживался то к одной группе студентов, то к другой, постоянно с кем-то заговаривал, что-то спрашивал и тут же делал быстрые пометки в блокноте.

— Видел? — так же шепотом спросил Синевусов. — Их тут сотни. Я одно время при фонде Сороса состоял. Насмотрелся.

— Подожди, — не понял я. — Ты о чем?

— О шпионе. Давно не встречал таких колоритных экземпляров. Посмотри, будто с плаката сошел.

Только что напротив меня сидел доморощенный ницшеанец, читатель и толкователь русской классики, пенсионер, отставной козы барабанщик, но вот мелькнула дичь, и охотничий инстинкт мгновенно прорвал в нем все барьеры. Яд мелкими каплями выступил у Синевусова на щеках.

Мефистофель, не подозревая, что хищник затаился рядом, о чем-то беспечно болтал со студентами. Неправдоподобно и нелепо смотрелся он в этом зале.

— Но зачем ему нужны студенты?

Синевусов оторвал взгляд от Мефистофеля и посмотрел на меня. Я задал всего один вполне нейтральный вопрос. Но череда других вопросов, хоть они и не прозвучали, угадывалась, видимо, без труда. Я вдруг увидел в нем старого параноика, свихнувшегося на шпионах, готового скоблить любого иностранца до тех пор, пока под смугловатой от искусственного загара кожей не проявится хищный оскал мировой закулисы. И он это понял.

— Студенты? — переспросил Синевусов.

— Да. Что он может у них узнать?

— Это не студенты. Это журналисты. Я знаю тут, по меньшей мере, троих. Не звезды, но и не самая шпана. Не представляю, какого черта они делают на этой помойке.

— Козу водят.

— И я догадываюсь, кто эта коза, — хмуро хмыкнул Синевусов. — Слушай, Давыдов, может я и похож на неизлечимого маньяка, но все-таки меня чему-то учили, это раз, а два — я уже давно не на службе, поэтому шпионские дела меня не касаются. Но если я вижу то, что вижу, что ж мне теперь, глазам своим не верить? Киев превратили в шпионский центр. Тут все работают против России: и французы, и англичане, и немцы, и поляки. О ЦРУ я вообще молчу. Одни только китайцы тихонько воруют местные технологии и больше ничем не интересуются. Пока не интересуются.

— Ну, этот-то на китайца не больно похож.

— А-а, шелупонь международная. Собирает слухи, сплетни, ищет компромат. Какой угодно на кого угодно. Как, кстати, и мы с тобой, — неожиданно уколол он. — Бери ручку, записывай.

Синевусов достал из кармана куртки записную книжку и прочитал:

Рейнгартен Михаил Александрович, 1966 года рождения. Лечебно-диагностический и научно-педагогическй психиатрический центр…

— Что это? — не понял я.

— Улица Фрунзе, 103.

— Ничего себе… Научно-педагогический…

— Четвертое отделение. Поедешь?

— Завтра съезжу.

— Давай-давай. Завтра у них как раз не приемный день.

— А когда приемный.

— Сегодня.

— Значит, поеду прямо сейчас. Ты тоже?

Синевусов зажмурил левый глаз, цыкнул зубом и покачал головой.

— Твой же приятель. Вы сто лет не виделись, вот и навести его. А я что там забыл?

— Я напомню, что ты забыл, — кивнул ему я и встал из-за стола. — А то память у вас совсем короткая стала. Загнали человека на пятнадцать лет в психушку, считай, убили. И никто ничего помнить не желает. Пенсионеры…

На улице начинало темнеть, в черно-коричневой грязи, затопившей выбоины тротуара, плавал лед. По Верхнему Валу мимо меня сплошной чередой медленно и угрюмо ползли машины.

Я посмотрел в окно кафе. Синевусов стоял, положив руку на плечо Мефистофелю, и что-то говорил ему на ухо.

* * *

День пропал. Я шел по вечернему Подолу, лениво жевал мысли о Мишке, о Синевусове, о том, почему гэбэшник захотел встретиться именно в этой мерзкой забегаловке. Чтобы назвать номер отделения, в котором держат Мишку, хватило бы минутного телефонного разговора. Но Синевусов заставил меня потратить целый день. А может, ему просто хотелось поболтать. Прихоть старого солдата, изнывающего от скуки и вынужденного безделья. Бойцы вспоминают минувшие дни…

Я сказал Синевусову, что отправлюсь к Рейнгартену, но приемные часы в больнице наверняка закончились, и смысла ехать на Фрунзе не было никакого. Вместо этого я свернул в первый же встретившийся на пути переулок, выбросил из головы Синевусова и глубоко вдохнул сырой подольский воздух.

Давно я тут не был. А между тем, именно эту пору сиреневых подольских сумерек, когда-то я любил больше всего. Она приходится на конец февраля — начало марта, когда снег жмется к обочинам и костенеет черными сугробами, а над асфальтом осторожно поднимается запах оттаявшей за день земли, дыма и старых гниющих заборов. Время космического одиночества и метафизических прорывов.

Я медленно прошел от Верхнего Вала до Фроловской, изредка поглядывая на черный силуэт Замковой горы, осторожно примостившейся на краю стремительно наливающегося темнотой густо-лилового киевского неба. Здесь ничего не изменилось за прошедшие годы, все осталось таким же: улицы, Замковая, тяжесть сырого вечернего неба. Со стороны Щекавицы слышался яростный собачий лай, совсем рядом, по Константиновской, проносились машины, вырвавшиеся, наконец, из пробки. Дойдя до Контрактовой площади, я остановился. Голландское посольство. Успенская церковь. «Игорь идет по Боричеву ко святой Богородице Пирогощей. Страны рады, грады веселы». Страны рады… Покажите мне эти страны! Вот Боричев, вот церковь Успенья Богородицы, заново отстроенная десять лет назад. Мертвое место. Здесь, вроде бы, всё как всегда: лай собак, старый снег в начале весны, невообразимые цвета вечернего неба. Даже запахи не изменились. Даже Замковая. Но мост в космос разрушен. Его нет. Никакого космоса. Никакой метафизики.

Я двинулся дальше. Из церкви один за другим выходили люди. У входа они оборачивались, крестились и расходились. Быстро и молча. Вот вышла женщина, вот еще две, еще одна. Следом появился доцент Недремайло. Я узнал его сразу, словно готовился к этой встрече все двадцать лет. А он не готовился, и потому, не заметив меня, торопливо прошагал мимо, прикрывая лицо воротником пальто.

Шел он быстро, чуть прихрамывая и ежась так, словно на дворе стоял не обычный мартовский ноль, а полновесные крещенские минус двадцать пять. Видно, доцент здорово продрог в сырой церкви. После того, как на Подоле проложили метро, в окрестных домах по весне затапливает подвалы. Привет от Киянки и Глыбочицы, ушедших под землю и в историю.

Недремайло направился к метро. Я за ним.

Еще тогда, в восемьдесят четвертом, мы не сомневались, что всю кашу с обыском, арестом, и тем, что за ними последовало, сварил Недремайло. Во-первых, и это знал весь факультет, доцент был сексотом. Откуда это стало нам известно, ума не приложу, но знали это все. Ну, а во вторых, ведь именно Недремайло забрал у Сашки Коростышевского на семинаре по электродам папку с бумагами. Коростышевский держал в ней черновики: проект ультиматума, расчеты численности армии, наброски плана кампании и кучу других рабочих бумаг, необходимых для управления таким крупным государством, как Священная Римская Империя. Быстро решив задачку по электродинамике, Император Карл XX готовился к войне. Мы все, как могли, готовились тогда к войне, объявляли мобилизацию, проводили маневры, а наши заводы клепали танки и САУ. Но не на семинаре же у Недремайло. Кому охота связываться с Недремайло? И Коростошевскому не хотелось. А пришлось. Папка у него была изъята, неприятные слова сказаны, Священная Римская Империя лишилась важных документов. Кто тогда знал, что это даже не начало нашей истории, а так, предисловие? Вводная часть.

Потом прозвенел звонок, семинар закончился. Недремайло вышел из аудитории и двинулся по коридору в сторону лестницы, унося под мышкой папку Коростышевского. Мы вышли следом. Мы смотрели, как он несет папку — в другой руке у доцента был тяжелый портфель, и мололи какую-то чушь. Мы строили невыполнимые планы, прикидывали, как бы получить папку назад. А Недремайло быстро уходил от нас, прихрамывая и чуть сутулясь.

Так же быстро шел он и теперь. Миновав трамвайную остановку, бабушек, торгующих семечками и подземный переход, ведущий к метро, Недремайло поднялся по ступенькам «Домашней кухни». Я вошел в кафе следом за ним.

Что едят на ужин доценты? Борщ, вареники с картошкой и грибами, салатик из кислых огурцов и квашенной капусты. Хлеб. Пиво. Я ограничился пивом.

— У вас свободно?

Недремайло поднял на меня усталый взгляд. Потом демонстративно осмотрел полупустой зал. Я сделал вид, что не понял его, сказал «спасибо» и сел напротив. Чуть больше часа назад, точно так же мы сидели с Синевусовым. Недремайло пожал плечами и принялся за борщ.

— По-прежнему читаете электродинамику радиофизикам? — спросил я, когда доцент перешел к вареникам.

— Когда вы окончили университет? — он пригляделся ко мне, но не вспомнил.

— Я не окончил. В 84 году нас погнали за прогулы. Может, помните…

— Нет! — Недремайло раздраженно дернул плечом.

— …Коростышевский, Рейнгартен, Курочкин…

Курочкина он вспомнил. Ну, еще бы.

— Ах, вот что. Да, припоминаю. Неприятная была история. — Он покрутил вилку с наколотым вареником. — А почему за прогулы? Вас, как я помню, совсем по другой причине отчислили.

— Ну, если вы так все хорошо помните, то у меня просьба: не могли бы вы отдать мне папку, которую забрали тогда у Коростышевского.

— Да у меня нет ее давно, — Недремайло взмахнул вилкой с вареником.

— Съешьте вареник, — попросил я. — Остынет. Или свалится с вилки. Не дай Бог, мне в пиво. А куда делась папка?

— На первом же допросе ее у меня забрали.

— На допросе? Всегда думал, что ваш вид общения с органами назывался иначе.

— Послушайте… Как ваша?..

— Давыдов.

— Да, Давыдов… Так вот, я не собираюсь оправдываться. И вы мне не судья. Это понятно?

— Ну, еще бы…

— Тогда не перебивайте меня, — тихо попросил Недремайло. — Я мог бы вообще не говорить с вами. Да и дело давнее, столько лет прошло. Но я понимаю ваш интерес…

— Ну, еще бы, — не удержался я.

— И хочу, чтоб вы знали: к вашей истории я отношения не имел. И не имею.

— Ну, разумеется, — развел я руками и рассмеялся. — Разумеется…

— Многие на факультете думали тогда иначе. Некоторые говорили мне что-то резкое, в чем-то упрекали, а я даже возразить не мог — дурацкое положение, согласитесь. У меня ведь руки были связаны, я подписку давал.

— Понимаю.

— Одним словом, комитет вышел на вас не через меня. Можете иронизировать, но меня действительно вызывали на допрос. Через несколько дней после вашего ареста. Тогда, кстати, и папку изъяли… Неприятный был разговор…

— Допустим, но кто, в таком случае? — Я вдруг почувствовал, что он не врет, но еще не мог ему поверить. — Эта история никому не принесла пользы. Абсолютно никакой пользы.

— Не знаю, не знаю.

— Но вы знали, что было в той папке. Вы ее открывали?

— Открывал… Постойте, было кажется так: сперва я о ней даже забыл. Бросил дома на подоконник и забыл о ней. А потом, несколько дней спустя, ко мне приехал ваш Курочкин и попросил отдать ему папку.

— Юрка был у вас? — удивился я. — Он ничего не говорил об этом. Никогда не говорил.

— В точности я того разговора, конечно, не помню, но приезжал он за папкой, это точно. Я ее не отдал, сказал, чтобы Коростышевский сам подошел ко мне. После этого я, понятно, нашел ее и просмотрел содержимое.

— И что вы подумали?

— Да ничего я не подумал… О чем там думать было? Вроде взрослые люди, второй курс, а в голове мотыльки порхают. Детский сад, ну, честное слово.

— И она у вас осталась.

— Осталась. Коростышевский не подходил, а у меня своих дел хватало. Я, что, о его папке только и должен был думать?.. Да… Но, потом напомнили: «Ты куда смотрел?! Тут у тебя под носом… Десять дней в руках держал, разглядеть не мог…»

— И вы не знаете, кто нас сдал?

Недремайло пожал плечами.

— И не догадываетесь?

— Догадки в этом деле мало стоят. Нет, не знаю.

— Ну, ладно. — Я поднялся. — Тогда, привет радиофизикам.

— Я не преподаю на факультете. Уже давно. Почти пятнадцать лет.

— Чем же вы занимаетесь? До пенсии вам еще далеко.

— По церковной линии работаю. — Он еще раз дернул плечами. — Так получилось.

— Понимаю. Ну, приятного аппетита…

— Постойте, Давыдов. Вам, как слабому студенту, не хватает терпения. А то строите тут из себя Бог знает кого. Частного детектива, какого-то.

— Я не частный детектив. Я частное лицо.

Каламбур получился неряшливый, но Недремайло меня не слышал.

— Ставлю себя на ваше место, — продолжал он. — Я бы очертил круг лиц, проявивших интерес к этому делу. Максимально широкий круг. Пусть девять из десяти, оказавшихся в нем — случайные люди. Важно, чтобы десятый не ушел незамеченным. Вот, что я бы сделал. А потом бы начал медленно его сужать.

— А что конкретно… Но тут я его понял. — То есть, Курочкиным и Комитетом дело не ограничилось?

— Нет, не ограничилось.

— И кто же еще хотел получить эту папку?

— У вас в группе была такая студентка, если помните…

Я понял, о ком говорит Недремайло прежде, чем он назвал фамилию.

— Наташа.

— Да, Белокриницкая.

— Это все не то. Ни Курочкин, ни Белокриницкая к КГБ и нашему аресту отношения не имеют. Курочкина самого взяли, а Наташа… Когда она хотела взять у вас папку?

Недремайло молча сидел, сложив на груди руки, сосредоточенно кусал губу и таращился в потолок.

— Послушайте, — вдруг удивился я. — Почему вы рассказали мне о Белокриницкой?

Этот разговор был ему неприятен. Да, он любому на его месте был бы неприятен, но Недремайло, хоть и мог давно его прервать, всё же этого не делал.

— Потому что мы с вами хотим одного и того же. Вы решили выяснить, что тогда произошло. Это так?

— Да.

— Мне тоже нужно знать.

— Вам-то зачем?

— Из-за этой истории мне пришлось уйти с факультета.

— Простите, но как-то с трудом верится. Вы ведь после этого еще лет шесть там проработали…

— Да. И с каждым годом обстановка становилась все тяжелее.

— Понимаю, — притворно посочувствовал я. — Разгул гласности, вакханалия демократии.

— Ничего вы не понимаете, — устало махнул он рукой. — Когда берут за горло и заставляют выбирать между здоровьем, да что там, между жизнью дочери и каким-то там согласием… На что угодно согласишься, не то, что… Ну, а потом, я ведь инициативы не проявлял. Спрашивали — отвечал, ставили задание — выполнял. Но так, чтоб самому заявиться и принести на кого-нибудь заявление… Такого не было, можете верить.

У Недремайло зазвонил телефон.

— Да. Да, уже свободен. Подходи… Подходи, к метро. — Он убрал телефон. — Дочка звонила. Идемте.

Мы вышли на улицу. Он протянул мне визитку.

— И еще, Давыдов. Вы можете относиться ко мне как угодно. Но я хочу, чтобы в этом деле была полная ясность. Мне это нужно не меньше, чем вам, поймите. Если что-то понадобится — можете звонить.

Недремайло направился к метро. Возле остановки трамвая к нему подошла женщина в темном пальто и платке, и они спустились в подземный переход.

* * *

— Ты был вчера у Рейнгартена?

Звонок Курочкина поднял меня с постели. Рассвет только намечался.

— Все вице-премьеры звонят в такую рань? Или я имею дело с приятным исключением из числа государственных служащих? Который час?

— Ты был в больнице или нет?

Наконец я проснулся, а проснувшись, расслышал в тоне Курочкина едва сдерживаемое раздражение.

— Не был.

— Почему?! Ты же сказал Синевусову, что едешь к Мишке.

— Может, сказал. А может, ему просто хотелось это услышать. Курочкин, я уже говорил тебе и повторяю ещё раз: не надо мной командовать. Я не работаю на тебя, я делаю то, что хочу. Я в отпуске.

— Не зарывайся, Давыдов, — после тяжелой паузы посоветовал Курочкин. — Всё-таки, я на тебя рассчитываю.

— Юрка, я обещал попробовать разобраться в том, что происходит. А бегать за сигаретами для Синевусова не обещал. Созвонимся вечером, а лучше, давай завтра. Может, у меня будет что-то новое.

— Ладно… Почту посмотри, — вздохнул Курочкин и повесил трубку.

Напрасно он меня разбудил. Я надеялся, что разговор с Недремайло за ночь уляжется, и мне удастся добраться до каких-то дополнительных смыслов, ускользнувших от меня накануне во время разговора в «Домашней кухне». А они были, я это точно знаю. Я часто так делаю: заталкиваю разговор в дальний ящик сознания и забываю о нем до утра следующего дня. А утром достаю его вычищенным, выглаженным, прошнурованным и пронумерованным. Уж не знаю, что там с ним происходит — сам я так не могу, сколько ни пробовал — не получается. В этом разговоре с Недремайло было что-то, какая-то догадка мелькнула быстрой тенью и тут же пропала. Я надеялся обнаружить ее утром, открыв ящик. Но Курочкин все испортил. Черт!

В рассказе доцента мелькнуло несколько любопытных моментов. Меня удивило, что Курочкин ездил к нему за папкой Коростышевского. Курочкин знал, что Сашка не станет просить Недремайло вернуть ему папку. Мы все это знали, но поехал только Курочкин, хоть они и не были близкими друзьями. Да они вообще друзьями не были, а Курочкин всё-таки поехал, чтоб ему помочь. Потом — эта история с дочкой Недремайло. На факультете доцента за глаза называли дамским мастером — у него было три дочки. Старшая серьезно болела. О ней-то он, должно быть, и говорил вчера. Не знаю, почему я за это зацепился. Наконец — Белокриницкая. Недремайло так и не сказал, когда она просила у него папку. А мне бы хотелось знать — все, что ее касалось, мне было небезразлично. Не то, чтобы я оказался таким уж однолюбом. Да это и не любовь была — влюбленность юношеская, подкрашенная соперничеством, азартом. Думаю, она все понимала, Наташа была умной девушкой. А вспоминаю я о ней, а не о тех, кто были после, потому, наверное, что Наташа стала символом двух недолгих университетских лет. Думаю, не только для меня. Нас отчислили со второго курса, и всего через несколько недель началась совсем другая жизнь.

Не знаю, как иначе это объяснить. Однажды в средине 90-х в баре московской гостиницы я познакомился со старым цеховиком, если кто-то еще помнит, что это значит. Его звали Гусейн. В 70-х он организовал производство и сбыт пластмассовых зажигалок. Корпуса штамповали в Баку, а металлические детали — в Риге. Продавали зажигалки по всему Союзу — в крупных городах, на железнодорожных станциях, особенно хорошо расходился товар на курортах. В то время Гусейн жил в Азербайджане, там его и арестовали, дали четырнадцать лет, а выпустили уже в перестройку. Он перебрался в Узбекистан, опять занялся бизнесом, но на этот раз все пошло не так. В Москву Гусейн приехал за деньгами — хотел взять кредит под залог дома и бизнеса. Целый вечер он рассказывал мне, как делали дела в его время, показывал ксерокопию газетной статьи четвертьвековой давности. Статья была о нем. Писали, что «незаконное производство материальных ценностей» Гусейном нанесло государству ущерб в несколько миллионов рублей (в статье была точная цифра — до копеек). Гусейн гордился и статьей, и цифрой, и даже полученным сроком. Вообще, это был бодрый и жизнерадостный старик. В угрюмое настроение Гусейн за весь вечер пришел только однажды, когда в разговоре речь зашла о Киеве.

— Не люблю Киев, — решительно сказал он и налил водку. — Я был у вас всего раз. Две недели прожил с женой в гостинице. У нас балкон выходил на Днепр. Полукруглая такая гостиница на самом берегу…

— «Славутич», наверное, — догадался я.

— Не помню. Может быть. Стоял сентябрь, теплый приятный месяц. Я выходил на балкон и передо мной был красивый, зеленый город, и церкви разные… Мы кушали только в ресторанах и хорошо отдыхали. И так было две недели…

— А потом?

— А потом я вернулся домой, и меня на следующий день взяли. И все четырнадцать лет, которые я просидел, я вспоминал этот балкон, и реку, и церкви на другом берегу… Извини, я не люблю Киев.

Вот так и у меня с Белокриницкой, только наоборот. Она уже давно уехала. Сперва в Норвегию, а сейчас я даже не знаю, где она живет и чем занимается.

Выпив семь чашек кофе (чашки я не мыл, выстраивал их в ряд на кухонном столе: четыре кофейных, оставшихся от родительского сервиза, две чайных, купленных по случаю, и одна большая кружка), я сунул разговор с Недремайло туда, откуда достал — в ящик. И включил компьютер.

На имя Истеми опять пришло письмо. Копии: Президенту Объединенных Исламских Халифатов, Халифу Аль-Али; Ламе Монголии, Ундур Гэгэну; Императору Священной Римской Империи, Карлу XX.

«Уважаемые товарищи монархи, диктаторы и президенты, — в развязном тоне писал Президент Словернорусской Конфедерации Стефан Бетанкур, — дорогие коллеги. История с большой буквы, как известно, закончилась. Ее сдали на хранение в ломбард и засыпали нафталином. Но наша история закончилась еще раньше — двадцать лет назад. Так что, давайте, не будем гальванизировать бедный труп. Пусть покоится с миром. Нам не на кого обижаться, и не у кого требовать компенсации морального ущерба. И незачем. Я, во всяком случае, не намерен. Всем, у кого есть ко мне вопросы, предлагаю встретиться. Остальных прошу оставить меня в покое. По правилам сейчас мой ход. Я не стану его делать и передавать следующему не стану тоже. Еще раз повторяю вам: игра закончена. Забудьте».

Я прочитал письмо раз. Потом еще раз. Оно было написано в панике. Если бы Курочкин писал от руки, буквы у него прыгали бы, наскакивали одна на другую и слипались в нечитаемые комья — его здорово колбасило. В нормальном состоянии он просто не смог бы нагородить столько нелепостей в нескольких коротких строчках. Да еще этот утренний звонок. У него что-то случилось, это очевидно. Какие-то серьезные неприятности. Намного серьезнее тех, о которых он мне рассказывал. А если так, от Курочкина лучше отодвинуться. Отойти и со стороны посмотреть, что будет дальше. Со стороны виднее.

Не самый геройский подход, кто же спорит? Лет двадцать назад я повел бы себя иначе: бросился бы узнавать у бедного Куркина, что случилось, а потом перебирал бы варианты решений, искал нужных людей, деньги, выходы. Друг, одним словом, в беде не бросит… Но нынче все иначе. Прежде, чем меня прибило в тихую газированную заводь, я лет шесть пробарахтался, пытаясь выплыть против течения. На самой средине, на быстрине. Не смог, не выплыл, но, правда, и не утонул. Я работал в четырех частных фирмах, в трех из них был учредителем. Нас били по-разному, но результат неизменно повторялся. И если первые три раза я упирался, как мог, и клал силы, деньги и живот за други своя, не разбирая, други они на самом деле или случайно оказались по одну со мной сторону черты, разделяющей нас и бандитов, нас и ментов, нас и просто нехороших дядей, которые пришли забрать наш бизнес, то на четвертый раз я ничего класть не стал. Хватило трех первых, и наблюдений, сделанных за это время над окружающими. Поэтому, когда предшественник Стива Малкина предложил мне деньги и должность в обмен на кое-какую информацию о клиентах моей фирмы, я принял его предложение. И вот уже пять лет живу спокойно.

Не знаю, что и по каким правилам делил Курочкин с американскими, а главное, со здешними коллегами. И знать не хочу. Напрасно он так громко кричит, что игра кончилась. Я его слышу. Кончилась, значит кончилась. Кричать-то зачем?

Мне удалось себя уговорить. Это было не сложно, я заранее знал, что в огонь не полезу. Ни за каштанами, ни за бананами, ни за жареными павианами. Не полезу ни за Куркина, ни за кого другого — инстинкт самосохранения у меня пока не отшибло. Но мне было стыдно. Даже если оставить в стороне старую дружбу, субстанцию эфемерную и слабо доказуемую, я многим был обязан Курочкину. Он не раз выручал меня. Иногда по мелочи, а иногда и всерьез. И с конторой Стива Малкина, когда сам Малкин, возможно, еще и не знал, что его занесет на Украину, свел меня Курочкин. Так что даже своей спокойной и сытой жизнью отчасти я обязан ему.

Я еще раз просмотрел письмо. Курочкин отправил его так, что все адреса были видны: мой, адрес на хотмэйле, с которого три дня назад пришел ультиматум, и еще один, видимо, Канюки. Всего три. Рейнгартен на Фрунзе, 103, вряд ли пользуется Интернетом. Канюке я отослал записку: «Вадик, надо встретиться. Давыдов». Я не знал, ни где он живет, ни чем занимается последние десять лет. Но встретиться нам было надо. Потом я нашел визитку Недремайло, выпил восьмую чашку кофе и набрал его домашний номер.

* * *

На следующий день, примерно в это же время, я гнал машину сквозь тоскливые акварельные пейзажи Кировоградской области. Грязное, набухшее тяжелой водой мартовское небо мешалось со ржавым снегом бесконечных полей. В машине со мной ехал одноногий чеченец, его жена и сестра жены. Я вез их в Крым. Чеченца звали Ваха. Всю дорогу он просидел на заднем сидении. Молча и прикрыв глаза. Видно было, что он из тех людей, которые привыкли подчинять, а не подчиняться, но обстоятельства сыграли против него, и он готов им временно уступить. Поэтому он терпеливо сносил все, что происходило с ним и вокруг него, в том числе и эту поездку в Крым. Молчала и его жена Лариса. Только Вера, сестра Ларисы, молчать не хотела. Она болтала за троих. То вспоминала, как когда-то всей семьей они ехали в Крым, по этой же дороге, то начинала что-то рассказывать сестре об их общих знакомых… Я не очень люблю болтливых женщин, но если бы не Вера, дорога далась бы мне куда тяжелее.

Лариса и Вера были близняшками и, по моим прикидкам, им исполнилось лет по двадцать шесть — двадцать восемь. Но Лариса выглядела на все сорок, а Вере, при желании и добром отношении, можно было дать что-то около двадцати. Они были очень похожи. Как мать и дочь. Прежде у них была и старшая сестра — о ней глухо и вскользь вспоминал Недремайло во время нашего разговора. Проболев несколько лет, она умерла еще в детстве и сестры ее почти не помнили.

Эта неожиданная поездка стала прямым следствием моего звонка Недремайло. Я приехал к нему вечером, но поговорить мы так и не смогли — доцент, а вместе с ним и вся семья, пытались решить не совсем понятную мне задачу: как доставить мужа Ларисы в Крым, а именно — в поселок Восточный, неподалеку от Старого Крыма. Я был свободен и готов на время уехать из Киева, а Крым — не худшее место для отпуска. Даже если на дворе ноль, а на календаре — март. Я решил, что ехать в компании лучше, чем в одиночку, и утром следующего дня, забрав дочек и зятя Недремайло, рванул на юг.

Я не знал, что муж Ларисы — чеченец, и только увидев, как он выходит из подъезда, понял, что же так смущало Недремайло и его дочерей. Ваха был удивительно похож на Шамиля Басаева, незабвенный телеобраз которого с любовью и трепетом слепили российские журналисты в первой половине девяностых. Он был невысокого роста, сухой и подтянутый, лицо скрывала густая, вьющаяся, ухоженная борода, голова — аккуратно выбрита. На плечи он набросил старый, много раз стиранный офицерский бушлат. Одной рукой Ваха опирался на костыль, другая лежала на плече у Ларисы. Их историю и много еще чего, позже рассказала мне Вера. Конечно, тем утром у подъезда девятиэтажки на Южной Борщаговке, помогая заталкивать в багажник чемоданы и сумки, меньше всего я думал, что у нас с ней будет это общее «позже».

До Восточного мы добрались без приключений — никто нас не останавливал, не проверял. Эти семь часов за рулем можно было бы выбросить из памяти и навсегда забыть, если бы не короткая, не больше четверти часа, остановка на подъезде к Мелитополю. Остановились пообедать. Ваха выходить отказался и поел в машине, Лариса осталась с мужем, а мы с Верой заняли столик в небольшом придорожном кафе. Только теперь я смог разглядеть ее как следует. Я никогда не видел Веру прежде, но что-то бесконечно знакомое отражалось в чертах ее лица, отдавало легким эхом в интонациях, в самой манере говорить.

— Вы не устали от моей болтовни? — спросила меня Вера. — Обычно я больше молчу, а сегодня для Ларисы стараюсь. Может, конечно, и не стоило, но я подумала, что в дороге ей будет легче, если я стану что-то вспоминать из детства. Мы ведь действительно часто ездили в Крым. Но, похоже, зря я это затеяла… Она вернулась совсем другой.

— Откуда вернулась? — из вежливости поинтересовался я. Биография Ларисы меня не очень занимала. Меня занимала Вера.

— Из Чечни. Вы разве не знаете?

— А-а… — растерялся я. — Нет, не знаю. Что она там делала?

— Долгая история. Сейчас мало времени. Как-нибудь потом расскажу.

Времени, и правда, было мало. Мы наскоро похлебали куриного бульона, погрызли пережаренные куриные ноги с рисом — в кафе кормили почему-то только курами.

Пора было возвращаться в машину.

— Вера! — вдруг сообразил я, — вы удивительно похожи на одну мою однокурсницу.

— На кого?

— Да вы ее не знаете. На Наташу Белокриницкую.

— Наташку отлично знаю. А о том, что мы с Ларисой на неё похожи, родителям вся родня твердила: «Ваши девочки — вылитая маленькая Наташа». Она нас на семь лет старше — было удобно сравнивать.

— Так вы знакомы? — удивился я.

— Наши мамы — двоюродные сестры. Мы, значит, троюродные.

— И она бывала у вас дома?

— Не очень часто, но бывала… — Вера поднялась. — Ну что, идем? Пора.

Мы вышли на двор. Чувствовалось, что море уже рядом. Тянул слабый, по-весеннему мягкий ветер. Он пах и морем, и тающим снегом, и какими-то травами. Откуда в марте травы? Не знаю. Я стоял у входа в кафе и смотрел, как Вера садится в машину. Что-то менялось решительно и бесповоротно. И во мне и вокруг меня. Только небо оставалось таким же тяжелым, сырым, серым и бесконечно знакомым. Я провел под этим небом годы — больше, я прожил под ним жизнь. Когда-то, когда я еще не торговал американской водой, под ним проносились всадники Истеми. Лёгкие, как смерть, и быстрые, как время.

* * *

В Восточный мы приехали в сумерках. Ваху ждали. Не знаю, кто — друзья или родственники, но встретили его шумно и радостно. Мне разрешили переночевать, а большего я и не хотел — очень устал. Лариса вечером молчала так же, как и днем, как и всегда. Вера, попав в круг незнакомых людей, не понимая их языка, вдруг растерялась. Утром я спросил, что она собирается делать дальше.

— Думала остаться на неделю, немного помочь Ларисе устроиться, но теперь даже не знаю, как быть. Тут все иначе, не так, как я себе представляла.

— Хотите к морю?

— Очень хочу, — обрадовалась она. — Когда вы едете?

— Сейчас.

Нас не держали. Уезжая, я внимательно разглядел поселок Восточный. Обычное татарское селение. В Крыму за последние годы их много выросло. Уже нет того ощущения нищеты и безысходности, которым давили они в начале девяностых. Видно, что и деньги появились у людей, и уверенность в себе. Вот и чеченцы подтягиваются. Кто знает, чем все это закончится?

— Как Лариса отнеслась к этому переезду? — спросил я Веру, когда дорога дала петлю, и Восточный скрылся за редким леском.

— Никак. По-моему, ей уже все равно. Раз я обещала, давайте расскажу, как она вышла за Ваху. Чем-то надо в дороге заняться. Не радио же слушать, в самом деле.

— Действительно, — согласился я.

Вера начала рассказывать историю сестры, когда мы выбрались на шоссе, соединяющее Старый Крым с Феодосией, а закончила уже за Алуштой. В Феодосию мы не заезжали, зато прогулялись по изуродованной кабаками набережной Коктебеля, пообедали в Судаке. Потом Вера позвонила домой и сказала отцу, что из Восточного уехала, но останется в Крыму на пару дней, а я проверил свой почтовый ящик. Я ждал ответа от Канюки, но Канюка молчал. Вместо письма от него я обнаружил требование Курочкина срочно встретиться или связаться с ним. Ни того, ни другого я делать не стал. Ну, какой может быть Курочкин, если я еду по весеннему Крыму, рядом со мной Вера, и то, что она похожа на Наташу Белокриницкую, уже почти ничего не значит? Вера рассказывала о Ларисе несколько часов, но странным образом эта тяжелая история не отравила нам ни саму дорогу до Ялты, ни несколько последующих дней в Крыму. Это произошло давно и не с нами, что ж теперь сделаешь? Вот и Курочкин ищет меня, мечется по холодному, слякотному Киеву, в то время как я… Ничего, несколько дней потерпит. Я решил, что созвонюсь с ним, вернувшись домой. С одной стороны, к тому времени ситуация прояснится, а с другой, меня все-таки донимала совесть.

Говорила Вера не то чтобы сбивчиво, но и стройности в ее изложении не было. Рассказывая о каком-нибудь эпизоде, она могла перескочить на пару лет вперед или назад лишь затем, чтобы подхватить нужную деталь. Иногда и я не ограничивался ролью слушателя, и тогда наш разговор уходил Бог знает куда от судьбы Ларисы. Многих подробностей ее рассказа я уже не помню, а о некоторых вспоминать не хочу.

— Все началось с того, что Ларису украли. Это было десять лет назад.

— В Киеве украли? — удивился я.

— Нет, в Москве. Увезли прямо с соревнований.

Тут я понял, что началось все не десять лет назад, а намного раньше.

Вера с Ларисой всегда были похожи, с раннего детства. Но только внешне. Лариса казалась старше, держалась замкнуто, неохотно подпускала к себе родителей и родственников, а роль любимого ребенка мастерски исполняла Вера. Лет в пять девочек начали учить музыке. Вера тут же продемонстрировала всем, что она была бы рада радовать родителей, но склонности к изящным искусствам у нее нет, нет настолько, что хотеть от нее чего-то в этой области просто негуманно. И ее оставили в покое. С Ларисой все оказалось сложнее. У девочки обнаружили абсолютный слух. На прослушивании в музыкальной школе члены комиссии исполняли музыкальные фразы — попадались очень непростые, — а ребенок быстро и без ошибок их повторял. Уже тогда у нее была крупная кисть, словно по спецзаказу сконструированная под скрипку. Ее и определили в класс скрипки, но инструмент Лариса не то что слышать — видеть не желала. Она тихо, но яростно ненавидела всю эту музыку и сопротивлялась ей, как могла.

Война родителей с дочкой длилась около четырех лет и закончилась полной победой Ларисы. Родители сдались. За это время Лариса превратилась в закаленного бойца. Теперь у нее был план. Победа над музыкой значилась в этом плане первым пунктом. Выполняя пункт второй, она записалась в секцию дзюдо. В год окончания школы Лариса доборолась до мастера. Вера несколько раз увязывалась за сестрой в спортзал, но вид Ларисы в кимоно ее не вдохновлял. Броски, захваты, страховки не то чтобы отпугивали Веру, но и не привлекали. Борьба физическая была ей не интересна. У нее был ясный аналитический ум и ощутимая склонность к абстрактному мышлению. Окончив школу, Вера поступила в Университет на физфак, Лариса — в Институт Физкультуры.

В первых числах сентября 93-го года, когда Вера еще толком не научилась ориентироваться в запутанных коридорах лабораторного корпуса киевского физфака, ее сестра поехала в Москву на международные соревнования дзюдоистов. И не вернулась. Ни тренеры, ни девочки из команды не знали и не могли понять, что произошло. В зале Лариса была вместе со всеми, и в раздевалке ее видели, кто-то даже заметил, как она шла к выходу по вестибюлю спорткомплекса. Одна. В гостинице Лариса больше не появлялась. Конечно, об ее исчезновении заявили в милицию, и московская милиция нехотя, со скрипом, с разговорчиками типа: «да найдется ваша девка, загуляла борчиха с мужиками, через неделю сама появится, ну куда вы торопитесь», заявление все-таки приняла. И вроде бы даже взялась искать Ларису. Но результатов поиски не дали.

Российские стражи порядка отчасти оказались правы, Лариса появилась сама. Ровно через три года, в сентябре девяносто шестого она позвонила домой. Трубку снял Недремайло.

— Папа, это Лариса, я в Грозном, не волнуйтесь, у меня все нормально.

Может быть, Лариса сказала еще что-то, но второй фразы доцент не дождался. Он рухнул в обморок после первой.

Семья искала Ларису все три года. О том, что она в Чечне узнали довольно скоро — был один звонок. Звонил мужчина. Он говорил по-русски, но с очень сильным украинским акцентом. По ходу разговора Недремайло перешел на украинский, однако звонивший немедленно заявил, что этого языка не понимает. Говорил он как-то темно и путано. Денег прямым текстом не требовал, но намекал, что надо бы помочь дочке выехать. С властями связываться настойчиво не советовал. Недремайло к совету не прислушался. По прежнему своему опыту он привык рассчитывать на государство, поэтому к российским спецслужбам постепенно подключил СБУ, церковь и украинский МИД. Он тормошил обоих послов, Красный Крест, людей Березовского и все международные организации, до которых только мог дотянуться. Результата не было. Недремайло постоянно мотался в Москву, дважды пытался попасть в Чечню, но дальше Моздока его не пустили. Он говорил окружающим, что надежда есть, но спросить себя, на что же именно он надеется, Недремайло не решался.

После первого звонка от Ларисы последовало еще несколько. Война закончилась, и она с мужем собиралась уехать из Чечни. Нужна была помощь, и не только деньгами. Сборы и подготовка к переезду длились около года. Лариса с Вахой купили полдома под Москвой и поселились в России.

Недремайло несколько раз ездил к дочке. Возвращался хмурым. Жизнь у детей в России не складывалась — прописывать их не хотели, работы не было, соседи смотрели волком, менты раз в неделю, как на работу, приходили с проверками. Если деньги требовались срочно, могли зайти и внеурочно. У Вахи в соседнем городке жили друзья, но как только друзей посадили, стало ясно, что надо уезжать. Они продали свои полдома и переехали в Одессу.

Там продержались дольше, хотя по сути проблемы остались те же — милиция, соседи, работа. Вахе надо было лечиться, здоровье и нервы у бывшего чеченского бойца совсем истрепались. Однажды Вера, приехав с отцом к сестре, наблюдала, как боевой моджахед рубил голову петуху, предназначенному в обеденный бульон. Жили они в обычной городской квартире, и Ваха решил, что разделаться с птицей удобнее будет в ванной. Подходящего топора в хозяйстве не нашлось, действовать пришлось ножом. Но украинский петух оказался чересчур живучим, а резник из мусульманина Вахи вышел никудышный. Недобитая птица вырвалась из-под ножа, с диким криком вылетела в комнату и, разбрызгивая кровь по стенам и потолку, рванула к балкону, там перемахнула к соседям, до смерти напугала их детей и бабушку и продолжала орать, пока соседка быстрым и привычным движением не свернула ей шею.

Ваха долго сидел на диване с лицом бледным до серой синевы, молчал, раскачивался, временами опуская голову ниже колен. Потом посмотрел на Веру и пожал плечами: «Я же сказал ей, что не смогу. Не выношу вида крови». В этот момент Вера вдруг увидела взгляд сестры. Выражение мрачного удовлетворения мгновенно вспыхнуло в нем и тут же исчезло.

Петушиная история кончилась как обычно — руганью с соседями, милицией, проверкой документов. Участковый медленным челноком перемещался между ванной и балконом, разглядывал пятна крови и изумленно шевелил бровями: «Кого вы тут еще зарезали? Лучше расскажите добровольно, мы все равно узнаем». Вместо обычных пятидесяти гривен пришлось заплатить семьдесят. Больше не было.

Когда Вера, защитив диссертацию, нашла в Германии пост-док и уехала на год в Европу, Лариса с Вахой перебрались в Киев к отцу. Тут уже стало полегче, но найти для Вахи работу все равно не удавалось. Что делать, не сидеть же ему всю жизнь дома, мужик-то здоровый, даром что без ноги? Потом откуда-то возник приятель Вахи. Он «Газелями» возил орехи из Крыма на продажу в Киев, в Минск и в Литву. Нормальный бизнес, никакого криминала, да и в деле только свои — одни чечены. И живут все вместе. Совсем как раньше.

— И что же теперь? — спросил я Веру так, словно это не я прощался утром с Ларисой и Вахой возле их нового дома в поселке Восточный.

— Посмотрим, — пожала она плечами. — Может, приживутся, а может… Кто знает. Плохо без родины, — неожиданно заключила Вера. За последние два года у нее тоже накопился свой опыт. Конечно, не такой, совсем не такой, как у Ларисы и Вахи. Ну, так опыт, он у каждого свой.

— Скоро Ялта, — после долгой паузы я кивнул на дорожный указатель. — Ночуем в городе?

— Ночуем. Только гостиницу выбирайте сами. Я в них не разбираюсь. Одну «Ореанду» и помню…

— О! — тут же пришла мне мысль. — Знаю. Прошлой осенью наши боссы проводили в «Леванте» конференцию менеджеров восточноевропейских отделений.

— Где это?

— По набережной, сразу за «Ореандой». Отличное место. Деньги русские, сервис украинский.

— Представляю себе.

— Напрасно иронизируете. Крепкий бизнес-класс. С осени по весну там просто замечательно.

— А летом?

— Летом бы я там жить не стал — окна выходят на море, на юго-восток, а я не люблю, когда солнце бьет в окно, особенно утром. Спишь спокойно, и вдруг у тебя в голове словно лампу зажигают. Даже если от солнца можно закрыться плотными шторами и в номере есть кондиционер, все равно не люблю. На юге окна должны выходить в тенистый сад…

— С пальмами, фонтанами и павлинами.

— Да. С пальмами и фонтанами. А павлинам — с вечера глаза завязывать или колпачки надевать, чтоб по утрам не орали.

Мы проскочили город по Южнобережному шоссе, а потом, петляя между колоннадами санаториев и пансионатов, спустились почти к самому морю. Чуть не доезжая набережной, свернули к «Леванту». Приехали.

На востоке темнело и наливалось густой синевой небо, на море и берег ложились первые тени мартовских сумерек. Море чуть слышно шлепало слабой волной о гальку. Мы сняли два небольших номера на первом этаже, оставили вещи и тут же ушли в город.

К концу своего первого веселого послеармейского года я вдруг заметил, что в Киеве есть районы, в которых я отлично ориентируюсь ночью, но никогда не бывал и вряд ли смогу узнать их днем. То же и с Ялтой. Для меня она всегда была ночным городом, в котором улицы и дома задаются не трещинами на фасадах, огрызками архитектурных стилей и формой штанов, сохнущих на балконах, а сочетанием огней — уличных фонарей, окон, огненных линий ночных реклам, судов, томящихся на рейде порта, Луны наконец. Ночью я становлюсь точнее в оценках и увереннее ориентируюсь. Во всем: в сигнальных огнях городов и в самих городах, и в людях, которые их населяют. Ночь отсекает лишнее, оставляя главное.

Часа за полтора до рассвета мы возвратились в пансионат. Я провел два дня за рулем и не спал ночь, но был готов сорваться и немедленно ехать, плыть, идти куда угодно. Ощущение свободы, давно и, казалось, навсегда забытое, вновь вернулось ко мне. Больше не существовало распорядка, не было рутинных обязанностей и обязательств, подчинявших мою волю. Я чувствовал силу, я получил власть над обстоятельствами, теперь не я зависел от них, но они от меня. И все это — благодаря невысокой женщине с каштановыми волосами, в карих глазах которой отражалась прохладная тень весенней крымской ночи.

Утром мы поехали на Ай-Петри. В горах была зима. На яйле лежал сырой снег, над ним стремительно и тихо проносились тяжелые хлопья тумана. У метеостанции суетились какие-то дети, люди, лаяли собаки. Мы медленно миновали небольшой уродливый базар, проехали несколько километров к северу, и я остановил машину.

Пронзительный, острый ветер резал лицо. Склоны гор щетинились темной зеленью сосен. На покатом куполе одной из возвышенностей торчали какие-то угрюмые строения, были разбросаны вагончики и локаторы.

— До чего же люди умеют портить… всё, — сказала вдруг Вера. — Уродовать своим присутствием. Горы, море… Как без нас тут было красиво. Наверное, мы — болезнь. Вирус. Мы заразили Землю и теперь не успокоимся, пока не сожрём ее.

Я вспомнил, но не стал ей говорить, о том, как похожие мысли пришли мне в голову на Камчатке, лет пятнадцать тому назад. Взобравшись на какую-то безымянную сопку, я с тоской смотрел на чистую брейгелевскую зелень Авачинской бухты, на плавные линии вулканов и на грязный город, отвратительным грибком разросшийся вдоль бухты. Неряшливые, растрескавшиеся панельные пятиэтажки, черный, жирный дым котелен…

— Зато как красиво смотрелись тут всадники.

— Всадники? — не поняла Вера.

— Всадники Истеми, — я открыл дверцу машины. — Едем. Расскажу по дороге. Сегодня очередь моих сказок.

Мы двинулись дальше на север, сделали большую петлю и вернулись в Ялту уже после обеда. Я успел рассказать Вере нашу историю целиком: от начала и до событий трехдневной давности, до разговора с ее отцом на Подоле в кафе «Домашняя кухня». О том, что именно доцент до самого недавнего времени виделся мне виновником наших бед, я говорить не стал и о его связи с Комитетом тоже не вспоминал. Первое оказалось ошибкой, а второе уже не имело значения.

— Удивительно, — покачала головой Вера, — я ведь знала эту историю в кусках, в отрывках. Мне было лет восемь, когда отец рассказывал дома, что несколько студентов отчислены за «игру с политической подоплекой». Никогда не понимала, что это значит, но выражение запомнила точно. Игра с политической подоплекой. Какая глупость… И, кстати, я читала этот ультиматум, но уже позже, намного позже.

— Ультиматум Коростышевского?

— Саша, я не знала ваших фамилий. Ультиматум Императора Карла какого-то там…

— Карла XX. Это и был Коростышевский. Как он к тебе попал?

— Наташа показала. Наташа Белокриницкая, ты же ее знаешь.

— Знаю, знаю. Конечно, знаю. Интересно, откуда он у нее?

— Спроси. У меня есть ее телефон. Записная книжка осталась в Киеве, вернемся, я тебе его дам. И адрес есть. Наташа уже лет пять, как из Европы перебралась в Штаты. Работает в Массачусетском технологическом. И она давно не Белокриницкая.

— Обязательно спрошу, — согласился я и покачал головой в точности, как Вера. — Удивительно.

Вернувшись в Ялту, я посмотрел почту. От Курочкина на этот раз не было ничего, зато отозвался Канюка. «Я в Запорожье, — написал он. — Буду рад тебя слышать, видеть и т. п. Только не по делам Курочкина. Он завалил меня какими-то депешами, но я их не читаю и вообще слышать об этой твари ничего не хочу». Канюка дал номер своего мобильного, я ему тут же перезвонил, и мы договорились встретиться через день у него. Позже не получалось, Вадик уезжал в командировку, а откладывать встречу надолго я не хотел.

На Ялту у нас с Верой оставалось полтора дня. Вечером мы снова ушли в город, но на этот раз возвратились не поздно.

С утра восток был затянут светло-серой пеленой, и солнце едва проглядывало небольшим матовым шаром. Я лежал, не шевелясь, разглядывал утреннее солнце, широкое — во всю стену — окно с раздвинутыми занавесками, кресло с джинсами, свитером и рубашкой Веры и подушку с небольшой вмятиной — она спала на ней. Она спала на ней, и подушка честно хранила след ее головы, пальцами я еще чувствовал нежное тепло ее кожи, а на губах сохранялся слабый вкус черной смородины — вкус ее губ. Из-за двери душа доносился чуть слышный шум воды. Я лежал тихо, тихо лилась вода, тихое солнце поднималось за низкими облаками. Наверное, это было счастье. Не знаю, я не успел понять. На тумбочке лежал пульт, и я зачем-то включил телевизор. Убрав звук, пробежал по каналам и остановился на украинских новостях. Я редко смотрю новости, не только украинские — любые, поэтому щекастые физиономии наших политиков, витийствующих в заляпанных позолотой интерьерах, по большей части мне не знакомы. На экране одна голова сменяла другую, мелькали унылые пейзажи киевских пригородов, вывески с названиями населенных пунктов. Время от времени, чтобы сказать несколько слов, выныривал ведущий. Ближе к концу выпуска ведущий задержался чуть дольше обычного, и я решил, что он прощается и просит не переключать канал, потому что после рекламы зрителей ждет прогноз погоды, а следом — увлекательное семейное ток-шоу. Но я ошибся, вместо рекламы мне показали Курочкина. Запись была старая, времен его вице-премьерства, ничего свежее у них видно не нашлось. Курочкин что-то бодро вещал на ступеньках у входа в Кабмин. Затем на экране мелькнула вывеска банка — я так понял, что это был банк Курочкина, — и какой-то человек протестующе замахал руками у объектива камеры, давая понять, что комментариев не будет. Следом показали вывеску Генпрокуратуры. Я потянулся за пультом, но случайно уронил его, а когда, наконец, поднял и включил звук, успел разглядеть только последние кадры репортажа: желтая земля, белые дома с плоскими крышами и флаг Израиля на переднем плане.

Когда Вера вышла из душа, я внимательно смотрел рекламный ролик немецкого лимонада. Она остановилась и озадаченно глянула на меня.

— Конкуренты наступают?

— Только что Курочкина показывали, — я выключил телевизор. Лучше б я его и не включал — на весь день настроение испортили.

— Твоего Курочкина?

— Моего. Если я правильно расшифровал эту пантомиму — у него неприятности, и он сбежал в Израиль.

— А какие именно неприятности не сказали?

— Может, и сказали, но я не расслышал. Мартышка к старости туга ушами стала, особенно когда смотрит телевизор без звука.

— Дождись следующих новостей. Если это важно.

— Это, конечно, важно. Но не настолько, чтобы весь день торчать у телевизора. Завтра расспрошу Канюку, он, наверняка, все знает лучше журналистов.

Сказав эти правильные слова, я около двух часов провел у экрана, переключаясь с одного выпуска новостей на другой. О Курочкине говорили разное: путали его должности, возраст, даже имя, называли, то Юрием, то Игорем. Версии срочного отъезда в Израиль (с этим я не ошибся) тоже выдвигались разные. Единственная фраза, совпадавшая во всех репортажах, звучала так: «Прокуратура заканчивает проверку законности договоров, подписанных Курочкиным во время его работы в Кабинете Министров». Чувство вины, которое меня буквально захлестывало (он же просил связаться, может, я мог ему чем-то помочь), после того, как я это услышал, слегка утихло. Тут я ему ничем помочь не мог.

* * *

Канюку разнесло. Лысый мужик с обвисшими щеками, двойным подбородком и навсегда погасшим взглядом прижимал меня к необъятных размеров животу у входа в запорожскую забегаловку. Он говорил какие-то затертые дежурные слова, но растроган, похоже, был искренне. Мы не виделись больше десяти лет. Тогда нам исполнилось по двадцать пять. Если бы мы не были знакомы, я уверенно дал бы Канюке полтинник — он здорово постарел. Бизнес в нашей стране вреден для здоровья.

— Вы не знакомы? Это Вера. Дочка Недремайло.

— О-о, какая фамилия, — загрохотал Канюка. — От одного ее звучания меня пот прошибает!

— Ладно, ладно, не преувеличивай, — я хлопнул его по спине. — Твой кабак, что ли?

— Догадался. Ты всегда был догадливым. Идем, перекусите с дороги. Не «Максим», конечно, но своих накормить могу.

Канюка держал сеть небольших кафе в Запорожье и области. Идеальный клиент для моей фирмы. Следовало бы подписать его на нашу колу, ценами мы любого конкурента задавить можем. Вкусом и качеством — нет, а ценами — можем. Но о коле я говорить не стал. Вместо этого спросил Вадика о Курочкине.

— Допрыгался наш Курочкин, доскакался козлик мокрожопый, кузнечик, бля, надежда молодой демократии, — довольно констатировал Канюка и разлил водку.

— Вадик, я за рулем, — мне пришлось отодвинуть рюмку.

— А дама? Дама тоже за рулем?

— Даме можно, — ответила Вера. — Но немного.

— Тогда за нас, — поднял рюмку Канюка. — За нас, битых этой долбаной жизнью в этой долбаной стране… Я три раза разорялся. Все терял, кроме долгов. Долги выносил, как ребенка из горящего дома. Последний раз из-за этого пинчера, Куркина. Но ничего, живу, как в армии научили: упал — отжался… Дама чем занимается?

— Физикой, — ответил я и поднял стакан с томатным соком. — Вадик, ты тост говорил.

— Ну, так за нас, что ж тут неясного? За крутых деловых людей с прошлым физиков и физиков с будущим… Одним словом, с крутым будущим.

— Где ж тебе Курочкин дорогу перешел? И, кстати, что вокруг него сейчас происходит? — спросил я, когда жареная картошка с грибами, салатиком и свиной отбивной была дожевана, а водка, усилиями Канюки, подходила к концу.

— Происходит простая вещь: мина, которую он заложил под себя пятнадцать лет назад, на которой он вырос, как плесень на гнилушке, рванула, и весь мусор мощным фонтаном выбросило в воздух. Теперь он будет падать нам на головы и оседать лапшой на ушах. Мы услышим много интересного. Куркин ведь всегда так громко декларировал свою независимость. «Я не правый, я не левый, я не связан корпоративными интересами и ни от кого не завишу — я честный».

— А на самом деле?

— На самом деле его, такого честного, выкормил Комитет. Сперва Комитет, потом СБУ. Потом он подрос и оперился, но связи остались.

— Но в Штатах его всерьез считают проамериканским, — вспомнил я пылкий монолог Малкина недельной давности.

— Конечно. А то ты не помнишь Куркина. Он всем друг. Он думает, что вокруг дураки, а он самый умный. Но дураков нет. Разве что я один ему попался. А больше нет. Куркина использовали, как могли, и те и другие, а теперь пришло время выдавить его из игры. За ним же никого, одни чекисты. Представляю, как он им надоел за пятнадцать-то лет. Скорее всего, они это и сделают.

— Про чекистов, положим, это только твои догадки. Так что вы не поделили, ты можешь рассказать?

— Да ничего я не делил с ним, Давыдов! Я хотел выкупить у государства, то есть приватизировать, небольшой заводик под Киевом. Все! А Куркин тогда был вицыком. И дернул меня черт с ним связаться, я ведь сам все мог сделать, так нет же, решил подстраховаться. Он мне говорит: «Выводи деньги из тени. Мы делаем экономику прозрачной. А я тебе помогу, нажму, где надо». Я как дурак делаю все, что он сказал — ну, старый приятель, от которого тут все зависит, посоветовал, — теряю, кстати, на этом почти десять процентов, и тут на меня налетают: налоговая полиция, УБЭП, СБУ, фонды, шмонды, бандюки какие-то в конец отмороженные… Знаешь, что он сделал? Он мною по своим долгам рассчитался.

— Да брось. Как-то не вяжется… А Куркин что?

— Куркин, как всегда, в белом фраке. «Ты, — сказал, — сам засветился. Аккуратнее надо было». И больше меня с ним не соединяли.

— Так, может, он и ни при чем?

— Даже если ни при чем — мог бы прикрыть. Где там… А потом, когда все успокоилось, я специально навел справки. Все стрелки на него показывали. Вижу — не веришь.

— Не очень.

— Доказать не могу, документов нет. Но мой совет: не связывайся с ним. Близко к нему не подходи. И не потому, что у него сейчас проблемы, они-то тебя, как раз, не коснутся. Куркин опасен именно когда он в силе, когда у него все хорошо: крючки наживлены, сети расставлены. Точно, он — паук, он жрет все, до чего может дотянуться!

— Ну, ты живописал, — засмеялся я. — А к чему же тогда ультиматум? Ты получил копию?

— Получил. Глазам не поверил, когда прочитал. Сопливое наше детство, и все такое. Но это что-то совсем другое. Совсем.

— О чем я и говорю. Есть вещи, которых ты не знаешь…

— Конечно, есть, — перебил меня Канюка. — И их немало. Но я знаю главное: Куркин — говно, и СБУ его валит по делу. Остальное — детали. Теперь сознайся: ты послал?

— Ультиматум? Шутишь. Курочкин просил меня найти автора… То есть не автора, его-то мы все знаем. Просил выяснить, кто послал. Кстати, он не шутя допускал, что это мог сделать Коростышевский.

— Сань, я последнюю вещь скажу о Куркине, и больше мы о нем не будем, ладно? А то — много чести. Так вот, то, что он даже Сашки Коростышевского, царство ему небесное, земля — пухом и все такое, хороший парень был, то, что он даже тени Сашкиной боится, говорит о многом. Подумай об этом. Он обаятельный — да, он мягко стелет — да, но не дай тебе Бог…

— Вадик, я больше двадцати лет с ним знаком, и — ничего.

— Это значит, что ты просто не все знаешь. Или твое время еще не пришло. Но хватит о нем, хватит. Давай о чем-нибудь более приятном. Расскажите мне, — повернулся он к Вере, — как поживает ваш отец. Временами я его вспоминаю.

Глубокой ночью я высадил Веру у ее дома на Южной Борщаговке. Мы договорились созвониться через день и наскоро простились. У меня в запасе была еще неделя отпуска, у нее — десять дней до отъезда в Германию.

Всю неделю, пока нас не было в городе, здесь шли дожди. Они, наконец, растопили снег, и хотя в прогнозах погоды я слышал прежнее, бесконечно надоевшее: «В столице около нуля, ветер северный, с переходом на северо-восточный, возможны осадки», было ясно, что это уже весна. Просто должен смениться ветер.

На следующий день я с утра ушел из дома и целый день прошатался без дела. Прежде в таких случаях я садился поздним вечером за руль, выезжал на окружную и несся, рассекая зыбкую, болотистую ночь. Потом, снижая понемногу скорость, возвращался в город и долго петлял в треугольнике между Лукьяновкой, Софией и Ботсадом. Иногда заезжал на Подол, реже — на Печерск. На дорогах в это время спокойно, только таксисты да такие же, как я, прожигатели горючего, ошалевшие от одиночества и бессмысленности существования. Ожидая у светофоров зеленого, я разглядывал их сероватые лица, сведенные в мучительной судороге брови. Некоторые шевелили губами, разговаривая с собой, заполняя пустоту звуком собственного голоса, — им больше не чем было её заполнить. Часто за рулем я видел женщин. Хозяйки офисов, пластиковые бизнес-дамы, погрузившиеся в дело, обычно не свое — чужое, намного глубже, чем это дело того стоило. Они провели день в переговорах и встречах. Птичий язык переговоров давно уже стал единственным, которым они могут пользоваться и способны понимать без переводчика. Эта ночная поездка — трещина в цельной и прочной картине их мира. Утром они ее замажут и наскоро закрасят, но через неделю, через две она снова изуродует фасад опрятного домика, выстроенного в точном соответствии с инструкциями, вычитанными в глянцевых журналах. Даже ночью они сосредоточены на дороге так, словно она приведет их к намеченной цели — они всегда намечают цели. Они крепко сжимают руль, не отвлекаются и не глядят по сторонам.

Возможно, и в этот раз, выходя из дома, я бросил бы в карман куртки ключи от машины, но недели, проведенной в дороге, мне хватило. Машину я видеть не хотел и не мог, а потому пошел пешком.

Все-таки не зря последнюю пару тысяч лет на этом крутом и глинистом берегу реки суетятся люди, не желая его оставлять. Как бы ни складывались обстоятельства, а временами они складывались очень кисло и жизнь здесь становилась невыносимой, полностью, все же, она не пресекалась никогда. Что-то держит нас на этом месте, наполняя жизненной силой. Чего-чего, а жизненной силы на киевских холмах всегда было в избытке. Мудрости не доставало, это да. Единственного правителя, сумевшего ввести более-менее внятный свод законов, тут же нарекли Мудрым, хотя мне его решение всегда представлялось проявлением не мудрости, а обыкновенной житейской практичности. Вот с чем у нас и сейчас всё в порядке, и всегда было неплохо. При любых начальниках и при всех властях. Мы не мыслим стратегически, поэтому так часто находятся желающие делать это за нас, зато в умении принять точное тактическое решение нашему дядьку Ярику, пришедшему на смену князю Ярославу, нет равных. Оттого и результат: в клуне у дядька Ярика жито с пшеницей, а в погребе картошка и яблоки, а еще квашенная капуста и соленые огиркы, и помидоры с чесноком, и, конечно, сало, а в хлеву скотина — и кабанчик, и бычок, и телычка, а в маленьком погребце — самогонка для своих домашних нужд и чтобы по мелочам расплачиваться с рабочими. В районе у него кум, в ГАИ у него брат, с батюшкой он по субботам в бане парится, и сын скоробогатька из соседнего села к его старшей Гале уже сватов присылал. Собственный его сын растет и учится, а когда доучится, будет таким же. А что там дальше — не его печаль. И то, что Ваха с друзьями уже в Крыму, в братском окружении еще немногочисленных, но уже горячих братьев-мусулман, ему из-за тына не видно. Да и что он должен видеть? Как возит Ваха орехи на продажу? Пусть возит на здоровье, у дядька Ярика и кум в районе, и брат в ГАИ. Брат, если что, всегда сможет Ваху за нарушение правил дорожного движения оштрафовать.

Вот и Курочкин был уверен, что крепко держит все нити, а потом, бац — ультиматум из детства по электронной почте и все кувырком. Двух недель не прошло, а он уже в Израиловке прячется, беглец и почти эмигрант… А дядьку Ярику куда бежать? Время подойдет — Ваха скажет: «Подвинься, Ярик, ты много места занимаешь. Мне тесно с тобой на моей земле». И начнет подталкивать Ярика. Сперва из Крыма вытолкает, после… После будет видно. И что тогда? Политкорректный кум из района предложит уважать право нации на самоопределение вплоть до отделения, а брат-гаишник и рад будет чем-то помочь, да старый он уже и кроме полосатой палки ничего, как выяснится, у него не осталось…

Я гулял по городу, не думая ни о чем. Мысли сами приходили ко мне и уходили, растворяясь в свежем предвесеннем воздухе. Пустые мысли.

Как-то вдруг я оказался у здания, десятый этаж которого занимает наша фирма. Я не собирался сюда идти, а оказавшись случайно рядом, хотел проскочить это место поскорее. Но надо же было так сложиться, чтобы именно в тот момент, когда я легкой рысью старался миновать центральный вход, рядом остановился хорошо знакомый мне автомобиль. Стивен Малкин, собственной персоной, выбрался из него и сделал несколько быстрых шагов по киевскому асфальту. Мы столкнулись нос к носу. Я не был готов к разговору с ним и не был рад этой встрече. Однако, Малкин, который тоже не ожидал меня вдруг увидеть, похоже, обрадовался ей еще меньше.

— А-а, э-э, господин Давыдов! — проблеял он, резво отпрыгнув от меня почти на метр. — Решили, наконец, навестить свое рабочее место?

Малкин не должен был этого делать. Ему следовало пройти мимо, не заметив меня, либо едва кивнуть, так, чтобы я потом весь день гадал, кивнул ли он на самом деле или же мне это померещилось.

Я не знал, что ответить сорвавшемуся шефу. Сказать, что гуляю тут посреди рабочего дня, когда вся контора в едином порыве повышает надои?.. Мне нечего было ему сказать. Повисла неприятная пауза. На нас смотрели. Малкин нервничал. Ситуация складывалась нештатная, не описанная в учебниках по НЛП. Учебники не оставляют места случайности, а тут такое, на глазах у всех, прямо под центральным входом.

— За время вашего отсутствия, — вдруг проскрежетал Малкин, — за время вашего продолжительного отсутствия и у нас, и у вас произошли некоторые перемены. — Он попытался взять себя в руки и изобразил улыбку. — Воспользуюсь нашей встречей, чтобы сообщить, что на работу вы можете больше не выходить. Об остальном вас известят письменно.

Наконец он изобразил тот самый мелкий кивок, с которого должен был начать, и стремительно скрылся за дверью.

Бедный Малкин. Ему пришлось нарушить еще одно правило: не передавать плохие новости лично. Начальник может поздравлять с успехами, сообщать о повышении в должности или о прибавке к зарплате, но об увольнении и прочих гадостях начальники не говорят. О них пишут секретари в обтекаемых выражениях на официальных бланках. «В сложившихся обстоятельствах Компания с сожалением сообщает, что больше не нуждается в ваших…». А может, никакой он не бедный. Может, он мечтал об этом моменте, о том, как скажет мне об обстоятельствах, и о том, что Компания не нуждается. Но и в этом случае Малкину можно посочувствовать. Допустим, он представлял в деталях и подробностях, как скажет это мне, как скиснет моя физиономия, как прямо у него на глазах из сотрудника крупной международной корпорации, без пяти минут начальника отдела микростратегического планирования я превращусь в обыкновенного украинского безработного. Но ему мало было сознания власти, он хотел, чтобы и окружающие ощутили, как велика его власть. А что вышло? Под удивленными взглядами охраны и случайных прохожих, на сыром ветру, у входа в офисный центр он едва смог выдавить пару жалких фраз. Такую роскошную возможность упустил. Обидно.

Я не спеша брел дальше и размышлял о нелегкой доле Малкина. Не знаю, что там у них произошло за эту неделю. Возможно, они погнали меня из-за Курочкина, а может, Куркин и не имел к этому никакого отношения. В любом случае Малкин мне здорово помог. Не представляю, как бы я вернулся за свой стол, сел за компьютер и взялся выстраивать стратегию продажи колы. Просто не могу этого представить. Я и без того потратил на них пять лет. Хватит. Кстати, Малкин почему-то не вспомнил об Уильяме Ф. Хьюме. Повода не было. Хотя, когда это ему требовался повод? Значит, он и правда волновался.

* * *

Наконец затянувшееся прощание с Малкиным я объявил закрытым. И обнаружил себя идущим по Большой Житомирской улице. Слегка моросило, намечались сумерки. Я перебежал через дорогу, свернул в подворотню и вышел к Старокиевской горе. Передо мной были Гончары. Отдохнув за двадцать лет, они опять начали застраиваться. За Гончарами сутулилась Замковая. Я глубоко вдохнул сырой весенний воздух. Мне показалось, что начало теплеть.

— Теплеет, ты заметил? — произнес у меня за спиной голос, не узнать который я не мог.

— Ветер меняется. А ты все за мной следишь?

— Я за тобой, Саша, и прежде не следил, и теперь не собираюсь, — Синевусов встал рядом со мной.

— Это у тебя просто привычка такая гулять здесь. Под дождиком, — понимающе кивнул я.

— Дождик ни при чем. Я здесь живу, — он махнул рукой куда-то в сторону Владимирской. — Вот, с собакой вышел.

Я оглянулся. В руках у Синевусова был поводок.

— Которая твоя? — Недалеко от нас резвилась жизнерадостная собачья компания.

— Нет, мой вон идет, — он указал на одинокого печального терьера с трудом поднимавшегося по склону. Синевусов свистнул и похлопал рукой по бедру. Терьер сделал вид, что торопится к хозяину, но скорости не прибавил.

— Почтенных лет собачка, — заключил я.

— Нет. Просто хитрая и ленивая тварь, — хмыкнул Синевусов.

Мы не спеша пошли к Историческому музею.

— Ну, если мы так случайно встретились, то грех не спросить: ты тоже Курочкина валил?

— С чего ты взял? — искренне удивился Синевусов. — Это не мой профиль. Совсем не мой. Я, наоборот, взялся было помочь ему по старой памяти. Но, кстати, как и ты, довольно скоро понял, что лучше не связываться. Я тебе скажу без метафор, Саша, он себя сам завалил. Сам во всем виноват. Думаешь, почему он двух ветеранов в помощь позвал — тебя да меня? Что, особо ценные кадры? Уверяю тебя, ему в жизни встречались куда более квалифицированные специалисты. Сомневаешься?

— Нет, не сомневаюсь.

— Правильно. Не осталось просто людей, которым он мог бы доверять. Всем успел Курочкин свинью подложить. Кому поросенка, а кому и здоровенного хряка. Кроме нас с тобой. Хотя… тебе тоже. Только ты, видно, еще не знаешь.

— Да брось. За столько лет любая свинья уже всплыла бы. Если б что-то было, я бы знал.

— Ну, так готовься, — тихо засмеялся Синевусов. — Сейчас будешь присутствовать при всплытии. Всплытие, как известно, покажет! История давняя и к нашим нынешним делам отношения не имеет. Разве что самую малость, — еще раз засмеялся он.

— Ну, давай, — пожал я плечами, — вытаскивай свой скелет на свет Божий.

— Можно, конечно, и так, можно и скелетом ее назвать, но мне больше нравится как-нибудь нейтральнее. Историей знакомства, например. Нашего с тобой знакомства.

Синевусов замолчал и искоса глянул на меня. Я понял его намек. Я его понял, и на мгновение у меня перехватило дыхание. Этого не могло быть!

— Ты глупости только не говори, Синевусов! Курочкин проторчал у вас два месяца, как и я. Как и все мы. Мы вместе вылетели из университета, нас — и его тоже — отправили в армию. Выдумай что-то более правдоподобное, а то совсем уж меня за идиота держишь. Обидно даже.

— Жирный, значит, кабанчик оказался, — довольно кивнул он головой. — До чего тебя, Давыдов, бизнес все-таки не испортил. Как это тебе удалось сохранить практически девственную чистоту и веру в студенческую дружбу. Мог бы уж и привыкнуть…

— Я так и думал, что фактов у тебя нет…

— Фактов, фактов… Бумажки тебе нужны, что ли? С собой не ношу. Да и не готовился я к этому разговору, сам понимаешь. Но ты мозгами пораскинь, Давыдов, может, и без документов сообразишь. Начнём с последствий. Курочкин был единственным из вас, кто смог еще раз поступить в университет. И не на какой-то радиофизический, а на юридический. Это после всего-то… Идем дальше: два года в армии. Это для вас были потерянные годы, но не для Курочкина. Он делал карьеру, понимаешь? Уже тогда делал. Шаг первый: сдал группу аполитически настроенных студентов, численно моделировавших сценарий раздела Союза; шаг второй: армия; шаг третий: юрфак. И постоянно в контакте с Комитетом, постоянно. Ну, и дальше… Правда, это тебя лично уже не касалось. Кстати, Давыдов, ты в «Цивилизацию» играешь?

— Нет, не интересно.

— В молодости, значит, наигрался. Я к тому, спросил, что ваша игра поувлекательнее была. Я на компьютере трехсотпроцентные цивилизации строю. Веришь? Затягивает, конечно, но не так. Потому что у вас живые люди играли. Психология, борьба интеллектов…

— А что ж вы тогда нас отпустили, если мы что-то там численно моделировали.

— Ветер переменился…

— Я думал, о погоде мы уже поговорили.

— Я не о погоде. Первые две-три недели мы над вами работали по общей схеме, а потом пришла команда: притормозить. Мы притормозили. Неделя прошла, вторая, третья, месяц, ну сколько можно? Потом опять команда: отпустить сопляков. Мы отпустили.

— Выходит, Курочкин зря старался?

— Причём тут он? Он свое четко отработал. К нему вопросов не было. Просто ситуация поменялась. Повезло вам, одним словом.

Мы дошли до Исторического музея. Дождь прибавил. Синевусовский терьер отметился на поганском капище, откопанном археологом Викентием Хвойкой, и сел вычесываться. Брызги с его загривка разлетелись широким веером.

— Нам лучше отойти, — взял меня за локоть Синевусов. — Сейчас он будет отряхиваться.

— Ну, хорошо, — не мог понять я. — Допустим, ту ситуацию создал Куркин. Но ведь касалась она только нас четверых. И знали об этом только мы. Кто же тогда организовал письмо? А девяносто миллионов, которых он не досчитался.

— А-а, — засмеялся Синевусов, — действительно, письмо про девяносто миллионов. Письмо пришлось немного подредактировать. Нет, нет, подделывал его не я, — взмахнул он рукой, перехватив мой взгляд. — Я только консультировал. Да это и консультацией назвать нельзя. Так, одно небольшое предложение, как сделать его более правдоподобным.

— Конечно, — догадался я. — «вх» внизу страницы. Ваш ход.

— Он нервничал по поводу ультиматума, и я чуть-чуть ему подыграл… И в суму его пустую грамоту вложил другую…

— Так и ультиматум — твоя работа.

— Нет.

— Ну ладно врать-то. Какой смысл что-то скрывать, когда ты и так уже все рассказал? Кроме тебя ведь некому было это сделать.

— Зачем мне врать, Давыдов? Достаточно было молчать.

— Почему же рассказываешь?

— Мне кажется, у тебя есть право знать, как все было на самом деле. Ну и потом, ты всегда был мне симпатичен.

Плевать я хотел на его комплименты. Я не верил Синевусову.

— А ты, я так понимаю, — продолжил он, — не смог узнать, кто разослал этот ультиматум?

— Кроме тебя — некому, — упрямо повторил я.

— Значит, не узнал. Пойми меня правильно, я спрашиваю не потому, что это важно или может что-то изменить, просто не хватает одного звена. Последнего.

— Определенности хочется?

— Конечно.

Ночь накатывала на город. Дождь лил уже в полную силу. Я смотрел на уходящую во тьму Замковую и отчетливо видел ясный майский день. Я видел Курочкина и себя. Нас только накануне отпустили с Владимирской, он расстался с Рыскаловым, я — с Синевусовым. Тогда мы их победили, и это было очевидно, а теперь Синевусов говорит, что победы не было. Я быстро глянул на него. Он тоже смотрел на Замковую, но я даже представить не мог, о чем он думает. Крупная капля дрогнула у Синевусова на виске и легко сбежала по щеке. Прежде он потел маслом. Маслом и ядом. Маслом и ядом пробивались его задние, тайные мысли. Но теперь это была вода. Только дождевая вода.

Дождь лил, смывая остатки красок, которыми мы когда-то разрисовали этот унылый пейзаж. Вода безжалостна и настойчива в своем стремлении к чистой правде.

Мне вдруг вспомнилась предыдущая встреча с Синевусовым.

— Помнишь, неделю назад мы сидели в кафе на Подоле? Там был такой тип, которого ты в шпионы записал.

— Это не я его записал. Англичане, скорее всего.

— Значит, помнишь. Я все хотел спросить, что ты ему сказал, когда я вышел на улицу?

— Ты заметил? Да не волнуйся, ничего особенного. Сказал, что его давно раскрыли, а ты полковник российской ФСБ, которому поручено его ликвидировать.

— Отлично… Ну, и зачем ты это сделал?

— А что б глядел веселей. А то сонный он какой-то — смотреть противно.

— Тогда, конечно, — согласился с ним я.

— Ну что ж, нам пора домой, — Синевусов свистнул собаке. — Как с тобой связаться? Электронная почта есть?

— Записывай. Если есть чем и на чем.

— Говори. Я запомню.

— Мой адрес: истеми, собака…

— Из чего, из чего?

— Лучше запиши. По буквам: ай, эс, ти, и…

— А-а, понял, — засмеялся Синевусов. — Конечно. Истеми… Как это ты себя называл: каган коша запорожского? Теперь не забуду. Это же надо было такое выдумать. Только и ты, если вдруг узнаешь, кто разослал ультиматум, дай знать.

— Обязательно.

— Меня легко найти. Я каждый вечер тут гуляю, — он слегка махнул мне, прощаясь.

Синевусов и меланхоличный терьер ушли в сторону Владимирской, а я продолжал мокнуть, разглядывая ночные киевские пейзажи. Пора было уходить и мне.

Когда я утром выходил из дома, чтобы спокойно и не спеша погулять пару часов по городу, то представить не мог, где, когда и с кем закончу эту прогулку. При желании, не сложно было приписать случившемуся мистический смысл или, к примеру, символический. Но такого желания у меня не было. Когда-то мы наплодили теней, и этим теням удалось изменить нашу жизнь — мы сами были в этом виноваты, никто, кроме нас. Они до сих пор не рассеялись и остаются Императором Священной Римской Империи Карлом XX, Президентом Словенорусской Конфедерации Стефаном Бетанкуром, Президентом Объединенных Исламских Халифатов Халифом Аль-Али, Ламой Монголии Ундур Гэгэном, Истеми, Каганом Запорожского Каганата, и майором Комитета Госбезопасности Синевусовым. И хотя их власть над нами уже не та, что была прежде — она ослабевает и с годами станет еще слабее, — но полностью они уже не оставят нас никогда. Как не оставит меня и воспоминание о жарком майском дне 84-го года, который мы провели с Курочкиным на Замковой. День, когда мы победили. Если кто-то спросит меня о самом счастливом моменте моей жизни, я всегда буду знать, что ответить.

Я стоял напротив Замковой, но гора уже ушла в ночь. Я различал только ее силуэт, а за ней, за Подолом, на Куреневке лежал в больнице Мишка Рейнгартен, к которому я так и не зашел. Тем майским днем он тоже думал, что победил.

В кармане куртки завибрировал телефон.

— Ты что же, вот так и проспал весь день? — спросила меня Вера.

— Нет, не проспал.

— А почему не звонил?

— Думал, ты спишь. Будить не хотел.

— Да, я спала, — довольно сказала Вера. — До обеда. Но уже выспалась. И знаешь, что сделала, когда проснулась?

— Что ты сделала?

— Позвонила Наташке, бывшей Белокриницкой.

— Зачем? — удивился я.

— Просто так. Проверить, что телефон у нее не поменялся. Я же обещала тебе его дать.

— Спасибо. Но теперь я думаю, он вряд ли мне пригодится. Как она поживает?

— Не жалуется. Тебя вспоминала, и остальных тоже. А еще, знаешь, что она сказала? Что это она послала Курочкину и всем вам то письмо. С ультиматумом в приложенном файле.

— Она послала? Зачем? — я оглянулся. Синевусов уже скрылся в темноте. Да, все равно, я ничего не собирался ему рассказывать.

— Просто так послала. Пошутила. Разыграть хотела, что ли.

— Правда? — туповато переспросил я. — Разыграть? Отличный розыгрыш.

— Она несколько месяцев назад разбирала старые бумаги и наткнулась на черновик. Ну, воспоминания, молодость, все такое… Вот и набрала этот текст, а когда подошла дата — в этом же году ровно двадцать лет исполнилось — отправила его Курочкину, а копии — всем остальным.

— Удивительно, — тряхнул головой я, и крупные капли воды посыпались с меня, как с Синевусовской собаки. — Это самый яркий из известных мне розыгрышей.

— Я ей так и сказала. Сказала, что все здесь очень высоко оценили ее шутку, а Курочкин, так тот вообще бросил все и удалился в Святую Землю. Будет грехи замаливать. Ну, так же?

— Все именно так и было, ты очень точно уловила нюансы.

— Ладно тебе издеваться… Ты где сейчас?

Я оглядел пустынные, залитые дождем окрестности.

— Я в центре, Вера. В центре и без машины. А ты дома?

— Дома.

— Ничего, я сейчас что-нибудь придумаю.

— Придумаешь. В этом я не сомневаюсь, — легко согласилась Вера.

* * *

Нам давно надо было поговорить. Еще до того, как в суете и спешке предотъездных часов, он начал слать мне на электронный адрес короткие записки и просить срочно с ним связаться. Или позже, после разговора с Синевусовым, когда Курочкин уже уехал и ни о чем больше не просил. У меня было достаточно времени, чтобы набрать номер его мобильного, но я все откладывал.

Через десять дней после возвращения из Крыма Вера, как и собиралась, уехала на год в Германию. От нее уже пришли первые письма. После тугой насыщенности киевской жизни, наполненной событиями яркими и живыми, она никак не могла привыкнуть к тихому, размеренному и неспешному существованию в Линдау — двадцать минут до Геттингена, час до Ганновера, два часа до Франкфурта.

Не успела уехать Вера, как пришло письмо от Наташи. Я открыл его с суеверным трепетом, которого сам от себя не ожидал. Слишком хорошо запомнился мне этот адрес на hotmail.com. Именно с него 9 марта пришло послание, подписанное Императором Карлом. Читать Наташино письмо мне было тяжело, писать его, я думаю, было не легче.

«Даже представить не могла, что шутка, казавшаяся мне вполне невинной, даст толчок таким событиям, — писала она. — Признаюсь, сперва, я не поверила Вере, решила, что вы хотите разыграть меня в ответ, и только пересмотрев с десяток украинских новостных сайтов, поняла, что она ничего не выдумала. А может быть, даже что-то от меня скрыла. Вера просила подробно рассказать тебе, откуда у меня этот текст. Но тут и рассказывать нечего. Коростышевский взял мой конспект по истории партии (уже не помню, какое из этих слов надо было писать с маленькой буквы, а какое — с большой, может быть, оба?), а потом куда-то его задевал. Поискав и не сумев найти тетрадку, он решил, что конспект мог быть в папке, которую забрал у него Недремайло. Понятно, что говорить с Недремало проще и удобнее было мне — родственник, как никак, да и потом, он всегда ко мне хорошо относился. Представляешь, как я удивилась, когда Недремайло отказал мне и не позволил посмотреть, даже в его присутствии? Просто сказал, что конспекта там нет, и чтоб я не морочила ему голову. Помню, я очень тогда удивилась и вознегодовала и решила проверить все сама. Я выстроила целую комбинацию, чтобы добраться до этой несчастной папки. Пришла к ним через несколько дней, утром. Дома была только Елена Васильевна, его жена, мать Веры. Мне надо было ее отвлечь, и я заранее попросила мою маму позвонить в определенное время. Пока они болтали, я нашла папку и все в ней перевернула. Конспекта там, и правда, не оказалось. Получалось, что я зря все это затеяла. Тогда я вытащила один из черновиков того ультиматума — в папке их было несколько — и две странички скопированных из какого-то дореволюционного сборника документов. Трофеи. Дома я рассмотрела все подробнее. Это был ультиматум Австро-Венгрии, предъявленный сербам в июле 1914 года. Коростышевский его слегка только подправил.

А потом вас взяли, и я осталась без конспекта. Недремайло, кстати, догадался, что я рылась в папке, по нему было заметно. Но он никогда мне ничего не говорил об этом. Вот и все.

Ты знаешь, Саша, — продолжала Наташа, и мне, не шутя, казалось, что слышу ее голос, — я в последнее время часто вспоминала всех вас, то, как вы бегали за мной, старались и виду не подать, и в то же время привлечь мое внимание. Обычно в воспоминания ударяются, когда плохо. Мне, как будто, совсем не плохо. И это не ностальгия, вовсе нет. Просто далеко все это теперь. То есть мне казалось, что далеко, и я была уверена в этом. Но, видишь, время оказалось тоньше листа бумаги. Стоило чуть надавить и вот, пожалуйста, прошлое оказалось совсем рядом. Может быть, времени нет, может, мы его просто выдумали?»

Курочкин позвонил сам. Утром деликатно задребезжал телефон, я снял трубку, и он спросил:

— Привет, Сань, ты как там? Курочкин это…

— Привет, Куркин. Сам со дня на день собирался тебе позвонить…

— Куда позвонить? Телефоны поменялись. Я все поменял — от жены до страны! Шутка. Впереди новая, прекрасная жизнь.

— Зачем, кстати, менять было? С твоей депутатской неприкосновенностью…

— Давыдов, не начинай! Я уже думал, передумал, перепередумал… Конечно, можно было побороться, повоевать, пузыри понадувать. Ну и чем бы это кончилось? Все равно бы задавили. Только больнее. И мне больнее было бы, и всем, кто рядом. Тебе, в том числе. Одним словом, у меня уже все нормально, у тебя как? Я перед отъездом тебя искал, хотел сказать, что все отменяется, поиски, розыски… Все эти письма-ультиматумы — фальшивый след, обманка. Хотел сказать, чтоб ты залег на дно на какое-то время, пока все успокоится, уехал куда-нибудь. Так как ты? Чем занимаешься?

— Водой я больше не торгую, если ты об этом.

— Погнал тебя Малкин, — догадался Курочкин. — Ну, этого следовало ожидать. Это не страшно. Это даже хорошо, что ты свободен. Мы можем с тобой одну тему замутить… Так, а еще какие-то проблемы были?

— Новых не было.

— То есть все спокойно… Постой. Что значит новых?

— На днях я видел Синевусова… Он сказал, что тогда, в 84-м, это ты на Владимирскую нас отправил.

— А-а, ну, да. Так и было, — коротко подтвердил он.

— Какие тогда у нас могут быть с тобой общие темы, Курочкин? — помолчав немного, спросил его я.

— Сань, постой. Я давно сам хотел тебе все рассказать. Да, я виноват, ну, что ж теперь сделаешь? Прости меня. Дурак я был, мальчишка. Не понимал толком, что делаю. Цены того, что делаю, не понимал. И потом… Ну, повернулось все так. Одно к одному сложилось. Меня это всю жизнь давило, а я не знал как тебе… И, наконец, ты же видишь, чем это кончилось!?..

— Канюка на тебя жалуется, — продолжал я. — Говорит, разорил ты его.

— Ну, не вали ты одно к другому! Канюка сам виноват. Не надо было быть жадным. Перед ним у меня никаких обязательств не было и нет, а с тобой… Ну, ей-Богу, я всегда хотел… Я ведь тогда думал всех выручить и все исправить. Вот, ты не знаешь, а я ходил к Недремайло, между прочим, хотел взять у него папку, которую он забрал у Сашки Коростышевского.

— Я знаю.

— Видишь, я не вру. Но папку он мне не отдал. Вот тут я понял, что Недремайло решил нас сдать.

— И ты захотел опередить его, — засмеялся я.

— По крайней мере, так хоть что-то можно было смягчить.

— Ну да, конечно. Кстати, я узнал, кто прислал тебе ультиматум.

— Да какая теперь… А что, не приятели Синевусова разве? Нет? Да кто же тогда?

— Догадайся, — предложил я Курочкину. — Мне вдруг стало невыносимо жарко, сдавило дыхание, и капля пота, проступив у виска, стремительно скатилась к подбородку. Следом проступила другая. — Ты этого человека должен хорошо помнить.

— Что? Кого? — растерянно забормотал Курочкин. — О ком ты?

«Сашка Коростышевский вернулся, — чуть было не сказал я. — Он хочет тебя видеть. Он хочет закончить игру. Да и остальные ребята не прочь с тобой встретиться».

Надо было так и сделать, так и сказать. Надо было. Но вместо этого я перевел дыхание и рассказал ему о письме Белокриницкой.

— С ума сойти, — минуту спустя задыхался он от хохота. — Нет, правда? Белокриницкая? Это самая смешная шутка в моей жизни!.. Подумать только! Нет, какой класс, а!? И это же надо было так…

Я его не дослушал. Я положил трубку и крепко растер лицо, стараясь вытереть пот. Но ладони только скользили по щекам, размазывая масло, смешанное с ядом.

Content

Алексей Никитин
ИСТЕМИ